Read the book: «Sweet Pain»

Стекло

Поезд пришёл в Москву в шесть утра. Кристина стояла в тамбуре с чемоданом на колёсиках, который тащила с самого Перми, и смотрела, как за окном проплывают серые бетонные заборы, ржавые гаражи, провода. Она не спала всю ночь. Плацкарт, боковая полка, мужик напротив храпел так, что дребезжала пластиковая перегородка. Она лежала с открытыми глазами и считала трещины на потолке вагона. Досчитала до сорока семи, потом сбилась, потом начала заново. Мать умерла девять дней назад. Кристина не плакала на похоронах. Не плакала, когда разбирала её вещи. Не плакала, когда нашла в шкафу коробку с детскими рисунками, своими, тринадцатилетними, где она нарисовала их дом и подписала печатными буквами: «Мы тут счастливы». Не плакала, когда продавала её кольцо, чтобы хватило на билет. А сейчас, в тамбуре, где пахло машинным маслом и чьим-то перегаром, она почувствовала, как что-то подступило к горлу, и сглотнула. Не сейчас. Не здесь.

Вокзал встретил её гулом, толпой, запахом кофе из автомата и мокрого асфальта. Кристина вышла на площадь, поставила чемодан, достала телефон. Три процента зарядки. Она не взяла зарядку. Она вообще ничего не взяла толком, только чемодан с инструментами и сумку с одеждой. Всё остальное осталось в квартире, которую надо было продавать, но она не могла даже думать об этом. Телефон мигнул и погас. Она стояла с чёрным экраном в руке и смотрела на людей, которые шли мимо, у каждого было куда идти. У неё тоже было. Адрес она помнила. Комната у женщины, которая держит кошку. Нашла по объявлению, ещё в Перми. Женщину звали Галина Петровна, и она написала в сообщении: «С кошкой ладить надо. Она у меня характерная».

Кристина взяла такси, потому что не разобралась с метро, потому что руки дрожали, потому что ей было плевать на деньги, которых почти не осталось. Таксист молчал всю дорогу, и она была ему благодарна. Смотрела в окно. Москва была не такой, как в кино. Не блестящей, не праздничной. Серой, плотной, занятой собой. Люди шли быстро, не глядя друг на друга. Дома давили. Кристина подумала, что здесь легко потеряться, и от этой мысли стало немного легче.

Дом на окраине, панельная девятиэтажка, облупленный подъезд, лифт не работает. Она поднялась на седьмой пешком, с чемоданом, который бил по ступенькам, с сумкой на плече, которая резала ключицу. Дверь открыла женщина лет шестидесяти, в халате, с сигаретой в руке. Из квартиры пахло жареной картошкой и валерьянкой.

Кристина? спросила она, оглядев её с ног до головы. Ну, проходи. Только обувь снимай, у меня ковры.

Кристина сняла кроссовки. Ковры были старые, вытертые, но чистые. В комнате, которую ей показали, стоял диван, шкаф, стол, телевизор на тумбочке. Телевизор работал. Шёл сериал про ментов, громко, с выстрелами. На подоконнике сидела кошка, серая, толстая, и смотрела на Кристину, не мигая.

Мурка, сказала Галина Петровна. Не трогай её первые дни. Она привыкнет.

Кристина кивнула. Поставила чемодан у шкафа. Села на диван. Пружины скрипнули. Галина Петровна стояла в дверях, курила в сторону коридора, смотрела на неё.

Ты худая, сказала она. Есть будешь?

Не хочу, ответила Кристина. Спасибо.

Ну, как хочешь. Кухня там. Чай, сахар, всё есть. Плата первого числа. Если что, я днём на работе, вечером дома. Телевизор не выключаю, привычка. Не мешает?

Не мешает.

Галина Петровна ушла. Кристина осталась одна. Сидела на диване, смотрела на экран, где мужчина в форме кричал на женщину в халате. Потом легла. Не раздеваясь. Закрыла глаза. Телевизор бормотал, кошка прыгнула на подоконник, за окном сигналили машины. Она не спала. Просто лежала и слушала. Думала о матери. О том, как та в последний месяц уже не вставала, как смотрела в потолок и просила открыть окно. Кристина открывала. В комнату входил холод, мать дышала глубже, потом засыпала. Кристина сидела рядом на стуле и держала её за руку. Рука была сухая, лёгкая, как бумага. Когда мать умерла, Кристина ещё держала её минут десять, пока не пришла медсестра и не сказала: «Всё, девушка. Отпускайте».

Она не помнила, как отпустила. Помнила только, что вышла на улицу и долго стояла у аптеки, не понимая, куда идти.

