Read the book: «Женщины Древнего Рима. Увлекательные истории жизни римлянок всех сословий»

В истории нет ничего такого, что могло бы меня рассердить или расстроить: мужчины ни на что не способны, а уж женщины – и подавно.

Мисс Морлэнд.

Нортенджерское аббатство

© ЗАО «Центрполиграф», 2016

Введение

Эта книга охватывает более чем тысячелетний период, от «основания Рима» Ромулом и Ремом в 753 году до н. э. и до смерти Константина в 337 году н. э. Но поскольку нельзя не упомянуть об Энее, бежавшем из Трои после ее падения, которое, по мнению александрийских ученых, случилось в 1184 году до н. э., временные рамки нашего рассказа были раздвинуты. Он охватывает эпоху царей (753–510 гг. до н. э.), республику (509–27 гг. до н. э.) и первые три с половиной столетия существования империи – то есть то время, когда Рим впервые привел свой дом в порядок и подчинил себе весь Итальянский полуостров, а потом создал империю, которая раскинулась от залива Солвей до Сахары и от Атлантического побережья до Евфрата.

Женщины никогда не управляли Римом. В древности, во времена царей, и позже, в эпоху империи, действовал римский эквивалент салического права (которое запрещало женщинам управлять государством. – Пер.). В Древнем Риме не было цариц (все они были женами правящих царей), а в более поздние времена – императриц, которые правили бы самостоятельно. Трон передавался только по мужской линии. Однако это вовсе не означает, что женщины время от времени не приобретали огромной власти в республике, а позже не участвовали в управлении империей (и не всегда – за сценой), а также в формировании имперской политики.

Исторические документы не ограничиваются деятельностью царей, королей и императоров. Они включают в себя и социальную историю римского народа, а история римских женщин – это многовековая история представительниц всех слоев римского общества. И в этом нам повезло, ведь начиная с V века до н. э. иностранцы – в основном греки – постоянно писали о Риме, и нам хорошо известно, как они характеризовали римских женщин. К примеру, в своих «Римских вопросах» Плутарх подробно описывает женщин и их обычаи. Почему в далеком прошлом, когда римлянин возвращался из деревни, он посылал гонца предупредить жену о скором приезде? Почему римские женщины целовали своих близких родственников – мужчин, а вступив в брак, и близких родственников своего мужа? Чем объясняется исключительная сложность римских брачных ритуалов? Но больше всего поражало греков то, что в Риме женщинам из благородных семей разрешалось присутствовать на пирах!

Участие женщин в общественной и социальной жизни Рима объясняется, как и во всех древних обществах, двумя причинами.

Во-первых, у женщин были собственные ритуалы и праздники. От их примерного поведения и, в особенности, жреческих обязанностей зависело здоровье общества. Жены некоторых жрецов сами были жрицами. Символом государственной морали были девственницы-весталки, которые гарантировали экономическое процветание страны. Поэтому моральная нечистоплотность весталок расценивалась как государственная измена и безответственные выходки мужчин, вторгавшихся в дом во время отправления культа, в котором могли принимать участие только женщины, считались преступлением против общества. (Описание такого культа приводится в гл. 12.)

Во-вторых, женщины рожали детей, обеспечивая продолжение рода и выживание всего общества. Отсюда проистекало политическое значение браков между родовитыми семействами. Если же заглянуть глубже, то мы увидим, что начиная со II века до н. э. римляне были обеспокоены демографическими провалами из-за высокой детской смертности и гибели женщин во время родов. Во II веке до н. э. мудрые государственные мужи, а за ними и императоры стали принимать меры для повышения рождаемости. Когда призывы уже перестали действовать, власти начали выплачивать семьям, имевшим детей, в которых государство отчаянно нуждалось – в особенности для пополнения легионов, – крупное вознаграждение.

В развивающемся обществе история женщин – это история их эмансипации. Более чем за сто лет до гибели республики женщины восставали против брачных обычаев, которые намертво приковывали их к мужчинам и не позволяли сбросить эти цепи. Они боролись против бессмысленной строгости закона. Разводов, сначала очень редких, становилось все больше, и они превращались в большую неприятность. Новые веяния приходили в Рим из Греции; молодые девушки – и юноши тоже – стали учиться петь и танцевать. Хроники отмечают, как возмущались по этому поводу старики, пуритане и ханжи. Тем не менее подобные процессы в обществе остановить было уже нельзя. Женщины сами себя освободили. Они обрели свободу, а в последние годы республики и во времена империи наслаждались полной вседозволенностью.

В Риме были проститутки; на закате республики и позже – дорогие содержанки; были уважаемые всеми наложницы, и были casta puella, добропорядочные жены, матери семейств, которые руководили образованием своих сыновей и, совместно с дочерьми, пряли пряжу и шили домашнюю одежду для мужей. Во времена поздней республики прославились дамы, которым надоело быть добропорядочными матронами и которые пустились во все тяжкие. Они становились куртизанками, иногда весьма знаменитыми; или же начинали вмешиваться в политическую карьеру своих мужей и сыновей и обретали славу другого рода. Во времена империи статус подобных женщин сильно вырос. Редко какая имперская семья не имела своих выдающихся женщин. Возможности для удовольствий и развлечений были безграничны, такими же были возможности и для власти, если женщина имела слабохарактерного мужа или ее муж был младшим сыном императора.

С основания Рима до смерти Константина прошло много лет, но только в последние четыреста лет, в последние годы республики и в течение всего периода империи, в Риме жили женщины, которые оставили после себя заметный след.

До этого в древнем римском мире настоящими сильными характерами, и то преимущественно на сцене, обладали вовсе не римлянки, а гречанки. Многочисленные дошедшие до нас пьесы Плавта и Теренция, которые ставились в Риме в конце III века до н. э. и в первые годы II, были адаптацией пьес Менандра и других греческих драматургов. Они были написаны и сыграны в Афинах более чем за сто лет до этого. Мир этих комедий был столь же условен, как и мир современной пантомимы. Это был мир престарелых мужей и подозрительных жен, их красивых, полнокровных и развращенных сыновей, мир куртизанок, сводников и доносчиков. В конце пьесы обнаруживалось, что куртизанка (рабыня, которую выкупил на свободу ее любовник) вовсе не была рабыней. Выяснялось, что она родилась свободной, что ее украли в детстве и она стала жертвой совершенно невероятного стечения событий. И ее любовник наконец мог жениться на ней и сделать из нее честную женщину.

Но это были греческие пьесы, переведенные на латынь, и порой трудно понять, имеют ли они какое-нибудь отношение к жизни римских женщин.

После этого жили поэты, которые посылали молодым женщинам стихи и посвящали им поэмы. Самые талантливые появились в течение полувека – в последние дни республики, в годы гражданской войны и правления Августа. Катулл и Проперций были страстными и романтичными любовниками, а Гораций и Овидий – филантропами самого изысканного толка.

От Римской империи до нас дошли яркие и ядовитые сатирические изображения женщин, в особенности сатиры Ювенала. Однако называть Ювенала, Марциала – и даже Тацита – женоненавистниками глупо. На языке ненависти и презрения женщины не могут рассчитывать на лучшее отношение, чем все общество в целом, которое, по мнению сатириков, не только способствовало их деградации, но и само было ей подвержено.

Но насколько правдивы описания сатириков? В том, что такие женщины, которых вывели Ювенал и Марциал, в Риме существовали, не может быть никаких сомнений. Однако думать, будто все они были такими, совершенно неправильно – это все равно что представлять себе английское общество конца XIX века по пьесам Оскара Уайльда или это же общество 20–30-х годов XX века по романам Олдоса Хаксли и Ивлин Во. Леди Брэкнел, миссис Уимбуш и леди Метролэнд вряд ли помогут нам составить верное представление о том, как жили и какими были английские женщины в первой половине прошлого века. Тут надо обратиться к писателям с менее язвительным складом ума, каким был Голсуорси; и хотя герои Голсуорси тоже склонны к сумасшествию, его больше интересует характер нормальных людей, вроде тех, которые описывал в конце I века н. э. молодой Плиний.

Женщины, знакомые нам по произведениям литературы, созданным в основном историками и поэтами, принадлежали высшим слоям римского общества или были ему интересны. Тем не менее художники и скульпторы оставили нам изображение и других женщин из разных слоев общества. Музеи всей Италии, большей части Европы и даже Америки наполнены их бюстами, имеющими портретное сходство. Что же касается женщин времен цезарей, то мы видим их изображения на монетах – на которых, по обычаю того времени, люди были сильно приукрашены. Портреты женщин находим и на фресках, украшавших дома и виллы в Помпеях и других местах. Однако это совсем небольшая и не репрезентативная часть римских женщин, ибо на фрески попадали лишь знаменитые и богатые. Жизнь простых женщин – рабынь или отпущенниц, а также представительниц низшего и среднего классов – можно воссоздать лишь приблизительно и только в том случае, если имеются данные археологии и эпиграфии. На могилах и надгробных камнях сохранились надписи, которые можно прочитать. Эти надписи рассказывают нам о достоинствах простых женщин. Их иногда дополняют вырезанные из камня рельефы, по которым, хотя они частенько выполнены весьма неумело и неточно, мы можем судить, как выглядели эти женщины. Сохранилось огромное количество портретных голов и бюстов, которые демонстрируют одежды римских женщины и, что самое интересное, их прически. А благодаря находкам археологов мы можем увидеть и подержать в руках вещи, которыми пользовались эти женщины. Это ювелирные украшения, которые они носили, предметы, которые держали на своих туалетных столиках, а также их кастрюли и сковородки.

Однако все поэты, историки и сатирики были мужчинами, и можно только сожалеть, что до нас не дошло ни одного женского описания внешности римских представительниц прекрасного пола в первые годы существования Римского государства, в дни поздней республики и гражданской войны или в экстравагантном и опасном мире цезарей. Лишь очень немногие женщины писали книги, а из написанных – ни одна не сохранилась. Все на свете можно было бы отдать за то, чтобы хотя бы мельком заглянуть через плечо Тацита, когда он читал рассказ Агриппины Младшей, матери Нерона, о трагической жизни своей семьи, написанный ее собственной рукой!

К удивлению греков и других иностранцев, мужчины римских семей имели два, а то и три имени (второе имя всегда было фамильным), зато женщины – в эпоху республики – почти всегда должны были довольствоваться лишь одним – фамильным¹. Если в семье было несколько дочерей, то все они получали одно и то же имя². Для того чтобы различать их, к нему добавляли слово «старшая» или «младшая» или число: «первая», «вторая» и «третья». Женщина сохраняла свое имя после замужества³, прибавляя к нему имя мужа (в родительном падеже).

Во времена империи эта экономия женских имен прекратилась. Для женщин стало обычным явлением иметь два имени – первым было фамильное, вторым – третье имя отца или матери. Чаще всего использовалось именно это имя. В результате одна нелепость сменила другую. К примеру, жена Германика (Випсания Агриппина) и ее дочь, мать Нерона (чье полное имя было Юлия Агриппина), известны нам как Агриппины. Аналогичным образом жену Марка Аврелия и ее мать, жену Антония Пия, звали Фаустинами. По мере того как империя расширялась, женщины приобретали все больше и больше имен. Старшую дочь Марка Аврелия и его жены Фаустины звали Анния Аурелия Галерия Луцилла. Но самое длинное имя имела жена Александра Севера: Гнея Сейя Херенния Саллюстия Барбия Орбиана.

Поскольку героинями этой книги являются римские женщины, мне пришлось отказаться от удовольствия описать женщин из варварских племен, живших по обеим сторонам границ империи. Например, храбрых женщин Британии, которые встретили на берегу римлян, высадившихся в Англси в 60 году н. э. Тех, которые, как писал Тацит, «держали в руках горящие факелы и напоминали фурий, облаченных в черное, с всклокоченными волосами», или добродетельных девиц Германии, вроде тех, что захватили в плен Каракаллу. Когда их спросили, что они предпочитают – рабство или смерть, они ответили: «Смерть», а когда их все-таки продали в рабство, они убили себя и своих детей. Кроме того, мне пришлось отказаться от описания многих замечательных женщин: легендарной Дидоны и существовавшей в действительности Карфагенской Софонисбы, Клеопатры, а также дамы, возглавившей защитников Англси, королевы Боадиции, «огромной женщины, дородной и сильной, как мужчина, с горящими глазами и резким голосом, чьи густые светлые волосы ниспадали до самой талии». Однако в поздней империи нашлось место для Зенобии; кроме того, я описал многих женщин, родившихся в римских провинциях, которые стали частью римской истории. Это императорские жены из Галлии, Испании и Африки и две потрясающие дочери Сирии: жена Септимия Севера Юлия Домна и ее сестра Юлия Меса. Она стала бабушкой Элагабала и Александра Севера, которая воспитала этих двух императоров. Здесь будет рассказано и о женщине простого происхождения, предки которой были британцами и которую Марциал назвал настоящей римской женой. Ибо римляне умели превращать варваров в цивилизованных людей, в чем и заключалась причина их неизменных побед.

Часть первая
История

Глава 1. Ранний республиканский Рим

Основание Рима: волчица и другие женщины

Существует миф, основанный на рассказе Аристотеля, о том, что предположительно в XII веке до Рождества Христова Эней и его товарищи, бежавшие из павшей Трои, закончили свое путешествие в Италии. Когда мужчины отправились на охоту, их измученные женщины, поддавшись убеждению человека по имени Рим, подожгли свои корабли, и дальнейшее плавание стало невозможным. Этот рассказ был приукрашен такой историей: после того как дело было сделано, женщины испугались и бросились на шею своим братьям и отцам, умоляя защитить их от гнева мужей. Некоторые исследователи полагали, что отсюда и пошел обычай женщин Древнего Рима целовать при встрече своих родственников по мужской линии. Впрочем, другие ученые объясняли эту привычку желанием мужчин убедиться, что их женщины не пили вина.

Женщины не сыграли в основании Рима заметной роли, ограничившись лишь поджогом кораблей. Зато богиня Венера не осталась в стороне. Эней был сыном Венеры, следовательно, ее можно считать прародительницей всего римского народа, а в будущем – разве внук Энея не носил имя Иулий? – от нее пошел и род Юлия Цезаря. Однако римляне не имели прародительницы среди женщин – Ромулу и Рему подарила свою материнскую любовь дикая волчица (lupa).

Если верить легенде, родители положили своих нежеланных младенцев, братьев-близнецов Ромула и Рема, в корзину и бросили ее в воды разлившегося Тибра. Вскоре, однако, вода спала, и они очутились на сухой земле у подножия Палатинского холма. Пастух Фаустул, живший в хижине на склоне холма, спустился к реке и увидел волчицу, которая кормила двух младенцев. Пока они насыщались ее молоком, она старательно вылизывала их покрытые грязью тельца. Это место стало священным – чтобы отметить его, было посажено фиговое дерево (ficus Ruminalis). Здесь же располагалась пещера (Lupercal), а на холме стояла хижина пастуха (casa Romuli), жене которого Акке Ларенции волчица доверила воспитание близнецов.

