Read the book: «Тёмная любовь. Поезд ушёл»

Запах чужих духов

Часы на кухне показывали 2:47. Настя сидела на табуретке, поджав под себя одну ногу, и смотрела на кастрюлю с борщом. Плита давно остыла, но запах ещё держался в воздухе — свекла, капуста, лавровый лист, чуть-чуть чеснока. Она варила его утром, потому что Матвей любил, когда борщ настаивается. Говорил, что на второй день он вкуснее. Она запомнила это ещё в первый год их брака, когда он впервые попробовал её стряпню и сказал: «Ну, Настюш, это ты в меня влюбила окончательно». Тогда она засмеялась и запустила в него полотенцем. Сейчас она просто смотрела на кастрюлю и думала, что если он не придёт до четырёх, она всё выльет. Или нет. Не выльет. Она никогда ничего не выливала.

Квартира была убрана до блеска. Она мыла полы днём, потом ещё раз протёрла пыль на полке с его наградами, потом перестилала постель, хотя утром уже стелила. Просто руки требовали дела. Она надела его рубашку — серую, армейскую, с длинными рукавами, которые свисали до середины пальцев. Рубашка пахла им. Не духами, не потом, а именно им — тем запахом кожи, который она чувствовала, когда утыкалась носом в его шею. Она поднесла рукав к лицу и вдохнула. Тёплый, родной, немного пыльный от стирки, но всё равно его. Она улыбнулась уголками губ и тут же одёрнула себя. Что она, девчонка, чтобы нюхать рубашки, как в дурацких романах? Но не сняла. Так и сидела.

Свет она оставила только в коридоре. Жёлтая полоса от лампы падала на пол, разрезая прихожую пополам. Настя любила эту полосу. Она напоминала ей, что дом ещё жив, что кто-то скоро войдёт и скажет: «Ну что, не спишь?» Она всегда не спала. Даже когда он возвращался в полночь, даже когда в два, даже когда в пять утра. Она ждала. Это было не жертвой, не подвигом. Просто она не могла уснуть, пока его не было. Тело не расслаблялось. Что-то внутри держало её натянутой, как струну, и отпускало только тогда, когда она слышала звук ключа в замке.

Ключ повернулся в 3:12.

Настя вздрогнула, хотя ждала этого. Она всегда вздрагивала. Глупо, но ничего не могла с собой поделать. Дверь открылась тихо, он всегда открывал её тихо, будто боялся разбудить. Хотя знал, что она не спит. Он знал это наверняка, потому что однажды сказал: «Ты как часовой, Настя. Всегда на посту». Она тогда обиделась, а потом поняла, что это правда. И смирилась.

Матвей вошёл, снял фуражку, повесил её на крючок. Форма сидела на нём так, как должна сидеть форма на мужчине, который носит её не первый год. Плечи широкие, спина прямая, даже когда устал. Он умел уставать красиво. Она смотрела на него из кухни и чувствовала, как всегда, этот толчок в груди. Не любовь даже, а что-то глубже. Привычка, привязанность, страх потерять. Всё сразу.

Он прошёл в кухню, наклонился, поцеловал её в макушку. Губы сухие, тёплые. От него пахло улицей, сигаретами, потом. И ещё чем-то. Она не сразу поняла. Он выпрямился, посмотрел на кастрюлю.

— Борщ?

— Ага.

— Ты чудо.

Он сказал это не глядя на неё, уже поворачиваясь к ванной. Настя кивнула, хотя он не видел. Она хотела спросить, как прошла смена, но не стала. Он не любил, когда она спрашивала. Говорил: «Ты не поймёшь, это служба». Она и не настаивала. Просто ждала, пока он выйдет из душа, и они лягут спать.

Она встала, подошла к нему, чтобы помочь снять китель. Он позволил. Он всегда позволял. Она расстегнула пуговицы, потянула ткань с плеч. И тут почувствовала.

Запах.

