Read the book: «Живые мертвецы. Рассвет»

Name: Живые мертвецы. Рассвет
ISBN: 978-5-222-47525-6

Font::

Джорджу, которого я так и не отблагодарил.
ДК

Ах! Ястреб заклевал голубку; волк растерзал барана; лев пожрал остророгого буйвола; человек убил льва стрелою, мечом, порохом; но Орля сделает с человеком то, что мы сделали с лошадью и быком: он превратит его в свою вещь, в своего слугу, в свою пищу – единственно силой своей воли. Горе нам!
Ги де Мопассан, «Орля»

Ночной час – час смерти. Да продлится день как можно дольше!
«Сказки Гофмана»

Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события в этом романе являются вымыслом, любые совпадения с действительностью случайны.

The Living Dead

AI Generator / Shutterstock / Fotodom.ru

* * *

«”Живые мертвецы” – масштабная, своевременная, страшная эпопея, которая не только сохраняет верность канонам жанра, но и развивается в совершенно новом, непредсказуемом направлении».
Пол Тремблей

«Если “Ночь живых мертвецов” была первым словом в хрониках оживших мертвецов, то “Живые мертвецы” – последнее слово. Грандиозное произведение».
Адам Нэвилл

«Утраченная классика Ромеро, которая еще очень долго не покинет ваши мысли после того, как вы закончите чтение».
Клайв Баркер

«Гениальная, кровожадная работа, отмеченная присущими Ромеро остроумием, человечностью и беспощадными социальными наблюдениями. Как же нам повезло, что у нас есть этот заключительный акт “Гран-Гиньоля” от человека, который когда-то заставил мертвецов ожить».
Джо Хилл

«Любой фильм о зомби существует в тени Джорджа Ромеро, но сам он никогда не получал таких бюджетов, которые позволили бы работать с подобающим ему размахом. К счастью, Дэниел Краус сумел завершить эпический труд, начатый Ромеро. Его тень стала немного больше».
Грейди Хендрикс

Акт первый
Рождение смерти
Протяженность: две недели

Джон Доу

1. Отпусти мне грхи, еслии сомжешь

В самые первые месяцы XXI века, еще до печально известного 11 сентября, все больницы, дома престарелых и полицейские участки США (кроме провинциальных, не оснащенных нужным компьютерным оборудованием) обязали влиться в общую информационную Сеть по сбору демографической статистики (ССДС), где аккумулировались данные о естественном движении населения. Эта цифровая система мгновенно передавала всю введенную информацию в отдел Бюро переписи населения, известный как Республиканское демографически-депопуляционное управление (РДДУ). Те, кто мог тогда позволить себе злые чернушные шутки, часто называли его «Родился? Дал дуба? Учтем». Каждое рождение и каждая смерть регистрировались кем-то из врачей, медсестер или секретарей, после чего человек нажимал на ссылку и данные выгружались в ССДС.

Запись о смерти Джона Доу под номером 129-46-9875 была дважды зарегистрирована системой в ночь на 23 октября. Первое сообщение из больницы святого Архангела Михаила, что в Сан-Диего, штат Калифорния, было ничем не примечательно. Вторая запись, благодаря которой этот случай вошел в историю, была внесена в систему три с половиной часа спустя из отдела судебно-медицинской экспертизы по округу Сан-Диего. Сообщение поступило на центральные компьютеры ССДС в 22:36 по тихоокеанскому времени, но оставалось незамеченным еще сорок восемь часов, пока тихая, неприметная служащая РДДУ по имени Этта Гофман не обнаружила его при проверке последних файлов на предмет аномалий.

Гофман распечатала эту запись на бумаге. Уже тогда у нее было дурное предчувствие насчет того, что люди зависят от систем.

ССДС не обращала внимания ни на программу, в которой создавался файл, ни на гарнитуру, ни на размер шрифта. В целях стандартизации все записи выводились с настройками по умолчанию. Запись о Джоне Доу была напечатана в РДДУ шрифтом под названием Simplified Arabic. Через многие годы после запуска ССДС в Сенате разгорелся жаркий спор о том, может ли правительство использовать «арабский» шрифт. Обойдя республиканцев, которые голосовали за Franklin Gothic, демократы в тот день принялись со значением подмигивать и хлопать друг друга по спине.

Но те, кто пережил Джона Доу хотя бы на несколько недель, уже не помнили о такой пустячной победе. Это противоречие было мелочью на фоне миллионов таких же, разрывающих страну на части в течение нескольких поколений. Но если бы некоторые бывшие члены Конгресса задумались, если бы прислушались получше, если бы услышали, как трещат суставы и сухожилия Америки, подобно лопающейся струне рояля, то, может, и смогли бы что-то сделать, как-то залечить раны, чтобы не допустить гибели политической системы на фоне грядущих мрачных дней.

В течение трех суток после смерти Джона Доу в систему поступали тысячи файлов, похожих на 129-46-9875. Этта Гофман обнаружила его случай, пытаясь определить, откуда все началось.

Разработчики ССДС не предполагали, что нужна будет сортировка по дате и времени, поэтому такой функции в программе не было. Гофман и ее коллегам пришлось перебирать множество записей вручную, и только потом, поместив найденное в отдельную папку Origin и сравнивая файлы, они увидели, что файл Джона Доу был первым. Стопроцентной уверенности не было, и даже Гофман в какой-то момент опустила руки. Насущных дел и без того хватало.

Вечером третьего дня после смерти Джона Доу в вашингтонском офисе РДДУ остались четверо: двое мужчин и две женщины. Они сдвинули стоящие рядом столы – и щелкали, строчили, подбивали документы, совсем не глядя на время. Но даже в ту ночь не было сотрудника более неутомимого и невозмутимого, чем Этта Гофман. Впрочем, она всегда была в РДДУ белой вороной. Любой, кому доводилось с ней работать, думал, что в личной жизни она такая же – вся напряженная и вечно смотрит куда-то невидящим взглядом.

Трое остальных задержались по вполне понятным причинам. Джон Кэмпбелл за последние годы много чего пережил: смерть ребенка, нежеланный развод… Ему попросту не к кому было возвращаться. Терри Макалистер пришел на госслужбу, окрыленный идеей помочь, спасти положение, разгрузить всех – он задержался намеренно. Элизабет О’Тул боялась мужа, особенно если он психовал, и ночная работа была для нее единственной надеждой на спасение.

К тому же Терри Макалистер и Элизабет О’Тул любили друг друга. Этта Гофман выяснила это незадолго до кризиса, но категорически не могла понять. Они оба состояли в браке, и вот это Гофман понимала очень хорошо. Брак – это документы, соглашения, совместное владение собственностью и совместные налоговые декларации. Но вот любовь и страсть – увольте. Не поймешь, что у этих страдальцев в голове. Гофман немного настороженно относилась к Макалистеру и О’Тул, стараясь держаться от них подальше.

Они могли только догадываться, почему Этта Гофман осталась на ночь. Некоторых в РДДУ бесило, что она не показывает эмоций, и эти люди называли ее придурочной. Те, кто знал, как ударно она трудится, приписывали ей аутизм, а кто-то звал просто сучкой.

Один временный работник, основной специальностью которого были английский язык и литература, однажды назвал бледную и вечно серьезную Этту Гофман «Поэтесса». Увидев, как она сосредоточенно смотрит в экран, он вспомнил затворницу Эмили Дикинсон, взирающую на мир, и подумал, что Гофман, должно быть, такая же загадочная и тоже может найти в повседневной рутине что-то великое, проведя в ней полжизни.

Это прозвище стало для Гофман своего рода щитом – оправданием сдержанности и невозмутимости. Поэтессе дозволено, ведь она себе на уме! Над этим шутило все РДДУ. Так вокруг коллеги в трениках, без тени эмоций вводящей данные в систему, попивающей теплую воду и поедающей самые банальные сэндвичи – наверняка самые безвкусные в округе, – сложился определенный романтический ореол.

В течение трех дней после смерти Джона Доу Поэтесса проявляла себя лучше всех. Там, где другие позволяли себе слабость, она сохраняла каменное лицо. Там, где у других закрывались глаза и дрожали руки, там, где другие были уже не в силах печатать, она сохраняла остроту внимания и ловкость рук. Гофман, неспособная никого вдохновить в принципе, в ту ночь вдохновила трех оставшихся сотрудников. Они вылили себе на головы по стакану холодной воды и отхлестали себя по щекам. Заряженные дешевым кофе и адреналином, они упорно регистрировали все происходящее, чтобы у потомков остались свидетельства существования того грандиозного, сложного, ущербного, но все же порой прекрасного мира, что существовал до падения.

Сорок восемь часов спустя, через пять дней после регистрации смерти Джона Доу под номером 129-46-9875, Джон Кэмпбелл, Терри Макалистер и Элизабет О’Тул сошлись на том, что ничего сделать они уже не могут. Хотя благодаря аварийному электроснабжению их офис работал нормально, крах настал в самой ССДС. Поступающие сообщения были все равно что глас вопиющего в пустыне.

Джон Кэмпбелл выключил компьютер, посмотрел в черный монитор, вспомнив о потерянных жене и ребенке, пошел домой и выстрелил себе в голову. Элизабет О’Тул начала как сумасшедшая отжиматься и приседать, готовясь непонятно к чему. Терри Макалистер, у которого вдруг отключился синдром спасателя, сделал последнюю запись в рабочей документации. Если бы кто-нибудь когда-нибудь ее нашел, то увидел бы вместо обычных фактов и цифр надпись «Счастливого Хеллоуина» – черный юмор, как у приговоренного к смерти.

Это было за три дня до самого жуткого праздника, за три недели до Дня благодарения, за два месяца до Рождества. Миллионы конфет вместо подарков детям ушли в стратегический запас: некоторые слишком боялись покидать дома. Те, кто заранее купил индейку на День благодарения, оставили ее себе, вместо того чтобы пригласить близких и поделиться. Тысячи авиабилетов, купленных к Рождеству, чтобы навестить родных, тлели в почтовых ящиках.

Терри Макалистер и Элизабет О’Тул не выключали свои компьютеры, как это сделал Джон Кэмпбелл; гул греющихся машин напоминал им дыхание – пусть и натужное, как у тяжелобольных в хосписе. Собираясь к Терри в Джорджтаун, Элизабет предложила Этте Гофман поехать с ними. Терри сказал, чтобы она не беспокоилась, но Элизабет не хотела оставлять женщину одну.

Однако Терри был прав: Гофман уставилась на Элизабет О’Тул так, словно та вдруг заговорила по-вьетнамски. Ее слова вызвали у Поэтессы не больше эмоций, чем кусочек торта на корпоративной вечеринке по случаю дня рождения.

Уходя, Терри Макалистер и Элизабет О’Тул слышали глухой, равномерный треск клавиатуры Этты Гофман. Она работала в своей обычной манере: упорно и без тени эмоций. Без тени… жизни. Элизабет вспомнила отчеты о нападениях таких же упертых и неживых и решила, что Гофман, так похожая на Них – уже тогда Их предпочитали называть именно так, – возможно, та самая, кто все поймет, обработает и ответит на Их угрозу.

На седьмой день, находясь в квартире Терри Макалистера, Элизабет О’Тул взяла телефон, который еле ловил сигнал, и стала писать своему кузену, священнику из Индианаполиса, решив исповедаться хотя бы так. Она сказала, что они с любовником (не с мужем) хотят попробовать уехать из Вашингтона. Поскольку и времени, и зарядки было мало, текст изобиловал орфографическими ошибками. Элизабет О’Тул не видела, когда отключился телефон, поэтому никогда не узнает, дошла ли исповедь или стала еще одним гласом вопиющего в пустыне. Когда они с Терри вышли из залитого кровью подъезда на улицу, опаленную выстрелами, не имея никакого плана, кроме как «довериться интуиции и направиться на север», Элизабет О’Тул везде видела свое последнее послание, буквы, похожие на птиц-стервятников, пронзающих ноябрьское небо.

Нравнеое, я болише ни увижу тбя, так что Отпусти мне грхи, еслии сомжешь, где бы ни находился, если можно8, таккак я пыаюсь исповдаться и ппросиль прощеия, но немогу, ен помню слво, оразве не старшно, что яинечего не могу сказать, Гичего не могу вспомнить, как убдоь вся наа жизен бьла сном?

2. Чужая душа – потемки

Луис Акоцелла выискивал в своем супе по-галийски белую фасоль, когда фасадное окно Испанского дворца «Фаби» разлетелось вдребезги. Луис трудился в Сан-Диего помощником судмедэксперта и знал все о ранах и порезах, которые оставляет стекло. О том, как осколки лобового стекла врезаются в щеки и оставляют рваные раны, пропахивая путь сквозь мясо. О лебединой красоте порезов на запястьях, которые самоубийцы наносили себе осколками разбитого зеркала. И наконец, о том, как фасадное окно «Фаби» вот-вот превратится в рой мелких осколков, на миг отразив дешевый хрусталь люстр, и полетит к нему, словно стеклянные шершни.

Принимай Луис пищу в другом месте или закажи другое блюдо – и сейчас он бы был отчасти не в этом мире. Скроллил бы социальные сети. Но в этот раз он убрал телефон: слишком уж легко было испачкаться супом по-галийски.

Поначалу отсутствие телефона вызвало некоторую тревогу – взгляд то и дело дергался туда, где должен был лежать гаджет, а пальцы сгибались в жесте, словно скроллят ленту. Но уже через пять минут Луис успокоился и обнаружил, что в отсутствии гаджета что-то есть. А когда затихла музыка, которую почему-то забыли поставить заново, он услышал звуки жизни вокруг: шарканье ног, вздохи, смех и даже дыхание людей.

Если Луис ел в одиночестве, он садился рядом с кухней, поскольку предпочитал скроллить, лайкать, комментировать и размещать посты под успокаивающие звуки готовки. А уж когда он начинал говорить по-испански, персонал словно подменяли. Официантка расслаблялась, а повара на кухне смотрели так, что Луис думал: «Вот здесь мне точно хорошо приготовят». Это согревало его не меньше, чем миска супа по-галийски. Язык – вот что объединяло людей. В такие моменты Луис задавался вопросом, не вреден ли телефон как таковой.

Так что Луис был достаточно далеко от окна и не мог пострадать от осколков. Но все равно закрыл лицо руками и вскочил со стула. Чутье его не подвело: раздался оглушительный треск, разлетелось вдребезги стекло, и прогремел выстрел.

На календаре был четверг, на часах – 17:54; для постоянных посетителей «Фаби» было еще рано, а немногих присутствующих защитили высокие спинки. Луис со своим опытом работы помощника судмедэксперта сразу это понял – как и то, что за выстрелом почти всегда следует еще несколько.

Он на корточках забрался под стол и обратился в слух. Взгляд его упал на пакетики с сахаром, которые подпирали самую шаткую ножку. Почти сразу действительно раздались выстрелы, а за ними – мужской крик. После небольшой заминки полиция открыла ответный огонь, и их выстрелы, звук которых напоминал щелканье лопающейся пузырчатой пленки, слились – их уже невозможно было сосчитать. Следом раздался смачный металлический хруст, словно одна машина врезалась в другую и протаранила ее. И наступила тишина.

Какое-то время – он точно не знал, сколько прошло – Луис так и сидел под столом. Ощущение опасности меняло восприятие времени: секунды впивались в кожу маленькими ножами, оставляя невидимые порезы.

Наконец он встал и бросился к двери. Стекло хрустело под каблуками. Луис вынырнул в фиолетовое марево прохладных калифорнийских сумерек, где все слышалось уже совсем иначе, отпер машину и достал аптечку. Ведь мужчина, который кричал, мог быть все еще жив. Луис побежал вдоль ряда припаркованных машин, и на Мишн-Бэй-драйв увидел типичную картину после перестрелки: остатки сгоревшей резины на асфальте, выхлопные газы, светящиеся красным и синим, как мигалки полицейских, и внезапный затор перед светофором. Люди в пробке вели себя так, словно ничего не произошло.

Возможно, дело было в том, что Луис отвлекся от телефона, но далее он обратил внимание на кое-что еще. Пешеходам было плевать. Всего несколько минут назад тут стреляли, протаранили минимум одну машину, а люди снова уткнулись в гаджеты и теперь поглощали информацию, которую могли фильтровать с помощью больших пальцев. Кто-то фотографировал скопление полицейских машин, кто-то делал селфи, и все это мгновенно выкладывалось в соцсети. Так совсем недавно делал и сам Луис – хроника его жизни в квадратиках с текстом.

Добежав до места, Луис увидел машину преступника – старый грузовичок с мексиканскими номерами, переднее крыло которого было вжато в борт универсала. Пассажирская дверь грузовика была распахнута, а на краешке сиденья примостился мужчина. Луис узнал мертвеца с первого взгляда. Тот прижимал приклад ржавого «Узи» к груди, запекшаяся кровь отливала черным, но мертвец вцепился в магазин, словно не желая отступить и после смерти.

Пешеходы вцепились в гаджеты, стрелок – в свой «Узи». Луис поразился неожиданному сходству, которое обрели вдруг гаджеты и оружие.

В кабине кто-то шевелился, но грузовик был заблокирован черно-белыми машинами, а стоящие за ними копы держали двери под прицелом. Отбросив мысли о стычке, Луис перевел взгляд на одну, потом на другую сторону улицы. Он искал кого-то, кто не залип в очередной гаджет. Сирены скорой помощи завыли громче, и Луис наконец нашел, что искал. Он забежал в тень эстакады, где среди топкой грязи и кучи пакетов и разбитых бутылок корчился мужчина лет шестидесяти.

Одежда его промокла, от него пахло кислятиной, и Луис подумал, что это бомж. Хотя явно на улице недолго: прямая осанка и широкие плечи нехарактерны для бездомных. Выпавших зубов не было: челюсть была ровной, и губы не норовили пропасть между деснами. Волосы по-прежнему были аккуратно расчесаны. Но больше всего говорила о владельце одежда: потрепанный, но явно сшитый на заказ костюм, кожаные ботинки и парадная рубашка с единственной уцелевшей запонкой. «Когда-то он был богат, – подумал Луис. – Когда-то у него было все, что могла предложить Америка».