Бронзовая скульптурная группа, которую сегодня можно увидеть на Капитолийском холме в Риме (Кампидольо), состоит из двух частей, появившихся в разное время: фигура волчицы была создана этрусками в V в. до н. э., а близнецы – в эпоху Возрождения. Памятник волчице, кормившей своим молоком младенцев, был установлен на Капитолии еще в 296 году до н. э; само это событие изображали на римских монетах начиная с III века до н. э., так что потомство о нем никогда не забывало. В наши дни у подножия Тарпейского холма в Риме стоит клетка, в которой мечется несчастная волчица, напоминая туристам о легенде, связанной с возникновением города.

Однако кто же на самом деле был матерью близнецов? Ибо только в самой примитивной версии легенды это была волчица. Существовало много противоречащих друг другу историй, появление которых можно объяснить тем, что слово lupa (волчица по-латыни) означает еще и проститутку.

Для начала вспомним легенды об Акке Ларенции, в честь которой ежегодно, 23 декабря, в Риме устраивался праздник. Согласно одной из них, она была первой благотворительницей в Риме, которому завещала свое огромное богатство, а о том, как она его приобрела, существует две версии. Самая грубая сообщает нам о том, что она была проституткой (lupa), и при этом исключительно успешной. Более живописен рассказ о жреце храма Марса, который однажды решил со скуки сыграть с ним в кости. Проигравший должен быть накормить партнера и предоставить ему на ночь женщину. Жрец проиграл; он выставил на алтарь богатое угощение, которое тут же исчезло, и оставил на ночь в храме прекрасную Акку Ларенцию. Ей приснился сон, в котором Марс обещал ей, что она получит награду от первого же мужчины, которого встретит при выходе из храма. Этот мужчина (впрочем, мы не знаем, был ли он молодым и красивым или старым и уродливым, ибо легенды предлагали оба варианта) женился на ней, а когда умер – оставил ей все свое богатство, которое она, в свою очередь, завещала городу. Согласно третьей версии, она была женой Фаустула и заменила близнецам мать. Более поздняя легенда превратила ее в мать двенадцати сыновей; один умер, и вместо него она усыновила Ромула. Двенадцать жрецов входили в состав Арвальского братства, просуществовавшего все годы республики и еще очень долго – в Римской империи.

Греческие историки, стремившиеся связать Ромула и Рема с Энеем, который, в конце концов, был основателем Рима, не сообщают нам о столь выдающемся начале их жизни. Одни называют их сыновьями Энея, другие – сыновьями троянской женщины Роме, а третьи – внуками Энея от его дочери Илии. Но в этих историях имелась временная нестыковка – поскольку между Энеем (современником падения Трои в XII в. до н. э.) и основанием Рима Ромулом в VIII веке образовался разрыв более чем в четыре столетия и его надо было чем-то заполнить. Сделали это так: Эней стал основателем династии, и «выпавшие» четыреста лет стали временем правления его потомков, альбанских царей. Все эти расчеты во II веке до н. э. проделали рационалисты. Между Энеем и Ромулом они поместили династию альбанских царей: сначала Аскания, сына Энея, которого он привез с собой из Трои, потом Сильвия, сына Энея и Лавинии, на которой он женился в Италии, а потом – несколько поколений потомков Сильвия. Илия превратилась в Рею (так звали мать Юпитера) Сильвию (женское имя Альбанской династии).

История превратилась в мелодраму, в которой участвовали злодей и героиня. С течением времени некий Амулий сверг Нумитора, короля Альбы, а чтобы потомки Нумитора не смогли ему отомстить, убил на охоте его сына, а дочь Рею Сильвию сделал весталкой, чтобы она никогда не смогла родить детей. Но ее совратил то ли какой-то неизвестный человек, то ли Амулий, то ли сам бог Марс, когда она, исполняя свои обязанности весталки, ходила за водой.

Рея родила близнецов, но по приказу Амулия их положили в корзинку и бросили в реку – что их и спасло. Они выросли, убили Амулия, восстановили Нумитора на троне, которому он по праву принадлежал, а потом покинули Альбу и создали колонию – город, который был назван Римом. На все эти события ушел ровно 431 год, прошедший после падения Трои. Таким образом, разрыв между 1184 и 753 годами был заполнен.

А что же случилось с Реей? Попала ли она в тюрьму, где и умерла? Была ли она заточена туда Амулием и, в должное время, освобождена своими сыновьями? А может, ее бросили в реку (в Анио или Тибр) и на ней женился речной бог? Обо всем этом нам рассказывают легенды.

Похищение сабинянок

Согласно легенде, в Риме жили молодые люди из Альбы. Когда были сооружены стены, встал вопрос о создании правил для нового общества, которые должны были лечь в основу некоторых традиций римской цивилизации. Главным вопросом стали взаимоотношения мужчин и женщин. Считают, что именно Ромул установил ту жесткую и неизменную форму брака, которая получила название confarreatio, то есть такого союза, в котором жена должна полностью разделять с мужем его судьбу. Этот союз несколько столетий воспринимался женщинами как нечто неизбежное; от него отказались только тогда, когда дали трещину сами основы социальной жизни. Так объяснили бы нам моралисты вроде старшего Катона.

В таком браке жена находилась в полном подчинении у мужа и развод был абсолютно невозможен. Иными словами, женщина ни при каких обстоятельствах не могла избавиться от своего мужа. Он же, при определенных условиях, мог от нее отказаться. Если она ему изменяла или предавалась пьянству – а злоупотребление спиртным, как утверждали римляне, самая главная причина измены, – то ее жестоко наказывали; муж и ее собственная родня становились для нее безжалостными судьями. Но если все шло хорошо, жена на протяжении всей жизни мужа была хозяйкой в доме, а случись ему умереть раньше ее, то ей, вместе с детьми, доставалось все его имущество. Если же детей не было и муж не оставлял никаких распоряжений относительно наследства, как полагалось по закону, то жена получала все его имущество и имения. Таким образом, богатые вдовушки, о которых писали сатирики более поздних времен, когда империя пришла в упадок, появились в глубокой древности.

Однако самые лучшие брачные законы не имеют никакой ценности, коль скоро нет жен; и, если верить легенде, молодые поселенцы столкнулись с этой проблемой, ибо женщин среди них не было. Они их просто не привезли с собой, поскольку основание нового города – вовсе не женское дело, а их новые соседи не собирались отдавать своих дочерей в жены молодым людям, которые уже прославились варварским поведением. И тогда молодые римляне решили показать, что вполне заслуживают этой репутации. Они объявили, что хотят устроить праздник, желая привлечь на него девушек. В Древнем Риме этот магнит был не менее силен, чем в современной Италии. Это был фестиваль, который просуществовал несколько веков под названием консуалия.

На него собрались толпы народа, и по сигналу Ромула все молодые люди схватили самых красивых девушек, которых смогли найти, и бросились бежать. Толпа гостей в ужасе рассеялась, а к молодым девушкам, захваченным в плен, в основном сабинянкам, римляне отнеслись с большим уважением. Этой ночью их никто не тронул, а утром Ромул прочитал им лекцию о превосходстве римских брачных обычаев над другими и назвал удачей представившуюся им возможность сочетаться браком по этим законам, что они тут же и сделали.

Эта захватывающая история стала частью римских легенд еще во II веке до н. э. Впрочем, ее могли придумать и для того, чтобы объяснить римские брачные обычаи, существовавшие в то время: ритуал похищения невесты, например, а также слово «Таласио», которое кричали во время свадебной процессии. Ибо, как гласит легенда, самые красивые сабинянки были похищены слугами богатого и привлекательного римлянина по имени Таласий. Слуги, пронося девушек через толпу, чтобы никто не попытался их отнять, кричали: «Таласио!», что означало «для Таласия», и все понимали, что эти девушки предназначены для всеми уважаемого господина.

Похищение сабинянок оказалось прибыльным для обеих сторон. Сабиняне объявили войну римлянам и, вероятно сыграв на алчности римской девы, весталки по имени Тарнея (хотя хотелось бы спросить: откуда здесь взялись римские девушки, и к тому же весталки?), они сумели захватить Капитолий. Римляне атаковали их со стороны Палатина. Началось славное сражение; тогда женщины, к тому времени уже беременные, вмешались и развели противников в разные стороны. Был заключен мир; сабиняне и римляне объединились и зажили в Риме рядом друг с другом. В одной из римских легенд говорится о том, что римляне дали родственникам своих жен торжественное обещание, что никогда не будут заставлять супруг молоть муку или готовить для них. Впрочем, об этом обещании, если оно и было сделано, очень быстро забыли.

Невинные девушки, жадные до утех мужчины и, как следствие, улучшение управления

Историю Рима писали не женщины, а мужчины, и к тому же ужасно консервативные и самоуверенные. Обуреваемые мыслями о том, что они живут во времена полного падения нравов, наступившего в последние два века до Рождества Христова, и уверенные в том, что женский пол не имеет никакого исторического значения, они тем не менее высоко ценили некоторых женщин, в особенности тех, кто прославился своим необыкновенно добродетельным поведением. Их пример должен был стать образцом для более поздних, еще более безнравственных времен или для тех женщин, которые погрязли в грехе и подвергались наказанию в соответствии со строгими моральными нормами, которые никогда не подвергались сомнению.

Впрочем, мы не можем сказать, что вся история Рима, с момента основания его Ромулом в 753 году до н. э. (или около того) и до захвата галлами в 390 году, связана с одними женщинами. Но она полна красочных легенд, в центре которых часто стоят женщины, хорошие или плохие.

Начнем с истории о жертве невинной любви, случившейся, вероятно, в середине VII века. В ту пору жили, каким бы странным это ни казалось, две семьи: Горации в Риме и Курации в Альбе. В каждой было по три сына, которые приходились друг другу двоюродными братьями (их матери были сестрами). Достигнув зрелости, они не нашли ничего лучшего, чем вступить в бой, который должен был решить, кому властвовать – Риму над Альбой или Альбе над Римом. Один из Курациев получил от сестры римских Горациев, с которой он был помолвлен, залог ее любви – плащ, который она соткала своими собственными руками. Этот плащ он должен был надеть в день их свадьбы.

Она увидела этот плащ промокшим от крови, когда ее брат, единственный, кто выжил в битве, с победой вернулся в Рим. Накинув его, он с триумфом прошел по городу. Убитая горем, она не смогла произнести ни слова поздравления; тогда он выхватил меч и пронзил ее с криком: «Отправляйся вслед за своей любовью к человеку, за которого ты собиралась замуж. Ты не думаешь ни о своих братьях, живых или мертвых, ни о своей стране! Да погибнет всякая римская женщина, которая прольет слезы по врагам Рима!»

Это убийство видели судьи, но в тот момент оно было оправданно. Кем были эти люди – человеческими существами или дикими животными? Такой вопрос задал себе грек Дионисий Галикарнасский, описывая это событие шесть веков спустя.

История гибели этрусской монархии и основания Римской республики в 510 году до н. э. связана с двумя женщинами: одной хорошей, а другой – плохой.

Царей в конце монархического периода приводили к власти женщины: сначала восхваляемая верующими, благородная Танакиль, которая добилась передачи трона своему мужу Тарквинию Приску, а потом и Сервию Туллию, своему зятю. Ее место заняла дочь Сервия Туллия.

Туллия была леди Макбет и Гонерильей в одном лице. Она организовала убийства своего мужа и сестры, чтобы выйти замуж за Луция Тарквиния Гордого, своего шурина, а потом велела ему захватить трон ее отца, царя Сервия Туллия, что и было сделано. Когда она возвращалась из Сената на Эсквилин, возница вдруг резко затормозил – перед ним лежало тело убитого царя. Туллию, однако, это не смутило: она выхватила у него вожжи и проехала прямо по трупу отца.

Так началось правление Тарквиния Гордого. Окончание его было не менее впечатляющим. Его армия осаждала Ардею, столицу богатой Рутулии, расположенную в двадцати трех милях к югу от Рима. Однажды, пьянствуя в своем шатре, сыновья Тарквиния, одним из которых был Секст Тарквиний, а другим – его кузен Тарквиний Коллатин, побились об заклад, чья жена ведет себя в отсутствие мужа приличнее. Вскочив на коней, они помчались в Рим и, прибыв туда уже в темноте, обнаружили, что жены царевичей веселятся на пиру. До Коллатии было девять миль (по дороге в Тиволи), и, когда они прибыли туда, стояла уже глухая ночь. Однако красавица Лукреция, жена Коллатина, еще не спала – вместе со своими рабынями она сидела за ткацким станком. Коллатин выиграл пари, не зная, что тем самым приговорил жену к смерти. Ее увидел Секст.

Через несколько дней Секст явился в ее дом один – в конце концов, он был двоюродным братом ее мужа – и попросил пустить его переночевать. Когда все уснули, он вошел в спальню Лукреции и лег рядом с ней. Он овладел ею, пригрозив, что если она ему откажет, то он сначала убьет ее, а потом раба и оставит его обнаженное тело в спальне, сообщив всему миру, что, обнаружив их занимающимися любовью, наказал обоих, как они того заслуживали. На следующий день, получив от Лукреции все, чего хотел, он вернулся в военный лагерь. Опозоренная Лукреция вызвала своего мужа, отца (которому царь Рима, уходя на войну, поручил охранять город) и своих родственников по мужской линии – тот самый трибунал, который судил бы ее, если бы Секст исполнил свое обещание, – и, рассказав им свою ужасную историю, вонзила себе в грудь кинжал. Ее тело было выставлено на Римском форуме; Юний Брут страстной речью убедил жителей города изгнать царя и выбрать двух консулов (позже эти выборы стали образцом для всех последующих выборов в Риме) и создать республиканское правительство. Секст Тарквиний был убит людьми – и их, вероятно, было очень много, – которые уже давно таили на него злобу; царица Туллия бежала из Рима, «преследуемая, где бы она ни появилась, оскорблениями мужчин и женщин, которые призывали на ее голову гнев отцовских фурий».

Но даже после установления республики история, если можно употребить такое слово, повторилась, и еще одна женщина стала жертвой похоти тирана. Это была Вергиния, погибшая в 449 году до н. э. Двумя годами ранее было приостановлено действие старых законов, и римляне избрали комиссию из десяти человек (децемвиров), которая должна была принять новые законы. Но, вкусив власти, децемвиры не захотели ее терять и после переизбрания в 450 году до н. э. оставались во главе Рима безо всякого на то права до 449 года до н. э. В тот год старший председатель комиссии Аппий Клавдий остался в Риме, хотя большинство его коллег отправилось в армию, чтобы отразить нападение врагов и защитить республику. И здесь произошел еще один скандал. Он стал следствием сексуального домогательства, не менее опасного по своим последствиям, чем то, что погубило Лукрецию. Он привел к свержению Тарквиниев и изгнанию их из Рима. Децемвиры закончили тем же, чем и цари, и потеряли власть по той же самой причине. Аппий Клавдий решил изнасиловать девственницу из простонародья.