Сладкий, цветочный. Не его. Не её. Что-то чужое, липкое, приставшее к ткани. Она замерла на секунду, держа китель в руках. Внутри всё сжалось, как кулак. Она хотела вдохнуть ещё раз, убедиться, но боялась. Боялась, что не показалось. Боялась, что показалось. Она стояла с этим кителем, и в голове пронеслась тысяча мыслей, но ни одна не оформилась в слова.

— Ты чего? — спросил он, уже стягивая рубашку.

— Ничего. Устала.

Она повесила китель на плечики, как делала всегда. Руки двигались сами. Она слышала, как он зашёл в ванную, как включилась вода. И только тогда выдохнула. Медленно, до конца. И вдохнула снова. В воздухе ещё висел этот запах. Или ей казалось. Она не могла понять.

Она вернулась на кухню, села на табуретку, налила себе воды. Руки чуть дрожали. Она поставила стакан на стол и посмотрела на него. Просто на стакан. Обычный гранёный стакан, который они купили в ИКЕА три года назад. Она смотрела на него и думала: «Это ничего не значит. Духи могут быть откуда угодно. Он в казарме, там куча людей. Кто-то мог обнять. Кто-то мог стоять рядом. Это не значит ничего».

Она повторила это три раза. Потом встала и пошла в спальню.

Матвей уже лежал. На спине, руки за головой. Мокрые волосы тёмными пятнами на подушке. Она легла рядом, повернулась к нему спиной. Он обнял её, притянул к себе. Она почувствовала его грудь, его тепло, его дыхание на затылке. И снова этот запах. Теперь слабее, почти неразличимый. Но он был.

— Спи, — сказал он.

Она закрыла глаза.

Не спала.

Она лежала и слушала, как он дышит. Как его дыхание становится глубже, ровнее. Как он засыпает. Он всегда засыпал быстро. Это она могла лежать часами, смотреть в потолок, считать трещины. Она знала каждую трещину в этой квартире. Значит, и он знал. Значит, и он когда-то смотрел в этот потолок. Может, тоже не спал. Может, думал о чём-то. О ком-то.

Она перевернулась на спину. Посмотрела на него. В темноте его лицо было размытым, но она знала его наизусть. Лоб, брови, нос с горбинкой, губы. Она знала, как он улыбается, как хмурится, как смотрит, когда злится. Она знала его десять лет. Пять из них они были вместе. Она знала его лучше, чем себя. Или думала, что знала.

Она вспомнила, как они познакомились.

Было лето, жара, она шла с работы, усталая, злая, потому что начальник задержал её на два часа. Она несла пакет с продуктами, и пакет порвался прямо у подъезда. Яблоки покатились по асфальту, помидоры полетели в лужу. Она стояла и смотрела на это безобразие, и хотелось плакать. Не из-за продуктов, а из-за всего сразу. Из-за усталости, из-за жары, из-за того, что никто не ждал её дома.

И тут он подошёл. Просто подошёл, молча, начал собирать яблоки. Она смотрела на его руки, на то, как он аккуратно складывает помидоры обратно в пакет, будто они были хрустальные. Он поднял голову, посмотрел на неё. Глаза серые, спокойные. И сказал: «Пакет новый нужен. У меня в машине есть». Она не сразу поняла, что он говорит. Просто стояла и смотрела. А потом он улыбнулся. И всё.

Она влюбилась в него в ту секунду. В его руки, в его голос, в то, как он не спросил, как её зовут, а просто помог. Он довёз её до дома, хотя ей было недалеко. Они ехали молча. Он не пытался шутить, не пытался произвести впечатление. Просто вёл машину и иногда поглядывал на неё. Она чувствовала эти взгляды и краснела. Как дура. Двадцать два года, а краснела, как школьница.

