Read the book: «Иерихон: Любовь важней семьи»

Там, где лес дышит

Джон переступил через гнилой ствол и замер, прислушиваясь. Лес дышал. Не метафорически — воздух здесь действительно двигался иначе, чем на открытых полях. Тяжёлый, смолистый, с примесью влажной земли и чего-то сладковатого, что он не мог назвать. Он знал этот запах. Три года знал. И всё равно каждый раз, когда входил под сень этих деревьев, чувствовал, как что-то внутри сжимается — то ли страх, то ли предвкушение.

Под ногами хрустнула ветка. Он замер. Сердце ударило в горло. Секунда. Две. Ничего. Только где-то далеко ухнула сова, да ветер прошёл по кронам, шевеля листву. Джон выдохнул и двинулся дальше.

Он знал этот путь наизусть. Каждый корень, каждый камень, каждая яма, в которую можно было угодить в темноте. Три года назад он бы не прошёл и десяти шагов, не переломав ноги. Теперь ноги сами находили безопасные места. Тело помнило. Тело вообще помнило многое, о чём лучше было не думать.

Свёрток под мышкой оттягивал руку. Хлеб, сыр, небольшой нож в кожаных ножнах. Подарок. Он всегда приносил ей что-нибудь. В первый раз — яблоко. Она посмотрела на него так, будто он протянул ей отрубленную голову. Эльфы, как он узнал позже, не ели яблок. Считали их пищей для скота. Но то яблоко она взяла. И съела. И улыбнулась. Тогда он понял, что пропал.

Джон вышел к старому дубу. Дерево возвышалось над остальными, как башня. Кора на нём была грубая, в трещинах, и в одной из этих трещин, на высоте вытянутой руки, торчал сложенный вчетверо лист. Он потянулся, вытащил. Развернул.

«Жди. Патруль у реки. Буду до полуночи».

Почерк ровный, с лёгким наклоном вправо. Буквы как будто выведены рукой, привыкшей не к перу, а к чему-то более опасному. Он усмехнулся, сложил лист и убрал за пазуху. Уже третья записка за месяц. Раньше она оставляла знаки — камешки, сложенные пирамидкой, надломанную ветку. Слова появились недавно. Он не спрашивал почему. Боялся, что если спросит, она перестанет их писать.

Он прислонился к дубу, сполз по стволу вниз и сел, вытянув ноги. Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то в темноте треснул сучок. Мышь? Лиса? Или что-то похуже. Он положил руку на рукоять кинжала — не тот, что был в свёртке, а свой, рабочий, с потемневшей от крови рукоятью. Ждать пришлось недолго.

Она появилась бесшумно. Просто воздух в одном месте стал плотнее, и вот уже из тени между двумя соснами выскользнула фигура. Невысокая, в тёмном плаще, капюшон низко надвинут на лицо. Она всегда так ходила. Даже здесь, где их никто не мог увидеть. Даже с ним.

— Ты рано, — сказала она. Голос низкий, с хрипотцой, будто она долго молчала или кричала. Может, и то и другое.

— Соскучился.

Она скинула капюшон. Свет луны упал на её лицо, и Джон снова, в который уже раз, забыл, как дышать. Острые скулы, широко расставленные глаза цвета старого мёда, губы, которые она вечно кусала — то от злости, то от смущения. И уши. Длинные, заострённые, выглядывающие из тёмных волос, как признание в том, кем она была. Эльфийка. Принцесса. Существо, за одну ночь с которым его должны были казнить. Медленно. С особым удовольствием.

— Врёшь, — сказала она, но уголок рта дрогнул. Она подошла ближе, села рядом, привалилась плечом к его плечу. От неё пахло хвоей и дымом. И ещё чем-то — железным, острым. Кровь?

— Ты ранена?

— Царапина. Ветка.

Она всегда так говорила. Царапина. Ушиб. Ерунда. Однажды он увидел у неё на боку рану длиной в ладонь, глубокую, с ровными краями — след от клинка. Она сказала, что упала на сук. Он не поверил. Но не стал спорить. Спорить с ней было бесполезно.