Ей было пятнадцать лет, вполне подходящий возраст для брака, хотя она была еще школьницей. Она шла в школу, которая находилась рядом с Форумом, в сопровождении своей гувернантки (нутриксы), когда ее остановил некий М. Клавдий, слуга Аппия Клавдия, который доверил ему провернуть это гнусное дельце. М. Клавдий утверждал, что она – дочь одной из его рабынь, которая еще ребенком была украдена женой Вергиния и выдана за ее родную дочь. Он притащил девочку в трибунал Аппия Клавдия, чтобы доказать свое право на нее. Благодаря вмешательству бывшего трибуна Л. Ицилия, который был помолвлен с девушкой, и П. Нумитория, ее деда (или дяди), слушание дела было отложено на день. За это время ее отец Л. Вергиний успел приехать из армии. На следующий день Аппий Клавдий возглавил суд, выслушал дело и, невзирая на представленные доказательства, заявил, что Вергиния – дочь рабыни его слуги. Он по природе был не слишком умен и к тому же испорчен безмерной властью, а его душа и плоть воспламенились от страсти к этой девочке. У Вергиния был только один способ спасти честь дочери – заколоть ее. Рядом располагалась лавка мясника, а на столе лежал нож.

Ее тело, как и тело Лукреции, было выставлено на Форуме. Матроны и девицы прибежали из своих домов, оплакивая ее судьбу: одни бросали на ее гроб цветы и гирлянды, другие – пояса и ленты, третьи – игрушки своих детей, а иные – отрезанные локоны своих волос (так эту историю изложил Дионисий Галикарнасский).

После этого начался ужас: армия восстала, плебс (во второй раз в истории Рима) ворвался на священную гору; власть децемвиров была сброшена и восстановлена республиканская конституция; Аппия Клавдия арестовали. Он умолял вновь избранных трибунов не сажать его в тюрьму, «за компанию с ворами и разбойниками», но его никто не слушал. Он покончил с собой еще до того, как его дело было передано в суд. Слуга Аппия Клавдия, из-за которого разгорелся бунт, был изгнан из Рима. «Дух Вергинии, более счастливый после смерти, чем при жизни, бродил по домам, желая убедиться, что преступление не останется безнаказанным; но теперь, когда в живых не осталось ни единого преступника, он обрел свой покой», – сообщает Ливий.

Мать Кориолана

На четвертой миле от ворот Рима, отмеченной специальным камнем, по дороге Виа Латина, в последние годы республики стоял храм, посвященный женской удаче. Службы проводились в нем два раза в год – 1 декабря и 6 июля. Их посещали женщины, которые были замужем всего один раз. В храме стояла знаменитая статуя, на возведение которой женщины собрали деньги по подписке. После освящения она чудесным образом заговорила, и дважды произнесла: «Я дам вам собственность, которую вы мне отдали, собственность, которую вы мне посвятили, дамы». Это произошло очень давно, в начале V века до н. э. А событие, в честь которого, по мнению многих людей (совершенно ошибочному, кстати), был возведен этот храм, представляло собой самое благородное и удивительное деяние, совершенное женщинами ради Рима. Оно произошло между трагедией Лукреции и трагедией Вергинии, сразу же после 490 года до н. э.

В 493 году Марций одержал свою знаменитую победу над вольсками и захватил их город Кориоли; в честь этой победы он получил прозвище Кориолан. Он был патрицием самого реакционного толка: ненавидел простых людей, презирал трибунов. Он вел себя крайне бесцеремонно и, несмотря на свою военную славу, был изгнан из Рима. Тогда он поступил на службу к врагу и во главе вражеской армии двинулся на Рим. Сил отстоять город у римлян не было. Он стал лагерем в Фосса-Клуйлии, у четвертой дорожной вехи от Рима, и ему стоило лишь подойти и взять город. Жители отправляли к нему депутации, но он либо унижал их, либо прогонял. Наконец, в его лагерь прибыло посольство от женщин во главе с Ветурией, или Волумнией (Плутарх и Шекспир считали, что это была его мать), и его женой Волумнией (по другой версии – Вергилией). Мать принялась умолять его не входить в Рим; ее призывы к патриотическим чувствам не возымели действия, тогда она стала взывать к сыновнему долгу перед матерью (которому подчинялся сам Эней). И Кориолан покорился ей и увел армию вольсков домой. Относительно того, как закончилась эта история, существуют две версии. Согласно первой, вольски, которых он обманул и лишил легкой победы, его убили (как думали Плутарх и Шекспир), а согласно другой – он жил еще долго и написал эпиграмму: «Чем старше становишься, тем тяжелее изгнание» (об этом сообщает нам Ливий).

Сенат Рима решил увековечить победу женщин и приказал воздвигнуть на месте Кориоланова лагеря храм в честь женской удачи. Это было сделано в 487 году до н. э. или около того.

Все это, конечно, выдумки. Марций не был патрицием, он даже римлянином не был. Он был латином из Андеи, и армия, которую он возглавлял, была латинской, а не вольской. В основе договора, заключенного в час победы, лежит латинская версия о foedus Cassianum, великом договоре между латинянами и римлянами, подписанном в 493 году до н. э. Всю эту трогательную историю сочинили писатели IV века и римские историки II века до н. э., как выяснили современные ученые. Это тот самый случай, когда выдумка красочнее правды.

Жертвы и службы

В IV веке до н. э. легенды начинают уступать историческим сведениям, но женщины по-прежнему располагаются не в центре, а по краям исторической сцены.

Дебют женщины-отравительницы, весьма популярной фигуры в римских анналах (как и в хрониках других городов, древних и современных, созданных до того, как стали ясны причины желудочно-кишечных заболеваний), состоялся в 331 году до н. э. В тот год состоялся первый, зафиксированный в летописях, суд по делу об отравлении. Тогда умерло много знатных людей, а обстоятельства их смерти были столь схожими, что предположить какую-нибудь случайность невозможно. Показания дала рабыня, она же отвела судей на место, где несколько замужних женщин готовили какой-то напиток. Они уверяли, что он не только не ядовит, но, напротив, тонизирует организм. Доказать это можно было, только выпив его; пригласили двадцать женщин высокого социального положения, которые должны были проверить, правда ли это. Они выпили напиток и тут же умерли. Было арестовано и осуждено 170 женщин-отравительниц. Однако Ливий не сообщает нам, что с ними стало – казнили их или нет. Он просто рассказал эту историю, сделав при этом оговорку: «Рассказ об этом содержится не во всех исторических книгах, а только в некоторых; и я надеюсь, что все это неправда».

Позже, в 180 году до н. э., произошел еще один случай. Умер консул; выяснилось, что он был отравлен женой Хостилией, которая хотела, чтобы освободившееся место занял ее сын. В 154 году два выдающихся человека – один из них Постумий Альбин, консул – были отравлены женами. Семьи этих женщин, не теряя времени, удавили их.

Сооружение второго храма Венеры, в честь Венеры Покорной, в 295 году не обошлось без черного юмора. Было обнаружено, что несколько замужних женщин занимаются проституцией. Их оштрафовали, а вырученную сумму пустили на строительство храма.

Однако другие римские женщины посвящали себя более достойным деяниям. Существует очень интересный, хотя, по мнению некоторых ученых, не соответствующий истине рассказ о сооружении храма Венеры Лысой (Венера Кальва). Говорят, он был воздвигнут в честь римских женщин, которые остриглись налысо и отдали свои волосы для изготовления тетивы для луков, когда в 390 году до н. э. галлы осадили Капитолий. Было также несколько случаев, когда женщины отдавали государству свое золото; в первый раз это случилось в том же 390 году, когда галлы под предводительством Бренна захватили и разграбили весь Рим, пощадив лишь Капитолий. Прежде чем покинуть город, они потребовали, чтобы им заплатили выкуп в тысячу фунтов золота. Второй случай произошел во время 2-й Пунической войны в 215 году до н. э., через год после разгрома римлян под Каннами, когда Ганнибал и его армия одерживали в Италии одну победу за другой. Трибун Ц. Оппий издал указ, согласно которому женщинам разрешалось иметь лишь половину унции золота; им было запрещено носить яркие одежды, и все они, за исключением жриц, направлявшихся к месту своей религиозной службы, лишились права ездить по улицам Рима в повозках. Эту привилегию, как считают историки, они получили в благодарность за свой вклад в сбор выкупа в 390 году до н. э.

В годы 2-й Пунической войны, когда погибло много народу, женщины страдали молча. Однако некоторых эта война сделали знаменитыми. В начале и в конце ее, если верить Плинию Старшему, в Риме жили две самые добродетельные женщины во всей истории этого государства. Первую звали Сульпиция: она была женой Фульвия Флакка, который четыре раза занимал пост консула. В соответствии с указаниями Сивилловых книг, ей было поручено освятить статую Венеры. В годы той войны, которая, казалось, никогда не кончится, люди в поисках помощи и совета частенько обращались к Сивилловым книгам. В 205 году до н. э., когда уже многие поверили в скорое наступление мира, книги сообщили, что Ганнибала удастся изгнать из Италии только после того, как из Пессина во Фригии будет принесена статуя Великой Матери. Обратились за советом в Дельфы; царь Пергамона, расположенного в Малой Азии, оказал римлянам помощь, и 4 апреля 204 года до н. э. по морю прибыла статуя этой богини, высеченная из черного камня. Этот день потом ежегодно отмечался большими состязаниями, которые получили название мегаленсия. Статую богини перенес на берег молодой П. Сципион Насик, которого в Риме считали человеком исключительных моральных качеств. После этого матроны доставили ее в Рим и установили в храме Победы на Палатине. Так рассказывает Ливий. Однако Ливий хорошо знал, что у этой истории есть другая версия, на ней особенно настаивали поэты и семья Клавдиев. Корабль, который привез статую богини, сел в устье Тибра на мель, и никто не мог снять его оттуда. Тогда из толпы вышла Клавдия Квинта, замужняя женщина, а вовсе не девственница-весталка, и громко заявила, что корабль последует за ней, если она действительно целомудренна (о Клавдии ходили нелесные слухи). Корабль двинулся вверх по Тибру, и эти слухи были развеяны. Когда в 191 году до н. э. на Палатине был освящен храм этой богини, при входе установили статую Клавдии; утверждали, что она, как и сама богиня, умеет творить чудеса. И вправду, храм дважды сжигали, но на статуе не появилось ни единого пятнышка.

О путешествии богини вверх по Тибру сэр Джон Фрейзер писал: «Людям, конечно, больше нравится легенда о чуде… но мы должны признать, что рассказ Ливия гораздо ближе к истине». Как это ни печально, следует с этим согласиться.

Нравственный упадок в послевоенные годы

Начиная с 200 года до н. э. ход событий фиксировали римские историки того времени, работы которых до нас не дошли. Но они были доступны Ливию и другим авторам, по книгам которых мы теперь и изучаем историю Рима. По крайней мере, мы ступили на твердую почву, или надеемся, что ступили.

Среди историков, живших в середине II века до н. э., чьи работы до нас не дошли, был Катон Старший, очень самоуверенный и грубый человек, живое воплощение суровой морали. По его мнению и по мнению других римских историков, это была эпоха невиданного падения нравов. Они расходились лишь в одном: в какое время началось это падение. Одни считали, что его породило ослабление общества, которое наступило после разгрома Ганнибала в 202 году до н. э. и окончания тяжелой 2-й Пунической войны. Другие полагали, что критическим моментом стал разгром Македонии в 3-й Македонской войне, когда в 168 году до н. э. произошла битва при Пидне и армии-победительницы, вернувшись в римскую Италию, заразили ее жителей любовью к искусству и роскоши, которая царила в грекоговорящем мире. Другим казалось, что моральный упадок начался в 146 году до н. э., когда Карфаген был полностью разрушен и у Рима в средиземноморском мире больше не осталось соперника, власти и могущества которого можно было бы опасаться.

Главным симптомом упадка нравов стала прогрессирующая эмансипация женщин и рост их самосознания. В 195 году до н. э. сенат отменил закон Оппия, принятый двадцать лет назад в условиях военного времени, который привел к тому, что женщины и те, кто разделял их взгляды, лишились благоразумия. Дошло до того, что женщины стали вести себя, как суфражистки XX века (борцы за права женщин. – Пер.). Во время дебатов в сенате они устраивали на улицах демонстрации. Одного этого было достаточно, чтобы убедить несговорчивого Катона, который был в тот год консулом, занять жесткую позицию. Именно он однажды произнес с горечью: «Все мужчины управляют своими женами, мы управляем мужчинами, а кто же управляет нами? Наши жены!» Ливий приводит текст длинной и помпезной речи, которую произнес Катон.

В свою «Историю» («Происхождение») Катон включил и описание собственной карьеры. Кроме того, нам известно, он вставил в эту книгу и тексты своих речей, так что если историки, на основе трудов которых Ливий писал свою книгу, использовали «Историю» Катона, то можно надеяться, что у Ливия мы читаем речь, которую тот действительно произнес в 195 году в сенате. Историки, которым можно доверять, полагают, что это действительно так. Тем не менее существует мнение, будто это не подлинная речь, а придуманная, и автор ее либо сам Ливий, либо историк (вероятно, Валерий Антиас), труд которого тот использовал. Во всяком случае, если это и выдумка, то очень хорошая. Такую речь не постеснялся бы произнести и сам Катон, а с некоторыми изменениями и многие викторианцы.