Спокойной методичной работой, как в офисе, здесь и не пахло. Луис отложил аптечку, взял мужчину за запястья и стал рассматривать тело. Он заметил четыре пулевых отверстия, все в правой половине: одно на бедре, другое на животе, третье на плече, а четвертое на шее. Отодвинул ворот рубашки и провел пальцами по скользкой от крови коже, чтобы проверить пульс. И по одной только температуре тела понял, что опоздал. Взглянул на часы: 18:07. Судя по температуре тела, смерть, скорее всего, наступила в течение последних двух минут. Заполняй Луис сейчас стандартные документы, он указал бы 18:05 как примерное время смерти.

Черт, он слишком промедлил, скрываясь там, под столом.

Рядом уже стоял детектив. Он бесцеремонным тоном представился как детектив Уокер. У него были прямые светло-русые волосы, как у сказочных принцев, и ему, похоже, так же не терпелось убраться отсюда, как и прочим зевакам. Он рявкнул подчиненному, чтобы тот натянул оградительную ленту, а затем, узнав имя и квалификацию Луиса, вырвал листок из блокнота и попытался всучить ему.

– Констатируйте смерть, – потребовал Уокер. – Он погиб на месте преступления.

Луис уставился на бланк, чувствуя, как внутри закипает гнев. Через несколько часов в новостях объявят о смерти этого человека – всего лишь одной строчкой. И люди прочтут ее без малейших эмоций.

– Я не готов констатировать. – Он показал окровавленные руки.

– Видите тот перекресток? – Детектив Уокер указал пальцем. – Три машины скорой помощи пытаются пробраться через толпу. К тому времени, как они прибудут, этот парень уже окоченеет. Если вы отвезете его в больницу, у меня всю ночь будет болеть голова, амиго. Оставьте его здесь, где он сможет принести хоть какую-то пользу, ладно?

– Не факт, что раны смертельные, – сказал Луис. – Мы доставим этого человека в больницу, и, возможно, его удастся реанимир…

– Вы по-английски понимаете? Я же сказал, мы практически в блокаде. Все эти люди – в каждой машине, насколько хватает глаз – спешат домой, чтобы жить своей жизнью дальше. Помогите мне, будьте человеком. Я надеюсь, вам не все равно. Именно такие, как вы, убили этого парня.

Луис развернулся на месте, и кровь хлюпнула под каблуком.

– Такие, как я?

Детектив Уокер оказался бесцеремонным не только в работе, но и в предрассудках.

– Мать вашу, Хосе, – прорычал он, – этого человека убили мексиканские бандиты. Мы рассчитываем, что вы это подтвердите. Так что ототрите руки от вишневого пирога и заполните эту гребаную форму.

– Рассчитываете на меня? Как это понимать? – Гнев в душе Луиса нарастал.

Детектив навис над ним. Его профиль был очерчен так же четко, как отпечаток большого пальца в тесте. Накрахмаленный воротничок глубоко врезался в дряблую шею, угрожая разрезать ее. По уголкам рта побежала пена.

– Мы предъявим этим сраным преступникам обвинение в убийстве, а это стопроцентное закрытие дела.

– То есть вам нужна смерть этого человека? Потому что это поможет вам?

– Я этого не говорил. – Детектив Уокер пожал плечами. – Я ничего не говорил. Я ничего не говорил о каком-то клятом бомже, о котором никто никогда не вспомнит.

Нехитрые инструменты из аптечки Луиса не могли спасти человека, изрешеченного пулями, но Луис подумал, что покалечить этого дебила они вполне смогут. Жгут из аптечки хорошо смотрелся бы на шее детектива. А ножницы, вонзенные в яремную вену, добавили бы стиля. Луис подавил гнев: за свою долгую карьеру он привык выносить и не такое дерьмо. Он посмотрел налево и увидел огни фар машины скорой помощи.

Начальник Луиса, судмедэксперт по округу Сан-Диего Джефферсон Тэлбот, был на конференции в Лас-Вегасе. Никто, кроме него, не мог принять решение. Луису пришлось взять ответственность на себя, а это означало, что он или сделает все правильно, или огребет от Джея Ти похуже, чем от детектива Уокера. Луис встал и помахал машине скорой помощи, стоявшей в конце квартала, аптечкой, надеясь, что врач увидит и прибежит. Он повернулся к Уокеру, не скрывая ни отвращения, ни надежды.

– Я верю, что этого человека еще можно спасти, если мы поторопимся, – сказал Луис. – Я сделаю это и без вас, но будет легче, если вы поможете. Давайте, хватайте его за ноги и несите в скорую. Вместе со мной. Прямо сейчас. Что скажете?

Чужая душа – потемки. Луис усвоил этот неприятный урок на работе. Гонористые дурачки спасали положение, потому что знали, как делать искусственное дыхание. Отвратительные политики вытаскивали детей из автокатастроф. Бывшие заключенные, севшие за изготовление детского порно, спасали людей из горящих зданий. Детектив Уокер был таким же, как и все они, – и, если разобраться, таким же, как Луис Акоцелла. Он выдал трехэтажную матерную тираду, отбросил в сторону свой блокнот и схватил бомжа за грязные лодыжки. Вместе они понесли не то мертвого, не то умирающего мужчину по тротуару, пока не передали его двум работникам скорой, которые как раз разбирались с носилками.

После этого Луис исчез из квартала. Подъезжала скорая за скорой, а его работа на этом заканчивалась. Но это не значило, что делать больше нечего. Если судмедэксперты в больнице Архангела Михаила установят, что мужчина мертв, а такое вполне может быть, Луис будет обязан провести судебно-медицинскую экспертизу. Но будь он проклят, если из-за этого не сможет поехать на выходные к семье в Ла-Пас. Он проведет вскрытие сегодня вечером и покончит с этим.

Луис достал телефон и написал Розе сообщение, кратко пересказав случившееся. Оставалось лишь вернуться в морг и ждать звонка. Одному или с Шарлин, если она согласится.

Просто очередной труп, которому надо провести вскрытие. Очередной файл данных, который нужно передать в ССДС. Очередной Джон Доу.

3. Это место, где…

Табличка висела в его кабинете так долго, что Луис уже мог бы не обращать на нее внимания. Он потерял счет случаям, когда ее немое присутствие портило безмятежный обеденный перерыв, проводимый за чтением громких политических заявлений. Каждый раз он бесился. Надпись была короче большинства постов, но табличка висела прямо над дверью, и выбросить ее из головы не получалось.

Глаза, привыкшие к ленивому скроллингу ленты, волей-неволей заработали и задвигались.

HIC LOCUS EST UBI MORS GAUDET SUCCURRERE VITAE

Больше всего Луис жалел, что примерно через полгода после поступления на работу загуглил перевод этой фразы. Теперь он, видимо, был обречен думать о ней. Это было своего рода напоминание о том, что все циклично – с открытым концом. Луис еще с медфака ненавидел концепцию Уробороса и считал, что ее придумали специально для того, чтобы сводить читателей с ума.

ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ

Он понимал это на самом примитивном уровне. Смерть (мертвые) буквально помогала жизни (медицине), предоставляя тела для вскрытия. Так что, казалось бы, прими это, сорви табличку со стены и выкинь. Но ведь по факту мертвые не предоставляли свои тела живым, так? Их присваивали.

Луис подумал о других американцах, которых тоже присваивали под эгидой помощи. Женщин – как жен и обслугу, африканцев – как рабов, инвалидов и калек – как игрушки для врачей.

Часть про «смерть рада» была похожа на правду. Это вроде как подтверждало одну мысль, которую Луис никому не высказывал вслух. Всякий раз, когда он вскрывал грудную клетку, казалось, что яркие цвета и очертания рады наконец-то проявиться. Разлетающиеся во все стороны из-под костной пилы сухожилия, ослепительно-яркая кровь, влажный серый мозг, распускающиеся хризантемами молочные железы, похожие на воздушные шарики артерии сердца, красивый кожаный мешочек желудка, золото поджелудочной железы. Но умом Луис понимал, что тут нет никакой радости. Это всего лишь первые признаки приближения грибной порчи.

Больше всего Луиса поражало последнее слово на табличке. Необычная формулировка, не так ли? Не «живым» – это низкая планка, которую преодолел даже он, никчемный любитель просмотра фильмов в обеденный перерыв, – а «жизни». Речь шла о тех, кто рад жить на этом свете. Луис задавался вопросом, может ли он, сидя в темном-темном морге внутри яркого-яркого Сан-Диего, считаться частью «жизни». Табличка провозглашала равенство между мертвыми и живыми, отношения, которые при соблюдении всех условий могли бы привести к трансцендентности.

На столе зазвонил телефон, и Луис обрадовался этому. Думать об одном и том же было бессмысленно и вредно. Он закрыл новости (если новостями можно было назвать гифки с животными, пассивно-агрессивные высказывания, изысканные блюда и спонсируемый шопинг), проверил время и поднял трубку в 8:22, если верить часам.

Именно таких новостей он и ждал. Смерть, если к ней привыкнуть, таит в себе мало сюрпризов. Смерть Джона Доу констатировали в больнице святого Архангела Михаила в 19:18 (18:10 по тихоокеанскому).

После пары вопросов Луис узнал, что пациентом занимался интерн. Чертов интерн. Сперва грубый детектив Уокер, будто подталкивающий Джона Доу к краю, а теперь прыщавый идиот из больницы Архангела Михаила, видимо желающий набраться опыта и потому работающий в решающий момент. Не будь Джон Доу бездомным, все было бы по-другому.

Но Луис Акоцелла хотя бы получит второй шанс искупить вину перед Джоном Доу. Тело на пути к их несчастливой встрече. Честно говоря, Луис ее даже отчасти предвкушал. Он содрал бы с Джона Доу кожу, всю с головы до ног, если бы это позволило найти доказательства того, что выстрелы были не смертельны и что смерть Джона Доу наступила хотя бы отчасти по вине детектива Уокера. Если бы он мог утопить Уокера и всех таких же дебилов-копов, вот тогда он бы действительно стал частью жизни.

Луис набрал номер Шарлин Рутковски, своей знакомой. Она не взяла трубку. Логично, она такой же человек, у нее своя жизнь. Луис написал Шарлин сообщение и все рассказал. Нужно было вскрыть труп с огнестрельным ранением. Сегодня вечером.

Она имела полное право проигнорировать это сообщение. Луис заколебался, прежде чем добавить последнюю фразу, потому что знал Шарлин, как никто другой, и, перейди он на личности, она бы все бросила и приехала. Луису не нравилось, что он имеет такое влияние на подчиненных. Но он также не хотел работать с этим парнем в одиночку. День был адский. Господи, его и так чуть не застрелили.

В архангела михаила констатировал смерть интерн. СРАНЫЙ ИНТЕРН.

Ответ последовал незамедлительно:

Сволочи. Буду через полчаса.

Теплая радость сменилась жарким пламенем стыда. Шарлин умела угадывать чувства Луиса лучше, чем его жена, и, хотя ему нравилась эта близость, он чувствовал укол вины каждый раз, когда поощрял ее.

В ту ночь, 23 октября, в ночь убийства Джона Доу, Луису Акоцелле было сорок, и он шестнадцать лет был женат на Розе дель Гадо Акоцелла. Они познакомились, когда ей было шестнадцать, она приехала из Сальвадора без документов. Ему было двадцать шесть, он приехал из Мексики пять лет назад и уже получил гражданство США. Хотя они начали встречаться только через четыре года, разница в возрасте не давала Луису покоя – особенно когда он вспоминал, какое влечение к Розе испытывал, когда она была подростком, незаконное во многих отношениях.

Тогда Розу и ее мать планировали депортировать. Они отдали все имеющиеся деньги, чтобы тайно переправить девочку в Штаты. Луис гордился, что поспешил на помощь, как Джон Уэйн. Стипендии и помощь семьи помогли ему окончить медицинский, но, хотя Луис намеревался получить специализацию, ему надо было выплачивать кредиты. Так что он открыл скромный офис недалеко от Лос-Пенаскитоса, по ночам учился, а днем работал терапевтом (в основном для испаноговорящих) и виделся с Розой при любой возможности.

Роза сказала матери, что Луис muy hombre, порядочный человек, и что он все эти годы изо всех сил помогал людям без документов. Мама дель Гадо ждала, что Луис просто объявит Розу заболевшей, и тогда ее нельзя будет вывезти, пока она не поправится. Луис восхитился мужеством женщины, но план был смехотворный, и Луис использовал все известные ему уловки, чтобы отсрочить решение о депортации. Со временем он постепенно пришел к выводу, что лучший способ спасти Розу – жениться на ней.

Она была красива. По-настоящему. Изящная фигура, медовая кожа, темные глаза. Она говорила, что любит Луиса, и у него не было причин сомневаться в ней – не считая того факта, что он ее защитил. Но эти глаза… ему так и не удалось заглянуть в них, и он, к своему стыду, предпочел этого не делать. Роза вписалась в его жизнь именно как жена: обеспечила ему необходимый социальный капитал и все такое.

Но в работе Роза была не помощник. Ранний опыт Луиса в общей хирургии тоже не принес плодов. С каждой операцией он все меньше понимал, что надеялся получить, помогая людям. Это было одной из причин, по которой Луис с нетерпением ждал поездки в Ла-Пас на этих выходных. Поскольку его брат Маноло, ныне живущий в Бангоре, штат Мэн, работал помощником юриста и был постоянно занят по ночам и выходным, Луис был вынужден обратиться за советом к своему отцу Джеронимо. В пятьдесят пять, когда Луис женился, отец выглядел на семьдесят; шестнадцать лет спустя он также выглядел старше своих лет. Но каким-то образом общее ухудшение здоровья избавило его от предрассудков старого света. Джеронимо превратился в прямолинейного седоусого монаха, предлагающего ответы, словно рюмки текилы. Ему было наплевать, пьете вы их или нет.

– Это самая беспомощная работа в мире, – объяснял Луис несколько лет назад. – Если кто-то падает на тротуар, а ты, папа, не можешь его спасти, это не твоя вина. Но у меня есть все необходимые навыки. Все инструменты. Я могу оказать любую помощь. Я всю жизнь готовился. А они все равно умирают, прямо у меня на руках.

– Они не уходят, – сказал его отец. – Бог забирает этих людей, когда приходит их время.

– Мальчик пяти лет, пап. А в том месяце – трехлетняя девочка. Как могло прийти их время?

– Божий план воплощается в жизнь столетиями.

– Мы – муравьи в траве, знаю, знаю.

– Ты понимаешь, кто ты перед Богом. Пусть это принесет тебе покой.

– Может, и понимаю. Но мне это не нравится. Если это и есть мой Бог, лучше бы я не знал о нем. Я должен уметь даровать жизнь, папа. Делая хорошо свою работу, возвращать людей к жизни.

– Это работа Бога, – спокойно, но твердо сказал Джеронимо Акоцелла.

Подобные беседы помогли Луису определиться со специальностью, и в итоге он днем работал, а вечером учился. Обладая невероятной выносливостью, о которой сам не подозревал, он проучился четыре года, получил диплом патологоанатома и однажды с подачи Розы обнаружил, что его все чаще окружают латиноамериканцы, желающие сделать его первым латиноамериканским судмедэкспертом в Сан-Диего.

Луис воспринимал это как гонку. Дух соперничества, который помог ему преуспеть в учебе на медицинском, заставил его цепляться за работу обеими руками. Когда он проигрывал, ему было больно.

Победителем стал Джефферсон – Джей Ти – Тэлбот, который, как полагал Луис, получил безоговорочную поддержку чернокожих и прочих угнетенных. У Луиса, конечно, были латиноамериканцы, но их было недостаточно. Размышление о сегрегации по расам как о средстве для победы в гонке заставляло Луиса чувствовать себя дерьмово, но он ничего не мог с собой поделать. Америка была полем, на котором было слишком много векторов сил, и этнические группы собирались, сбивались в братства и держались вместе несмотря ни на что.

Джей Ти, однако, оказался великодушен. Луис подавил свою гордость и согласился поработать помощником судмедэксперта. Судмедэксперт – это должность, уважение, авторитет и почет. Помощник судмедэксперта – это работа. Вместо множества красивых костюмов, как у Джея Ти, Луису полагались белые халаты, резиновые перчатки и щитки, берегущие лицо от брызг.

Луис не воспринимал Джея Ти как начальника, просто не мог. Недовольство проникало ему под кожу так глубоко, словно он сам себя вскрыл скальпелем и засунул это чувство глубоко внутрь. Совпадение ли, что его отношения с Розой с годами тоже ухудшились, будто пораженные раком? Она изменилась, и Луис счел это предательством. Ее медовая кожа покрылась пятнами. Она сильно набрала вес. Глубокие темные глаза, когда-то кажущиеся вечной загадкой, теперь не могли скрыть желания комфорта, внимания и заботы.

Это были худшие годы в жизни Луиса. Он правда такой мудак, что ему только внешность подавай? Он диагностировал у себя клиническую депрессию, но, вместо того чтобы обратиться за лечением, начал пить. Тот факт, что Роза молча приняла эту перемену, только усилил его ненависть к себе. Она ждала этого. С самого начала, с того дня, как они обменялись клятвами, она ждала, что Луис отдалится от нее, исчезнет, как и все другие мужчины в ее жизни.

Луису не хотелось признаваться, что брак, возможно, стал еще одной причиной, по которой он с такой готовностью остался на работе. Он убрал ноги со стола, встал и еще раз взглянул на табличку:

ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ

Любопытно, что, сколько Луис ни размышлял над латинским выражением, он никогда не обращал внимания на первые слова: «ЭТО МЕСТО, ГДЕ». В этой фразе было что-то зловещее. Как будто этот непримечательный морг в зачуханном районе Сан-Диего был предназначен для чуда. Или для чего-то ужасного.