Он позвонил через день. Сказал, что нашёл её номер в базе, потому что она оставляла заявку на пропуск в часть. Она тогда работала в столовой при воинской части, и это было забавно. Он сказал: «Я не хотел, чтобы это выглядело странно. Но я не мог не позвонить». Она засмеялась. И согласилась встретиться.

Первый поцелуй был на набережной. Он курил, она стояла рядом, смотрела на воду. Он докурил, бросил окурок в урну, повернулся к ней. И поцеловал. Без предисловий, без «можно?», без ничего. Просто взял за лицо и поцеловал. Она не сопротивлялась. Она вообще не могла сопротивляться ему. Ни тогда, ни потом.

Свадьба была скромной. Расписались, посидели с друзьями в кафе. Он был в форме, она в простом белом платье. Катя сказала: «Ты дура, он военный, они все кобели». Настя засмеялась и сказала: «Не все». Катя покачала головой, но промолчала. А потом они уехали в свадебное путешествие в Сочи. Море, солнце, его руки. Она думала, что это навсегда. Она была уверена.

Она до сих пор иногда пересматривала те фотографии. Не часто. Раз в год, может, реже. Она открывала альбом, смотрела на его лицо, на своё лицо. Они были счастливы. Это было видно. Не наигранно, не для камеры. Просто счастливы. Она помнила это чувство. Оно было как тёплое одеяло, в которое заворачиваешься зимой. Ты знаешь, что за окном холодно, но тебе всё равно. Потому что ты в одеяле. Потому что ты не одна.

Сейчас одеяло стало тоньше. Или она стала мёрзнуть сильнее. Она не понимала.

Она повернулась на бок, посмотрела на него. Он спал. Дышал ровно, спокойно. Она протянула руку, коснулась его плеча. Он не пошевелился. Она провела пальцами по его коже, по шраму на плече, который он получил ещё до неё. Она знала этот шрам наизусть. Знала каждый сантиметр его тела. И сейчас это тело было рядом. Тёплое, живое. Её тело. Её муж. Её жизнь.

И всё равно что-то было не так.

Утром она проснулась раньше. Он ещё спал, раскинувшись на кровати, как всегда. Она встала тихо, на цыпочках, прошла на кухню. Поставила чайник. Посмотрела в окно. Двор был пустой, серый. Октябрь. Листья уже почти все опали, только кое-где висели жёлтые, мокрые от дождя. Она смотрела на них и думала о вчерашнем запахе. Ночью он казался неважным, почти несуществующим. Сейчас, при свете дня, он возвращался. Как заноза, которую не вытащили до конца.

Она надела куртку, вышла из квартиры. Ключи взяла со полки в прихожей, там же, где всегда. Спустилась на лифте, вышла на улицу. Воздух был холодный, сырой. Она поёжилась. Машина стояла на парковке, серая, пыльная. Матвей не мыл её уже недели две, хотя обычно следил за этим. Она открыла дверь, села за руль. Не завела, просто сидела. Потом открыла бардачок. Просто так, сама не зная зачем. Там были документы, зарядка, старая жвачка. И волос.

Светлый, длинный. Он лежал на краю бардачка, почти незаметный. Она бы не увидела его, если бы не свет. Солнце как раз выглянуло из-за туч и упало на этот волос. Она смотрела на него секунд десять. Потом взяла. Двумя пальцами, аккуратно, как будто он мог обжечь. Волос был тонкий, мягкий. Не её. У неё волосы тёмные, жёсткие. Она всегда носила длинную косу, но это было другое. Совсем другое.

Она держала его в руке и чувствовала, как внутри что-то рушится. Медленно, кирпичик за кирпичиком. Она не плакала. Не кричала. Просто сидела и смотрела на этот волос. Потом положила его в карман куртки. Закрыла бардачок. Вышла из машины. Закрыла дверь. И пошла домой.