«Если бы всякий женатый мужчина заботился о том, чтобы его собственная жена смотрела на него с почтением и уважала бы его, мы не имели бы и половины тех проблем, которые создают нам женщины. Вместо этого женщины приобрели столько власти, что мы лишились свободы в своих собственных домах, а теперь нас уже топчут и унижают публично. Нам не удалось усмирить их по отдельности, и теперь они объединились, чтобы ввергнуть нас в панику… Несколько минут назад я, сгорая со стыда, пробирался через целый полк женщин, чтобы оказаться здесь. Мое уважение к положению и скромности каждой женщины в отдельности, уважение, которого я не чувствую, когда они собираются толпой, не позволяло мне, как консулу, сделать что-нибудь, что допускало бы применение силы. Мне надо было бы сказать им: «Чего вы хотите добиться, бегая по улицам, чего прежде никогда не бывало, мешая движению и крича на мужчин, которые не являются вашими мужьями? Неужели вы не могли задать свои вопросы дома, и задать их своим мужьям? Или вы думаете, что на публике вас выслушают внимательнее, чем дома, что мужья других женщин воспримут ваши слова скорее, чем ваши собственные мужья? И дома, если женщины достаточно скромны, чтобы ограничить свои интересы тем, что их касается, они ни в коем случае не должны проявлять интерес к тому, какие законы были приняты в этом доме, а какие – отклонены…

Женщина – это дикое и неконтролируемое животное, и не стоит отдавать ей в руки вожжи, думая, что она не собьется с пути. Нет, вы должны крепко держать бразды правления в своих собственных руках, иначе обнаружите, что это дело совсем незначительное, по сравнению с другими ограничениями, налагаемыми на женщин обычаями или законами, которые женщины презирают и ненавидят. Они хотят одного – полной свободы или, если говорить прямо, полной вседозволенности. Уж если они задумали решить нынешнюю проблему бунтом, то что они сделают в следующий раз? Вспомните, сколько запретов было введено в прошлом, чтобы ограничить их вседозволенность и подчинить их своим мужьям. И несмотря на эти запреты, вам с трудом удается их контролировать. Предположим, вы позволите им приобрести возможность выбивать из вас одно право за другим и в конце концов добиться полного равенства с мужчинами, так неужели вы думаете, что сможете все это терпеть? Чепуха! Добившись равенства, женщины станут вашими господами…

Я не вижу ни смысла, ни прока в некоторых их жалобах. Вероятно, некоторым женщинам кажется вполне естественным злиться и стыдиться, если им не позволяют обладать тем, чем владеет другая женщина; однако сейчас, когда ограничения в одежде применяются повсеместно, стоит ли женщинам боятся, что на них будут с презрением указывать пальцем? Жить экономно или в бедности – это последнее, чего следует стыдиться; но, благодаря закону, вам не требуется стыдиться ни того ни другого. Чего у вас нет, вам не позволено иметь по закону. Конечно, богатые женщины презирают такое равенство. Почему, спрашивают они, мы не можем стать привлекательными для всех, облачившись в пурпур и золото? Почему другие женщины, которые не могут себе позволить подобной роскоши и защищены этим законом, думают, что они тоже так бы оделись, если бы им позволял закон? Я спрашиваю вас – вы что, хотите, чтобы началось соперничество в одежде? Богатые женщины хотят носить платья, которые никто в мире не может себе позволить, бедные женщины тратят больше того, что имеют, потому что иначе на них будут смотреть с презрением? Если вы ощущаете стыд безо всякой причины, то вам уже не будет стыдно тогда, когда это нужно. Если женщина может себе что-нибудь позволить, она это купит; если нет, то обратится к своему мужу за деньгами. И жалок тот бедный муж, который уступает своей жене, и тот, который не уступает. Если он не найдет денег, их найдет другой…»

Речь, которую произнес трибун Л. Валерий, защищавший противоположную точку зрения, была не менее пылкой:

«В то время когда все наслаждаются возрождением всеобщего процветания, наши жены, похоже, не получают никаких выгод от восстановления мирной жизни. Мужчины конечно же будут носить пурпурные тоги, если они служат судьями или жрецами; это же касается и наших сыновей; это же касается и важных персон в провинциальных городах и здесь в Риме, даже чиновников на местах, которые, в конце концов, не относятся к сливкам общества. На это мы не имеем никаких возражений, и не только во время их жизни, но и после смерти, когда их сожгут в пурпурных одеждах. Но женщинам, видите ли, носить пурпурные одежды запрещено. Если вы мужчина, то вам позволяется покрывать свое седло пурпуром; женщине же, которая занимается вашим домашним хозяйством, надевать пурпурное платье запрещено; таким образом, ваша лошадь будет экипирована лучше, чем ваша жена.

Однако, когда пурпур изнашивается, его выбрасывают, и здесь я вижу кое-какое основание, хотя и несправедливое, для вашего упрямства. Но что вы скажете о золоте? Вам, может быть, придется заплатить златокузнецу за его работу, но золото само по себе никогда не потеряет своей ценности. И для частного человека, и для государства, как показали недавние события, это полезная форма вложения капитала.

Но если принять за истину следующий аргумент Катона, в государстве, где никто не владеет золотом, между женщинами не может возникнуть ревнивого соперничества. А что же мы наблюдаем сейчас, когда все без исключения женщины чувствуют себя обиженными и злятся? Они смотрят на жен наших латинских союзников, и что же они видят? Этим женщинам разрешено носить украшения, которые запрещены римским женщинам; эти женщины поражают нас красотой в своих золотых и пурпурных облачениях; эти женщины ездят по улицам Рима, а нашим приходится ходить, словно это не римляне, а наши латинские союзники правят империей. Это и мужчинам покажется странным. Что же тогда говорить о женщинах, которых может расстроить любой пустяк? Женщины не могут занимать посты жрецов и судий, праздновать триумфы и приобретать украшения или подарки или трофеи войны. Элегантность, ювелирные украшения и красоту – вот что ценят женщины; все это составляет то, что прежние поколения называли «женским туалетом». От чего приходится отказываться женщинам во время траура? От пурпура и золота. А когда время траура заканчивается, именно это они и надевают. Как они отмечают праздники и святые дни? Меняя одежду и облачаясь по этому случаю в самые лучшие свои наряды.

Перехожу к следующему аргументу Катона: если вы отмените закон Оппия, то никогда уже больше не сможете наложить ни одного ограничения, которое теперь накладывает этот закон; и обнаружите, что уже больше не можете контролировать своих дочерей, своих жен и даже сестер. Независимость, которую они приобретут, потеряв своих родителей или овдовев, – это то, от чего они умоляют их избавить. Что касается их внешнего вида, то они скорее согласятся с вашими требованиями, чем с требованиями закона. А вы, со своей стороны, не должны превращать своих женщин в рабынь и называть себя их господами; вы должны заботиться о них и защищать их; о вас должны говорить, как об их отцах или мужьях».

Хорошо это или плохо, но победил либеральный взгляд. Валерий Максим, живший более двух веков спустя, в эпоху императора Тиберия, считал, что это были черные времена в истории Рима. «Окончание Второй Пунической войны… поощряло более скудный образ жизни. Замужние женщины не побоялись запереть трибунов М. и П. Юниев Брутов в их домах, поскольку те собирались наложить вето на отмену закона Оппия… Им удалось одержать победу, и закон, действовавший в течение 20 лет, был аннулирован. Это произошло потому, что мужчины того времени не представляли, до каких крайностей может довести женщин их непреодолимая страсть к обновлению одежды или до чего дойдет их развязность после того, как они начнут добиваться отмены неугодных им законов. Если бы они могли предвидеть, во что превратится погоня за модой, когда ни дня не сможет пройти без изобретения какого-нибудь нового дорогого платья, они задавили бы эти экстравагантные стремления в самом зародыше. Но почему мы говорим только о женщинах? Лишенные интеллектуальных способностей и возможности развивать более серьезные интересы, они, естественным образом, сосредоточили свое внимание на том, чтобы их внешность производила все более потрясающее впечатление. А что же мужчины?..»

Вакхический скандал

Спустя девять лет: 186 год до н. э.

П. Эбутий, отец которого служил в кавалерии и погиб во время войны, имел опекуна. После его смерти воспитанием Эбутия занялись его мать Дурония и ее второй муж Т. Семпроний Рутил, в которого она была безумно влюблена. Не желая представить отчет о том, как управлял собственностью пасынка, Рутил столкнулся с выбором – либо убить его, либо полностью подчинить своей власти. Одним из способов было развратить юношу во время вакханалии. Поэтому Дурония послала за сыном и сообщила ему, что, когда он болел, она пообещала, в случае его выздоровления, приобщить его к вакхическому культу. Ее молитвы были услышаны, и она решила выполнить свое обещание. Он должен провести десять дней в полном воздержании, потом пообедать и, после исполнения ритуала, войти в храм Вакха.

В их городе жила девушка, которая когда-то была рабыней, по имени Гиспала Фецения, по натуре своей слишком добродетельная, чтобы заниматься своей профессией. Она была знаменитой куртизанкой – ее принудили к этому, когда она была еще рабыней. Получив свободу, Гиспала не стала менять свой образ жизни. Она жила неподалеку от молодого Эбутия и была его любовницей, но не слишком дорогой, так что не наносила вреда ни его кошельку, ни репутации. Гиспала была искренне привязана к Эбутию, а поскольку родители не оставили ему никаких средств к существованию, то он жил на ее средства. Женщина любила его так сильно, что, когда ее покровитель умер и она обрела независимость, решила обратиться к властям с просьбой дать ей наставника и составила завещание, назвав своим единственным наследником Эбутия. Их любовь была так сильна, что они не имели секретов друг от друга; и юноша с улыбкой сообщил ей, что пусть не удивляется, если не увидит его несколько ночей, поскольку, по религиозным соображениям, он хочет быть инициированным в культ Вакха, во исполнение обета, данного во время его болезни.

– Боже сохрани! – в ужасе воскликнула Гиспала. – Уж лучше нам с тобой умереть. Пусть проклятия и гибель падут на голову того, кто убедил тебя сделать это!

– Прибереги свои проклятия для кого-нибудь другого, – урезонил ее Эбутий в ответ. – Мне велела сделать это моя собственная мать, а отчим ее поддержал.

Он не мог понять, почему Фецения восприняла сообщенную ей новость с таким негодованием.

Тогда она сказала:

– Я не имею права осуждать твою мать; но скажу вот что: твой отчим хочет во что бы то ни стало погубить твою душу, твою репутацию, твои надежды и саму твою жизнь.

Эбутий еще больше удивился, а когда спросил ее, в чем дело, она стала умолять богов простить ее за то, что, побуждаемая горячей любовью, она вынуждена рассказать ему то, о чем говорить нельзя. Будучи рабыней, она должна была сопровождать свою госпожу в храм Вакха, но, когда стала отпущенницей, ее нога туда больше не ступала. Она знала, что это пристанище разврата и что в течение двух лет Вакху не было посвящено ни одного человека старше двадцати лет. Вначале, словно священную жертву, человека передают жрецам, которые отводят его туда, где ужасающий шум, рев, заклинания, грохот цимбал и барабанов заглушают его крики, когда его насильно совращают. Гиспала отказывалась отпустить его домой, пока не добилась обещания, что он откажется от мысли подвергнуться этой процедуре.

Эбутий вернулся домой. Мать объяснила ему, какой ритуал он должен исполнить в этот день и все последующие; тогда в присутствии отчима он заявил: «Я отказываюсь это делать. Я не хочу проходить ритуал посвящения Вакху». Услышав это, мать воскликнула: «Я знаю, в чем причина! Ты не можешь и десяти дней прожить без своей Гиспалы! Эта грязная сучка подчинила тебя, ты потерял уважение к матери и отчиму, и даже к богам!» Утратив над собой контроль, мать и отчим с помощью четырех рабов выставили юношу из дома, и он отправился к своей тетушке Эбутии, объяснил ей, почему его выгнали, и, по ее совету, на следующий день рассказал свою историю консулу Постулию, закрывшись с ним наедине. Консул велел ему через два дня явиться к нему домой.

Консул отправился к своей теще, Сульпиции, которую все очень уважали, и спросил ее, знает ли она старую женщину по имени Эбутия, которая живет на Авентине. Сульпиция ответила, что хорошо знает эту старомодную даму, которая славится редким здравомыслием. Постулий сказал, что хочет с ней поговорить, и попросил Сульпицию послать за ней кого-нибудь из слуг. Эбутия вскоре пришла, и в разговоре консул, якобы случайно, упомянул имя ее племянника. Услышав это, Эбутия разразилась слезами и с огорчением рассказала о несчастьях, постигших молодого человека, – он был лишен всех своих владений теми, кто должен был больше других заботиться о нем, выгнан из дому своей матерью и живет теперь с ней, и все потому, что он добродетельный молодой человек. Да простит ее Господь за то, что она рассказывает об этом, но он отказался быть посвященным в культ, который, если верить молве, крайне непристоен.

Выслушав ее рассказ, консул понял, что Эбутию можно доверять. Он попрощался с пожилой женщиной и попросил свою тещу, не теряя времени, послать на Авентин и привести в его дом освобожденную рабыню Гиспалу, которую, очевидно, хорошо знают соседи, поскольку он хочет задать ей несколько вопросов. Узнав, что, по непонятной причине, ее вызывают в дом столь достойной и уважаемой дамы, Гиспала испугалась. Прибыв туда и увидев в зале консула и его слуг, она упала в обморок. Ее отнесли в отдаленную комнату, и консул стал расспрашивать ее в присутствии своей тещи. Он заверил Гиспалу, что если она расскажет ему правду, то может рассчитывать на слово Сульпиции и его собственное, что никто не причинит ей вреда. Все, что ему от нее нужно, – это узнать, что происходит во время вакханалий в пещере Семела после наступления темноты.

После этих слов Гиспала поежилась от страха и едва нашла силы заговорить: «Когда меня посвятили вместе с хозяйкой, я была еще девочкой. И в течение нескольких лет, после своего освобождения, не знала, что там происходит». Консул похвалил ее за то, что она призналась в причастности к культу Вакха, и стал убеждать рассказать ему все. Когда она заявила: «Я сообщила вам все, что знаю», пригрозил, что если им придется подвергнуть ее допросу, чтобы узнать всю правду, то к ней уже будут относиться совсем по-другому. Ей лучше во всем признаться сейчас, так как один человек уже сообщил им то, что рассказала она.

Догадавшись, что ее секрет выдал Эбутий, она упала к ногам Сульпиции и стала умолять не принимать слова, сказанные бывшей рабыней своему любовнику, всерьез и не доводить дело до смертной казни. Она и вправду ничего не знает и завела с Эбутием речь о культе только для того, чтобы напугать его.

Тут Постулий потерял терпение и заявил: «Ты, по-видимому, думаешь, что сумела одурачить своего любовника, но забыла, что находишься в доме уважаемой дамы и в присутствии консула». Но Сульпиция подняла обезумевшую от страха девушку и стала ее успокаивать; одновременно она усмирила и своего зятя. Когда Гиспала вновь обрела уверенность в себе, она принялась проклинать Эбутия за то, что он так жестоко отплатил за ее великодушие. Еще она сказала, что если раскроет тайны ритуалов, то на нее обрушится гнев богов, а еще сильнее рассердятся поклонники вакхического культа, которые, узнав о предательстве, разорвут ее на части. Она умоляла Сульпицию и консула тайно вывезти ее из Италии в такое место, где она сможет прожить остаток своих дней в безопасности. Консул заверил ее, что лично проследит, чтобы ее жизни в Риме ничто не угрожало.

После этого Гиспала рассказала о происхождении ритуалов. Сначала это был женский храм, куда мужчин не допускали. В году отмечали три праздника, во время которых при свете дня исполнялись вакхические ритуалы, а роль жриц по очереди исполняли замужние женщины. Однако жрица из Калиганьи по имени Пакулла Анния заявила, что ей якобы явился бог и потребовал все изменить. Она первая посвятила в этот культ мужчин: своих сыновей, Миния и Херенния Церриниев; она же изменила и время проведения церемонии. Теперь она начиналась после наступления темноты; Пакулла также увеличила число церемониальных дней – с трех в год до пяти в месяц. После того как мужчины стали отправлять культ бок о бок с женщинами, предаваясь разврату под покровом темноты, начали твориться безобразия и преступления. В ритуалах стали преобладать извращения. Отказ мужчин от этих греховных практик означал смерть. Поклонники культа Вакха не признают никаких моральных ограничений, и это составляет самую суть их религии. Мужчины вели себя словно одержимые: их члены им не подчинялись, они несли всякую чушь; замужние женщины одевались вакханками, распускали волосы, бегали на берег Тибра, опускали в воду горящие факелы, и они там не гасли (поскольку их обмазывали серой, смешанной с известью). Мужчин привязывали к механизму, который затаскивал их в глубокие пещеры; им объясняли, что их утащили боги; это были мужчины, которые отказывались принимать участие в заговоре, преступлении или разврате. Число участников было огромным, почти половина всего населения; среди них были мужчины и женщины самых знатных фамилий. Два года назад они установили правило – принимать только юношей и девушек не старше двадцати лет, поскольку молодых людей легче всего развратить и испортить.