Снаружи хлопнула дверца машины. Либо Шарлин приехала, либо труп привезли. Живые и мертвые звучали одинаково, если прислушиваться не очень внимательно.

4. Тебя клинит на этом «пока»

Луис вытащил из коробки голубые латексные перчатки и натянул их на руки.

– Сраный интерн, – повторил он.

– Нытик, – бросила Шарлин.

– Я этого не отрицаю.

– Не отрицаешь? Да тебе нравится.

– Точно. – Он показал пальцем. – Динер, скальпели, пожалуйста.

На металлический поднос со звоном упали хирургические инструменты.

– Когда ноешь, повышается кровяное давление, Акоцелла. И возникает бессонница. Как врач говорю, тебе нужно развлекаться иначе.

– Я не согласен. Вот любишь ты, скажем, икру, фуа-гра, Шато Латур… кайфуешь от них от одного до трех раз в год. Идеальный стейк, кубинская ручная роспись на женском бедре, даже секс – все это случается слишком редко. Секрет максимально полноценной жизни заключается в том, чтобы находить удовольствие в чем-то каждый день. Что бы это могло быть, динер?

– Твои увлекательные семинары? – Тон Шарлин был сухим.

– Хороший ответ! Но вот ответ еще лучше. Каждый день происходят сотни вещей, которые портят нам настроение. Таким образом, если хотим получить от жизни все, мы должны научиться использовать эти моменты в своих интересах. Получать удовольствие от того, что тебе не нравится!

– А что тебе сейчас не нравится?

– Интерн, сраный интерн!

Луис и Шарлин готовили прозекторскую № 1 для вскрытия Джона Доу. Это была квадратная комната, в которой стояли шесть столов для вскрытия, а по краям – рабочие места. Все из нержавеющей стали, тускло освещенные фиолетовыми флуоресцентными лампами. Шарлин взяла распылитель и полила первый стол – осторожно, чтобы не разбрызгать. Жидкость слили в специальный резервуар, который подсоединили по трубке к раковине для биологических отходов. Луис закончил калибровку весов для органов и начал освобождать место в сушильном шкафу, где сушились кусочки одежды, найденные в ходе расследования убийств, для последующей экспертизы.

Превращая гнев в шутливые выпады в адрес детектива Уокера и прочих расистских свиней, он немного расслабился. Шарлин способствовала катарсису, перехватывая дротики гнева и бросая их обратно. Они оба играли заранее известные роли, но Луис ни за что на свете не отказался бы от этого. Как гласила вывеска над дверью его кабинета, это была жизнь, и она кипела там, где ей быть не полагалось.

Луис с нежностью взглянул на Шарлин. Два года назад, когда она только поступила на работу, он сразу понял, что она не такая, как все. Подумал, что она немного похожа на шлюху. Шарлин Рутковски, чуть развязная уроженка Бронкса, с пышными светлыми волосами в стиле кантри-вестерн, была так же неуместна в морге, как труп в Grand Ole Opry¹, – и, похоже, тащилась от этого несоответствия. Вне комнат для вскрытия она носила платья с игривыми вырезами, которые открывали ложбинку между грудей и бедра. В лабораториях требовалась униформа, но на волшебнице Шарлин бесформенные зеленые костюмы не казались бесформенными.

Частью их рутины были задорные перепалки с непристойностями (запрещенные на большинстве рабочих мест, но довольно распространенные на работах, связанных с мертвецами). Луис притворно-серьезно называл Шарлин динером – работником морга, ответственным за уборку и подготовку трупов, работу с инструментами и оказание помощи с ведением учета. Шарлин с удовольствием повторяла это слово на французский манер: ди-нэ́-х. Несмотря на все их подколки, Луис не выходил за грань; у него не хватило духу сказать, что это слово на самом деле немецкое и означает «служанка».

– Не будь так строг к интернам. Мы когда-то были на их месте, – сказала Шарлин.

– У нас интернатура включала обучение контролю юношеского энтузиазма. И с тех пор мы оба прошли долгий путь.

– Правда? Давай посмотрим какой. – Шарлин постучала по подбородку пальцем в латексной перчатке. – Я стала менее счастливой, меня меньше уважают, и мне платят меньше денег. Я стала чаще обслуживать столики. Мама часто говорила, что если я буду трахаться с парнями в правильных позах, то и сама окажусь в хорошем положении. Слова моей мамы, госпожи Мэй Рутковски!

– Не сработало, да?

– Ну, оглянись вокруг. Я просрала свой путь до самого дна.

– Оскорбление для моей лаборатории.

– Ах да, твоя лаборатория. В пятницу вечером. Чувствую себя принцессой.

– Налейте мне формалина, пожалуйста, ваше высочество. И, пожалуй, приготовьте ножницы. Нам нужно найти четыре пули.

– Вот о чем я говорю. Дай мне это, достань то. Мужчины всегда хотят быть сверху.

Даже для морга это было слишком, и Луис ограничился уклончивым мычанием. Ему нравилось, как Шарлин дуется. Как-то она заявила, что всякий раз, когда она побеждает в пикировке, Луис переходит на мычание. Теперь он издавал этот звук как можно чаще. Он усмехнулся, достал из кармана телефон, чтобы проверить время и уведомления. Попытался разблокировать его с помощью отпечатка пальца. Выругался. Клятый латекс.

– Акоцелла, хватит уже. Обратись к врачу, ты же зависимый.

Еще и аккумулятор сел. Луис подошел к столику, где хранилась запасная зарядка, подключил телефон и отключил звук.

– Зависимый, – повторил он. – Ты мне напомнила кое о чем.

Он опустился на колени, выдвинул ящик со всяким хламом и порылся в нем.

– Я хочу сказать, что у нас с тобой, когда мы были интернами, не хватило бы духу. Речь идет о жизни человека. – Он еще энергичнее стал рыться в ящике. – Эти уколы… сама увидишь. Это же почти смертельный риск. В яремную вену, подмышечную, бедренную, может быть, в почку. Но – как там говорится? Не говори «гоп»…

– …пока не перепрыгнешь, – закончила Шарлин. – Тебя прямо клинит на этом пока.

Луис нашел мятую пачку Marlboro, которую искал, и представил себе кровь и дыры в костюме Джона Доу. Много крови, но не очень. По крайней мере, для четырех пуль.

Пачка сигарет ощущалась тяжелее наковальни. Неужели все это зря, эта вечная борьба врачей со смертью? А бессмысленнее всего – эта мысленная дихотомия между «много крови» и «очень много крови».

– Меня бесит твой телефон, но лучше он, чем сигареты, – сказала Шарлин. – Знай Джей Ти, что ты тут куришь, он уволил бы тебя моментально.

– Просто… Ты бы видела костюм этого человека, Шарлин. Как что-то из гардероба Джея Ти. И волосы. Приличная стрижка и прическа. И запонки! Он не простой человек. Был кем-то важным не так давно.

– И заслуживает лучшего отношения, чем прочие, да? А оплакивал бы ты его, как Дева Мария, будь это какой-нибудь нищий в поношенных трениках?

– Не оскорбляй меня.

– Знаешь, как я, скромный работник, воспринимаю дорогой костюм, сшитый на заказ? Как напоминание о преступлениях среди белых воротничков. Вот, мол, богатый человек, вероятно, член какого-нибудь совета директоров, обманул работягу, и его поймали. Хватит, Луис. Ты рассказывал, как ползал по грязи в Мексике, не имея за душой ни цента. Мы с сестрами вообще собирали в парке использованные иголки, чтобы утыкать наших кукол. Вот что такое несправедливость. Ты жалеешь не тех.

– Если мы правы и этот парень был какой-то шишкой, почему никто не знает его имени?

Шарлин перестала рыться в бланках свидетельств о смерти:

– В Архангела Михаила не разобрались?

– Имя Джон, – подтвердил Луис, – фамилия Доу.

Шарлин скрестила руки на груди.

– А знаешь, кто еще носит модные костюмы?

– Кто?

– Мертвец, любой мертвец. В гробу.

Луис вытащил сигарету, зажал ее в губах – пока только зажал – и стал искать, чем зажечь. Достал пыльный коробок спичек. Попытался чиркнуть одной. Она разломилась надвое. Попытался чиркнуть другой. Отломилась головка. От третьей остался след на поверхности коробка, но спичка так и не загорелась.

– Черт, – пробормотал он.

Какая-то тень заслонила свет лампы над головой. Шарлин придвинулась к нему. Она уже сняла перчатки и протянула руки, сложенные чашечкой. Это была другая Шарлин Рутковски: лишенная самолюбия и готовая извиниться, если почувствовала, что ляпнула лишнего. Луис отложил спичечный коробок. Шарлин взяла спичку и с большой осторожностью прижала головку к коробку. Она зажглась. Шарлин прикрыла пламя и поднесла его к сигарете.

Луис сделал отчаянную затяжку. От никотина у него закружилась голова, и на мгновение Шарлин разделилась на два-три силуэта. Ему это не понравилось: Шарлин – и только Шарлин – заслуживала того, чтобы сосредоточить на ней взгляд. Он кряхтя встал и с чувством вины окунул сигарету во вчерашний кофе.

– Будь моя аптечка не таким дерьмом… – тихо сказал он.

– Акоцелла, – перебила его Шарлин. Луис вздохнул.

– Или оставайся я врачом. Настоящим врачом.

– Луис.

Голос был нежным, словно прикосновение к щеке. Луис смотрел на нее сквозь дым, который, казалось, повторял очертания грудной клетки, что вот-вот будет вскрыта. Изменился не только тон Шарлин. Изменилась поза, страстная и решительная, все углы были сглажены. Из-за пыхтения воздуховодов и жужжания холодильных камер в морге никогда не было тихо. Но сейчас воцарилась почти полная тишина.

Оба нарушили магию момента, переключив глаза и руки на другие дела.

– Так что? Когда прибудет коп? – быстро спросила Шарлин.

Луис посмотрел на несуществующие часы: теперь эту функцию выполнял его телефон.

– С минуты на минуту, – сказал он.

Шарлин бесцеремонно провела тыльной стороной ладони под носом, нарочито пытаясь вызвать у него отторжение. Ее глаза покраснели, придавая обычной густой туши адский блеск.

– Мне нужно в туалет, – пробормотала она.

Луис кивнул и с подростковой неловкостью наблюдал, как его подруга выходит из лаборатории. Она стала только симпатичнее в его глазах. И понятия не имела, что только что сделала ему подарок. Поняв, что вызывает у Шарлин влечение, он стал полон энергии. Почувствовал себя достойным слова «ЖИЗНЬ» с таблички. И в то же время Луис испытал прилив нежности к Розе. Ему не терпелось забраться к ней в постель и рассказать обо всех подробностях этого долгого дня.

Он подивился, что даже хитросплетения внутренних систем организма не могут сравниться с тонкой настройкой эмоций, с теми мелочами, что делают жизнь такой непредсказуемой. Луис уставился на сигарету в кофе, которая разваливалась на части. Так случится и с его жизнью, если он свернет не туда. Если примет неверное решение здесь, в этой лаборатории. Лучше, наверное, начать с Джона Доу: мертвецы проблем не доставляют. Они ничего не хотят, не испытывают ни вожделения, ни голода, и, честно говоря, Луису не терпелось познакомиться с ними поближе.

5. Кто будет смеяться последним?

Звонок от курьера раздался в 9:42 – типичное «дин-дон», как в парикмахерской в которую ходила Шарлин. Она инстинктивно сделала то же, что и всегда: посмотрела на себя в зеркало. Стерла потекшую тушь туалетной бумагой как могла, но часть, видимо, впиталась в кожу. Кожа была серой, под глазами темнели круги. Такие лица Шарлин видела пять дней в неделю – в холодильниках и в мешках.

Из-за двери туалета донесся голос Луиса:

– Шарлин? Они здесь.

Ладно, бывало и хуже. Она ущипнула себя за щеки: один из приемов матери. Заплаканные глаза казались менее красными на фоне покрасневших щек. К тому же боль взбодрила Шарлин, как глоток виски. Она проглотила оставшиеся горячие слезы жалости, нацепила решительную улыбку и выскочила за дверь.

– Я тоже здесь, – объявила она.

Луис перестал расхаживать между третьим и четвертым столами. У него было серьезное, робкое выражение лица, он явно не был готов к скандалу в ночную смену. Шарлин возненавидела себя за провокацию.

– И снова привет, – сказал он. – Я сам справлюсь. Иди домой. С моей стороны было эгоистично дергать тебя так поздно.

– Нет. Я в деле.

– Мы вроде не в мелодраме. Тут все просто. Ты мне не нужна.

– Нужна, Акоцелла. – Она взяла щипцы и щелкнула, направив их на него. – Ты просто еще этого не знаешь.

Луис с сомнением посмотрел на нее, возможно гадая, что она зажмет ему щипцами, прежде чем направиться дальше. Шарлин открыла шкаф и достала бланки свидетельства о смерти и отчета о вскрытии. На бланках был напечатан контур человеческой фигуры, на котором рисовались надрезы, родинки, татуировки, шрамы, ссадины и раны. Отразить это было так же важно, как и вскрыть пациента. Однажды она не обратила внимания на отсутствие кончиков пальцев у умершего. Он обморозил их, когда спасал друга из ледяного озера. Но семья пациента потом долго отказывалась верить, что Луис и Шарлин вскрыли их родного человека, жалобы дошли до Джея Ти, и все кончилось не очень хорошо.

Шарлин уверенно бросала на поднос ножи, стамеску, молоток, пилу для костей и ножницы для кишечника, заглушая отдаленный разговор парамедиков из больницы Архангела Михаила и собственные эмоции. Достала свой PM40 с наклейками, лучший в мире скальпель, и положила рядом со скальпелем Луиса. Разложила оставшиеся средства индивидуальной защиты: нейлоновые фартуки, пластиковые нарукавники, закрывающие руки от запястий до бицепсов, и пластиковые щитки, которые нужны, если что-то пойдет не так. Судя по всему, так и будет.

Она убрала свои густые светлые волосы под сеточку, и тут Луис вкатил их счастливую каталку в прозекторскую № 1. По характерному скрипу переднего левого колеса Шарлин смогла определить вес покойного – семьдесят пять, максимум восемьдесят килограммов. Она схватила сеточку Луиса и кинула ему. Он поймал ее.

– Никаких бахил, – сказал он.

– Ай-ай-ай. Устав.

– Если я поскользнусь и упаду в бахилах, буду плакать.

– Ничего себе, вот это да, – без эмоций произнесла Шарлин. – Если бы я знала, надела бы каблуки по такому случаю.

Она все равно натянула бахилы. Было приятно погрузиться в работу. В этот час здесь не было ни молодых врачей, проходящих ординатуру, ни студентов-медиков, перед которыми Луису и Шарлин пришлось бы вести себя профессионально. Простое и четкое выполнение обязанностей подействовало на Шарлин успокаивающе. Они откинули стопоры на колесиках каталки, четыре привычных металлических щелчка. Раз, два, три, подняли, переложили тело на стол для вскрытия. Зашуршал разворачиваемый рулон сверхпрочных голубых бумажных полотенец. Луис суетливо поправлял то одну, то другую эластичную лямку своего фартука, как бейсболист на поле. Ну и конечно же, белый пластиковый мешок с телом расстегивался долго и монотонно.

Джон Доу был голый. Его костюм, снятый с помощью ножниц в больнице Архангела Михаила, был упакован отдельно. Луис и Шарлин извлекли Джона Доу из сумки и переложили на стальной стол. Смерть наступила слишком недавно, чтобы от тела исходил запах. И хорошо. Плохо было то, что Шарлин чувствовала тепло тела через перчатки, она ненавидела вскрывать еще теплые трупы. И думала, что все ненавидят. Мертвая плоть должна быть холодной и похожей на глину, в отличие от живой.

Шарлин подняла руку над головой, и Pentax начал снимать под разными углами: спереди, справа, слева. Луис стоял рядом с ней, проверяя больничные браслеты Джона Доу. Теперь, когда началась серьезная работа, Шарлин могла думать о Луисе более отстраненно. Она никогда не встречала никого, похожего на него, это правда. Но разве это не ее вина? Не связано ли это с местами, в которые она попадала, и людьми, которые там обитали?

Шарлин не могла припомнить ни одного мужчину, кроме Луиса Акоцеллы, который не вгонял ее в краску хотя бы раз. Это началось еще в детском саду и последний раз случилось совсем недавно, во время утреннего похода за кофе. Шарлин была из тех подростков, которых считали «сложными». Она отшивала поклонников и орала отцам подруг, чтобы те не пялились на ее сиськи. Это были захватывающие времена. Они с подругами кричали в машинах с опущенными стеклами, возбужденные и напуганные одновременно. Их будоражила собственная уязвимость. Каждое мгновение – словно вниз с крутого холма рванули. Это была игра на опережение с наглыми самцами.

А вот влюбленность в начальника заставляла Шарлин чувствовать себя глупым ребенком. В то же время пренебрежение общественными устоями вернуло ей ощущение бурной молодости, когда каждый неправильный поступок давал понять: жизнь бьет ключом. Мало кто отвергал ее ухаживания тогда, мало кто отвергал их и сейчас, даже будучи женатым. С Луисом было иначе. Даже мысль о том, что ее могут отвергнуть, причиняла боль. И тело на столе отлично от этой мысли отвлекало.

Джона Доу пришлось перевернуть на живот, чтобы сфотографировать его спину. Луис помогал, и Шарлин видела, как бережно и аккуратно он держит мужчину за плечо и бедро. Шарлин углядела в этом нечто отеческое, хоть и знала, что снова поддается эмоциям. Нежность – это просто врачебная осторожность: никогда не знаешь, чего ожидать от спины покойника. Зияющие колотые раны, гноящиеся пролежни – она все это видела. Но спина Джона Доу была по-детски безупречна.