В квартире всё ещё спал Матвей. Она прошла на кухню, поставила чайник, который уже остыл. Насыпала кофе в турку. Она варила кофе в турке, потому что ему нравилось. Он говорил, что это по-настоящему. Она не спорила. Она вообще редко спорила. Она просто делала так, как он хотел. И сейчас делала. Руки двигались сами, без мыслей. Она смотрела, как кофе поднимается, как пена касается края. Сняла турку, налила в чашку. Добавила молоко. Не себе. Ему. Себе она налила просто воду.

Она сидела и смотрела на чашку с кофе. Он скоро встанет, выпьет его, скажет что-нибудь. Может, поцелует. Может, уйдёт. Она не знала. Она вообще ничего не знала сейчас. Она только чувствовала, как в кармане лежит волос. Маленький, светлый, чужой. И как внутри что-то трещит. Тихо, почти неслышно. Но трещит.

Она могла бы спросить. Могла бы разбудить его и спросить: «Чей это волос?» Могла бы. Но не стала. Потому что боялась ответа. Или боялась, что ответа не будет. Что он просто посмотрит на неё и скажет: «Ты что, сдурела? Какой волос?» И она поверит. Потому что хотела верить. Потому что верить было легче, чем не верить.

Она встала, подошла к плите, помешала борщ. Он всё ещё был тёплый. Она выключила огонь. Посмотрела на часы. 7:20. Матвей встанет через сорок минут. Она успеет. Успеет что? Она не знала. Просто успеет.

Она села обратно на табуретку и закрыла глаза. В голове пронеслась мысль, чёткая, как удар: «Он тебе изменяет». Она открыла глаза и посмотрела на стену. На стену, где висела их фотография. Они на море, смеются. Она в его рубашке, он обнимает её за плечи. Счастливые. Молодые. Глупые.

— Нет, — сказала она вслух. Тихо, почти шёпотом. — Нет. Это ничего не значит.

Она повторила это ещё раз. Потом ещё. Потом встала и пошла будить мужа. Потому что так было правильно. Потому что так было всегда.

Она вошла в спальню, села на край кровати, коснулась его плеча.

— Матвей. Вставай. Кофе готов.

Он открыл глаза, посмотрел на неё. Сонный, тёплый, свой. Улыбнулся.

— Иду.

Она кивнула и вышла. В кармане лежал волос. Она сжала его в кулаке и пошла на кухню. Варить кофе. Жить дальше.

Друзья

Прошло четыре дня. Волос всё ещё лежал в кармане её куртки. Она не выбросила его, не спрятала, не сожгла. Просто оставила там, как будто это что-то значило. Как будто это была улика. Хотя улика чего? Она сама не могла ответить на этот вопрос. Каждый раз, когда она надевала куртку, пальцы натыкались на этот тонкий светлый волосок, и внутри что-то сжималось. Она вынимала руку, застёгивала молнию и шла по делам. Как будто ничего не было. Как будто всё было нормально.

Матвей вёл себя как обычно. Утром пил кофе, целовал её в щёку, уходил на службу. Вечером возвращался, ужинал, смотрел новости, ложился спать. Иногда они занимались сексом. Иногда просто лежали рядом. Он обнимал её, она прижималась к нему. Всё как всегда. Всё как должно быть.

Она почти убедила себя, что всё в порядке. Почти.

В среду вечером он сказал это.

Они сидели на кухне, он доедал котлеты, которые она приготовила. Она мыла посуду, стоя спиной к нему. Вода шумела, и она не сразу услышала.

— В пятницу с мужиками посижу.

Она выключила воду, повернулась. Он смотрел в тарелку, доедал последний кусок.

— С какими мужиками?

— С Соколовым, с Дроном. Ну, ты знаешь. Посидим, пива попьём. Расслаблюсь немного.

Она вытерла руки о полотенце. Медленно, тщательно, каждый палец. Смотрела на его затылок, на коротко стриженые волосы, на шею, на воротник рубашки. Он не поднял головы. Не посмотрел на неё. Просто сказал и продолжил есть.