Таков был ее рассказ, и, закончив его, она снова упала на колени и стала умолять отправить ее в безопасное место. Однако консул спросил свою тещу, может ли она отдать часть своего дома, чтобы там поселилась Гиспала. Теща согласилась, и в распоряжение бывшей рабыни были предоставлены комнаты наверху. Вход на внешние лестницы был перекрыт, и в ее комнаты можно было пройти только изнутри. В дом перенесли вещи Гиспалы и перевели ее слуг. Эбутию было велено поселиться в доме одного из помощников консула.

Это был первый крупный религиозный скандал в истории Рима; как и во всех последующих скандалах, женщины сыграли в нем не последнюю роль.

Политические оппоненты Сципиона, одним из которых был Катон, а также Фламиния (который разбил Филиппа Македонского во 2-й Македонской войне и «освободил» Грецию в 196 г. до н. э.) считали увлечение греческой культурой опасным для Рима. Из нашего рассказа о вакхическом культе хорошо видно, какое разлагающее влияние оказывала на Рим религия, пришедшая из Греции. Твердолобые моралисты вроде Катона это предвидели; греческие культы воздействовали на эмоции людей и превращались в оргии. Они подразумевали такие действия, которые, по представлениям римлян, были несовместимы с религией. Не успел закрепиться в Риме культ Большой матери (Цибелы), и было сделано все, чтобы публичные празднования в ее честь, получившие название Мегаленсий, проходили строго в римских традициях, а римским мужчинам было запрещено превращаться в кастрированных жрецов этой богини, носивших огромное количество украшений, как прозвенел второй тревожный звонок. Можно себе представить, какую гневную речь произнес Катон; к сожалению, до нас не дошло ни единого слова из этой речи.

Консулу и соответствующим судьям были даны указания немедленно изловить поклонников вакхического культа, и, если суд признает их виновными в преступных действиях, для которых этот культ, по мнению властей, служил прикрытием, то и казнить. Это заняло много времени, поскольку культ Вакха укоренился уже во многих итальянских городах. Эти тревожные известия были сообщены народу консулом во время публичного собрания.

Утверждение, что в «заговоре» принимало участие семь тысяч человек, несомненное преувеличение римских хронистов, которые всегда любили большие числа. Мужчин, признанных виновными, предавали смерти целыми группами; женщин для казни передавали в руки их родственников. И когда с первым кризисом было покончено, сенат 7 октября принял законы, запрещавшие в будущем отправлять вакхический культ без разрешения городского претора (которое утверждалось сенатом при наличии кворума). При этом разрешалось собираться в одном месте более чем пяти поклонникам (трем женщинам и двум мужчинам). Экземпляры с текстом этого закона были официально разосланы по всем землям Италии, которым вежливо предлагалось (по конституции им нельзя было приказывать) соблюдать его.

На юге Италии, где-то между Никастро и Катанцаро, в 1640 году была найдена бронзовая табличка с отчеканенным на ней текстом этого закона. Благодаря ей мы и узнали, какого числа сенат принял это постановление, что бывает крайне редко.

А что же Эбутий и Гиспала Фецения? Ливий пишет, что П. Эбутий, по решению сената, получил 100 000 сестерциев и был освобожден от военной службы, и Фецения тоже получила 100 000 сестерциев, а также все права, которыми пользовались в Риме свободные женщины. Теперь она могла выйти замуж за самого знатного аристократа.

Однако историки, как серьезные люди, не очень-то в это верят. Это не исторический факт, а выдумка, говорят они. Образ великодушной проститутки взят из пьесы греческого комедиографа Менандра. Если же это выдумка, то не очень удачная – развитие действия доведено до кульминации, но кульминации-то и нет! Почему Эбутий и Фецения не поженились и не зажили счастливо?

Между тем найденная бронзовая табличка с текстом свидетельствует о том, что Ливий абсолютно точно отметил по крайней мере два постановления сената, поэтому отрицать достоверность его информации о приказе, согласно которому оба информанта получили в награду деньги, – значит намеренно искажать истину. Поэтому придется все-таки признать, что основная заслуга в раскрытии «заговора» принадлежит юноше призывного возраста по имени Эбутий и бывшей рабыне, молодой девушке, мечтавшей о браке, по имени Гиспала Фецения. Это имя очень редкое и нигде больше не встречается, что только подтверждает нашу правоту.

В сложные для Рима дни нередко случалось так, что всю необходимую информацию власти Рима получали от рабынь и проституток. В 63 году до н. э. падшая женщина по имени Фульвия по своей собственной инициативе пришла к консулу М. Туллию Цицерону и сообщила ему сведения, которые помогли раскрыть заговор Катилины.

Рассказ Ливия о вакхическом «заговоре» частично объясняет, как был раскрыт более поздний «заговор» Катилины. Обратим внимание на то, что, хотя преступления поклонников Вакха, по словам Фецении, касались лишь узкого круга сексуальных извращений, перечень уголовных преступлений, за которые консул велел казнить людей, включает в себя все то, к чему призывал молодых людей своего круга Катилина: разврат, убийства, лжесвидетельство, подделка подписей и завещаний.

Однако у нас нет никаких причин не доверять рассказу Ливия о Эбутии и Фецении, если, конечно, мы не будем изучать историю, искренне полагая, что все романтическое в ней – чистая выдумка.

Благородные женщины

Впрочем, самые выдающиеся женщины в истории республики избегали славы, и их имена в книги не попали. Это были представительницы очень узкого круга аристократических семей – патрицианки и плебейки, чьи мужчины в течение нескольких веков правили Римом. Их браки скрепляли политические союзы великих фамилий.

Лучшие из таких женщин, например Корнелия, давали своим детям отличное воспитание. Они без жалоб переносили трудности, как Папирия, первая жена великого Эмилия Паулла, с которой он развелся и которая жила в полной нищете, пока один из ее сыновей Сципион Эмилиан⁴ не унаследовал от своей тети гигантское богатство (он был к тому же ее приемным внуком). Эта матрона была вдовой старшего Африкануса; она отдала Папирии все свои драгоценности и украшения, все те экстравагантные вещи, на которые тратила свои деньги.

Естественно, среди них были и неприятные особы. Жила в Риме знаменитая Клавдия, дочь великого Аппия Клавдия, который в 312 году до н. э. занимал пост цензора. Ее брат потерпел в 249 году до н. э., во время 1-й Пунической войны, поражение в морской битве при Дрепане, потеряв при этом весь свой флот. Три года спустя, после спортивных игр, она попала в давку, и люди слышали, как она произнесла: «Что было бы, если бы эта толпа состояла из людей, утонувших на корабле моего брата? Как бы мне хотелось, чтобы этих людей погрузили на корабли, а великолепный адмирал, мой брат, воскрес из мертвых и всех их утопил!» Такое высокомерное отношение к людям было характерно для всей семьи Клавдиев; однако эдилы, которым были переданы ее слова, невзирая на традиции этой семьи, наложили на нее огромный штраф.

Все Клавдии, мужчины и женщины, жили по своим собственным законам. Сто лет спустя Ап. Клавдий Пульхер, бывший в 413 году до н. э. консулом, тесть трибуна Тиберия Гракха, спровоцировал войну с Салассией, в районе Валле-д’Аосты, и, потеряв семь тысяч солдат, ухитрился во втором сражении убить, как он заявлял, пять тысяч вражеских бойцов. За эту победу он стал добиваться права отпраздновать в Риме свой триумф; однако сенат ответил отказом. Невзирая на это, он решил провести триумф за свой счет. Его вторая дочь, Клавдия, была весталкой; узнав, что трибун решил вмешаться и наложить на проведение триумфа вето, она бросилась в объятия отца и, вцепившись в него, проехала в колеснице в триумфальной процессии. Благодаря ее священной защите, никто из коллегии трибунов не смог помешать им. Из всех римских триумфов этот, проведенный благодаря наглости Клавдиев, был единственным.

Самой невыносимой из всех женщин-аристократок была жена консула, жившего во II веке до н. э. К счастью, ее имя никто не отметил. О ее бесцеремонной выходке рассказал в сенате Гай Гракх. Путешествуя со своим мужем, она приехала в Теанум Сидицинум в Кампанье и решила искупаться в мужских общественных банях. Главному судье города было поручено удалить оттуда всех мужчин; но на это потребовалось время, и до ее приезда бани убрать не успели. Она пожаловалась мужу, и главный судья был привязан к позорному столбу, раздет и подвергнут публичной порке.

Глава 2. Освобождение женщин

Римские женщины никогда не жили в отдельной половине, как в Греции. Жена была в доме хозяйкой и делила с мужем ответственность за соблюдение требований культа всеми членами семьи. Если она была своему мужу любящей и послушной спутницей, а также хорошей домохозяйкой и внимательной матерью, то, по представлению римлян, как и английских викторианцев, жила полной и насыщенной жизнью. У нее не было никаких прав. В семье своих родителей она полностью подчинялась отцу; а выйдя замуж – своему мужу, и была его полной собственностью, как и его дочь. Женщины были довольны таким положением вещей, как уверяют нас Катон Старший и подобные ему авторы.

Однако это не полностью соответствует действительности. Об этом говорит тот факт, что к III веку до н. э. старые формы брака и требование полного подчинения жены мужу начали уступать место свободному браку, в котором женщина оставалась во власти своего отца, а по достижении двадцати пяти лет подчинялась лишь формальной опеке своего наставника. Она уже имела собственность и могла без особых проблем освободиться от мужа, оформив развод. О том периоде, когда произошли столь разительные перемены, мы не знаем практически ничего. В последние пятьдесят лет существования республики, о которых у нас имеется множество свидетельств, в развращенном римском обществе появились женщины новой формации. Их интересы лежали за пределами дома. Они часто становились центром общественного скандала. У них было только одно желание – бежать из дома в мир культурной и умной богемы. Или жить вместе со своим мужем и сыном их общественными интересами и помогать им в продвижении по карьерной лестнице.

В то же самое время – если не считать большей независимости, которую женщины приобрели в системе свободного брака, – большинство замужних женщин, даже из высших классов, вероятно, были довольны – или их заставили быть довольными – обязанностями и делами домашней жизни. Такое положение сохранялось в провинциальных городах Италии; но и в Риме многие женщины, чьи мужья играли выдающуюся роль в политике, по-прежнему хранили верность вековым традициям. До нас дошло более девяти сотен писем Цицерона, из них двадцать четыре было написано его жене Теренции, и в них мы не находим даже намека на то, что она разделяла его литературные или политические взгляды; очевидно, она считала его эгоистом и мирилась с этим, и до тех пор, пока у него не появилась навязчивая идея о том, что она крадет у него деньги, и он с ней не развелся, Теренция вела хозяйство в его доме. Ее ворчливая свояченица, строптивая жена строптивого мужа (брата Цицерона по имени Квинт), носилась со своими проблемами или, что случалось гораздо чаще, навешивала их на других людей, что ужасно всех раздражало. И при этом их брак продолжался более двадцати лет, пока не закончился разводом.

Греческого историка Полибия, жившего в Риме в середине II века до н. э., среди всех помпезных формальностей общественной жизни этого города больше всего поражали церемонии похорон государственных мужей, во время которых по улицам шли люди в посмертных масках его выдающихся предков, и речи над его гробом, в которых восхвалялись достижения этого мужа во благо общества. Вероятно, он очень удивился бы, если бы узнал, что через пятьдесят лет и женщины, после их смерти, будут удостаиваться подобных почестей! Первая публичная речь в честь усопшей женщины была произнесена в 102 году до н. э. Ее произнес консул Катулл в честь своей матери Попилии. После этого, в последние годы существования республики, посмертного чествования удостоилось еще несколько выдающихся женщин. Самая знаменитая речь была произнесена в честь Юлии, вдовы Мария, ее племянником Юлием Цезарем в 68 году до н. э. Он начал так: «Моя тетка Юлия по материнской линии была наследницей царей, а по отцовской – богов. Ее матерью была Марция, а цари из рода Марциев были потомками Анка Марсия; наша семья Юлиев ведет свое происхождение от Венеры. Поэтому она сочетала в себе безупречность царей и святость богов, которые даровали своим слугам царей».

В 54 году до н. э., когда умерла мать Цезаря, его в Риме не было – он в это время завоевывал Британию, но, будь он дома, вне всякого сомнения, произнес бы еще более помпезную речь в ее честь. Цезарь потерял отца в совсем юном возрасте; мать дала ему прекрасное воспитание и образование и помогала в ту пору, когда он закладывал основы своей карьеры.

Женщины голубых кровей всегда играли значительную роль в политике Рима; их браки (организованные, разумеется, родителями) помогали скреплять влиятельные союзы аристократических семейств. В III и II веках до н. э. эти союзы лежали в самой основе римской политики и дипломатии. Такими были браки великого П. Сципиона Африканского, победителя Ганнибала, с Эмилией, сестрой Л. Эмилия Паулла, который в 182 и 168 годах до н. э. был консулом и выиграл 3-ю Македонскую войну, а также его дочери Корнелии и Тиберия Семпрония Гракха, в семье которых родились два революционных трибуна: Тиберий и Гай Гракхи. Женитьбы были средством, с помощью которого политические династии гибнущей республики пытались удержать свою власть. Цезарь мог бы стать одним из «молодых людей Суллы», если бы пожелал развестись с дочерью Цинны и вступить в другой брак. Когда Цезарь, Помпей и Красс заключили в 60 году до н. э. политический союз, Сервилию Кепию⁵ было отказано в руке дочери Цезаря Юлии, с которой он был помолвлен, поскольку она должна выйти замуж за Помпея. Юлия умерла в 54 году до н. э., но Помпей отказался вступить в брак с девушкой из семьи Цезарей и, в знак смены своих политических пристрастий, женился на Корнелии, отец которой, Метелл Сципион, стал в 52 году до н. э. вместе с ним консулом Рима.

В последние годы республики женщинам стала свойственна самонадеянность – очень часто, хотя и не всегда, весьма вульгарного толка. Эту самонадеянность они демонстрировали после вступления в брак. Самым ярким примером может служить Семпрония, жена консула, занимавшего пост в 77 году до н. э., несмотря на ее благородное происхождение и хорошее воспитание. Если верить Саллюсту, в 63 году до н. э. она участвовала в заговоре Катилины, целью которого было свержение правительства. Вот как описывает ее Саллюст:

«В добавление к мужчинам разного рода, Катилина, как говорят, привлек в это время некоторое число женщин, которые, чтобы удовлетворить свою удивительную страсть ко всему необычному, сначала продавали свою благосклонность; но теперь, когда эта страсть так и осталась неудовлетворенной, они состарились и не могли больше ее себе позволить и поэтому залезли в большие долги. Катилина верил, что их можно использовать для того, чтобы подбить рабов в Риме на восстание, поджечь город и вовлечь в заговор их мужей.

В число этих женщин входила и Семпрония, многочисленные преступления которой потрясли бы даже закоренелого преступника.

Хорошего происхождения, красивая, имевшая своих собственных детей, эта женщина не имела причин жаловаться на жизнь. Она хорошо знала греческую, а также латинскую литературу; ее пение и танцы были слишком профессиональны для благородной женщины, и она имела много других достоинств, которые помогали ей рассеяться.