Стол для вскрытия также служил весами. Как она и предполагала, неизвестный весил семьдесят девять килограммов. Шарлин перешла на автопилот. Произвела измерения. Сделала рентгеновские снимки. Нарисовала дефекты на бланке отчета о вскрытии. Это было похоже на привычные работы ее юности. Барменша, уборщица загородного клуба, оператор выдувной машины на заводе. На этих работах она чувствовала себя мертвой, как этот Джон Доу. Она вспомнила, как однажды особо муторной ночью – Шарлин могла бы поклясться – все на заводе словно превратились в трупы, лежащие рядом с жужжащими машинами. Гротескная живая картина.

В морге у нее никогда не возникало такого ощущения. Процедуры были рутинными, но жизненно важными; Луис осознавал, как серьезна его работа. Именно этого хотела Шарлин, объявив шокированной матери, что она, девушка, которую мама называла «бомба из Бронкса», возвращается в медицинский колледж. Мэй Рутковски одарила ее жалостливым взглядом: она не верила, что у Шарлин хватит мозгов и целеустремленности. И Шарлин только тогда поняла, насколько уверена в своем решении. Должно быть, ее чувства к Луису возникли оттого, что ей важна эта работа. Это казалось вполне логичным, и она предпочитала так и думать.

Только одна часть работы беспокоила Шарлин. Она не говорила об этом, потому что сказать означало риск полномасштабного невроза. Шарлин знала, что отчасти именно поэтому зависит от присутствия Луиса.

Шарлин Рутковски, профессиональный динер с губной помадой и татуировками, хозяйка своей судьбы, все еще боялась оставаться наедине с мертвым телом.

Она делала все, что могла, чтобы избежать этого. Мелочи, которые другие люди никогда бы не заметили. Строго соблюдала рабочие часы, чтобы в морге всегда было многолюдно. Выбирала время для походов к холодильным камерам так, чтобы там был кто-то еще. Если это было невозможно, Шарлин распахивала дверь как можно шире, чтобы сделать все за пару секунд, в течение которых она, как сумасшедшая, болтала сама с собой о всякой ерунде – телешоу или домашних любимцах, – пока снимала труп с полки и быстро-быстро катила его к двери. Страх, что дверь не откроется, перерастал в холодную уверенность.

Причиной страха был повторяющийся кошмар. О чем сон, не имело значения. Это мог быть сон о полете куда-то, о школьных треволнениях, о сексе. Это могло происходить где угодно. Офисное здание, супермаркет, общественный бассейн. Все это – лишь декорации. Кошмар таился глубже. В какой-то момент Шарлин, войдя в дверь, осознавала правду: кошмар с самого начала скрывался там.

Страшный сон всегда был один и тот же, за исключением двух деталей.

Шарлин заходит в комнату для вскрытия. Там очень темно, лишь мощная хирургическая лампа освещает мертвеца на столе. Шарлин подходит ближе. Каждый раз это один и тот же мертвец, одетый в модный смокинг. Его лицо кажется смутно знакомым, но она не может его опознать.

Ей требуется некоторое время, чтобы осознать, что комната запечатана. Дверь, в которую она вошла, исчезла. Других дверей нет, нет окон, нет выхода. А труп начинает говорить, таким музыкальным голосом:

– Привет, Шарлин, – и садится.

Спящая Шарлин мечется по комнате, бьется о стены в поисках скрытого выхода. Оглядывается через плечо и видит, как труп опускает ноги, обутые в блестящие туфли, на пол. Видит, как он встает. Видит, как он направляется к ней с неожиданной проворностью. Шарлин отступает в угол, и в ту секунду, когда ее спина упирается в стену, думает: какая же глупость. Если бы она могла контролировать свой страх и оставаться в центре комнаты, то, возможно, смогла бы ускользнуть от мертвеца. Конечно, он каждый раз загоняет ее в угол.

В сантиметрах десяти от нее труп поднимает свою тонкую руку, локоть расслаблен, ладонь поднята.

– Потанцуем? – спрашивает он с улыбкой.

Улыбка превращается в оскал. Затем снова в улыбку. Как колышущаяся вода.

Самым пугающим было то, что Шарлин не знала, опасен ли покойник. Но ведь так было со всеми мужчинами. Кроме Луиса Акоцеллы. После целого года мучений Шарлин навестила свою мать в Паркчестере, недалеко от Уайтстоун-Бридж, и вот она уже сидит одна в столовой, уставившись на пластиковое трехмерное изображение Иисуса на кресте, которое в дни ее юности украшало семейные трапезы. Шарлин слегка повернула голову влево, затем вправо. Изображение вроде бы изменилось. С одного ракурса был виден улыбающийся, всепрощающий Иисус, а с другого – его лицо было искажено агонией.

Иллюзия света и перспективы? Шарлин не знала, но решила, что постоянно меняющееся лицо мертвеца в кошмаре напрямую связано с образом другого ожившего трупа. После двух лет работы динером, разве могла она представить воскресшего Христа как-то иначе? В библейских кружках (Шарлин они запомнились лишь тем, что распространяли книги Вирджинии Эндрюс) она узнала, что Иисус воскрес на третий день. Шарлин рассуждала как медик. Трое суток – семьдесят два часа. У Иисуса разорвались бы мембраны. Руки, с помощью которых он творил чудеса, должны были окоченеть. Когда Иисус явился Марии Магдалине у своей могилы, как говорится в Евангелиях, она его не узнала. «Конечно не узнала, – подумала Шарлин. – Спаситель был бы багровый, раздутый от трупных газов, с кровавой пеной из носа и рта».

Разумеется, Иисус не был единственным знакомым лицом в этой комнате. Мэй Рутковски, женщина пятидесяти четырех лет, устроилась на диване со стаканом зеленого мятного ликера – единственной выпивки, которая была у нее в доме. Вены на ее худых запястьях проступали сквозь тонкую, как бумага, кожу, когда она нажимала кнопки на пульте телевизора. Каналы мельтешили, отвлекая внимание. Шарлин потерла виски, которые ныли при каждом визите, и от усталости ляпнула о кошмаре, который мешал ей спать.

– И зачем ты держишься? – спросила Мэй. – В смысле, за эту работу. Всю жизнь, если мне не нравилась моя работа, я увольнялась!

– Деньги хорошие, – машинально ответила Шарлин. Деньги, конечно, были не ахти какие, их и близко не хватало, чтобы оплачивать учебу в медицинском колледже. Шарлин знала настоящую причину, по которой она не меняла работу, но ни за что не рассказала бы Мэй Рутковски о Луисе Акоцелле и его трех «красных флагах». Начальник, женат, мексиканец.

– Помнишь Кэрол Спрингер? – Мать повысила голос, пытаясь перекричать телевизор. – Ну, из Гранд-Конкорса? Она стала стюардессой. Ее мать рассказала, что Кэрол постоянно снятся кошмары. Ее самолет каждую ночь сгорает в огне!

Шарлин слишком хорошо знала, что будет дальше. Ей было тридцать пять. По мнению Мэй, годы, потраченные на работу динером, лучше было бы потратить на мужа и детей. Но интерес Шарлин к детям начал угасать в тот день, когда она помогала Луису при вскрытии беременной жертвы автокатастрофы. В матке женщины был обнаружен плод, который, в отличие от растерзанного тела матери, имел безупречную форму, а черты лица были изящны, как у фарфоровой куклы. Держа крошечного человечка на ладони, Шарлин застыла, пораженная. Луису пришлось дважды сказать ей, чтобы она поместила плод обратно в матку. Он будет похоронен там, внутри своей матери. На протяжении того дня мысли Шарлин шли по спирали. Зародыш, живущий некоторое время внутри мертвой матери; мертвая мать, посаженная в живую землю; земля, существующая внутри мертвого пространства; пространство, существующее в предполагаемых животворящих объятиях Бога.

Луис заметил, что ей нехорошо, и мягко объяснил, что для некоторых плодов матка может стать могилой.

Шарлин никогда не забудет это сравнение. Матка и могила.

Было ли место погребения Иисуса таким же?

– Иди сюда! – воскликнула Мэй Рутковски.

Шарлин увидела черно-белый клип, в котором худощавый мужчина в черном костюме с фалдами, белом галстуке-бабочке и белой бутоньерке отбивал чечетку на глянцевой сцене. Он корчил из себя марионетку перед женщинами в черных одеждах и одинаковых масках. Шарлин не понравилось – должно быть, это фильм ужасов, – но мать от волнения расплескала свой мятный ликер.

– Хорошая песня, – сказала Мэй. – «Потанцуем».

Шарлин узнала мужчину из ночного кошмара, труп, который встал, подошел к ней и протянул ей руку.

Это был Фред Астер.

Мэй наклонила голову, следя за тем, как он танцует с Джинджер Роджерс. Шарлин почувствовала себя Джинджер, попавшей в костлявую хватку Фреда и кружившейся до колик в животе. Парочка повернулась к камере, взявшись за руки, и Джинджер превратилась в такое же бездушно ухмыляющееся существо, как и Фред. Они протянули зрителям свободные руки, приглашая их присоединиться к танцу в сером мире, который не истлел за десятилетия и, возможно, выдержит любую старость. Они одновременно открыли рты и произнесли последнюю, самую неприятную фразу.

Ну, хо-хо, и кто теперь будет смеяться последним?

– Я всегда любила Фреда Астера, – вздохнула Мэй.

– А я нет, – сказал Шарлин, отводя взгляд. – Он всегда казался мне похожим на…

– На что? – Мэй не отрывала глаз от надписи на экране: «КОНЕЦ».

Шарлин отметила, что зеленый ликер, который пила ее мать, напоминает то, что могло бы вытекать из разлагающегося трупа. И все же пожалела, что не согласилась выпить, когда ей предложили.

– Не знаю, – сказала она. – На давнего-давнего мертвеца.

6. Невидимые руки

Шарлин сделала первый надрез в 22:17. Не обращая пока внимания на пулевые ранения, она начала с надреза за левым ухом, а затем провела своим скальпелем PM40 дальше к грудине, сделав разрез в форме буквы Y. Плоть Джона Доу разошлась, как тесто. Шарлин сделала повторный надрез за правым ухом, прошла вниз по животу, обойдя пупок, провела вправо и остановилась на лобке. Кровь была, но совсем немного. Мертвые сердца не работают.

Она распахнула кожу и ткани грудной клетки, как двери салуна. Обнаружился набор ребер, не особо отличающихся от тех, что Шарлин и Луис часто ели с соусом в Damon’s #1 Ribs.

Джон Доу был уже достаточно взрослым, чтобы его реберный хрящ начал превращаться в кость. Шарлин с помощью зазубренного ножа перепилила сросшийся хрящ, затем взяла ножницы из нержавеющей стали, чтобы разрезать ребра. Ей нравилось орудовать двуручными хромированными ножницами; это казалось Шарлин вызывающим и дерзким, как ездить на мотоцикле и менять масло. Она делала надрезы на отдельных ребрах и разрезала их. Это была самая громкая часть любого вскрытия. По комнате разнесся сочный треск.

– Может, нам всем стоит ходить топлес? – предложила она.

Луис улыбнулся и указал подбородком.

– Занимайся мистером Доу, – сказал он. – И смотри в оба.

Шарлин отсепарировала грудной кожно-мышечный лоскут и отложила на стальной лоток на секционном столике. Когда она вернулась, Луис склонился над распростертым телом, вдыхая. Он всегда говорил, что если ты хорош – то есть хорош как он, – то можешь почувствовать сладковатый запах диабета или вонь алкоголизма и сейчас он испытующе принюхивался.

– Что ты видишь? – спросил он, и его тон обрадовал Шарлин. Луис не проверял ее, задавая вопросы, как в викторине, а хотел получить компетентное второе мнение.

– Немного зеленой жидкости. – Вспомнился мамин мятный ликер. – Наверное пневмония. – Она укоризненно подняла бровь, глядя на Луиса. – И он, очевидно, был курильщиком.

– Да, да. Взгляни на входное отверстие. Вердикт?

– Правое легкое.

– Докажи это, дорогая.

С твердостью, которой Шарлин позже гордилась, она рассекла плевральные спайки, соединяющие легкие с грудной клеткой (типично для пожилого человека в тяжелом состоянии). Разрезала трахею и пищевод. Наконец, провела рукой по теплому сердцу и сделала два длинных разреза по обе стороны от позвоночника, чтобы освободить легкие.

Сначала она извлекла правое легкое. С внутренними органами нужно быть осторожным. Маленькие засранцы любят ускользать. Особенно печень, особенно у алкоголиков. Жировые наросты делают ее скользкой, как шарики с водой.

Шарлин положила правое легкое на поднос у ног Джона Доу, затем проделала то же самое с левым, однако не смогла, как просил Луис, что-либо доказать. Правое легкое почернело от никотина и имело признаки плеврита, но на нем не было следов от пули. Она взглянула на Луиса, и тот подмигнул. Он знал, что дело не в легких. Шарлин не смирилась с поражением, она вернулась к внутренностям, ей вдруг овладела жадность. Шарлин развела края нижней части Y-образного разреза, отделила прямую кишку и рассекла жировую ткань, которая удерживала кишки на месте. Переложила длинный, вязкий орган в стальную миску.

Кишечник был ей не нужен, она выбрала печень: именно там, как она считала, прячется пуля. А когда кишечника нет, извлекать печень проще, чем любой другой орган. Через три сосуда и несколько связок большой сочный орган был у нее в руках. Шарлин положила печень на поднос рядом с легкими и помассировала ее.

– Есть, – сказала она и, взяв щипцы, начала извлекать пулю.

– Фатально? – настаивал Луис.

– Нет. Я бы сказала, что ребро стало заслоном.

– Ага. – Луис ударил кулаком по другой ладони. Его влажные перчатки хлюпнули. – И это был наиболее вероятный смертельный выстрел.

Шарлин все стало ясно. Луис хотел доказать, что четыре огнестрельных ранения были не смертельны. Шарлин не проявляла никакого интереса к межведомственному гражданскому праву Сан-Диего, но не могла отрицать, что пуля с вмятиной – интересная находка.

– Начинаю понимать твою паранойю, Акоцелла. Постельный режим, немного больничной еды и анальгетиков, и этот чувак отправился бы домой.

– Охренеть. Этому сраному Уокеру конец.

Шарлин смущенно улыбнулась. Ругательства в адрес копа, произнесенные в государственном учреждении, заставили ее задуматься, не спрятан ли среди этого высокотехнологичного оборудования потайной микрофон. Впрочем, их слова скорее уловит микрофон на Луисе. Одним нажатием кнопки программа запишет его комментарии и преобразует в текст. Заполненный отчет загрузят в установленный список городских и окружных агентств; отдельная команда отправит тот же текст по электронной почте в систему ССДС в Вашингтоне. Последнее, что было нужно Шарлин, – чтобы какой-то выскочка из Бюро переписи населения заподозрил ее морг в бунте.

– Жизнь в городе – вот что погубило этого парня, – сказала она. – Не то место, не то время.

– М-м-м-м, – ответил Луис, прикоснувшись к кнопке записи.

Процессор распознавания голоса был разработан для того, чтобы облегчить работу патологоанатома, но технология была, мягко говоря, несовершенной. После того как грязная работа была закончена и трупы убраны обратно в холодильник, Луиса можно было найти в его кабинете, где он долго исправлял стенограммы, в которых, как он утверждал, было двадцать процентов ошибок. Луис был скрупулезен в составлении отчетов о вскрытии и потому позволял Шарлин выполнять всю черновую работу, а сам делал заметки – голосовые и письменные.

– Белый мужчина, – сказал он. Убрал палец с кнопки и ухмыльнулся. – Посмотрим, что будет на выходе. Мелом и шины? Бел и машина?

– У тебя акцент, Акоцелла. С этим можно и смириться.

– Упаси боже иметь акцент в этой стране.

– Эй, у меня тоже есть, как мне сказали.

– Хотел бы я посмотреть, как эта хрень распознает твое прекрасное произношение.

– Техника, блин. – Шарлин потянулась к шее Джона Доу, где засела вторая пуля. – Микрофон. Телефон у тебя в руках. Ты ведь осознаешь, что в конце концов все это нас поимеет, да? Ты хоть когда-нибудь понимал меня неправильно?

Она оторвала взгляд от тела и увидела, как палец Луиса замер на кнопке записи. Она и сама застыла; не сразу поняла, что сказала. Конечно, уже поздно, и это все же морг, и запахов они тут нанюхались – мама не горюй. Но эта пауза, казалось, была полна мягкости песка и аромата цветов. Даже приятнее, чем интрига с прикуриванием сигареты накануне.

– Никогда, – ответил Луис.

Шарлин опустила пластиковый щиток, чтобы скрыть лицо.

– М-м-м-м-м, – сказала она.

Он рассмеялся, и Шарлин почувствовала облегчение, хотя ее сердце бешено колотилось.

В течение сорока минут после прибытия Джона Доу в прозекторскую, пока Луис Акоцелла делал тщательные пометки и говорил в микрофон, Шарлин Рутковски грубыми движениями, начиная с головы, извлекла из трупа три пули и еще несколько жизненно важных органов. Иногда прерывалась, отрезала образец и опускала в формалин для будущей экспертизы. Навязчивая идея Луиса, что Джон Доу был «кем-то важным», ее раздражала, но Шарлин пришлось признать, что он в чем-то прав. Зубы – часть истории болезни, и коренные зубы Джона Доу свидетельствовали о хорошем стоматологе. Шарлин закончила тем, что поковырялась в правом бедре трупа, далеко от бедренной кости, и вытащила окровавленный кусок свинца.

– Вот оно, – торжествующе сказал Луис.

– Что скажешь? – спросила Шарлин. – Сердечный приступ?

– Извлеки его. Давай посмотрим.

Шарлин подняла щиток и промокнула выступивший пот салфеткой.