— Хорошо, — сказала она.

Он кивнул.

Она вернулась к раковине, включила воду. Тарелки, вилки, чашки. Она мыла их и чувствовала, как внутри всё сжимается. Медленно, как кулак, который сжимают не сразу, а постепенно. Сначала пальцы, потом ладонь, потом до боли. Она не знала, почему. Он ходил с друзьями и раньше. Это было нормально. Мужчины ходят с друзьями. Это не значит ничего. Это не значит ничего.

Она повторила это три раза. Потом выключила воду и пошла в спальню.

Ночью она лежала рядом с ним и смотрела в потолок. Он спал. Дышал ровно, спокойно. Она считала трещины. Одна, вторая, третья. Доходила до двадцати и начинала сначала. Потом перестала. Взяла телефон с тумбочки. Открыла сообщения. Последнее от него: «Буду поздно. Не жди». Три дня назад. Она не ответила тогда. И сейчас не стала. Просто смотрела на экран. Потом заблокировала, положила обратно.

Утром, когда он ушёл, она позвонила Кате.

Катя ответила на третьем гудке. Голос сонный, но бодрый. Катя всегда была бодрой, даже когда не спала.

— Настя? Ты чего в такую рань?

— Девять утра.

— Для меня рань. Что случилось?

Настя молчала. Стояла на кухне, смотрела в окно. Двор был пустой, серый. Дождь моросил, мелкий, противный. Она прижала телефон к уху и не знала, с чего начать.

— Настя? Алло?

— Он в пятницу идёт с друзьями.

Пауза. Катя вздохнула. Настя услышала, как она закурила. Катя всегда курила, когда разговаривала по телефону. Это была её привычка, от которой она не могла избавиться.

— И?

— Ничего. Просто сказал.

— Настя. Ты мне звонишь в девять утра, чтобы сказать, что твой муж идёт с друзьями? Серьёзно?

Настя молчала. Катя тоже. Потом Катя выдохнула дым и сказала:

— Ты нашла что-то ещё?

— Нет.

— Настя.

— Нет. Правда нет.

— А что тогда?

Настя закрыла глаза. В голове пронеслось всё сразу. Волос, запах, ночи без сна, сообщения без ответа. Она хотела сказать. Хотела рассказать всё. Но не могла. Потому что если сказать вслух, это станет правдой. А она не была готова к правде.

— Просто... он странный последнее время. Усталый. Злой.

— А ты?

— Что я?

— Ты странная. Ты уже год странная, Настя. С тех пор как вы поженились. Ты стала тише. Ты перестала смеяться. Ты сидишь дома и ждёшь его, как собачка. Я тебя не узнаю.

Настя сжала телефон. Слова Кати были как пощёчина. Она хотела обидеться, хотела защититься, хотела сказать, что Катя не понимает. Но не сказала ничего. Потому что Катя понимала. Катя всегда понимала.

— Он тебе изменяет, — сказала Катя. Просто, без эмоций. Как факт. — Ты это знаешь. Я это знаю. Все это знают. Ты просто не хочешь признавать.

— Катя.

— Что Катя? Что? Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не помню, как он на тебя смотрел? Как он тебя контролирует? Ты вообще выходишь куда-нибудь без его разрешения?

— Я не спрашиваю разрешения.

— Да? А когда ты последний раз была у меня? Месяц назад? Два? Ты приходила, сидела час и ушла, потому что он позвонил. Потому что он сказал: «Домой». И ты пошла. Как собачка.

— Я не собачка.

— Нет? Тогда почему ты всё ещё с ним?

Настя молчала. В горле стоял ком. Она хотела ответить, хотела сказать что-то важное, что-то, что объяснит всё. Но не могла. Потому что не знала ответа. Почему она с ним? Потому что любит. Потому что привыкла. Потому что боится. Потому что не представляет жизни без него. Всё это было правдой, и всё это было ложью одновременно.