Однако самоограничение и целомудрие ничего для нее не значили; трудно сказать, что она проматывала быстрее – деньги или репутацию. Еще до этого она часто не держала слова, лгала, чтобы не платить долгов, даже была пособницей убийц; и, не имея больше денег для оплаты своих причуд, полностью отдалась пороку. А ведь она была не глупа: писала стихи; была веселой; умела вести беседу (на языке ли гостиной или борделя), блистала остроумием и очарованием».

Сам Саллюст, похожий на злодея, который неожиданно увидел свет и совершенно преобразился, был буквально помешан на вопросах нравственности; однако это требует пояснения. Он утверждал, что в Риме существует общество высококлассных проституток-неудачниц (замужних дам), потерявших к тому времени свою былую красоту; и такие женщины дают взятки рабам, чтобы те подстрекали других к бунту, но все это, конечно, говорит о чрезмерно развитом воображении. А то, что Семпрония играла какую-либо роль в заговоре, опровергается молчанием самого Саллюста, и тем фактом, что ее имя не упоминается ни в одном из подробных рассказов об этом заговоре, дошедших до наших дней.

И как тогда объяснить этот ядовитый портрет Семпронии? Была ли она последней представительницей уважаемого когда-то дома, дочерью и последним выжившим ребенком Г. Гракха, ставшего в 123 году до н. э. революционным трибуном? И был ли Децим Брут, один из убийц Цезаря, ее незаконным сыном от самого Цезаря, а вовсе не сыном ее мужа? К таким догадкам прибегают ученые, пытаясь объяснить, почему Саллюст описал ее такой злодейкой.

Но чем бы мы это ни объясняли, портрет Семпронии очень ярок. Тацит ценил его так высоко, что даже позаимствовал для своего описания Поппеи. Напомним, что Семпрония была женой бывшего консула, который в 63 году до н. э. был еще жив и, по неизвестной причине, не считал нужным с ней разводиться. Так что вполне вероятно, она действительно была очень талантливой женщиной, в чем вынужден был признаться Саллюст, однако ее испорченность он сильно преувеличил.

Была еще одна женщина благородного происхождения, которую звали Фульвия – нам неизвестно, была ли она замужем, – которая сыграла в заговоре Катилины не последнюю роль. Она была любовницей Кв. Курия, мужчины, который опозорил одно из самых уважаемых римских имен. В 70 году до н. э. он был изгнан из сената цензорами и, подобно всем разочарованным людям, потерпевшим в жизни неудачу, в 63 году до н. э. присоединился к заговору Катилины. О Фульвии, по крайней мере, можно сказать, что она считала план убийства консула Цицерона неосторожным. Поэтому заставила Курия изменить свои показания, пообещав ему богатое вознаграждение, которое ненавидевший его Цезарь в конце концов убедил сенат не выдавать. В идеальном мире Фульвия усвоила бы полученный ею урок и стала бы жить честно; но – увы! – мы снова встречаем ее через одиннадцать лет в качестве одной из главных участниц вечеринки в борделе, на которую был приглашен тесть Помпея Кв. Метелл Сципион, консул в 52 году до н. э.

Но следует признать, что в общественной жизни республики было много и замечательных женщин. Такой была еще одна Фульвия.

Это одна из немногих римских женщин, внешний облик которой нам известен, ибо, скорее всего, на одной из монет Антония она изображена в виде богини победы. Эта амазонка была женой Клодия, молодого Курио и Марка Антония по очереди. Во всех браках она проявила себя хорошей женой и родила нескольких детей⁶. И, если в последние четыре года жизни она превратилась в мегеру, то это была мегера, бесконечно преданная мужу. После убийства Цезаря в 44 году до н. э. она приняла сторону Антония и жила, проматывая богатства Цезаря. Осенью вместе с Антонием Фульвия была в Бриндизи и смотрела, как рубят головы мятежным центурионам.

Весной, когда Антоний уехал в Галлию, Фульвия осталась в Риме и умоляла влиятельных политиков не объявлять ее мужа врагом народа. В 43 году до н. э. был создан триумвират, и Фульвия отказалась выступить в защиту тысячи четырехсот женщин, состоявших в браке с мужчинами, которые подверглись гонениям. Триумвиры требовали от них непомерных выплат. До и после Филиппов она была агентом Антония в Италии; а потом, вместе с братом своего мужа, который, несомненно, находился у нее под каблуком, командовала армией недовольных в битве с Октавианом. Мы до сих пор можем разобрать оскорбления, которые нацарапали на камнях осаждавшие Перуджу солдаты Октавиана. Они метали эти камни в город с помощью пращей. В книге Марциала можно прочитать грубые высказывания самого Октавиана в адрес амазонки, которая командовала защитниками города. Но когда война закончилась, с ней обошлись хорошо и разрешили присоединиться к Антонию в Афинах. Почти сразу же после этого он уехал в Италию на переговоры с Октавианом; и в 40 году до н. э. в Бриндизи до него дошла весть, что Фульвия умерла в Греции.

Нет ничего удивительного, что писатели того времени и более поздних эпох упоминали о ней без особой симпатии. Мог ли Цицерон не поливать грязью женщину, у которой первым мужем был Клодий, а последним – Антоний? Современные историки любят Фульвию не больше Цицерона. Однако нельзя отрицать, что это была выдающаяся женщина, которая впервые в римской истории сыграла роль жены правителя государства. Лучше всех историков, древних и современных, ее величие осознал Шекспир:

 
Что до моей жены, то я хотел бы,
Чтоб дух ее вселился в ваших жен;
Вы б укротить сумели треть земли,
Но не мою жену.
 

Так говорит о Фульвии Антоний; а Домиций Агенобарб добавляет: «Если бы у всех были такие жены, мужчины ходили бы на войну вместе с женщинами».

Крайняя республиканская партия выдвинула из своих рядов двух замечательных женщин. Первой, вполне справедливо, стала дочь Катона Младшего, которую звали Порция. Она была женой М. Калпурния Бибула. Он был вторым консулом при Цезаре в 59 году до н. э., но не желал с ним сотрудничать. Их брак был счастлив, но к 45 году до н. э. от ее благополучия ничего не осталось. Она потеряла всех сыновей, кроме одного, а сражаясь с Цезарем в эпоху гражданских войн, лишилась отца, мужа и брата. В тот год М. Брут потряс римское общество своим разводом с женой и браком с Порцией. Она была дочерью своего отца и сделала все, чтобы укрепить намерение Брута убить Цезаря во время Мартовских ид. Они разговаривали, как вдруг Брут заметил, что она истекает кровью; Порция нанесла себе рану, чтобы таким необычным способом доказать мужу, что он может всецело ей доверять. Позже, когда Цезарь был убит, на его убийц начались гонения и Брут был вынужден бежать из страны, друзья Порции опасались, что она покончит жизнь самоубийством, и не спускали с нее глаз. Но она все-таки сумела их обмануть – у нее забрали кинжал, но она проглотила горячие угли из очага и умерла. Порция стала предтечей жен мучеников-стоиков, которые позже будут выступать против власти цезарей.

Но самой великой из женщин поздней республики была Сервилия. Она приходилась старшей сестрой Катону Старшему, которую он глубоко уважал. Сервилия дважды выходила замуж и в 59 году была близка к тому, чтобы сочетаться браком в третий раз и не с кем-нибудь, а с самим Цезарем. Они поддерживали тесную связь и, возможно, единственной причиной, по которой Цезарь в тот год женился на Кальпурнии, стал тот факт, что Сервилии было уже сорок лет, а Кальпурнии – всего восемнадцать. Цезарь же очень хотел сына. Но его уважение к Сервилии (среди других причин) заставило его великодушно простить ее сына Брута, который сражался против него в Фарсалии в 48 году до н. э., и доверять ему до того самого момента, когда он увидел Брута среди своих убийц.

В последующие за убийством пятнадцать месяцев, судя по письмам Цицерона, Сервилия находилась в самой гуще римской политической жизни и оказывала на нее большое влияние.

5 июня, через три месяца после Мартовских ид, два главных героя этих дней, преторы Брут и Кассий, которые, покажись они в Риме, сразу были бы растерзаны народом, получили оскорбительные предложения занять в провинции мелкие административные должности комиссионеров по заготовке зерна в Азии и на Сицилии. 8 июня в Анцио явился семейный консул, желая узнать, согласны ли они принять это предложение. На совет пришли Брут, Кассий, Сервилия, ее дочь Юния Терция (жена Кассия), жена Брута Порция и друг семьи Цицерон. Кассий, с горящими от гнева глазами, был похож на Марса, но советом руководила Сервилия. Когда Цицерон завел речь об упущенных возможностях, она перебила его и сказала, обращаясь к нему, что никогда не слыхала такой чепухи. Кассий отказался проглотить оскорбление и принять должность комиссионера, и она произнесла: «Хорошо. Мы заставим сенат забрать это предложение назад. Я прослежу за этим».

С того времени, когда Брут и Кассий летом 44 года до н. э. отправились в изгнание на Восток, а Октавиана, приемного сына человека, которого они убили, стало привечать римское правительство, тревога Сервилии за будущее, должно быть, с каждым днем все больше возрастала. На следующий год у нее появился еще один повод для беспокойства. 30 июня 43 года до н. э. другой ее зять, Лепид, дезертировавший из республиканской армии в Галлии и присоединившийся к Антонию, был объявлен в Риме врагом народа. Если его собственность конфискуют, а это было вполне вероятно, что станется с ее дочерью и сыновьями Лепида, ее внуками? И что она может посоветовать своему сыну Бруту, живущему на Востоке? Может быть, ему пришло время вернуться в Рим с армией, которой он теперь командует? 25 июля Сервилия собрала в Риме семейный совет, на котором присутствовал Цицерон, чтобы решить, что делать.

Мы знаем из писем Брута к Цицерону и из писем Цицерона к нему о неутихающей тревоге Сервилии; она была, по словам великого оратора, «столь же неутомима, сколь и умна».

«Ты – в центре всех ее дум», – писал Цицерон Бруту. И после битвы при Филиппах победитель Брута продемонстрировал, что он тоже это понимает. Антоний прислал ей прах ее сына. На сколько лет она пережила Брута, мы не знаем.

Для римской и итальянской аристократии 40-е годы последнего века до Рождества Христова были десятилетием непрекращавшихся войн (Фарсамская, Фанская, Филиппийская и Перусинская войны) и убийств: убийство Цезаря в 44 году до н. э. и кровавая баня, устроенная попавшим в опалу людям на следующий год. А в конце десятилетия мир был столь же далек, как и в его начале: Октавиан в Италии враждовал с Антонием, жившим на Востоке, а Секст Помпей, в руках которого находились морские пути в Италию, мешал ввозу продовольствия в Рим.

Надежды на установление мира, пока три великих полководца не придут к соглашению, не было; этого удалось достичь только в 40 году до н. э., когда Октавиан и Антоний заключили соглашение в Бриндизи, а на следующий год – с Секстом Помпеем в Мизенуме. И хотя мир продолжался недолго, его достижение было дипломатической победой, которая стала возможной в значительной степени благодаря усилиям двух искренне уважаемых женщин: матерей Антония и Секста Помпея. В обоих случаях эта победа увенчала жизнь женщин, которые досыта хлебнули горя и лишений. Мать Антония Юлия (дальняя родственница диктатора) после смерти своего совсем не выдающегося супруга вышла замуж во второй раз. Ее нового мужа в декабре 63 года до н. э. казнили по приказу Цицерона, как участника заговора Катилины. Мать Секста Помпея звали Муция. Помпей, вернувшись с Востока в 62 году до н. э., развелся с ней; она вышла замуж во второй раз и родила сына Эмилия Скаура.

Секст Помпей пожалел Юлию, которая всячески старалась облегчить участь людей, попавших в опалу в 43 году до н. э.; в их числе был и ее брат. После Перусинской войны она нашла у него убежище и в благодарность за это помогла ему заключить союз со своим сыном. В Бриндизи она помогла Антонию примириться с Октавианом. Возможно, она вместе с Муцией помогла Антонию и Октавиану в 39 году до н. э. заключить соглашение с сыном Муции Секстом Помпеем в Мизенуме. Октавиан не забыл доброты Муции и продемонстрировал свою благодарность, пощадив, после битвы при Акциуме, жизнь ее сына Эмилия Скаура, который сражался против него и попал в плен.

Все эти женщины были благородного происхождения. Но в более мрачные времена политической жизни – а таковым было десятилетие после смерти Суллы в 78 году до н. э. – в Риме жили влиятельные женщины, характер которых был гораздо менее привлекательным. Среди них можно назвать Прецию, женщину очень низкого происхождения, которая держала салон, где главную роль играл Корнелий Цетег, перебежчик 80-х годов до н. э., когда Сулла воевал со сторонниками Мария. Это был влиятельный и беспринципный серый кардинал 70-х годов до н. э. Плутарх описывает эту непривлекательную женщину так:

«Среди тех, кто прославился красотой и недостойным поведением, была женщина по имени Преция. Она была на самом деле не лучше обычной проститутки; но благодаря тому, что использовала свои контакты и разговоры с людьми к политической выгоде своих друзей, стала более привлекательной благодаря репутации женщины, которая заботится об интересах своих друзей. А поскольку Цетег, чья репутация и влияние находились на самом пике, был ее любовником, она стала в Риме всемогущей. Не принималось ни одного общественного решения, если его не поддерживал Цетег, а сам Цетег получал приказания от Преции».

Так Л. Лукулл, занимавший в 74 году до н. э. пост консула и не отличавшийся безупречной репутацией, смог получить пост командующего армией для войны с Митридатом только при поддержке Цетега, а чтобы добиться его, он вынужден был заплатить Преции, сколько она запросила.

Менее вредным было влияние прекрасной актрисы Волумнии Цитории (любовницы Антония и М. Брута), присутствие которой в качестве гостьи на обеде однажды так сильно шокировало Цицерона, поскольку он не подозревал, что это будет пир подобного типа.

В последние годы республики были и другие женщины – красивые, умные и развращенные, которые, не занимаясь политикой, стремились в полной мере использовать свое очарование, пока оно еще не пропало. Одной из них была Клодия, другой – Фауста. В венах обеих текла кровь благородных Метеллов; из этой семьи вышли многие выдающиеся консулы. По отцовской линии Клодия происходила из семьи Аппиев Клавдиев, имена которых встречаются во всех главах книг по римской истории начиная с V века до н. э. Фауста была дочерью Суллы. Обе имели мужей, которые играли важную роль в общественной жизни Рима. Мужем Клодии был большой сноб, Метелл Целер, который стал консулом в 60 году до н. э. и умер на следующий год. Фауста вышла замуж за Анния Милона, который, как и брат Клодии (которого он убил в 52 году до н. э.), был шумным и опасным бандитом и бездарным политиком. Им восхищался Цицерон – и никто больше.

В 61 году до н. э. Клодии было тридцать три года; в этот год в нее без ума влюбился поэт Кв. Валерий Катулл из Вероны, который был на шесть лет ее младше. Они страстно любили друг друга и столь же страстно ругались. До нас дошли стихи, которые он ей посвящал – его «Лесбия» и три года их экстаза остались в веках. «Лесбия, будем жить и будем любить». В 59 году до н. э. неожиданно скончался ее муж, по слухам отравленный женой. Она, несомненно, не была безутешной вдовой, поскольку в том же самом году Катулла сменил новый любовник – еще более юный человек, М. Целий Руф, сын благородного семейства, который мечтал о карьере сенатора. Ему было двадцать три года, Лесбии – тридцать пять. Целий был другом Катулла; до нас дошли горькие жалобы отставленного любовника.