Джон протянул свёрток. Она взяла, развернула, посмотрела на хлеб, на сыр, на нож. Пальцы задержались на рукояти — простой, обмотанной кожей, с коротким лезвием.

— Красивый, — сказала она.

— Острый.

— Это я вижу.

Она поднесла нож к свету, повернула. Лезвие блеснуло. Джон смотрел на её руки — длинные пальцы, мозоли на подушечках, тонкий шрам на запястье. Руки воина. Руки целительницы. Руки, которые он целовал в темноте, когда она позволяла.

— У тебя новый шрам, — сказал он.

Она посмотрела туда, куда он смотрел. На предплечье, чуть выше локтя, розовела полоса свежей кожи. Она дёрнула рукавом, пряча.

— Не надо.

— Что не надо?

— Смотреть так.

Он не отвёл взгляда. Она вздохнула, отвернулась, уставилась на дерево перед собой.

— Я упала с ветки. Убегала от патруля. Один из них… Он меня почти узнал. Я спрыгнула. Неудачно.

— Ты могла разбиться.

— Могла. Но не разбилась.

Он взял её за руку. Она напряглась, но не отняла. Он провёл пальцем по шраму — осторожно, едва касаясь. Кожа была тёплой. Она вздрогнула.

— Не надо, — повторила она. — Если я привыкну к твоим прикосновениям, я не смогу без них.

— И не надо.

— Джон.

— Что?

Она посмотрела на него. В её глазах было что-то, от чего у него перехватывало дыхание. Страх. Не за себя. За него. Она боялась за него больше, чем за себя. Он знал это. И ничего не мог с этим сделать.

— Я слышала разговор, — сказала она тихо. — Отец говорил с дядей. В библиотеке. Я стояла за гобеленом. Они меня не видели.

Джон подобрался. Разговор в библиотеке. Ночью. За закрытыми дверями. Это не могло быть ничем хорошим.

— Что они говорили?

— Я не всё поняла. Они говорили тихо. Но я слышала слова. «Люди». «Граница». «Весной». И ещё… — Она замолчала, покусала губу. — Он сказал: «Мы покажем им, кто здесь хозяин».

— Кто сказал? Твой отец?

— Дядя. Келеборн. Это он говорил. Отец молчал. А потом сказал: «Я подумаю».

Джон почувствовал, как холод пробирается под куртку. Не от ночного воздуха. От слов. «Покажем им, кто здесь хозяин». Он знал, что это значит. Эльфы готовили что-то. Против людей. Против его народа.

— Почему ты не сказала раньше?

— Я не была уверена. Думала, может, мне показалось. Но потом… Я видела, как в город привезли оружие. Много. Больше, чем обычно. И лучники тренируются каждую ночь. Даже те, кто стар. Даже те, кто никогда не воевал.

Она замолчала. Джон молчал тоже. В голове было пусто и гулко, как в пустом зале. Эльфы готовятся к войне. Эльфы, которые и так их ненавидели. Эльфы, которые считали людей недостойными дышать с ними одним воздухом. Теперь они готовились убивать.

— Ты должна уйти, — сказал он наконец. — Немедленно. Если твой отец узнает, что ты мне рассказала…

— Я не боюсь отца.

— А я боюсь. За тебя.

Она посмотрела на него долго. Потом улыбнулась — криво, невесело.

— Мы можем убежать, — сказала она. — Вместе. Подальше отсюда. За море. Ты говорил, там есть земли, где никому нет дела, кто ты и откуда.

— Говорил.

— Так давай.

Он молчал. Она ждала. В темноте было слышно, как где-то капает вода — с листа на лист, с листа на землю. Мерно, как счёт времени.

— Я не могу, — сказал он.

— Почему?

— Потому что если я уйду, кто-то должен будет предупредить людей. Моих людей. Они не знают. Они не готовы.

— А если ты останешься, тебя убьют. Рано или поздно.