— Настя, — голос Кати стал мягче. — Я не хочу тебя обидеть. Я просто... я волнуюсь. Ты выглядишь плохо. Ты похудела. Ты не улыбаешься. Я тебя знаю двадцать лет, и я не помню, когда ты последний раз смеялась по-настоящему.

— Я смеюсь.

— Когда? Покажи мне. Когда ты последний раз смеялась?

Настя закрыла глаза. Попыталась вспомнить. Ничего не приходило. Она не помнила. Последние месяцы были как в тумане. Дни сливались, ночи тоже. Она просто существовала. Ждала, готовила, убирала, спала. Как автомат. Как робот. Она не помнила, когда смеялась.

— Вот видишь, — сказала Катя. — Ты даже не помнишь.

— Я устала.

— От чего, Настя? От чего ты устала? Ты не работаешь. Ты сидишь дома. Ты ничего не делаешь. От чего ты можешь устать?

Настя хотела ответить. Хотела сказать, что устала ждать. Устала притворяться. Устала бояться. Устала от запаха чужих духов. Устала от волоса в кармане. Устала от самой себя. Но не сказала ничего. Просто стояла и смотрела в окно. Дождь усилился. Капли стучали по стеклу, размывая двор, дома, людей.

— Я не могу уйти, — сказала она наконец. Тихо, почти шёпотом.

— Можешь.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я его люблю.

Катя замолчала. Настя слышала, как она затягивается, как выдыхает дым. Потом Катя сказала:

— Любовь — это не когда ты боишься. Любовь — это не когда ты ждёшь его ночами и плачешь. Любовь — это не когда ты не помнишь, как смеяться. Это не любовь, Настя. Это зависимость.

Настя закрыла глаза. Слёзы подступили, но она не позволила им выйти. Не сейчас. Не при Кате. Она и так слишком много плакала в последнее время. В ванной, где никто не видел. Ночью, когда он спал. Утром, когда он уходил. Она плакала так часто, что уже не замечала.

— Я перезвоню, — сказала она.

— Настя...

— Позже. Я перезвоню.

Она нажала отбой. Положила телефон на стол. Села на табуретку. Посмотрела на чашку с остывшим кофе. Она не пила его. Просто смотрела. Потом встала, вылила, помыла чашку. Поставила её на полку. Всё как всегда. Как должно быть.

До пятницы оставалось два дня.

В пятницу он ушёл в семь вечера. Надел джинсы, чёрную футболку, кожаную куртку. Побрился, попшикал одеколоном. Настя стояла в коридоре, смотрела, как он собирается. Он не смотрел на неё. Просто надел ботинки, взял ключи.

— Я позвоню, — сказал он.

— Хорошо.

Он вышел. Дверь закрылась. Настя осталась одна.

Она стояла в коридоре минуту. Две. Три. Потом прошла в комнату, села на диван. Взяла книгу, открыла, закрыла. Включила телевизор, выключила. Посмотрела на телефон. Ничего. Она не ждала звонка так рано. Он только ушёл. Но всё равно смотрела на экран. Просто смотрела.

В восемь она поужинала. Одна. Салат, курица, чай. Всё как обычно. Только тихо. Очень тихо. Она включила музыку, чтобы заглушить тишину. Но музыка раздражала. Она выключила. И снова тишина. Она слышала, как тикают часы на стене, как капает вода из крана, как шумит холодильник. Все звуки, которые она обычно не замечала, сейчас лезли в уши.

В девять она позвонила. Он не ответил. Она набрала ещё раз. Не ответил. Положила телефон на стол. Посмотрела на него. Он лежал, чёрный, гладкий, молчаливый. Она взяла его, набрала сообщение: «Ты где?» Отправила. Посмотрела на экран. Ничего. Не прочитано. Не отвечено.

В десять она позвонила снова. Гудки. Длинные, тягучие. Она слушала их и чувствовала, как внутри нарастает что-то. Паника? Злость? Страх? Она не знала. Просто слушала гудки и считала. Один, два, три, четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Сброс.