Целий недавно покинул родной дом и поселился на Палатине у брата Клодии. Его жизнь с Лесбией была полна удовольствий: «ухаживания, любовь, посещение Байи – римского эквивалента Брайтона, купания, обеды, вино, песни, музыкальные вечера, катания на лодках». Однако в 57 году до н. э. непрерывные развлечения утомили Целия; Катулл сумел выдержать три года такой жизни, а он – всего два. Подобные женщины считают своей привилегией бросать любовников, когда им вздумается, но они никак не ожидают, что бросят их. В апреле 56 года до н. э. Целий вынужден был приходить в суд и отвечать на фантастические обвинения, придуманные Клодией. Он первым произнес речь в свою защиту, в которой назвал ее Клитемнестрой – ибо Клитемнестра убила своего мужа – и, выражаясь вульгарным языком, обозвал ее уличной девкой. Цицерон выражался менее вульгарно, но столь же ярко – он разнес ее в пух и прах. Она жила как проститутка; ее дом «пользовался дурной славой, был диким, преступным и развратным»; она давала приют «похоти, необычным выходкам, неслыханным порокам всякого рода и оскорблениям».

Это одна из самых кратких и самых лучших речей Цицерона. Защищая права юноши – своего клиента, он отдавал дань увлечениям юности, а высмеивая слабость некоторых утверждений обвинения, был беспечным, веселым и смешным. Он забыл, что для Клодии, подавшей в суд, из-за того что она чувствовала себя униженной и оскорбленной, приговор станет настоящей трагедией. Ей было уже тридцать восемь лет, и она понимала, что впереди ее не ждет ничего хорошего. Мы никогда больше о ней не слышали.

Нравственный облик Целия никогда не внушал уважения, но он был умен, остроумен и отлично образован, о чем свидетельствуют его письма Цицерону, дошедшие до нас. Катулл тоже обладал всеми этими качествами, и, несмотря на язвительный язык, он был нежным, чувствительным и любящим человеком. То, что Клодия, глаза которой ярко сверкали, была очень красива и надолго сохранила свою красоту, не подлежит сомнению. Но помимо этого, она была остроумна, умна и хорошо образованна, иначе ей не удалось бы так сильно привязать к себе двух юношей, которые были значительно моложе ее. Семпрония, чей характер Саллюст – чопорный моралист – хотел переделать по своему разумению, был ее старше; она, по словам самого Саллюста, была умной женщиной, прекрасной собеседницей. Клодия была вдовой консула, Семпрония – бывшей женой консула. Обе они восстали против условностей общества, стремясь находить развлечения где только можно. Они рисковали и жили опасной жизнью. Но они готовы были на все, чтобы только спастись от скучного респектабельного существования.

Что касается Фаусты, то ее муж Мило, как говорят, застал ее в постели с историком Саллюстом – еще в те годы, когда Саллюст вел жизнь грешника, – и чуть было не убил его, а потом, прежде чем отпустить восвояси, потребовал выплатить ему большую сумму. Однако Мило не стал разводиться с женой, и эта пикантная история вполне могла быть выдумана.

Женщиной более благородного происхождения была Цецилия Метелла, невестка П. Лентула Спинтера, который был консулом в 57 году до н. э. и благодетелем Цицерона. В число ее любовников входил и зять Цицерона П. Корнелий Долабелла; а когда в 45 году до н. э. ее муж был вынужден развестись с ней, она вышла замуж за легкомысленного сына актера Эзопа и помогла ему промотать огромное состояние, доставшееся от отца.

Богатые, знатные, красивые и талантливые женщины, не связанные никакими моральными запретами, жаждали животных удовольствий или власти – а может, и того и другого. На обширной сцене поздней республики хватало места для всех. С воцарением империи их деятельность была сильно ограничена, если, конечно, они не принадлежали к семье императора или не были приняты в нее. В этом случае их возможности сильно возросли – но и риски выросли тоже, как обнаружили Юлия и Мессалина.

Рассказы о знаменитых развратницах поздней республики, которые содержатся в основном в книгах враждебных по отношению к ним авторов, сообщают нам, хотя и ненамеренно, что эти женщины получили хорошее образование и отличное воспитание. Мы можем найти в источниках рассказы и о таких женщинах, которые прославились не своими пороками, а прекрасным воспитанием и образованием.

В поздней республике не было более трагической женской судьбы, чем у Корнелии, дочери Метелла Сципиона, консула в 52 году до н. э. Ее первый муж П. Красс, красивый и одаренный молодой человек, которого, по разным причинам, очень любили Цезарь и Цицерон, был убит вместе со своим отцом в Карре в 53 году до н. э. На следующий год, по политическим соображениям, ее выдали замуж за Помпея, жена которого, Юлия, умерла за два года до этого. Впрочем, ее второй брак оказался еще более трагичным, чем первый: он продолжался четыре года, два из которых пришлись на годы гражданской войны, а в конце четвертого она стала свидетельницей убийства Помпея, когда, бежав после своего разгрома под Фарсалом, он высадился в Египте. Вот ее описание, сделанное Плутархом: «Молодость, вне всякого сомнения, не была единственной причиной ее очарования. Она была начитанна, играла на лире, хорошо знала математику и могла внести полезный вклад в философскую дискуссию. В то же самое время в ней не было ничего непривлекательного, ничего от синего чулка, как часто бывает с подобным типом умудренных знанием молодых женщин…»

Культура, которой Проперций восхищался в образованных женщинах, носила литературный характер. Начиная со времен поздней республики многие римские женщины получали прекрасное образование. Выдающийся оратор Кв. Гортензий, умерший в 50 году до н. э., имел дочь, которая, вероятно, была женой Кв. Сервилия Цепиона, усыновившего М. Брута. Несмотря на то что женщины не могли выступать в римском суде, она так сильно увлеклась профессией своего отца, что в критический момент в истории Рима произнесла в суде речь и с большим успехом. Это произошло в 42 году до н. э., когда жена Антония Фульвия отказалась защищать жен попавших в опалу мужчин, на которых триумвиры наложили невыносимый налог. Гортензия в своей незабываемой речи выступила в их защиту. Эта речь дошла до наших дней – потому что это была хорошая речь, а вовсе не потому, что ее произнесла женщина.

Сатирики по традиции обвиняли женский пол в тщеславии, экстравагантности, безнравственности и пристрастии к подозрительным религиозным культам. В начале II века н. э. Ювенал в своей шестой сатире обрушился на женщин за все эти пороки – и за другие тоже.

Была в Риме женщина – синий чулок, а другая – сплетница, совавшая нос во все дела; таких полным-полно и в наши дни. Беседа за обеденным столом у первой превращалась в нудную лекцию на любую тему, приходившую ей в голову. Это могла быть литература или философия. У знатоков не было ни единого шанса – она затыкала рот всем. Если ее подруги ухитрялись вставить словечко, она превращалась в учительницу и исправляла их произношение; она даже критиковала своего мужа за его манеру говорить. Что касается сплетницы, то она всегда самой первой узнавала все новости – которые часто сама же и выдумывала – о катастрофических наводнениях, необычных кометах, последних сообщениях из Китая или Фракии. В обществе генералов обо всем говорила она, а не ее муж. Ее женское начало проявлялось только в интересе к чужим делам; она знала и выдавала секреты всех римских спален.

Это – рассказ сатирика, не портрет, а карикатура. Цель ее совершенно очевидна. В обществе императорского Рима было много талантливых женщин, которые могли поддерживать умную беседу с мужчинами – о литературе и о текущих событиях.

Тесная связь замужних женщин с интересами своих мужей проявлялась в империи в очень мрачном виде. Во всех случаях, когда мужья подвергались гонениям за предполагаемую измену, вместе с ними страдали и их жены.

В конце правления Нерона в Риме жила женщина, столь бледная, что ее можно было принять за покойницу. Это была вдова Сенеки, Помпея Паулина, которая обещала мужу покончить жизнь самоубийством сразу же после его смерти. Этот момент наступил в 65 году н. э. Но ее сумели спасти по приказу Нерона и вернули к жизни, когда она была уже у самых ворот смерти. Завистники, правда, утверждали, что она сама хотела, чтобы ее спасли; однако недоброжелателям не всегда можно верить.

Сенека был философом и политиком. И преданность его жены можно сравнить с верностью жен других философов-политиков из школы стоиков-циников, живших в первые годы Римской империи. Эти люди мечтали о возрождении республики и выступали против правительства на том основании, что если уж Риму суждено было иметь императора, то это должен быть человек, возвысившийся за счет своих достоинств, а не по праву рождения или силы. Эти люди выбирали себе хороших жен, которые разделяли их убеждения и были готовы, если потребуется, разделить с ними и их судьбу.

Три женщины были особенно знамениты: Аррия Старшая, ее дочь Аррия Младшая и ее внучка Фанния. Две последние были близкими подругами Плиния Младшего; Тацит, должно быть, тоже их знал.

Аррия Старшая, жена Цецины Пета, который был консулом в 37 году н. э. и почему-то дружил с императрицей Мессалиной, проявила свое мужество уже тогда. Когда ее муж опасно заболел, она утаила от него смерть сына и говорила о нем как о живом до тех пор, пока муж не выздоровел. После неудачного восстания иллирийских легионов против Клавдия в 42 году н. э. Цецина Пет был отозван в Рим и посажен под арест. Аррии было запрещено сопровождать его; но она наняла корабль, принадлежавший частному лицу, и вскоре прибыла в Италию. Когда заботливые друзья спрятали от нее все орудия самоубийства, она разбила голову о стену. Ее спасли, но она заявила, что женщину, твердо решившую умереть, не остановит ничто. Когда Цецин был поставлен перед выбором – самоубийство или казнь, – она вонзила себе в грудь кинжал, а потом протянула нож ему, воскликнув, что это не больно: «Paete, non dolet» (Плиний. Письма. 3 и 16).

(Это бесстрашная решимость покончить жизнь самоубийством – одно из наиболее замечательных свойств римлян; им обладали не только мужчины, но и женщины. Тацит рассказывает нам о сенаторе, которому Нерон велел покончить с собой: теща и дочь этого сенатора тоже вскрыли себе вены. Все трое умерли на глазах друг друга.)

В 56 году н. э. консулом Рима был Фрасея; он в течение десяти лет критиковал Нерона и в 66 году до н. э., после заговора Пизона, вынужден был покончить с собой. Его семья не колебалась ни минуты: жена Аррия, дочь Фанния, муж дочери Гельвидий Приск и ее пасынок (сын от первого брака Приска) Гельвидий Младший – все последовали за ним. Аррия Младшая, как и ее мать, не знала более сильного долга, чем подчинение мужу; ей помешал совершить в 66 году самоубийство только его запрет. Ее, вместе с остальными членами семьи, отправили в ссылку; вернули назад при Гальбе, потом снова сослали и снова вернули. К моменту смерти Веспасиана она и ее дочь уже похоронили своих мужей, ибо Гельвидий Старший был казнен. Его сына казнил Домициан в 93 году н. э., а женщин снова отправили в ссылку. Их вернул оттуда Нерва. Смерть Фаннии была столь же жертвенной, как и ее жизнь. Она добровольно стала ухаживать за весталкой, заболевшей туберкулезом, заразилась от нее и умерла.

Самые большие перемены, которые принесла с собой Римская империя и которые касались жизни женщин, чьи мужья принимали активное участие в общественной жизни, произошли из-за того, что их теперь не заставляли оставаться дома, когда мужья уезжали по делам в провинцию. Во время гражданских войн женщины бежали со своими супругами за море, и в результате этого люди стали сомневаться в мудрости республиканских правителей. Законы, вполне разумные в прежние дни, когда проконсулы и их помощники активно участвовали в управлении провинциями в течение года, во II веке до н. э. были изменены. Дело управления провинциями перешло в руки гражданской администрации. Конечно же глупо было бы ожидать, что жены магистратов станут вести себя так же, как жена консула во времена Гая Гракха, которая заставила выгнать мужчин из бани в Теане Сидицинской в Кампанье и прославилась своей глупостью на века.

В ходе своей общественной деятельности мужчине приходилось более трех раз уезжать из Рима и не менее года, а иногда и несколько лет исполнять административные или военные обязанности в какой-нибудь из провинций. Во время его отсутствия семья оставалась в Риме. Мальчики двенадцати лет и старше обычно отправлялись с отцом, и если не умирали в провинции (Порция лишилась двух сыновей, которые в 51 году до н. э. уехали с ее мужем Бибулом в Сирию), то их моральный облик часто ухудшался. Например, в Киликии в 51–50 годах до н. э. Марк приказал своему юному племяннику Квинтию Цицерону вскрывать письма, которые его мать писала из Рима отцу (он тоже находился в Киликии и работал в команде своего брата Марка). После этого Цицерон должен был передавать их дяде, потом снова запечатывать и вкладывать в почту своего отца. Более серьезные проблемы возникали в том случае, если привлекательная соломенная вдовушка становилась жертвой опытного соблазнителя. Ее мужу в провинции сообщали пикантные подробности ее падения, порой лживые, а порой – и правдивые. Узнав об измене, многие мужья, сразу же по возвращении домой, подавали на развод. Так Л. Лукулл развелся с Клодией (сестрой Лесбии), вернувшись с войны на Востоке в конце 60-х годов; его преемник Помпей, приехав из Италии в 62 году до н. э., расстался с Муцией. Чтобы избежать искушения, женщина должна была быть другой Элией Галлой, которая вела себя как Пенелопа. Ее муж в 20 году до н. э. уехал воевать с парфянами; Проперций мягко упрекал его в бессердечии.

После гражданских войн Августу было бы очень трудно возродить прежние обычаи, даже если бы он очень захотел. Но он был слишком умен, чтобы возрождать их.

Браки при нем были гораздо прочнее, чем во времена республики. Более того, жены теперь стали играть заметную роль в карьере своего мужа. Конечно, существовала опасность, что они начнут этим злоупотреблять, и в первые годы правления Тиберия две женщины чуть было не подчинили себе мужей – они стали вмешиваться даже в командование войсками. Это были Агриппина Старшая, жена Германика, и подруга Ливии Планцина, жена Кн. Пизо, губернатора Сирии. Публичное соперничество двух этих женщин в Сирии привело к трагедии – в 19 году н. э. Германик изгнал Пизо из своей провинции и вскоре умер, а Пизо был казнен в Риме по обвинению в измене.

Поэтому неудивительно, что на заседании сената в 21 году н. э., на котором председательствовал, в качестве консула, сын императора Друз, обсуждалось присутствие жен в провинциях. Это были очень интересные дебаты; их открыл Север Цецина, «викторианские» взгляды которого на женщин совпадали со взглядами Катона Старшего, изложенными в его речи против отмены Оппиева закона более двух веков назад. Тем не менее этому реакционеру не удалось помешать развитию прогрессивных тенденций.