— Знаю.

Она встала. Резко, одним движением. Отошла на несколько шагов, обхватила себя руками. Спина прямая, как натянутая тетива.

— Ты глупец, — сказала она в дерево.

— Возможно.

— Ты умрёшь. И я останусь одна. Ты об этом подумал?

Он поднялся. Подошёл к ней. Она не обернулась. Он коснулся её плеча. Она дёрнулась, но не ушла.

— Я думаю об этом каждый день, — сказал он. — Каждый раз, когда иду сюда. Каждый раз, когда возвращаюсь. Я думаю: а что, если сегодня? Что, если нас увидят? Что, если я не успею её предупредить? Что, если она не придёт?

Она обернулась. В глазах блестели слёзы. Она злилась на себя за них — он видел. Эльфы не плачут. Эльфы не показывают слабость. Особенно принцессы. Особенно перед людьми.

— Я ненавижу тебя, — сказала она.

— Знаю.

— Я ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать. Я ненавижу, что не могу без тебя. Я ненавижу, что готова предать свой народ ради тебя.

— Я не прошу тебя предавать.

— А что ты просишь? — Она почти кричала. Шёпотом, но кричала. — Что ты вообще просишь, Джон? Ты просишь, чтобы я жила с этим? С тем, что я знаю, что мой отец готовит войну, и молчу? С тем, что я люблю человека, которого мой народ убьёт, если узнает? С тем, что я не могу вернуться домой, потому что там всё ложь?

Он обнял её. Она сопротивлялась секунду, потом обмякла. Уткнулась лицом в его грудь. Плечи дрожали. Он гладил её по волосам, по спине, чувствуя под пальцами тонкую ткань рубахи, тепло тела, биение сердца. Она была живая. Она была здесь. Она была его.

— Я не знаю, что делать, — сказал он в её волосы. — Я не знаю, как остановить войну. Я не знаю, как защитить тебя. Я не знаю, как жить, чтобы никто не пострадал. Я просто знаю, что люблю тебя. И что я не отдам тебя никому.

Она подняла голову. Глаза мокрые, ресницы слиплись. Она посмотрела на него, и он увидел в её взгляде что-то новое. Не страх. Не злость. Решение.

— Я не вернусь домой, — сказала она.

— Эльза…

— Я не вернусь. Если отец начнёт войну, я не буду стоять рядом с ним. Я не буду смотреть, как убивают людей. Твоих людей. Я уйду.

— Куда?

— С тобой. Или одна. Но я уйду.

Он хотел сказать что-то ещё. Хотел убедить её, что это опасно, что она не должна, что он не стоит этого. Но слова застряли в горле. Потому что он знал: если он её оттолкнёт сейчас, она уйдёт. Навсегда. И он останется один. С войной, с долгом, с пустотой внутри.

— Хорошо, — сказал он. — Вместе.

Она улыбнулась. На этот раз по-настоящему. И поцеловала его. Быстро, крепко, как будто ставила печать на договоре. Потом отстранилась.

— Мне нужно вернуться до рассвета. Если меня хватятся…

— Я знаю.

Она натянула капюшон. Собрала свёрток, спрятала нож за пояс. Взяла лук, который всё это время лежал у её ног, — он даже не заметил, когда она его сняла.

— Когда я смогу прийти снова? — спросил он.

— Не знаю. Отец что-то затевает. Он вызвал советников. Меня не пустили.

— Будь осторожна.

— Ты тоже.

Она сделала шаг в тень — и замерла. Вскинула голову. В темноте, где-то далеко, но приближаясь, протяжно и низко загудел рог. Один раз. Два. Эльфийский сигнал. Патруль.

— Уходи, — прошептала она.

— А ты?

— Я их задержу.

— Эльза…

— Уходи, Джон. Немедленно.

Она толкнула его в грудь. Не сильно, но он отступил. Она уже натягивала лук, вставляла стрелу. Движения быстрые, точные. Руки не дрожали. Глаза не дрожали. Только губы — едва заметно.