Она набрала ещё раз. Гудки. Ещё раз. Ещё. Она набрала его десять раз. Потом перестала. Положила телефон. Встала. Прошла на кухню. Налила воды. Выпила. Поставила стакан. Вернулась в комнату. Села на диван. Посмотрела на часы. 22:47.

Она взяла телефон и написала: «Матвей, ответь. Пожалуйста». Отправила. Ничего.

Она сидела и смотрела на экран. Минуту. Пять. Десять. Потом отложила телефон. Легла на диван. Закрыла глаза. Не спала. Просто лежала. В голове крутились мысли. Где он? С кем? Что делает? Почему не отвечает? Может, телефон разрядился? Может, он не слышит? Может, что-то случилось?

Может, он с другой.

Эта мысль пришла сама. Не спрашивая разрешения. Просто появилась и осталась. Она лежала с закрытыми глазами и видела его. С другой. Светловолосой. С той, чей волос лежал в кармане её куртки. Она видела его руки на чужой спине. Его губы на чужих губах. Его шёпот в чужое ухо. Она видела это так ясно, что стало трудно дышать. Она открыла глаза и села. В комнате было темно. Только свет от уличных фонарей падал на пол. Она посмотрела на телефон. 23:15. Ничего.

Она встала, прошла в спальню. Легла в кровать. Его сторона была пустой, холодной. Она протянула руку, коснулась подушки. Она пахла им. Тем самым запахом, который она любила. Она прижала подушку к груди и закрыла глаза. И так лежала. До утра. Не спала. Просто лежала.

В 6:40 утра дверь открылась.

Настя услышала звук ключа и открыла глаза. Она не спала. Всю ночь не спала. Просто лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Считала трещины. Доходила до двадцати и начинала сначала. Потом сбивалась. Потом снова считала. И так до утра.

Она услышала, как он разувается в прихожей. Как вешает куртку. Как идёт на кухню. Она лежала и слушала. Не вставала. Ждала. Он зашёл в спальню. Она увидела его. Растрёпанного, весёлого, с пакетом в руке. От него пахло пивом, сигаретами, улицей. И ещё чем-то. Она не сразу поняла. Он улыбнулся.

— Не спишь?

Она села на кровати. Посмотрела на него. Он был красивый. Даже сейчас, после ночи неизвестно где, он был красивый. Мятая футболка, растрёпанные волосы, улыбка. Он подошёл, сел рядом, обнял её. Притянул к себе. Она почувствовала его руки на спине, его дыхание на шее. Он поцеловал её в шею. Мягко, тепло. Она закрыла глаза.

И вдохнула.

Запах.

Сладкий, цветочный. Другой. Не тот, что был в прошлый раз. Другие духи. Другая женщина. Или та же, но другие духи. Она не знала. Она просто чувствовала этот запах. Он был везде. На его футболке, на его коже, в его волосах. Она хотела отстраниться. Хотела закричать. Хотела ударить его. Но не сделала ничего. Просто сидела. Просто позволила себя обнимать. Просто вдыхала этот запах.

— Как посидели? — спросила она. Голос ровный. Спокойный. Как будто ничего не было.

— Нормально. Дрон как всегда напился. Соколов пытался его успокоить. В общем, весело было.

Он говорил и говорил. Что-то про друзей, про пиво, про футбол. Она не слушала. Она смотрела на его губы, которые двигались, и думала: «Ты целовал её этими губами. Ты говорил ей что-то этими губами». Она смотрела на его руки, которые обнимали её, и думала: «Ты трогал её этими руками. Ты держал её этими руками». Она смотрела на него и не узнавала. Это был её муж. Тот, кого она любила. Тот, с кем она прожила пять лет. И это был чужой человек. Тот, кто врал ей. Тот, кто пах чужими духами.