После длительного вступления, в котором Север Цецина рассказал о своей счастливой жизни с женой, родившей ему шестерых детей, он заявил, что в течение сорока лет своей службы в разных провинциях всегда настаивал на том, чтобы она жила в Риме. Все это было сказано для того, чтобы показать, что он всегда подчинялся закону, в защиту которого выступает. После этого он заявил, что ни одна женщина не должна сопровождать своего мужа, когда он отправляется на административную службу в провинцию. Север подчеркнул мудрость существовавшего когда-то закона, запрещавшего женщинам входить в состав дипломатических или административных миссий за пределами Италии. И все потому, что в мирное время женщин надо развлекать, а от этого страдает управление провинцией, а во время войн они мешают эффективным боевым действиям, поскольку впадают в панику и превращают римскую армию на марше в подобие свиты варварских царей, совершающих путешествие по стране. Проблема заключается вовсе не в том, что, в случае ослабления дисциплины, женщины начнут плести интриги с целью захватить власть. «Они бродят среди солдат, заставляют офицеров быть у них на побегушках. А недавно случилось неслыханное – женщина командовала парадом когорты и даже маневрами легионеров. Членам сената не надо напоминать о многочисленных случаях казни продажных чиновников, при которых наказали мужей, хотя виновны были женщины. Это были жены, которые, с первой же минуты своего появления в стране, начинали притягивать к себе людей самого дурного толка и участвовать в интригах и заговорах. Фактически мы имеем не одну, а две официальные свиты и два правительственных дома, и все неразумные и деспотичные распоряжения исходят от женщин, которым законы Оппия и другие указы когда-то указывали на их место, но которые в наши свободные времена управляют домашним хозяйством, судами – и даже армией» (Тацит. Анналы).

Эту речь неоднократно прерывали криками о том, что она неправильна, а Цецина – не тот человек, который может произносить речи о государственной политике по столь важному вопросу, и мало кто из членов сената ее одобрил. В конце концов Валерий Мессала, унаследовавший от своего отца ораторские способности, ответил на вопросы, которые поднял в своей речи Цецина. Он отметил, что многие суровые законы прошлого были смягчены, и это правильно, поскольку времена изменились. Прошли те дни, когда у ворот Рима стояла война, а провинции находились в руках врага. Он полагает, что разрешение женам сопровождать своих мужей не так уж опасно, оно не нанесет серьезного удара по семейному бюджету, а провинциальным налогоплательщикам не будет стоить ничего; женщины просто будут жить рядом с мужьями, вовсе не мешая нормальной работе администрации. Если же разразится война, то мужчины наденут доспехи и пойдут воевать; но, когда они возвратятся после тяжелых боев, что может быть для них приятнее, чем отдых в обществе жен? Что касается обвинений в стремлении захватить власть и в жадности, которые Цецина выдвинул против женщин, то Валерий Мессала отметил, что, несмотря на склонность многих чиновников поддаваться различным искушениям, их не прекратили отправлять в провинции. «Если вы заявляете, что жены часто совращают мужчин с пути истинного дурными советами, то я задам вам простой вопрос: а что, холостяки безупречны? Оппиевы законы были хороши в прошлом, поскольку условия тех дней не оставляли иного выбора; если с тех пор были сделаны разные послабления, то только потому, что отвечают интересам общества. Не надо объяснять наши собственные слабости всякими отговорками. Если жена ведет себя недостойно, то виноват в этом ее муж⁷. Один или два человека могут проявить слабость, но из-за этого не надо лишать мужей и жен их совместного партнерства в горе и радости. Женщины слабы от природы; а Цецина предлагает, чтобы мужья оставляли их одних и они становились жертвами искушения своей плоти и вожделения чужих мужчин. Если же мужчины будут следить за своими женами и спасут свой брак от гибели, то легко можно себе представить, что произойдет, если через несколько лет они будут расторгнуты под влиянием того, что в любом случае приводит к разводу. Мы стремимся провести реформы в отдаленных районах империи, но было бы большой ошибкой закрывать глаза на то, что происходит здесь, в Риме».

Друз произнес короткую речь в том же духе. Он сказал, что члены императорской семьи часто посещают отдаленные районы империи. Он сослался на свой брак и привел несколько примеров, когда Ливия сопровождала Августа в поездках по римским провинциям на Западе и на Востоке. Он сообщил о своем визите в Иллирию и в другие части империи, которые, в интересах страны, ему, возможно, потребуется нанести в будущем. «Я не думаю, что мне захочется поехать туда, – сказал он, – если для этого потребуется расстаться с женой, которую я горячо люблю, и не только ради наших детей, но и ради нее самой»⁸.

В I веке н. э. посещение провинции правящим императором вместе с супругой было еще редким явлением, но в следующие века ситуация изменилась. Отправляясь на Восток, Траян взял вместе с собой жену и племянницу. Сабина путешествовала вместе с Адрианом вверх по Нилу. Младшая Фаустина умерла в Каппадокии; Юлия Домна была рядом с Септимием Севером, когда он умер в Йорке.

Глава 3. Введение в историю империи

В 27 году до н. э. Август восстановил мир после долгих лет гражданской войны. В 68 году н. э. умер Нерон. Между этими двумя событиями прошло менее ста лет. Пять императоров, правивших в течение этого периода, отличались яркими характерами, а их женщины, во многих случаях, вели себя совершенно неожиданно.

Август умер в 14 году н. э., в возрасте семидесяти пяти лет. Ливия стала его женой, когда закончилась гражданская война; и прожила с ним до его смерти. Она была одной из тех женщин, которыми он гордился; другими были его сестра Октавия и две племянницы, дочери Марка Антония, которых звали Антониями.

Тиберий, ставший императором в 14 году н. э., в возрасте пятидесяти четырех лет, был вдовцом; он оставался им и в 37 году н. э., когда умер в возрасте семидесяти семи лет. Его мать Ливия, влиятельная вдова, скончалась в 29 году н. э., дожив до восьмидесяти пяти лет.

В 37 году н. э. императором стал Гай Калигула, двадцатичетырехлетний юноша; он прожил после этого менее четырех лет, сменив за этот период четыре жены. Он имел трех сестер (одной из них была Агриппина Младшая).

В 41 году н. э., к своему собственному изумлению и удивлению всего мира, императором был провозглашен Клавдий. Ему шел пятидесятый год, и он правил до 54 года н. э. Его женами, в годы правления империей, были Валерия Мессалина и младшая Агриппина, его племянница. Мессалина была красива, весела, похотлива и глупа; Агриппина – честолюбива, как и ее мать, и поначалу более удачлива, чем она. Сын Агриппины Нерон стал императором в 54 году, в возрасте шестнадцати лет. Пять лет спустя он организовал ее убийство, впрочем довольно неумело. Первой женой Нерона стала его сводная сестра, фригидная Октавия. Она тоже была убита, и в течение трех лет, с 62 по 65 год, он был женат на Поппее. Статилия Мессалина стала третьей его женой; он у нее был пятым мужем.

Три дамы из этого списка пользовались влиянием и имели большие амбиции и политические интересы: это были Ливия и две Агриппины, мать и дочь. Другие всячески потакали своим желаниям, используя для этого свое очарование, подкрепленное огромным богатством: Юлия, Валерия Мессалина, Поппея.

В течение I века н. э. среди высших классов римского общества процветали коррупция, интриги, жестокость и легкомыслие. Женщины и мужчины императорского дома испытывали страсть к необыкновенным поступкам, в которые трудно поверить, и на это имелись две причины. Первая крылась в развращенном воображении погрязшего в сплетнях римского общества, которое не опасалось наказания за клевету и очернение людей. Чем занимался на Капри в конце своей жизни Тиберий? Конечно же участвовал в небывалых по своему разврату оргиях! Почему Гай Калигула демонстрирует такую привязанность к своим сестрам? Разумеется, потому, что состоит с ними в кровосмесительной связи!

Если первой причиной были римские сплетни, то второй – отсутствие чистых помыслов у римских историков. Вместо того чтобы отвергнуть скандальные сведения, они их повторяют. Эти историки были моралистами по профессии, любителями эпиграмм и сатириками по призванию и воспитанию. Поэтому портреты исторических деятелей, созданные ими, больше похожи на блестящие карикатуры. После того как оргии – или кошмары – Юлии и Клавдия ушли в прошлое, а их сменили Флавии, а потом Нерва и Троян, в моду вошла социальная респектабельность, и оргии Клавдиева двора стали казаться еще более шокирующими, чем раньше. Это было время, когда творили Тацит и Ювенал, и мы уже не можем представить себе историю той эпохи без их блестящего сатирического описания ее нравов. Они живописали их с огромным удовольствием, но будем надеяться, никогда не хотели бы испытать все это на себе.

Для императора было естественным ожидать, что его преемником станет сын – в лучшем случае родной, а в худшем – приемный. Трон переходил по наследству в семействе Флавиев (преемником Веспасиана стал сначала его старший сын, а потом и младший), а потом – от Нервы и далее. В четырех случаях его наследовали приемные сыновья, пока наследником Марка Аврелия не стал Коммод, его родной сын.

Что касается потомков Юлия и Клавдия, то наследование после Тиберия хотя и подарило Риму трех императоров, которые, как поначалу казалось, не имели никаких прав на престол, было достаточно успешным. Тиберий умер, оставив двух внуков, одного родного, другого – от приемного сына. Последний, по имени Гай Калигула, получив необходимую политическую и военную поддержку, захватил трон и быстро избавился от соперника. Когда Гай был убит, императором стал Клавдий; после него осталось два сына – родной и приемный. Этот пасынок был к тому же его внучатым племянником; его звали Нерон. Благодаря своей матери, младшей Агриппине, он пользовался сильной военной и политической поддержкой; он стал императором, а его сводный брат Британник был убран с дороги. Тем не менее мы не можем утверждать, что кто-либо из этих императоров был плохо подготовлен к исполнению своих обязанностей.

Во время долгого правления Августа (а он правил сорок лет начиная с 27 г. до н. э.) и Тиберия, который был императором двадцать три года, начиная с 14 года н. э., вопрос о престолонаследии представлял для римлян самый настоящий кошмар, который отравлял политическую жизнь Рима и личную жизнь императоров, а также их многочисленных родственников, но совсем не потому, что не было подходящих кандидатов, а потому, что все они умерли молодыми.

Тиберий, взойдя на престол, имел двух взрослых талантливых сыновей – Друза (родной сын) и Германика, своего племянника, которого он усыновил. Оба обещали стать умелыми правителями, если бы между ними не было конфликта. Этот конфликт постоянно поддерживался двумя заинтересованными партиями; в результате его, еще до того, как закончился девятый год правления Тиберия, оба юноши были мертвы.

В случае с Августом трагедия была ужасной. Он обладал слабым здоровьем, и с самого начала было ясно, что его правление не будет долгим. В то же самое время не всем нравилась система императорского правления, и немногие верили в ее неизбежность; Август мог только предположить – и то с большой осторожностью, в основном тонкими намеками, кто в случае его смерти может занять его место. Назначать преемника прямо было очень опасно.

Эту задачу сильно усложняло то обстоятельство, что у него не было сына. Однако, помня, что своим собственным возвышением он обязан в основном Юлию Цезарю (своему двоюродному деду и приемному отцу) и преданности войск Цезаря, которая досталась ему по наследству, он понимал, что его преемник должен, по возможности, быть из семьи Юлиев. Иными словами, это должен был быть сын или внук его сестры Октавии или его дочери Юлии. Это были единственные близкие родственники Августа и единственные женщины, в чьих жилах текла кровь Юлиев. Поэтому было очень важно подобрать Октавии и Юлии подходящих мужей.

Этим и объясняются все те сложности, которые отравляли семейную жизнь самого Августа и его родственников, и то значение, которое имели женщины его семьи в планах Августа по обеспечению римского будущего.

У Октавии был единственный сын, М. Марцелл, родившийся от ее первого мужа. В 25 году до н. э. Марцелл женился на Юлии, и Август решил, что его преемником станет либо сам Марцелл, либо один из его сыновей. Однако Марцелл умер два года спустя, не оставив детей. Тогда Август выдал Юлию за М. Агриппу, который, несмотря на свое темное происхождение, был отличным солдатом, преданным другом и в значительной степени помог Августу добиться императорского трона. На этот раз надежды Августа оправдались. Вскоре у него уже было два внука, которых он в 17 году до н. э. усыновил: Гай и Луций Цезари. Август мог теперь надеяться, что кто-то из них возьмет будущее Рима в свои руки.

Юлия родилась от брака, который распался еще до того, как Август стал императором. В течение всего срока своего царствования он был женат на Ливии. Если бы она родила хотя бы одного сына, будущее было бы гораздо светлее. Однако ситуацию осложняло еще и то, что Ливия имела двух сыновей от первого брака – Тиберия и Друза. Тиберий был замкнутым и сложным человеком; Друз открытым и приятным в общении; оба показали себя выдающимися полководцами и администраторами. Оба достигли совершеннолетия еще до рождения Гая и Луция Цезарей. Но они не принадлежали к семье Юлиев. Поэтому, учитывая их таланты и душевные качества, они с точки зрения наследования создавали Юлиям большие помехи.

В 9 году до н. э., когда Гаю Цезарю было одиннадцать лет, а Луцию Цезарю – восемь, Друз умер. Он был женат на Антонии, младшей дочери Октавии (от ее второго мужа Марка Антония). Он имел троих детей; старший Германик, в ту пору шестилетний мальчик, унаследовал от отца его обаяние и популярность.

Но звезды, по-видимому, вознамерились разрушить все планы Августа. К 4 году н. э. Гай и Луций Цезари умерли. Если бы в это время прошли выборы, вне всякого сомнения, люди выбрали бы правителем девятнадцатилетнего Германика. Август понял, что ему не остается ничего иного, как усыновить Тиберия, которому в то время было уже сорок пять лет. Это был опытный военачальник и администратор. Август ввел его в состав правительства и распорядился, чтобы после его смерти Тиберий был провозглашен императором. У Тиберия был собственный сын (еще один Друз), но Август настоял, чтобы он усыновил Германика.

Все надежды Августа на наследника, в жилах которого текла бы кровь Юлиев, рухнули; он неохотно подчинился неизбежному и, когда пришло время составлять завещание, выразился весьма грубо: «Поскольку злая судьба украла у меня внуков, я назначаю своим наследником Тиберия».

Октавия закончила свою жизнь в тоске; после смерти Марцелла все ее надежды рухнули; она так и не оправилась от горя. Жизнь Юлии, как мы уже видели, закончилась трагедией. Зато Ливия чувствовала себя победительницей. Гонку за наследство выиграл ее талантливый и чудесный сын Тиберий. Были попытки превратить ее в фигуру Иакиавеллиевого типа, возложить на нее ответственность за устранение наследников Августа, представить, что это она убирает с шахматной доски фигуру за фигурой, умело продвигая своего короля. В этом ее обвиняли члены семейства Юлиев и их сторонники и, к сожалению, сам Тацит.

Ниже мы расскажем об этом поподробнее, хотя нам придется повторяться. Но мы надеемся, что это поможет читателю разобраться в сложных взаимоотношениях членов семьи Августа, понять, почему они женились на тех или иных женщинах и какую роль играли эти браки в их династических планах. Все планы женщин этой семьи – в особенности Октавии, а за ней и младшей Антонии, Юлии и Ливии – были жестоко разрушены судьбой.