– Вряд ли в этом есть необходимость, – сказала она. – Жизненно важные органы не задеты. Он старый, не в форме. Легкие курильщика. Печень алкоголика. Мальчишка в хеллоуинском костюме смог бы напугать его до смерти. Четыре пули из «Узи»? Тут и думать нечего. Сердечный приступ. Сто процентов.

Луис просмотрел свои стенограммы и с явным удовольствием нажал кнопку записи на микрофоне.

– Он умер не от, повторяю, не от огнестрельных ранений. Осмотрим сердце. Проверим, нет ли закупорки. Кардиомиопатия. И не только слева. Это может быть аритмогенное поражение правого желудочка. Или чисто электрическое. Наследственное заболевание. Возможно, синдром Бругада.

В его голосе звучала неподдельная радость. Шарлин знала, что это никак не связано с ее блестящей работой, а лишь с мелочной, по ее мнению, обидой. С неохотой она подняла свой PM40, почерневший от крови. Она не хотела, чтобы вскрытие заканчивалось, не хотела хвататься за дренажные трубки и начинать уборку. Что может быть глупее? Шарлин хотела быть счастливой рядом с Луисом, желала отпраздновать с ним успешную работу выпивкой, может, даже второй сигаретой.

Она разрезала перикардиальную сумку Джона Доу, затем провела ребром ладони под сердцем и обхватила его пальцами. Оно было теплым, как камень в пустыне. Шарлин скальпелем отсекла сосуды, отложила его и извлекла орган. Обхватила дряблую коричнево-красную мышцу ладонями и отнесла ее к смотровому столику, но поняла, что не готова с ней расстаться.

Сколько раз она держала в руках сердца? Таким банальным сантиментам не было места в голове циничной Шарлин Рутковски. Пока Луис бубнил в микрофон, не обращая внимания на ее приступ меланхолии, она позволила теплу сердца затуманить ее чувства. Теперь она видела не только сердце Джона Доу, но и свое собственное. Пульс в груди замедлялся, удар за ударом, пока сердце не замерло – в точности как то, которое она держала. У Шарлин возникло странное ощущение, что невидимая рука проникла внутрь нее. Миллиарды невидимых рук, возможно, проникли в каждого человека на планете, руки, принадлежащие специалистам, непостижимым мастерам, которые просеивают, ощупывают, нарезают и определяют, действительно ли люди живы, или вся цивилизация давно мертва и просто движется по инерции.

Несколько дней спустя, когда Шарлин смогла задуматься о чем-то кроме выживания, она говорила себе, что, продолжи она держать это сердце, все могло бы обернуться по-другому. Невидимые руки поддержали бы ее, всех остальных, дали бы человечеству шанс скорректировать курс. Но она не смогла удержать его: выпотрошенный труп рядом с ней шевельнулся, совершенно самостоятельно, и Шарлин выронила сердце. Оно упало на пол с легким стуком. В тот же миг невидимая рука стала видимой. Это была тонкая белая рука Фреда Астера, и Шарлин с нарастающим ужасом увидела, что взяла эту руку и не может освободиться из ее хватки.

Фред улыбнулся. У него не было ни зубов, ни языка, ничего, кроме черной дыры.

– Потанцуем? – спросил он.

7. Выкидыш

Шея напряглась. Палец Луиса, мгновенно вспотевший, соскользнул с кнопки записи и упал на папку со стенограммами, которые, похоже, утратили всякий смысл.

Шея трупа была залита запекшейся кровью из-за разрезов, сделанных Шарлин. Большая мышца в передней части шеи, известная в медицинских учебниках как грудино-ключично-сосцевидная, была натянута, как трос моста. Три отдельные капли крови стекали по нему к перекрытию. Весь остальной мир, словно в предвкушении грядущего, замер – тишина стала абсолютной. Луис и Шарлин затаили дыхание. Казалось, что судьба всего мира зависит от одного этого напрягшегося шейного мускула. Затем раздался глухой удар: череп Джона Доу ударился о стол.

– Господи Иисусе, – прошептал Луис. Перекрестился, чего не делал уже десятилетиями. – Мадре де Диос².

Он услышал тихий стук об пол и боковым зрением заметил, как сердце выпало из рук Шарлин и заскользило по полу, задетое ее туфлей. Он оторвал взгляд от Джона Доу – почудилось, что у него нет глазных яблок, что ему провели энуклеацию, – и обнаружил, что руки Шарлин в скользких от крови перчатках пусты.

Ничто так не расстраивало Луиса, как испуг его верной помощницы.

– Как долго, – выдохнула она, – после… после…

– Мышечные сокращения. Мышцы…

– После смерти…

– Бывают случаи. Ну, я читал…

Труп открыл глаза со звуком, похожим на цоканье языка. Последние слова Луиса, уже бессмысленные, ударились о стены морга. Мертвец снова согнул шею, на этот раз сильнее, и повернул голову, очевидно привлеченный его голосом. И вот он, Джон Доу, смотрит на Луиса Акоцеллу. Под веками глаза трупа были все в гное и слизи. Радужки, которые когда-то были цвета черного кофе, превратились в мокко, словно туда налили молока. Луис качнулся всем телом влево, как будто проверял намерения бродячей собаки, и глаза последовали за ним. Движение было неровным, само собой. Стекловидное тело запрыгало по сухим глазницам.

– Это?.. – Шарлин посмотрела на Луиса. – Акоцелла. Луис. Это?..

Он не ответил, потому что, каким бы ни был вопрос Шарлин, ответа было два: «да» и «ни в коем случае». Зато ответил Джон Доу. Труп повернул голову к Шарлин. Еще больше крови, холодной и густой, потекло из раны на его шее. Его белые глаза встретились с ее, в них было что-то мягкое, как в катарактах старой собаки. А разума там было как у камня.

Рука Луиса снова инстинктивно дернулась, но не для того, чтобы перекреститься, а чтобы коснуться наушника. Что бы это ни было, это надо зафиксировать. Джефферсон Тэлбот, возможно, и победил его, но именно Луис Акоцелла сделает все правильно. К тому же это поможет сохранить рассудок. Он нажал на кнопку.

– Джон Доу шевелится. – Голос был слабым и далеким. – Речь о Джоне Доу, которого из Архангела Михаила двадцать третьего октября отправили на судмедэкспертизу в Сан-Диего. Прошло четыре… – Он сверился со своей папкой: удобные флажки и поля, которые можно заполнить. – Почти четыре с половиной часа с момента вскрытия и, – он посмотрел на часы, – три с половиной с момента вынесения вердикта. Жизненно важные органы были извлечены. Но он двигается. Повторяю: Джон Доу движется, и делает он это весьма обдуманно…

Труп поднял правую руку в сторону Шарлин.

Сперва Луис думал, что это не жест насилия. Неизвестный проснулся, и его первым побуждением было найти руку помощи. Кто знает почему. В поисках контакта, поддержки, безопасности. Но его правая дельтовидная мышца, пострадавшая сначала от пули, а затем от скальпеля Шарлин, не смогла завершить движение. Рука повисла.

Но с гибкостью рук у трупа все было в порядке. Его пальцы напряглись, расслабились, снова напряглись. Это движение было совершенно другим. Не стремлением протянуть руку. Это были когти, готовые вцепиться, а расщепленные желтые ногти все только усугубляли. Несмотря на то что в первые секунды он, казалось, очень хотел к Шарлин, желания он теперь выражал другие. Его полуприкрытые глаза выпучились на нее, и она отступила на шаг, задев поднос с хирургическими инструментами.

Луис услышал, как Шарлин схватила с тележки свой PM40. Хотя лицо ее побелело, а руки тряслись, она, похоже, не поддалась панике. Уверенно держала скальпель наготове. Это было хорошо, хотя Луису не понравилось, как она уставилась на сжатые пальцы Джона Доу. Это было лицо женщины, стоящей в углу танцпола и получающей предложение потанцевать от ядовитого гада.

«Продолжай говорить», – сказал он себе и нажал кнопку на наушнике.

– Я читал о случаях, – продолжил он, – схваток. Судорог. Но мы здесь уже четыре с половиной часа. Рука и голова двигаются согласованно. Это…

– Я знаю, что это, – огрызнулась Шарлин. – На меня смотрит мужчина.

– Это… нелепо.

– Включи это в свой отчет, – сказала Шарлин.

Труп попытался сесть. Конечно, у него ничего не получилось: Y-образный разрез ослабил его брюшной пресс. Но усилие было очевидным. Дряблые мышцы живота подрагивали под коркой засыхающей крови. Большая ягодичная мышца, прижатая к столу, напряглась. Джон Доу слегка покачался из стороны в сторону, проверяя равновесие. Он был похож на младенца, который впервые пытается перевернуться, – невинного, но целеустремленного.

Осознание этого поразило Луиса, как PM40. Он подумал о Розе, которая сейчас лежала в постели, об ангельской улыбке на ее спящем личике. Однажды она была беременна, и это событие они праздновали со всем энтузиазмом… но у нее случился выкидыш. Роза позвонила ему на работу и сказала, что плохо себя чувствует. Вместо того чтобы идти домой, Луис предложил позвонить их акушеру-гинекологу. Роза повесила трубку, и сразу после этого в ванной наверху у нее случился выкидыш. Потом она отмыла все, чтобы Луис не увидел ни пятнышка крови. Последующие обследования выявили у Розы аномалии матки, из-за которых вынашивание ребенка в положенный срок было рискованным, а шансы малы. Луис заверил Розу, что все хорошо, но иногда, когда ему приходилось ориентироваться в ванной по ночам, его затуманенное со сна боковое зрение улавливало, как выкидыш робко прячется в ванне, за унитазом, в шкафу для полотенец, каким-то образом питаясь остатками мусора, ожидая, когда же он вернется в семью.

На мгновение Джон Доу стал тем ребенком, который родился заново, на этот раз – прямо на глазах у Луиса, где тот мог что-то с этим сделать. Если бы помощница отошла в сторону, он мог бы подойти к трупу, мягко положить руку на напряженное тело, прошептать что-то успокаивающее, слова сожаления или что-то в этом роде.

– Шарлин, отойди, – сказал Луис.

Ее взгляд был прикован к трупу, рука сжимала скальпель.

– Рутковски, – прошипел он. – Отойди.

Это снова был выкидыш, и он слишком долго ждал помощи. Раскачиваясь, Джон Доу набрал достаточный импульс, чтобы туловище соскользнуло по собственным жидкостям и опрокинулось через край стола. Это было отвратительное, кощунственное падение: затекшие конечности и гениталии болтались, занавес из разорванной плоти на груди колыхался. Джон Доу с громким шлепком приземлился на спину, забрызгав ноги Шарлин ошметками. Она отпрянула, свободной рукой толкая за собой тележку с инструментами. Руки и ноги Джона Доу продолжали дергаться, как у перевернутого жука.

– Не умер, – сказала Шарлин. – Что я наделала?

– Он умер, – сказал Луис.

– Я вырезала его внутренности! – закричала она. – Что я наделала?

– Ты бросила его сердце на сраный пол! – закричал Луис. – Он мертв! Он мертв!

Он пытался убедить себя? Или людей, которые могут услышать эту запись? Луис посмотрел вниз. Сердце, плоское, как кошелек, было в полуметре от него. Луисом овладело непонятное желание, и он пнул сердце, чтобы доказать Шарлин, что она не права. Сердце при ударе брызнуло красным и отскочило от бока Джона Доу, как мяч от бильярдного стола. Это привлекло внимание трупа. Мертвец нашел взглядом Шарлин, которая была теперь, к сожалению, далеко. Прижатый к ножкам стола, труп смог перевернуться. Он начал подтягиваться на распоротом животе.

«Мой малыш, – в отчаянии подумал Луис, – уже ползает».

Джон Доу подался вперед сначала одним локтем, потом другим, действуя несмотря на рассеченное плечо.

– Чего он хочет? – умоляюще спросила Шарлин.

Луис счел это пророческим вопросом. Потому что труп действительно хотел – и хотел ощутимо, мучился. Луис представил себе прохожих рядом с умирающим Джоном Доу: как мало их волновали взаимоотношения жизни и смерти, как быстро они вернулись к наркотическому сиянию экранов таких же гаджетов, как у него. Как мало им, да и ему, вообще хотелось чего-то реального. Труп вернул в этот мир стремление к жизни: им руководило желание выжить.

Конечности Джона Доу, измазанные после вскрытия, пытались найти опору. Он придвинулся ближе к Шарлин, которая, казалось, не могла шевельнуться.

– Стой, – приказала она.

Труп не остановился, зато открыл рот. По подбородку потекла кровавая слюна. Он подался вперед. Его позвоночник согнулся, и Луис подумал, что опустошенное туловище и удаленные ребра могут привести к полному разрушению скелета. Но пока нет – левой рукой Джон Доу зацепился за теннисную туфлю Шарлин.

Шарлин отшвырнула тележку с инструментами. Скальпели, зонды, щипцы, ножи и ножницы посыпались на пол с громким звоном, который, как подумал Луис, он запомнит навечно. Он увидел, как правая рука Джона Доу легла на один из скальпелей. Снова как ребенок: вложи что-нибудь в руку младенца, и он схватит это. Пальцы трупа сомкнулись на скальпеле PM40. Лезвие, которое Шарлин натачивала до бритвенной остроты, прорезало все четыре пальца так глубоко, что они повисли на тыльной стороне ладони.

Луис поморщился: он хотел утешить дитя, но на лице мертвеца не отразилось боли. Казалось, он не возражал против потери половины пальцев. Он продолжал медленно приближаться к Шарлин. Луис тем временем просто стоял, спокойно излагая очевидные факты:

– Он ползет. Я вижу через отверстие в бедре, как мышцы подколенного сухожилия напрягаются.

Но он ничего не делал, вообще ничего.

Зато Шарлин делала, как и всегда. Луис всегда чувствовал, что она в реальном мире, а он витает в облаках. У Шарлин было бесконечное множество историй о вечеринках, алкоголе и кайфе; она повидала за жизнь подонков, от начальников на дерьмовой работе до профессоров медколледжа; на нее трижды нападали в Бронксе. Она дважды защищала своего пьяного старика Мори Рутковски, впрягаясь за него в барных драках, а однажды остановила мужика, грабившего винный магазин.

Теперь Шарлин Рутковски отступила назад и нанесла сокрушительный удар ногой. Ее туфля попала трупу прямо в подбородок. Голова Джона Доу запрокинулась. Под тяжестью черепа он резко повернулся вправо. Его тазовая кость вращалась в собственной смазке, пока он не оказался лицом к лицу с Луисом. Два зуба выпали изо рта Джона Доу вместе с ручьем розовой слизи. Как ни в чем не бывало, он снова пополз, теперь уже к Луису.

Это вывело Акоцеллу из оцепенения. В отличие от Шарлин, в нем не было героизма, но, собравшись с силами, он все еще мог быть полезен – надо только опубликовать свидетельство этого события, прежде чем случится еще что-то из ряда вон выходящее. Луис сорвал с уха наушник и бросился к компьютеру. Вскочил на табурет так быстро, что чуть не свалился с него. Его рука в перчатке размазала красную кровь по белому пластику мышки. Он навел курсор на приложение ССДС, промахнулся, попробовал еще раз и снова промахнулся.

– Сукцинилхолин! – закричала Шарлин. – Прикончим его сукцинилхолином!

– Понял, – сказал он.

Луис услышал, как шлепают по полу бахилы, а затем послышался скрип открываемого автоклава. Негромкий звон означал, что оттуда извлекли шприц. Хлюпающий звук привлек внимание Луиса, и он, посмотрев налево, увидел, что Джон Доу следует за ним. За трупом тянулось пятно крови и других жидкостей. Луис выругался, затем щелкнул по приложению ССДС один раз, два раза, три – не сработало.

– Черт! – закричал он.

Как в тумане, Шарлин пронеслась мимо Луиса. Он услышал, как звякнули ее ключи, когда она отпирала стеклянную дверь. С трясущимися руками ему потребовалось бы на это десять попыток. Он оглянулся на Джона Доу. Тот сократил расстояние вдвое и теперь был в трех метрах. Спина мертвеца начала опускаться в пустую полость тела, позвоночник стал как гребень у рептилии. Молочно-белые глаза трупа засветились, когда на мониторе появилось приложение ССДС.

Луис победно зашипел и воткнул в свой наушник кабель, подключенный к рабочему столу. Он пробежался по интерфейсу, щелкнул по меню, по выпадающему списку. Слишком далеко крутанул, не то.

– Черт, черт, черт, черт!

Он нажал на кнопку «Назад», и… пульсирующий курсор ожидания, вечный круг ада. Луис обернулся. Джон Доу был в двух метрах от него, но ему в бок врезался угол шкафа. Левая часть грудной клетки прилипла к сухому участку пола. Плоть растягивалась, и Джон Доу пытался это преодолеть. Луис наблюдал, как лопается волосатый эпидермис, обнажая бежевый жир под ним.

На экране тем временем все еще вращался круг ада.

Раздался звук падения, а потом крик. Луис поднял глаза и увидел Шарлин в позе гротескного испуга: она хваталась за голову обеими руками. Шприц лежал у ног, разлетевшийся вдребезги.

– Твою мать! – взвыла она.

– Пластик! – крикнул он. – Используй пластиковый шприц!

– Не кричи на меня!

– Ты уронила сердце! Уронила шприц! Перестань все ронять!

Шарлин побежала за другим шприцом. На мониторе снова возник главный экран. Луис с величайшей осторожностью развернул меню и щелкнул, чтобы попасть на страницу входа в ССДС.

Мясистая полоска плоти лежала в углу шкафа как мертвая змея. Джон Доу проткнул себя в этом месте насквозь. Труп был уже в полутора метрах от Луиса. Джон Доу неповрежденной рукой подтянулся на десять сантиметров ближе и устремился к Луису, преодолевая расстояние. Поняв, что пальцы не дотянулись, он пополз дальше. Луис понял: эта штука не блещет умом. По какой-то причине эта мысль задела его за живое, как будто он только что обвинил себя и всех вокруг.