Теперь она лежала на чужом диване в чужом городе и слушала чужой телевизор. И думала, что надо встать. Надо найти работу. Надо жить дальше. Но тело не слушалось. Тело хотело лежать. Тело хотело, чтобы ничего не было.

Она встала через час. Умылась в ванной, где на полке лежало мыло с запахом земляники и стояла зубная щётка в стакане, чужая. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо серое, глаза красные, волосы прилипли ко лбу. Она умылась холодной водой, вытерлась полотенцем, которое пахло стиральным порошком и чем-то ещё, чужим. Вернулась в комнату. Достала из чемодана ноутбук. Старый, с облезлой клавиатурой, но работал. Нашла в закладках сайт галереи. «Вернисаж». Она откликнулась на вакансию ещё неделю назад, из Перми. Реставратор мебели и предметов интерьера. Ей ответили. Просили прийти двадцатого. Сегодня было девятнадцатое. Завтра.

Она закрыла ноутбук. Легла. Телевизор бормотал. Мурка пришла и легла в ногах, тяжёлая, тёплая. Кристина не стала её прогонять. Закрыла глаза. И на этот раз уснула. Без снов.

Утром она проснулась от того, что Мурка мяукала над ухом. Галина Петровна уже ушла, на кухне остался чайник и записка на столе: «Молоко в холодильнике. Не забудь закрыть дверь». Кристина выпила чай. Съела кусок хлеба. Надела чистую рубашку, джинсы, кроссовки. Собрала волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Ничего. Обычная. Таких в метро тысячи. Она вышла из квартиры, закрыла дверь, проверила, дёрнула ручку. Пошла к метро. На этот раз разобралась. Две станции, переход, ещё три. Вышла на нужной. Улица, старые дома, вывески, кофейня. Галерея была в переулке, за чугунной оградой. Двухэтажное здание, бывший особняк, окна с лепниной, вывеска скромная, золотыми буквами.

Кристина толкнула дверь. Внутри пахло лаком, пылью и кофе. Высокие потолки, паркет, картины на стенах, скульптуры в углах. На неё никто не обратил внимания. Она постояла, потом подошла к стойке. За стойкой сидела девушка с наушниками, что-то печатала.

Я на собеседование, сказала Кристина. Реставратор. Мне писали.

Девушка подняла глаза. Ага. Сейчас. Она сняла наушники, куда-то позвонила, сказала в трубку несколько слов. Потом кивнула Кристине: Идите на второй этаж. Там мастерская. Спросите Андрея.

Кристина поднялась по лестнице. Перила были холодные, гладкие. На втором этаже было светлее, окна во всю стену, и стоял запах скипидара, который она знала с детства. Мастерская. Верстаки, инструменты, куски дерева, банки с лаком. В углу стоял шкаф, старинный, тёмный, с резьбой. Возле него стоял мужчина. Спиной. Высокий, в тёмном пиджаке, рубашка светлая, без галстука. Волосы тёмные, короткие. Он смотрел на шкаф, не двигаясь. Кристина остановилась в дверях. Не знала, что делать. Кашлянула.

Мужчина обернулся. Медленно. Посмотрел на неё. Не улыбнулся. Глаза тёмные, внимательные. Шрам над правой бровью, тонкий, белый, старый. Кольцо на безымянном пальце, левой руки. Золотое, простое. Пиджак дорогой, она такие видела только в витринах. Руки в карманах. Стоял и смотрел.

Вы кто? спросил он. Голос низкий, ровный.

Кристина. Я на собеседование. Реставратор.

Андрей? Он внизу.

Мне сказали подняться.

Кто сказал?

Девушка на ресепшене.

Он замолчал. Посмотрел на неё ещё несколько секунд. Потом вынул руку из кармана, провёл по шкафу, по резьбе.

Этот шкаф надо восстановить, сказал он. Сможете?

Кристина подошла ближе. Посмотрела. Шкаф был старый, восемнадцатый век, может, раньше. Резьба пострадала, где-то сколы, где-то трещины. Лак сошёл пятнами. Дверца перекошена.

Смогу, сказала она. Нужно время.

Сколько?

Месяц. Может, полтора.

Он кивнул. Посмотрел на неё внимательнее. На руки. Она машинально спрятала их за спину, потому что под ногтями был лак, старый, въевшийся, который она не смогла отмыть. Он это заметил. Уголок рта дёрнулся. Не улыбка. Что-то другое.

Завтра приходите, сказал он. В девять. Не опаздывайте.

Он пошёл к лестнице. Прошёл мимо неё. Запах одеколона, дорогого, с чем-то древесным. Она стояла, не двигаясь. Услышала, как он спускается. Потом тишина. Она выдохнула. Посмотрела на шкаф. Потрогала резьбу. Пальцы знали, что делать. Голова пока нет.