— Ты меня слушаешь?

Она моргнула. Посмотрела на него.

— Да. Конечно.

— Ты какая-то странная.

— Не выспалась.

Он кивнул. Поверил. Или сделал вид, что поверил. Он встал, снял футболку, бросил её на стул. Настя посмотрела на эту футболку. Завтра она постирает её. Уберёт запах. Как всегда. Как будто ничего не было.

Он пошёл в душ. Она осталась сидеть на кровати. Смотрела на футболку. Потом встала, взяла её. Поднесла к лицу. Вдохнула. Запах был сильный. Уверенный. Он не пытался скрыть его. Не пытался замести следы. Как будто ему было всё равно. Как будто он знал, что она ничего не скажет. Как будто он знал, что она будет молчать.

Она бросила футболку обратно на стул. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Посмотрела в окно. Утро было серое, туманное. Люди шли на работу. Машины ехали. Всё как всегда. Мир не изменился. Только она изменилась. Или не она, а что-то внутри неё. Что-то треснуло. Медленно, почти неслышно. Но треснуло.

Она прошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Оттуда смотрела незнакомая женщина. Уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, губы сухие. Она смотрела на себя и не узнавала. Кто это? Что это за женщина? Где та Настя, которая смеялась, которая любила, которая верила? Она исчезла. Растворилась. Осталась только эта. Пустая. Уставшая. Молчаливая.

Она провела пальцами по лицу. По щекам, по лбу, по губам. Как будто пыталась вспомнить, кто она. Как будто пыталась вернуть себя. Но не могла. Руки опустились. Она смотрела на себя и чувствовала только одно: усталость. Бесконечную, глубокую, как колодец. Она устала притворяться. Устала ждать. Устала молчать. Устала любить того, кто её не любит.

Из душа вышел Матвей. Мокрый, в полотенце на бёдрах. Он подошёл сзади, обнял её. Посмотрел в зеркало. На неё. На себя. Улыбнулся.

— Ты красивая.

Она посмотрела на него в зеркале. На его улыбку, на его глаза. И ничего не почувствовала. Ничего. Пустота. Только запах. Тот самый. Сладкий, цветочный. Чужой.

— Спасибо, — сказала она.

Он поцеловал её в плечо и вышел. Она осталась стоять перед зеркалом. Смотрела на себя. Долго. Минуту. Две. Три. Потом отвернулась. Взяла его футболку. Пошла в ванную комнату, где стояла стиральная машина. Загрузила. Насыпала порошок. Включила. Машина загудела. Запах начал исчезать. Стираться. Уходить. Как будто ничего не было.

Она вернулась на кухню. Сварила кофе. Налила ему. Себе. Села за стол. Он пришёл, сел напротив. Взял чашку. Сделал глоток.

— Вкусно.

Она кивнула. Смотрела на него. На его руки, на его губы, на его глаза. И думала: «Кто ты? Я тебя не знаю. Я тебя никогда не знала». Но вслух сказала другое.

— Тебе добавки?

— Давай.

Она встала, налила ещё кофе. Поставила перед ним. Села. Продолжила смотреть. Он пил кофе и листал телефон. Что-то смотрел, что-то читал. Улыбался. Может, сообщения. Может, новости. Она не знала. Не спрашивала. Просто сидела и смотрела. И чувствовала, как что-то внутри трескается. Медленно, кирпичик за кирпичиком. Но трескается.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько ещё сможет молчать. Не знала, сколько ещё выдержит. Но сейчас она сидела напротив мужа, пила кофе и улыбалась. Как всегда. Как будто ничего не было.

А вечером, когда он ушёл, она достала из кармана куртки волос. Посмотрела на него. Светлый, длинный, чужой. Положила обратно. Не выбросила. Потому что это было доказательство. Доказательство того, что она не сумасшедшая. Доказательство того, что всё это правда. Доказательство того, что она ещё жива. Пока ещё жива.