Уже стоя рядом с Луисом, Шарлин вставила новую иглу во флакон с лекарством и подняла поршень, наполняя прозрачный шприц жидкостью. Анестезиологи использовали сукцинилхолин, нервно-мышечный паралитик, после которого мышцы расслаблялись за несколько секунд, что позволяло ввести эндотрахеальную трубку. Слишком большая доза могла привести к летальному исходу.

Но сегодня ночью Луис потерял всякое представление о летальном исходе. Он наблюдал, как Шарлин наполнила шприц. Затем вернулся к компьютеру.

На экране высветился значок расшифрованного голосового файла, такой же безобидный на вид, как и сотни других, которые он отправил за время работы. Он щелкнул по нему и нажал «Отправить». Он ждал подтверждения, молился, но так и не дождался.

Холодная плоть обхватила его лодыжку.

Джон Доу схватил Луиса правой рукой, той, что была порезана скальпелем. Луис ударил ногой; передние половинки пальцев трупа, скрепленные кусками плоти, повисли, как развязанные шнурки.

«Этот труп не причинит вреда», – подумал Луис, чувствуя, как сквозь панику пробивается тонкий луч научного любопытства. Может, он слишком рано отправил файл в ССДС. Может, получится выяснить что-то еще. Что-то историческое. Разве не об этом говорилось на табличке в его кабинете? Буквально «ЭТО МЕСТО».

Голова Джона Доу дернулась вперед. Зубы клацнули, звякнув, как фарфор, о штанину Луиса.

Луис отступил на пару метров от стула.

– Что это, черт возьми, было?! – заорал он.

– Он пытался укусить тебя, – изумленно сказала Шарлин.

– Какого хрена!

– Отойди. – Ее голос стал жестким. – У меня все готово.

Она подняла шприц, положила большой палец на поршень и начала приседать. Луис обхватил ее правой рукой за талию, чтобы удержать сзади.

– Шарлин, – сказал он, – подожди.

Джон Доу все приближался. Его левая рука случайно наткнулась на ножку табурета. Он потянул за нее, табурет встал на одну ножку и снова опустился на место. Белые глаза трупа излучали любопытство. Снова детские штучки, игра с предметами, наблюдение за результатами. Нет, Луис не мог так думать, если они собирались убить его.

– Не подходи близко, – сказал Луис. – Ты можешь заразиться.

– Думаешь, это какая-то болезнь?

Табурет упал, и это был самый громкий звук за ночь. Джон Доу даже не вздрогнул, хотя табурет ударился о плитку в двух сантиметрах от его лица. Несколько секунд он смотрел на табурет, словно оценивая добычу. Его шея снова изогнулась, и он посмотрел на Луиса и Шарлин. Его рот открывался и закрывался, открывался и закрывался, струйки слизи тянулись от верхней челюсти к нижней. Труп уперся руками в пол и двинулся к ним.

– Уколю его в задницу, – сказала Шарлин. – Внутримышечно.

– Не делай этого!

– Почему нет, мать твою?

Луис отступил на пару метров, подальше от Джона Доу, и потянул Шарлин за собой.

– А если это не сработает?

– Акоцелла! Здесь столько яда, что можно свалить тираннозавра!

– Подумай! Он не дышит. У него нет легких. У него даже сердца нет! Что сделает миорелаксант?

– А на чем он тогда работает? На батарейках?

Луис выругал себя за резкий тон.

Ответы есть. Сохраняй спокойствие и профессионализм.

Он внимательно осмотрел эту штуку – нет, труп. Джон Доу переводил глаза с него на Шарлин. Его губы скривились, обнажив зубы. Мышца на боку непроизвольно дернулась – Шарлин была права. Какой-то источник питал мозжечок этого существа. Проследив за гротескным передвижением трупа, Луис заметил, что его смартфон лежит на столике и светится от уведомлений.

– Как насчет беспроводной связи? – прошептал он. – У нас всех в руках маленькие компьютеры, которые излучают неизвестно что. Может, какой-то левый сигнал кривым камертоном воздействовал на Джона Доу.

– Это и так безумие, – сказала Шарлин, – не сходи с ума еще и ты.

«Она права, – сказал себе Луис. – Его нельзя привязать ремнями к столу или поставить на полку для изучения». Это был выкидыш, если вовсе не неудачное перерождение на волне гнилых околоплодных вод. Как и у Розы в ванной, возможно, задача Луиса состояла в том, чтобы позаботиться об этом выкидыше. Чтобы никто другой этого не увидел.

– Ты не станешь думать обо мне хуже, – тихо спросил он, – если я убью его?

Шарлин повернулась к нему. Ее халат прижался к его.

– Как ты и сказал, – ответила она. – Он уже мертв.

Луис посмотрел в северо-восточный угол комнаты и почувствовал, что Шарлин проследила за его взглядом. Хотя она никогда не спрашивала об этом, она должна была знать о стоящем там шкафчике в черно-желтую полоску с надписью «ПОЛИЦИЯ». На некоторые вопросы есть очевидные ответы, особенно в стране, где массовые расстрелы едва ли не на первой полосе в новостях. Луис вспомнил, как голосовал против необходимости самообороны, заявив, что предпочел бы потратить бюджет на латексные перчатки. Теперь ему нужно было то, что находилось в этом шкафчике. Это было похоже на поражение, на капитуляцию разума перед хаосом, бороться с которым всегда было его работой как врача.

Он нежно взялся за связку ключей в руке Шарлин. Потянул, но она отстранилась. Это произвело такой же эффект, как в некоторых сценах из романтических фильмов, которые он иногда смотрел с Розой, когда женщина дергала мужчину за галстук, чтобы притянуть его ближе.

– Позволь мне. – Она улыбнулась как могла и пожала плечами. – Я твой динер.

Она произнесла это как надо, и Луис понял: Шарлин всегда знала, как это сказать, и говорила неправильно для комического эффекта – ну или чтобы потешить его самолюбие. Он ненавидел себя за то, что думал о Шарлин хоть на йоту хуже, чем она того заслуживала.

Он хотел улыбнуться в ответ, но застыл: Джон Доу влажной рукой звучно шлепнул по кафелю.

Луис бросился в угол. Как и ожидалось, руки тряслись сильнее, чем у Шарлин, но с третьей попытки он вставил ключ в замочную скважину шкафа. Отодвинув засов, проржавевший от долгого неиспользования, он открыл дверцу. Он знал, что внутри, и ожидал увидеть то, что увидел, но все же помедлил, прежде чем снять перчатки. Латекс мог соскользнуть, а Луис очень уж нуждался в надежной хватке.

Он взял с полки предварительно заряженный револьвер тридцать восьмого калибра.

Шарлин споткнулась, и по комнате разнеслись эхом беспорядочные удары. Луис заторопился. Пистолет был таким тяжелым, что ему показалось, будто пол трескается под его весом, бетонный фундамент здания осыпается, земля рушится и гибнет человечество. Он сморгнул это видение и, обливаясь потом, повернулся. Шарлин, не отрывая взгляда от пола, отступила от трупа. Тот, преследуя ее, запутался в компьютерных проводах. Джон Доу перекусил проводку, вжимая резцы в кабель принтера с такой силой, что содрал изоляцию.

Стоявший рядом с Шарлин Луис снял револьвер с предохранителя и приставил его к голове Джона Доу. Это было правильно, но он ждал, что Шарлин остановит его.

Она этого не сделала. Луис сосредоточился на спусковом крючке, а не на голосе из глубины сознания, который шептал, что на выкидыш надо реагировать иначе. Он понимал, что пути назад не будет.

Луис выстрелил, и во второй раз за этот день Джон Доу скончался.

8. Шестьдесят четвертый этаж

Череп трупа разлетелся на мелкие кусочки, заляпав спину и ноги мертвеца. Розовато-серое вещество, бывшее когда-то мозгом «важного человека», разлетелось по кафелю. Свет, оживлявший белые глаза, потускнел. Тело осело на пол, обмякшее, как отбивная, за исключением головы, которая все еще была опутана компьютерными кабелями. Кровавые слюни – последнее, что дал миру Джон Доу, – потекли по шнуру питания.

Луис привалился к стойке. Шарлин прижалась к нему.

Они тяжело дышали, пока сердца не вошли в ритм.

– Вот кошмар-то, а? – прохрипела Шарлин.

– Точно, – сказал Луис. – Кошмар.

Он обвел взглядом лабораторию. Кровь и слизь, красное и желтое, были размазаны повсюду. Инструменты для вскрытия разметало, как будто от взрыва. Перевернутый стул. Распростертое тело, погибшее от пули, выпущенной им самим. Он, Луис Акоцелла, помощник судмедэксперта из Сан-Диего, застрелил кого-то. Что бы сказали об этом местные СМИ? Он ощутил револьвер в своей руке и зашипел, как будто тот был горячим. Огляделся по сторонам, желая, чтобы его унес прочь вихрь. Снова поставил револьвер на предохранитель и осторожно положил в карман униформы.

Шарлин громко сглотнула.

– Беспроводные сигналы, батарейки. Что угодно. Что-то заставило его мозг посылать сигналы конечностям. В… рот.

– У него началось трупное окоченение. Он был весь изрезан к чертовой матери!

Шарлин задрожала, прижимаясь к нему. Луис ощутил, как она вся напряглась, прежде чем подойти к столику, где лежал телефон. Рассмеялась:

– Кому бы позвонить?

– Отец говорил, что Бог забирает людей, когда приходит их время.

– Не начинай об этом клятом Боге.

– Он сказал, что Божий промысел может занимать столетия.

– Акоцелла, посмотри на меня. Никакого кризиса веры в моем присутствии. Не сейчас.

Луис чувствовал, что любое движение вызовет у него рвоту, но все же повернул голову. Шарлин стояла у телефона. Ее знакомое решительное выражение лица вернуло Луису равновесие, и он был благодарен Шарлин за это.

– Что ты мне всегда говорил? – спросила она.

Луис в изнеможении пожал плечами.

– Курить. Бросай курить.

– Ты сказал, что эта работа делается не ради мертвых, а ради живых. То, что только что произошло, – знаю, об этом трудно думать. Я согласна. Но мы должны рассказать людям. Должны рассказать прямо сейчас. Знаю, Акоцелла, ты был алтарником, но это наука, а не опиум для народа.

Он уставился на полированную сталь стола. На него уставилось отражение. Луис кивнул, соглашаясь. Жест его двойника был менее убедительным.

– Вот и славно, – сказала Шарлин, успокаивая его. – Теперь скажи, кому позвонить.

На этот счет протокола не было, список экстренных вызовов состоял из одного имени. Луис резко вдохнул. Он должен был принять это решение, поэтому лучше сделать так, как сказала Шарлин. Взять себя в руки и собраться с мыслями. Этот процесс был похож на укладку извлеченных органов обратно в тело.

Борясь с головокружением, Луис обошел труп, миновал липкое кольцо слизи, где Джон Доу впервые упал на пол, опрокинутый поднос с инструментами, тянущийся след. Обошел осколки черепной коробки и снял телефон с зарядки.

Его ждали сообщения. Их было много. Луис щелкнул большим пальцем, и перед ним пронеслась череда уведомлений: голосовые от Розы и единственное сообщение. «ПОЗВОНИ МНЕ».

Мелькнуло раздражение. Роза и раньше разрывала его телефон подобным образом – когда прорвало трубу на кухне и когда в дом забралась белка. Какой бы ни была ее нынешняя чрезвычайная ситуация, с этим придется подождать.

Луис зашел в «Избранное», хотя общение с Джей Ти точно не было его любимым занятием. Когда пошли гудки, Луис уставился на ступни Джона Доу. Кем бы вы ни были, промышленным магнатом или бездомным попрошайкой, подошвы ног все равно будут напоминать о младенце, которым вы когда-то были, с морщинками и складочками.

Ты убил не что-то беззащитное. Это не был выкидыш.

Джей Ти снял трубку после четвертого гудка.

– Акоцелла, – сказал он.

Джей Ти отличался завидной для Луиса живостью, а также умением приспосабливаться к окружению. При необходимости он мог сыграть на темной коже, другом признаке угнетенного или профессионализме, но сегодня ночью Луис столкнулся с Джея Ти, которого никогда прежде не встречал: опустошенным и немногословным. Луис заколебался, гадая, не ошибся ли номером и не разбудил ли Джея Ти. Нет, невозможно, он же полуночник.

– Я знаю, что уже поздно, – сказал Луис. – Включаю громкую связь.

Он положил телефон рядом с тарой для органов.

– Зачем? – Джея Ти проявил признаки жизни – настороженность. – Кто там?

– Шарлин Рутковски. Мой динер.

– Нет, Акоцелла, не могу. Никакой болтовни.

Луис и Шарлин уставились друг на друга. Оба знали, что Джефферсон Тэлбот редко отказывал в разговоре, а когда все же отказывал, то чертовски хорошо давал понять почему. Нынешнее поведение было, опять же, не в характере их босса.

– Хорошо, – солгал Луис, – отключил громкую связь. Что не так?

Джей Ти загоготал, как гоблин.

– Ты мне скажи, Акоцелла. Это ты мне позвонил.

– Что-то у тебя с голосом, Джей Ти. Есть что-то, о чем нам нужно знать?

Джей Ти молчал. Луис услышал голоса на заднем плане, и это были не звуки казино или вечеринки в частном номере, которые Джей Ти обожал. Это был неприятный гул разговора официальных лиц в закрытой обстановке.

– У вас ожил труп, – сказал Джей Ти почти печально. – Я угадал?

Если бы в лаборатории могло стать еще холоднее, стало бы. Луис ощутил, будто на его груди расстегивается молния; все внутри вывалилось наружу, и он стал невесомым, как пустой мешок для трупов. Луис оплакивал надежду, что была всего несколько минут назад. Надежду на то, что ужас, которому они стали свидетелями, можно сдержать, продезинфицировать, сжечь, чего бы это ни стоило. Но Джей Ти уже все знал. А значит, все было гораздо серьезнее. Луис почувствовал, как его бедренные и берцовые кости выскальзывают из разлагающихся ног. Все выпадало. И он падал.

– Джей Ти?.. – Это прозвучало как мольба раба перед хозяином.

– Сколько прошло с начала вскрытия? – Вопрос звучал как по скрипту.

– Четыре с половиной часа? Пять? Джей Ти, он встал. Он преследовал нас.

– Апре́ ля морт³ – мрачно усмехнулся Джей Ти, – я прав?

– Ты должен рассказать нам все что знаешь, – сказал Луис.

Разговоры на заднем плане стали громче. Послышались резкие удары, звук перемещаемого телефона: возможно, его прятали. Голос Джея Ти стал громче, более сипловатым, вероятно усиленный сложенной чашечкой ладонью.

– Я кое-что слышал, – прошипел он. – Здесь пара парней из… Не могу об этом говорить.

– Кто? – требовательно спросил Луис. – Где ты?

– На вечеринке! – Джей Ти снова рассмеялся, словно безумец. – Говори со мной, Акоцелла, потому что эти люди смотрят на меня. Я не могу произнести то, что хочу.

Мечта Луиса о Джей Ти, загнанном в угол, сбылась, но он не мог насладиться ею. Он чувствовал, что готов на все, лишь бы воскресить надменного, эгоцентричного Джефферсона Тэлбота. Он посмотрел на Шарлин, ища помощи, но она покачала головой. Она сняла сеточку для волос, и ее кудри упали на вздымающуюся грудь. Луис прочистил горло.

– У нас был… Джон Доу.

– Копы?

– Да.

– Я знал, что вы поэтому задержались. Вы его вскрыли?

– Ага.

– Травма головы? – спросил Джея Ти. – Расскажи про мозг.

Луис вспомнил, как из револьвера тридцать восьмого калибра повалил дым. Он не хотел признаваться, что стрелял в Джона Доу. Ни Джея Ти, ни самому себе.

– Не было причин исследовать мозг, – осторожно сказал он.

В динамике телефона послышался шум: Джей Ти вздохнул.

– То же. Мать вашу. Самое. – Его голос стал тверже. – Вы уже отчитались?

Луис посмотрел на Шарлин. Ее поднятый вверх большой палец придал ему уверенности.

– Да, сэр, – ответил он. – Сами и в ССДС.

– Черт, мужик! – Жизнерадостный голос, который так обожали чиновники, стал писклявым. – Все записи ССДС просмотрят. Позвони им. Сейчас же. Отзови отчет. Попомни мои слова, Акоцелла. Вот-вот хлынет ливень из дерьма, и гроза направляется прямо в нашу сторону.

Замешательство было густым, как внутренности; Луис попытался стряхнуть его.

– Что я должен был сделать? Джей Ти, что я должен сделать?

Из телефона раздались звуки: кто бы ни находился в комнате с Джеем Ти, он подошел ближе. Луис услышал, как его босс разговаривает с другим человеком, и повернул голову, чтобы лучше слышать. Шарлин подошла ближе, обойдя голову Джона Доу, опутанную проводами. Низкий голос превратился в едва слышный рокот. Джей Ти вернулся, и в трубке послышался кашель: босс прочищал горло.

– Акоцелла. Ты все еще в прозекторской?

– Да. Но…

– Мне нужно, чтобы ты оставался на месте. Оставайтесь с телом, мы… пришлем помощь.

Шарлин жестом велела Луису закончить разговор. Он чувствовал себя в ловушке, у него кружилась голова.

– Кто это мы? – выдавил Луис.

– Просто сделай это, Луис, – жалобно сказал Джей Ти. – Скоро все… Ни ты, ни я ничего не можем…

– Не называй меня Луисом. Ты никогда в жизни не называл меня Луисом. Я поражен, что ты вообще знаешь мое имя.

– Бросай трубку, – прошипела Шарлин.

– Пожалуйста, – взмолился Джей Ти. – Как давно мы дружим?

– Мы никогда не были друзьями!

Голос Джея Ти сорвался.

– Послушай меня, ты, сраный мексикашка! Оставайся, мать твою, там, где я сказал! Не шевели ни единым гребаным мускулом!

– Да пошел ты, мудак! – заорал Луис.

– Непослушный ублюдок! – выстрелил Джей Ти в ответ.

– Шлюха-педик для негров!

– Бросай трубку! – крикнула Шарлин.

Из трубки донеслось странное бульканье, похожее на кровь, хлещущую из крупной артерии. Луис почти ожидал, что кровь хлынет из динамика телефона. Спустя мгновение он опознал в этом ужасном звуке тихий, плачущий смех.

– Да, Луис, я знаю твое имя. Всегда знал. Даже когда мы боролись за должность. Ты мне всегда нравился. Я не жду, что ты в это поверишь. Ты хорош в своем деле. А все, что есть у меня, это… приятная улыбка? Мне жаль, Луис. Я не контролирую ситуацию, понимаешь? Я никоим образом не контролирую ситуацию. И мне очень жаль. Жаль всех нас, чувак. Всех нас.

Сомнений быть не могло: Джей Ти прощался. Шарлин замахала руками, словно подавая сигнал, провела пальцем по горлу – что угодно, лишь бы Луис повесил трубку. Ее пантомима была бесполезной. Хороший врач не бросит трубку, когда человек в таком подавленном состоянии, даже если это Джефферсон Тэлбот.

– Джей Ти. Я здесь.

Послышались сильные удары – звук падающего телефона. В большинстве случаев телефоны поднимают. Кто добровольно откажется от устройства, связывающего с внешним миром? Но сейчас Луис услышал удаляющиеся шаги. Он и представить себе не мог, что почувствует такое внезапное, острое беспокойство за своего босса.

– Джей Ти! – От его крика завибрировали весы. – Убирайся оттуда! Убирайся!

Луис захлопнул рот; в его голосе звучала истерика. Они с Шарлин смотрели друг на друга минуту, может быть, две. Он ожидал, что Шарлин закричит, что им, как и Джею Ти, нужно бежать. Он предвидел свой ответ: что существуют протоколы, всегда существуют протоколы.

В динамике зашуршало, когда кто-то поднял телефон Джея Ти. Голос был глубоким, почти бездонным.

– Кто там? Кажется, он сказал «Акоцелла»?

У Луиса голова шла кругом от догадок, кто это. Лас-Вегас часто посещали самые разные влиятельные люди: нет лучшего места для хранения секретов. Там мог находиться кто угодно, с любого правительственного уровня. По их приказу агенты ФБР могли бы прямо сейчас мчаться к моргу с сиренами. Или в полной тишине, если бы требовалось.

– Кто это? – спросил Луис в ответ.

– Линдоф. – Мужчина произнес это с легким удивлением, как будто Луис должен был узнать его голос. Луис попытался вспомнить. Был ли Линдоф в администрации губернатора Калифорнии? Был ли Линдоф в службе национальной безопасности? Вроде нет, но у него в голове все перемешалось.

– Рад за вас, – сказал Луис. – Дайте Джея Ти.

– Простите. Кажется, это невозможно.

– Послушайте, мистер Линдоф, позовите Джефферсона Тэлбота – это его телефон, – или мой следующий звонок будет в «Нью-Йорк таймс».

– Да-а? Что вы собираетесь им сказать? Как бы вы это преподнесли?

Манера этого человека говорить сводила с ума. Но он был прав. Луис не мог сказать репортеру ничего такого, что не заставило бы его переключиться на автоответчик для идиотов.

– Это ваша вина? – спросил Луис. – Правительственный заговор?

Линдоф усмехнулся:

– С чего вы взяли, что я работаю на правительство?

– Может, и нет. Но вы ведь знаете, кто за это ответственен, да?

– Не то чтобы. – Зашуршала дорогая ткань: собеседник пожал плечами.

– Тогда какого хрена вы тратите время на болтовню со мной? Начинайте расследовать это дерьмо!

– Вы, кажется, паникуете.

– Черт возьми, я правда в панике! А что вы думали? Мы же не будем сидеть сложа руки и играть в UNO!

– Мы? – Линдоф сделал паузу. – С вами там кто-то есть, Акоцелла?

Луис взглянул на Шарлин, готовый солгать, но она кивнула.

– Да, – сказал он, – мы. – Шарлин просияла. – И через тридцать секунд нас здесь не будет. Хотите поговорить о панике? Мы можем рассказать, что здесь произошло, первому встречному на улице. Знаете, как быстро распространяются фото? Знаете, сколько мы можем сделать снимков, прежде чем уйдем? Мы сваливаем, гринго, если только Джей Ти не скажет мне, почему нам нельзя этого делать.

– Интересно, – сказал Линдоф. – Но, боюсь, мистер Тэлбот покинул нас.

– Позовите его.

– Не могу. Мы на верхнем этаже отеля «Трамп Интернэшнл» в Вегасе. И похоже, ваш приятель мистер Тэлбот только что сиганул с балкона как лебедь. Господи Иисусе, это же шестьдесят четвертый этаж.

Тишина, воцарившаяся в прозекторской № 1, напомнила Луису, как они с Розой отдыхали в Колорадо и однажды утром, выйдя на улицу, обнаружили, что мир безмолвно лежит под полутораметровым слоем свежевыпавшего снега.

Судмедэксперт Джефферсон Тэлбот мертв? Этот мужик, исполненный силы и щегольства – возможно, двуличный и неразборчивый в связях, но излучающий жизнь, – шмякнулся на какую-нибудь позолоченную веранду? Если его начальник умер, значит Луис теперь главный? Разве не этого он всегда хотел? В удушающей тишине он послал к черту не только повышение, но и всю карьеру.

Но тишина не была безмолвной. Металлическое позвякивание, которое Луис приписал вентиляционным отверстиям, стало усиливаться. Звуки повторялись, но не равномерно, как дождь по оконным стеклам, а беспорядочно, как ладони, шлепающие по запертой двери.

Шарлин узнала звук секундой позже. Оба в волнении уставились на Джона Доу, ожидая какого-нибудь нового ужасного развития событий, но звуки доносились откуда-то издалека, и Луис и Шарлин вместе – как будто совместное движение убивало страх – посмотрели на источник.

Его часто называют морозильной камерой или холодильником, но персонал предпочитал использовать тюремное словечко «карцер». Автоматические двери, как в супермаркетах, обеспечивали легкий проход для работников, толкающих каталки туда, где на металлических стеллажах хранились тела, ожидая первичного осмотра, опознания членами семьи, вскрытия или судебных разбирательств. Два гидравлических подъемника с подзарядкой от аккумуляторов позволяли помещать трупы в мешках на верхние полки или снимать с них. В данный момент в карцере лежало более сотни трупов в разной степени разложения.

Судя по звукам, они начали просыпаться.

Звяканье перешло в глухие удары. Металлические заглушки не давали подносам сдвинуться с места. Но ничто не привязывало тела к подносам. Не было необходимости удерживать труп. Прозвучал гулкий стук, как в гонг; Луис и Шарлин вздрогнули, безошибочно угадав, что чья-то голова ударилась о полку над ними. Еще один удар, затем еще: все мертвецы подхватили сигнал. Наконец раздался еще более глухой и ужасный звук: серия тяжелых, громких шлепков, сопровождавшихся резким треском мешков для трупов.

Трупы скатывались с полок на пол.

Луис хотел снова выстрелить из револьвера тридцать восьмого калибра, на этот раз в себя, чтобы остановить эту фантасмагорию. Он представил себе десятки мешков с трупами, ползающих по холодному полу, как безглазые тритоны, и подумал, что, если бы они с Шарлин вели себя тихо, эти дохляки могли бы еще долго блуждать вслепую.

– Алло? Акоцелла? Вы еще здесь?

Голос Линдофа ошеломил. Луис уронил телефон, как и Джей Ти. Но, в отличие от Джея Ти, Луис поймал гаджет.

– Мои соболезнования по поводу мистера Тэлбота, – сказал Линдоф. – Он показался мне веселым малым.

У Луиса потемнело в глазах, но он должен был держать себя в руках. Луис вспомнил, как властный штатный врач отверг его, потому что ему не хватало необходимых навыков. Луис в то время был ординатором-идеалистом. Это было оскорбительно, но врач тем не менее преподал Луису хороший урок.

Он объяснил, что даже самый одинокий покойник, не имеющий ни одного близкого человека, который мог бы его опознать, оказывает воздействие на живых. Пример: одиночку застрелили при ограблении его дома. Подумайте о тех, кто оказывал первую помощь и кому пришлось жить с воспоминаниями об этом месиве; о хирургах, медсестрах, санитарах и интернах, чей спокойный вечер был нарушен; о детективах, которые потратили недели в поисках истины; о сотрудниках окружной прокуратуры, на которых давили, чтобы они закрыли дела, которыми прониклись; о страховых агентах, которые трудились, очищая репутацию; о домовладельце, который неожиданно стал обладателем кучи мусора. Все эти люди стали второй семьей погибшего и, как семья, должны были сплотиться, если хотели выжить. Луис, Шарлин, Линдоф, кто бы он ни был, – они должны были ладить.

Шарлин, однако, решила поорать.

– Джей Ти прыгнул, мистер Линдоф? Или ему кто-то помог?

– Шарлин! – прошипел Луис.

Из карцера снова раздался треск.

– О, леди, – сказал Линдоф. – Кому я обязан таким удовольствием, детка?

Шарлин приоткрыла рот, сверкнув зубами.

– Нет! – закричал Луис. – Не называй ему своего имени!

Свист автоматических дверей холодильной камеры Луис замечал редко. Теперь он смотрел на открытые двери так, как в детстве смотрел на свой шкаф, когда лежал в постели, а Маноло спал рядом, и никто не мог помочь. Луис знал, что внутри таится нечто невыразимое.

В поле зрения появился белый мешок для трупов, раздутый из-за тела, заключенного в нем.

– Сейчас, – прохрипел Луис. – Шарлин, уходим сейчас же!

Он схватил со столика ключи и, подумав, зарядку для телефона. Шарлин не раздумывая побежала за своей сумочкой, лежащей на другом столе, огибая окровавленное тело Джона Доу. По пути она приблизилась к карцеру, и Луис подумал, что услышит крик страха. За первым мешком появились еще два, головы внутри прижимались к пластиковой оболочке на молнии, как нерожденные младенцы к околоплодным пузырям. Они могли выйти в любую секунду, желеобразная слизь вытекала из мешков, когда они ползли вперед, протягивая руки.

Луис подбежал, сам протягивая Шарлин руку. Они никогда раньше не держались за руки, но ладонь Шарлин, потная и сильная, крепко прижалась к его ладони, и казалось, что Луис, как Джон Доу, наполнился новой жизнью. Он стал тверже, решительнее. Они спасутся от этих ползучих тварей. И людей, которых кого вегасские послали, чтобы остановить его и Шарлин.

Луис сунул телефон в карман униформы, прямо к револьверу тридцать восьмого калибра, и сорвал с себя сетку для волос, фартук и нарукавники. Шарлин сделала то же самое. Раздеваться, держась за руки, было нелегко, но друг друга они отпускать и не думали.

– Куда? – спросила Шарлин.

– Роза. Я должен узнать, все ли в порядке с Розой. Ладно?

– Я с тобой, хорошо? Уходим, черт возьми!

Когда они добрались до парковки, ночная калифорнийская жара, как обычно, стала неожиданностью после холодного морга. Пот Луиса шипел, как беконий жир на сковородке. Воздух был густым и пах сажей. Отдаленный вой сирен копов и скорой помощи был привычным для этого времени суток, но сейчас внушал опасения.

На стоянке было всего две машины. Серебристый «Приус» Луиса был более надежным, и Шарлин не возражала. Когда они расцепили руки, чтобы сесть, Шарлин вытащила ключи. Он тоже был не против. Сейчас им нужен был агрессивный водитель.

В тишине «Приуса» Луис понял, что все еще слышит голос Линдофа; ни один из собеседников не закончил разговор. Линдоф весьма увлеченно болтал, явно не заботясь о том, что его кто-то слушает. Луису с каждым словом все больше хотелось заткнуть Линдофа, но его внимание привлекли нетипичные для ночи пробки, дым от аварии и огромное количество пешеходов, перебегающих шоссе. Помогая Шарлин ориентироваться, он бормотал себе под нос: «Боже, нет. Боже, нет. Боже, нет».

Но он все еще слышал Линдофа:

– Даже если ты знаешь, кто я, ты ошибаешься. Я уже не тот, кем был час назад, это точно. Мне лучше, малыш. Мне лучше, но вот что я знаю наверняка: тебе хуже. Стоит ли тебе паниковать? Ответ – да. Да, тебе стоит паниковать. И помочиться в свои сраные подгузники. Ведь знаешь что? Я думаю, твой мир вот-вот рухнет в океан, Акоцелла, а мой мир вот-вот поднимется, как гребаная гора. Бог мой, это будет великолепно.

9. Вперед, краснокожие

Когда 25 октября Этта Гофман обнаружила дело ССДС под номером 129-46-9875, она – как всегда, без эмоций – обратила на него внимание коллег-статистиков Джона Кэмпбелла, Терри Макалистера и Элизабет О’Тул. Они ютились вместе с Гофман – теснее, чем ей хотелось бы, хотя она умела скрывать подобный дискомфорт. Еще не будучи уверенной в том, что РДДУ будет работать в экстренных случаях, она распечатала отчет и передала его Элизабет О’Тул. Элизабет О’Тул прочитала вслух вторую половину – текстовую расшифровку, присланную доктором Луисом Акоцеллой из Сан-Диего. Терри Макалистер, который раскрыл наконец свои чувства и обнимал Элизабет О’Тул за талию, знал наизусть все глюки программы и переводил:

– Бел и машина…

– Белый мужчина.

– Ануми…

– Он умер.

– Не от… повторяю, не от карусельных…

– Огнестрельных.

– …ранений. Обветрим…

– Осмотрим.

– …перцем…

– Боже, это мое любимое. Сердце.

– Проверим, нет ли затупа.

– Слишком поздно. Закупорки.

– …Кар-р, идиократия…

– Это просто песня. Кто-нибудь, дайте премию по стихосложению этому парню Акоцелле, срочно.

Гофман знала, что в РДДУ ее называли «Поэтесса». Она не была глухой. Однако эта шутка была не в ее адрес. Элизабет О’Тул тихо рассмеялась, и в уголках ее глаз появились морщинки. Гофман была рада видеть такую реакцию. Она понимала, что смех – необходимое средство для расслабления большинства людей. Прошло сорок восемь часов с тех пор, как улыбнулся хоть кто-то, и это начало беспокоить даже Гофман.

В деле 129-46-9875 на тот момент не было ничего нового. Те же новости о Них, как и везде, уже 300 642 раза за последние два дня. Единственной примечательной деталью отчета (помимо его дурацкого распознавания) был таймкод. Гофман положила отчет в папку с данными и прикрепила наклейку с аккуратной пометкой красными чернилами: «00:00». Следующее сообщение, которое ССДС зарегистрирует четыре с половиной часа спустя, будет помечено как «04:21». И так далее, новая организация для новой эпохи. Это принесло Гофман такое же облегчение, как Элизабет О’Тул – смех.

Ярлык «00:00» произвел на коллег совершенно иной эффект. Вместо того чтобы увидеть отправную точку, они увидели начало конца.

– Раньше я каждый год, когда начинались праздники – примерно в это время, – отмечал, что пережил еще один год, понимаешь? – сказал Джон Кэмпбелл с задумчивой гримасой. – Тогда я все говорил себе: «Что ж, это хорошо, но буду ли я здесь в следующем году?» В этом и был смысл. Беспокойство о завтрашнем дне поддерживало.

Гофман знала, что у Джона Кэмпбелла не все в порядке со здоровьем, за последние два года он потерял ребенка из-за лейкемии и развелся с женой. Это подорвало его. Он почти ничего не ел, перебиваясь кофе. Хотя Кэмпбелл остался, один из четырех, что произвело впечатление на Гофман, она знала, что он будет следующим, кто уйдет. Ее это устраивало. Она с нетерпением ждала этого. Джон Кэмпбелл всегда вставал слишком близко к ней.

– Будет ли кто-то из нас здесь завтра? – Элизабет О’Тул вытерла слезы. Гофман поймала себя на том, что ей жаль, что она не увидела, как они льются.

– Именно это я и хочу сказать, – настаивал Джон Кэмпбелл. – Если завтра не наступит, мы останемся наедине со своими ошибками. Со всем, что сделали до того, как Поэтесса перевела часы на 00:00:00. Мы будем смотреть на эти ошибки. Без надежды на наступление нового дня. Понимаете, о чем я говорю? Это огромная расплата за все, что мы когда-либо делали неправильно.

– Похоже на церковь, – пробормотал Терри Макалистер.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Джон Кэмпбелл.

– Разве не об этом говорят в церкви? Ты грешишь, попадаешь в ад, и Сатана выставляет твои грехи напоказ, как в том старом телешоу.

«Сериал “Это ваша жизнь”», – подумала Гофман. Ей нравились старые телешоу. Она смотрела их, серию за серией, в перерывах на еду и туалет, пока либо не наступала полночь – пора было ложиться спать, – либо в сериале не заканчивались эпизоды, и тогда Гофман переключалась на другую программу.

– За исключением того, что мы не попали в ад, – сказал Джон Кэмпбелл. – Мы все еще здесь.

– Но и они тоже, – ответил Терри Макалистер.

– Значит, они забрали его у нас! Обещание, что после смерти мы сможем попасть в лучшее место. Они… они… они говорят нам «нет». Это конец. Конец.

– Прекрати, – сказала Элизабет О’Тул. – В твоих словах нет смысла.

– Жизнь была подарком судьбы. – Джон Кэмпбелл вцепился в спинку стула Гофман. Она чувствовала его горячее дыхание и желала, чтобы он поскорее ушел. – И этот подарок принадлежал нам. Только мы можем забрать его. Это наш выбор. Не Их.

Джон Кэмпбелл ушел двумя днями позже. Гофман считала, что он покончил с собой. Она не испытывала сожаления. Он все равно не выжил бы. Вскоре после этого Элизабет О’Тул заявила, что наступил конец света, а Терри Макалистер ответил, что если это правда, то какого черта они здесь околачиваются, когда у него дома есть хорошая текила? Несмотря ни на что, Элизабет О’Тул улыбнулась. Они могли пожить вместе, хотя бы недолго.

Спросив Гофман, не хочет ли она поехать с ними, Элизабет О’Тул добавила:

– Единственное, что у нас осталось, – это обязательства перед самими собой.

Гофман оценила это. Она посмотрела на покрасневшие глаза Элизабет О’Тул, ввалившиеся глазницы и спутанные волосы. Она не будет скучать по этой женщине, но пожелает ей всего наилучшего. Элизабет О’Тул всегда защищала Гофман, когда другие насмехались над ней. Гофман знала это. Она не была глухой.

Когда Терри Макалистер и Элизабет О’Тул выходили, Гофман мельком увидела улицу. Опавшие листья летели, добавляясь к кучам мусора, скопившимся за пять дней без уборки улиц. Движение на улицах было явно затруднено. Самым тревожным зрелищем была мертвая лошадь, свернувшаяся вокруг пожарного гидранта. Гофман захотелось пойти посмотреть на это. Она никогда не видела лошадей вблизи. Но у лошади не было туловища. У нее были только ноги, голова и позвоночник.

У Бюро переписи населения, частью которого являлось РДДУ, с 2006 года имелись офисы в Сьютленде, штат Мэриленд, и, хотя другие филиалы переехали в эти штаб-квартиры, РДДУ оставалось в Вашингтоне. Это стало большим облегчением для Гофман. Изменение распорядка дня расстраивало ее, даже мысль о двух автобусах, на которых придется добираться до Сьютленда, вызывала у нее дурноту. Другие надеялись на переезд, жалуясь на офисное здание – небольшую двухэтажную бетонную коробку в стиле функционализма без окон, украшенную абстрактными конструкциями из кирпича и железа. Гофман никогда не задумывалась об архитектурных достоинствах здания, пока не заперла дверь за Терри Макалистером и Элизабет О’Тул и не загородила ее мебелью.

Офис РДДУ представлял собой неприступный бункер.

Гофман побродила по зданию. Она никогда не делала этого раньше, никогда не была любопытной, но в подвале, внутри кладовых и холодильников, она обнаружила огромные залежи скоропортящихся продуктов и ошеломляющие запасы воды в бутылках. Несмотря на то что Гофман было неудобно покидать рабочее место, она посвятила целый день составлению каталога продуктов. По ее оценкам, на эти запасы она могла бы прожить двадцать два года.

Только через несколько часов, вернувшись на свое обычное место, Гофман смогла определить, что чувствует: безмятежность абсолютного уединения. Возможно, она больше никогда не встретится лицом к лицу с другими людьми. Это наполнило Гофман такой легкостью, какой она никогда не испытывала. Избавленная от неприятной жары, телесных запахов, резких голосов, режущих глаз нарядов, непредсказуемых поз и непонятного сексуального напряжения среди людей, Этта Гофман впервые ощутила истинное счастье.

Проходили дни. Она выполняла свою работу. Готовила себе еду трижды в день. Консервированный суп. Замороженная пицца. Намазывала арахисовое масло на хлеб, пока хлеб не испортился. Каждую полночь ложилась спать на диване. Шли недели.

Через месяц после загрузки дела 129-46-9875 примерно 90 % сети ССДС вышло из строя. По подсчетам Гофман, это было 92 % больниц, 95 % домов престарелых и 74 % полицейских участков. У нее было меньше данных для загрузки, печати, регистрации, архивирования. Гофман прежде не сталкивалась с подобной информационной тишиной, но теперь, хотя она была единственным оставшимся статистиком, полдня могло пройти без каких-либо новостей из внешнего мира. Гофман нажимала на значок обновления до боли в пальцах. Впервые за много лет она почувствовала себя потерянной.

Идея пришла к Этте Гофман постепенно, как это всегда бывало. РДДУ было уникальной структурой, объединявшей внутренние системы данных Бюро переписи населения, медицинских учреждений и правоохранительных органов. Сотрудники РДДУ, возможно, и не занимали высокого положения, но у них был практически уникальный доступ к вспомогательным правительственным интерфейсам, беспрецедентный за пределами разведывательных служб. Эти «проходы» в другие базы были неглубокими, но многочисленными. На протяжении многих лет Гофман замечала их мельком, как коридоры, исследовать которые ей было неинтересно.

Она вспомнила статистика, которого уволили восемь лет назад за то, что он тайно разместил фразу «Вперед, краснокожие!» на главных страницах NASA, Лесной службы, Патентного бюро, Потребнадзора, СЭС и, что самое печальное, Управления по делам коренных американцев. Гофман не сплетничала вместе со всеми, но она не была глухой. Не была.

Изменять другие правительственные сайты было запрещено. Но наказать ее было некому. Доступ к панелям управления других ведомств должен был быть невозможен, но большинство сотрудников РДДУ покинули офис, не выключив компьютеры. Как и во многих других правительственных учреждениях, техника была устаревшая, поэтому бездействующие компьютеры автоматически не выключались, так что Гофман неделями прочесывала на незащищенные жесткие диски.

Она подозревала, что золотая жила находится в системе управления паролями старшего статистика по имени Энни Теллер. Гофман вспомнила Энни Теллер. Она была чернокожей, высокой и спортивной, говорила с английским акцентом, носила яркую одежду и прихрамывала, а ее темные глаза были устремлены вдаль. Казалось, она не замечала никого. Обычно даже не здоровалась. Гофман терпеть не могла, когда люди здоровались с ней, так что Энни Теллер любила больше всех прочих встречных.

Гофман начала просматривать личную электронную почту Энни Теллер, открыв в отдельном окне браузера. Энни Теллер ничего не помечала, а поиск по слову «пароль» не помог, поэтому у Гофман не было выбора, кроме как читать каждое письмо. У нее не было никаких сомнений по этому поводу. Однажды женщина оставила свою сумочку в туалетной кабинке РДДУ, и Гофман, сидя на унитазе, просмотрела все содержимое. Она знала, что такое поведение считается преступным, но никогда не чувствовала себя бандиткой. Она чувствовала себя профессионалом, статистиком, собирающим информацию, систематизирующим данные и делающим объективные выводы.

Энни Теллер отправила и получила множество писем. Интересно, у всех так много? В постоянной переписке Энни Теллер с двумя друзьями, где они рекомендовали друг другу музыку, было более трехсот сообщений. Гофман в поисках подсказок к паролям обратила внимание на художников, которых Энни Теллер упоминала чаще всего, а также на любимые блюда и фильмы. У Энни Теллер было невероятно много племянниц и племянников как в Великобритании, так и в США; Гофман отметила всех. Несколько лет назад Энни Теллер получила травму позвоночника. Гофман записала имя мануального терапевта, с которой Энни Теллер подружилась.

Чеки: их были тысячи. Цифровая музыка, одежда, обувь, средства личной гигиены и удивительное количество рамок для фотографий – Гофман представила себе дом Энни Теллер, полный фотографий в рамках: друзей, братьев, бабушек и дедушек из двух стран, а также всех племянниц и племянников. К сожалению, у Энни Теллер, похоже, не было домашних животных. Даже Гофман знала, что клички домашних животных – это почти всегда пароль.

Энни Теллер была одинока. Имелись сообщения с сайтов онлайн-знакомств, а также письма от людей, с которыми она позже стала общаться в реале. Некоторые были откровенными, некоторые игривыми, совсем не в манере Энни Теллер, некоторые сердитыми с капслоком, некоторые о разбитом сердце, с кучей орфографических ошибок. Ни один из мужчин не был похож на близкого человека, имя которого можно использовать в качестве пароля.

Одни люди были важнее других. Женщину звали Тауна Мэйдью. Энни Теллер познакомилась с Тауной Мэйдью в Диснейленде во Флориде. Даже упоминание о тематическом парке вызвало у Гофман тошноту. Все эти странные люди, зажатые со всех сторон, образующие длинную змею очереди – она не могла представить ничего хуже. Но Энни Теллер, похоже, прекрасно провела там время с одной из своих племянниц, особенно им понравился аттракцион под названием «Башня ужаса», который, как Гофман поняла из контекста, имитировал стремительно падающий лифт. Звучало ужасно, но, по-видимому, укрепляло дух товарищества у побывавших.

Первые письма Энни Теллер и Тауны Мэйдью были краткими и неуверенными.

Энни Теллер: Надеюсь, ты благополучно добралась до Лос-Анджелеса, просто хотела поблагодарить за время, проведенное в Диснейленде!
Тауна Мэйдью: Без проблем, подруга! Твоя племяшка-очаровашка вывела то пятно?
Энни Теллер: Ха-ха-ха! Думаю, рубашку придется сжечь. Кстати, я сделала, как ты советовала, и записалась. Меня так трудно одеть. Слишком высокая! Дам тебе знать, как все пройдет!
Тауна Мэйдью: Не слишком высокая – все идеально. И плечи у тебя как у модели с подиума. (И акцент тоже.) Признай это.

Меньше всего Гофман любила мыльные оперы. Она не только не испытывала никакой страсти, но и ощущала смутную угрозу от физической близости крупных мужчин, набрасывающихся на миниатюрных женщин. Гофман задавалась вопросом: не поэтому ли она почувствовала необычную вовлеченность в общение Энни Теллер и Тауны Мэйдью?

Энни Теллер была выше, хотя Тауна Мэйдью, судя по множеству селфи, тоже была довольно высокой, светлокожей, светловолосой, нордического типа, с мощными бедрами и бицепсами. Даже когда Энни Теллер ругалась, удрученная карьерой или жизнью в целом, было заметно, что она честна с подругой. Подобной честности в переписке с мужчинами у нее не наблюдалось.

Тауна Мэйдью присылала фотографии из Лос-Анджелеса, как бы говоря: «Мы могли бы погулять по зеленым холмам, сходить в роскошный кинотеатр или просто отдохнуть вместе». Спустя полтора года после начала их переписки она прислала множество фотографий смоляных ям Ла-Бреа. Сделанные ночью, при свете уличных фонарей Лос-Анджелеса, светящих на гудроне всеми цветами радуги, снимки были не похожи ни на что, виденное Гофман, – фантасмагорические и иллюзорные, но такие же реальные, как стол, за которым она сидела.

Тауна Мэйдью: Всего в одном квартале от моего дома. Мы можем встретиться у липких руин доисторической Земли!
Энни Теллер: Может, это будет наш план на случай непредвиденных обстоятельств? Если мир пойдет под откос, мы встретимся на берегах прекрасного Ла-Бреа!

Вскоре это стало обычной шуткой, к которой они прибегали каждый раз, когда их планы встретиться рушились. «Ну что ж, – писал кто-то из них, – у нас все еще впереди Ла-Бреа».

Гофман считала, что это единственная шутка, которую она поняла по-настоящему. Внезапно Гофман захотелось, чтобы подруги встретились, как и планировалось, в Ла-Бреа, теперь, когда мир действительно вляпался. Если бы их история была старым телешоу, Гофман посмотрела бы столько сезонов, сколько смогла.

Шансы на успех были ничтожно малы. Гофман знала и смирилась с этим. От Вашингтона, округ Колумбия, до Лос-Анджелеса, штат Калифорния, больше четырех тысяч километров. Энни Теллер, заметно прихрамывавшая, покинула здание РДДУ ближе к вечеру 24 октября, как и большинство, и к этому времени были отменены сотни рейсов. Ситуация с междугородними поездками стала еще хуже: машины ржавели раньше, чем дороги расчищались. Гофман подозревала, что Энни Теллер умерла в своем доме – вероятно, насильственной смертью, возможно, с криками, – в то время как ее близкие в рамках продолжали улыбаться.

Этта Гофман никогда не испытывала грусти, но это ее задело. Изучая повседневные мелочи жизни Энни Теллер, она ближе всего подошла к пониманию человеческих чувств, неприкрытой неуверенности, искренних стремлений и запутанных противоречий. Напоминало сериал «Это ваша жизнь», разве что ставки были повыше. Честно говоря, Энни Теллер затронула в Гофман нечто такое, до чего ни ее родители, ни детские психиатры не дотянулись и не дали дотянуться самой Гофман.

Она почувствовала себя идиоткой, когда узнала пароль Энни Теллер. LaBr3aTarP1t$. Энни Теллер использовала этот пароль много лет назад, чтобы открыть несколько одноразовых счетов. Она перестала им пользоваться – возможно, потому, что эмоции помешали. Смоляные ямы Ла-Бреа были для Энни Теллер недостигнутой целью, но для Гофман пароль LaBr3aTarP1t$ решил все. Он разблокировал менеджер паролей Энни Теллер, ключ ко всем остальным доступам.

Большинство веб-сайтов федеральных агентств оставались активными, хотя и не обновлялись неделями. С помощью кэша паролей Энни Теллер Гофман могла получить доступ к главным страницам десятков агентств. Она целыми днями размышляла, что опубликовать. Не «Вперед, краснокожие!» же. Первой мыслью было подробно рассказать о том, как найти порталы ССДС и снова подключить их к Сети, чтобы люди могли возобновить отправку данных. Она считала, что важно поддерживать этот реестр нового мирового порядка от полуночи до полуночи.

Энни Теллер и Тауна Мэйдью убедили Гофман в обратном. Те, кто имел доступ к интернету, не стали бы тратить драгоценное время на помощь Бюро переписи населения. Они бы искали новости, пытаясь найти пропавших близких. Но эти люди по-прежнему могли предоставлять данные. Или, как называли это другие люди, не Этта Гофман, – истории. Как Энни Теллер и Тауна Мэйдью, они, возможно, по-прежнему испытывали желание рассказать о себе.

Гофман думала об этом днем и ночью. В полночь, ложась спать, она обнаружила, что не может уснуть, что было необычно. Она встала, чувствуя, что в здании темно и холодно, и бродила по нему, пока не оказалась у стойки администратора. Она нечасто посещала это место, так как оно находилось недалеко от забаррикадированного главного входа. По ночам Гофман могла что-то слышать даже сквозь бетон и сталь. Шаркающие звуки. Низкие, булькающие стоны. Случайный стук в парадную дверь, как будто существа снаружи, Они, подозревали, что она там.

Не так давно звонки поступали в вестибюль на стойке регистрации. Гофман подняла трубку. Гудок шел как всегда. Стационарные телефоны, созданные в эпоху аналоговых технологий, казалось, были готовы работать еще долго, а вот беспроводные услуги развеялись как пыль.

В то утро Этта Гофман села на свое рабочее место и подняла трубку стационарного телефона. Она не помнила, чтобы по нему когда-либо звонили. Ей пришлось смахнуть пыль, чтобы прочитать свой внутренний номер. Следующие часы Гофман провела, заходя на все сайты правительственных учреждений, какие только могла найти, и вставляя на их главную страницу одно и то же сообщение, которое всю ночь мысленно сокращала до минимума:

У ВАС ВСЕ ХОРОШО? ПОЗВОНИТЕ.

И номер ее рабочего телефона.

Гофман провела курсором по кнопке «Отправить» на сайте, открытом в первой вкладке браузера. Палец лег на кнопку мыши. Один щелчок – и все, что было на главной странице, исчезло, сменившись этими пятью словами и одиннадцатизначным международным номером. Гофман заколебалась. Впервые в жизни у нее не было возможности определить, правильно ли она поступила.

«Это ваша жизнь», – подумала Гофман.

Она нажала на кнопку. Открылась страница Счетной палаты правительства. Гофман перешла на следующий сайт, Совета по качеству окружающей среды, и сделала то же самое. Госдепартамент, Иностранная сельскохозяйственная служба, Национальный совет по развитию сельских районов, Управление Генерального инспектора, Национальная лаборатория энергетических технологий, Администрация по вопросам старения, Национальный институт рака. Далее, далее, далее. За считаные минуты десятилетняя практика правительства США – рассылать информацию по всему миру – была отменена в пользу необходимости получить сообщения извне. Голоса и мысли выживших – вот что сейчас имело значение.

Еще до того, как Гофман закончила обновлять все сайты, зазвонил ее телефон.

Она уставилась на него. Завязанный узлом шнур. Треснувшее пластиковое основание. Грязные кнопки. Это было что-то мертвое – и воскресшее, кричащее. Воскрешение, похоже, в ходу. Это была шутка – она только что пошутила, пусть даже только про себя, – и Гофман изобразила на лице улыбку, гадая, не является ли трепет в груди смехом.

На телефоне мигнул красный огонек. Второй звонок. Гофман гадала, как долго будут звонить. Положила руку на трубку. По руке пробежала дрожь от вибрации. Сердце бешено колотилось.

Что скажет человек на другом конце провода?

Могла бы Этта Гофман, Поэтесса, ответить поэтично?

Она напомнила себе, что в этом нет необходимости. Говорить – удел всего остального мира. Джона Кэмпбелла, Терри Макалистера и Элизабет О’Тул, но больше всего – Энни Теллер и Тауны Мэйдью, которые, как она надеялась, еще увидят Ла-Бреа. Этта Гофман не была глухой, всегда предпочитала слушать, и ее лучшие дни, возможно, только начинались. Она подняла трубку и услышала, как на другом конце провода прерывисто задышали, как будто звонивший не ожидал ответа. Гофман разлепила пересохшие губы и произнесла голосом, которым не пользовалась уже несколько месяцев, голосом, который сорвался, как у погребенной женщины, только что увидевшей луч света:

– Алло?

1.Grand Ole Opry – одна из старейших американских радиопередач в формате концерта в прямом эфире с участием звезд кантри. – Здесь и далее – прим. пер.

2.Матерь божья (исп.)

3.После смерти (фр.)

The free sample has ended.