Read the book: «Пламенная кровь. Акт 1. Белые плащи»

Глава 1

Ветхая лачуга с косой крышей была покрыта пышной шапкой сугроба; под блеском горящих факелов белая пелена сверкала ярче звезд. Этот трухлявый дом перенес стужу, войну и разбойников — кажется, все несчастья мира приходились на одну Старую Рощу, деревню, построенную возле Рудного Пролива. Женщина осмотрела темную избу вдоль и поперек, после чего уронила неуверенный взгляд на своего спутника. Мужчина пожал плечами, взял жену под руку и зашагал в сторону дубовой двери. Снег под их ногами хрустел, и был таким плотным, что не давал ногам провалиться глубоко. В этом году зима в Старой Роще была снежнее, чем обычно, пускай север и раньше поражал ветрами, быстроногими снегопадами и пробирающей мерзлотой. В столице, откуда они прикатили в деревню, такая зима была скорее чудной незнакомкой.

Мужчина не успел постучать по дереву, как дверь со скрипом отворилась, приглашая пару вовнутрь вместе с негромким завыванием декабрьского ветра.

— Вы проходите, не томитесь на морозе, — прохрипел женский голос, такой же старый, как и сама лачуга. Впереди начинался коридор: его темно-болотные стены шли вдаль, прямиком до крохотной спальной комнаты.

Пара нерешительно плелась вглубь, попутно переглядываясь в немой беседе. Они пришли в дом женщины, которая, по слухам, родилась с особым талантом — она видела будущее. Слухи о ее даре заполнили север после того, как она предсказала приход врага — чужого, ледяного и безжалостного. Женщина преклонных лет казалась хрупкой грудой костей. На белом как молоко лице впадали щеки, исцарапанные ветками морщин, волосы отливали серебром. Она осмотрела людей с интересом и загадочно усмехнулась. Ее рука, сухая, как хворост, коснулась горстки камней в мешочке, а после тонкие пальцы запутались в костяном ожерелье.

— Милые, заблудшие в снегах солнечные люди, — она указала на стул напротив себя и посмотрела на мужчину, — чего ты, посади свою жену, поди тяжеловато стоять с первенцем в животе.

Гостья, изумившись, обернулась на мужа. За ее шерстяной накидкой не было видно округлого живота, но старушка как-то узнала о ребенке в чреве. Мужчина аккуратно помог той сесть, после чего не менее удивленно открыл рот.

— Я знаю, что вы хотите спросить, — перебила колдунья, — будущее первенца. Здоров ли, крепок ли, удачлив...

— Понимаете, мы очень давно ждем ребенка. Много лет безутешных попыток, но сейчас... Солнечный Бог смиловался над нами. Только вот, страшно нам, что невзгод ни конца, ни края... Нервно нам, понимаете? — мужчина говорил, поглаживая плечи своей благоверной. Та смотрела в пол, не решаясь заглядывать в побитое старостью лицо колдуньи.

— Понимаю, — камни посыпались из мешочка на стол. Старушка посмотрела на Даяну, и, не сводя с нее взора, наобум взяла один камень — серый, с черными угольными крапинами. Положила его слева. Посмотрела пристально в глаза мужчине и вытянула второй камушек, зеленый, с ржавыми полосами, и положила его справа. Провела ладонью над тонкой свечой, ничуть не побоявшись обжечься. Затем закрыла глаза и резво набрала себе в руку еще три камня с невнятными узорами на гранях. Пыльные карие глаза вцепились в выпавшие символы — брови подлетели на лоб, но шершавые губы не шевелились. Желтый ноготь с чернеющей лункой шкрябал по цветастому рисунку на камне.

— Ну, что вы видите? — спустя пару невыносимо долгих минут тишины тревожится Даяна, чуть подаваясь вперед. Ее пылающие беспокойством глаза бегали от камней до лица женщины в поисках ответов.

— Вижу, первенец будет мальчик, добрый юнец. Справедлив будет, великодушен, хорош собой, — приговаривает та, водя длинным ногтем указательного пальца по столу, — волосы, цвета огня, глаза, цвета золота — удача отвернулась от вас, когда Солнечный Бог послал вам этого ребенка.

Будущие родители напряглись: жена собрала пальцы в кулак под столом, а муж сердито поджал губы. Взгляд колдуньи стал холоднее сугробов на пороге дома. Она посмотрела на живот гостьи и недовольно покачала головой.

— Вижу, дар в вашем мальчике живет уже сейчас. Родится он здоровым, но сразу приметят его, как Пламенного. Уж если хотите дите сохранить долгожданное, бегите подальше от столицы, пока за ним Избиратели не явились. Хотя, все мы понимаем— от тех, кто носит белое, не скрыться.

— Как... быть не может, — ахнула женщина, оборачивая побледневшее лицо к мужу, — Той?...

Старушка строго смотрит на Даяну и молча набирает в ладонь еще одну горсть камней. Голова ее становится тяжелее от увиденного, и она протяженно выдыхает, облокачиваясь на спинку стула.

— Бегите. Бегите очень далеко, — старуха, увидев выпавшие руны, застыла в ужасе, — Как только первенцу три года исполнится, на свет еще дочь появится. Не то проклятие, не то дар, ничего с ней ясно не будет, да одно только: к добру ее жизнь в наших краях не приведет. Бегите к землям заморским, ну или ж не за море, так подальше от тех, чьи головы коронами увенчаны.

Мужчина стеклянными глазами смотрит на стол, где лежат камни, и не может поверить ушам — эти бездушные огрызки, куски руды, только что решили его судьбу. Голос становится ниже на пару тонов, а взгляд вдруг отливает сталью, когда он кратко благодарит за совет. Жена медленно встает, понимая, что возвращаться в столицу опасно. А сердца их трепещут от сомнений: недоверие или же надежда?...

АКТ ПЕРВЫЙ.

БЕЛЫЕ ПЛАЩИ.

Одна тысяча двести девяносто девятый год от рождения первых Пламенных людей

Пламенные существуют в нашем мире давно. Поговаривают, они были рождены в первобытном огне, в искрах, случайно вылетевших из первого костра. Они считались детьми солнечных ангелов, единственными, кто был удостоен божественных уст. Божий поцелуй окрасил их головы в красный, а глаза в желтый, так, чтобы их дар был заметен невооруженным взглядом.

Но не все разделяли эту легенду. Другие думали совсем иначе и бессовестно об этом заявляли: Пламенные спустились к нам из ада, вторили они, Пламенные были порождены пламенем самого дьявола, и он залил золотом их глаза, чтобы дурманить красотой простых смертных. Место их далеко от солнца, в самых недрах подземной преисподней. Большинство людей, конечно, недовольно качают головой, слушая подобную ересь, ведь Пламенные — наша опора и защита, и связывать их со столь нечестивым местом, как ад, есть великое оскорбление.

Их сила крылась в исцелении. Говорят, что огонь — это жизнь, поэтому люди, связанные с этой стихией, знаменуют крепкое здоровье. Всего одно прикосновение Пламенного может вытащить человека из предсмертной агонии, избавить от боли, затянуть даже самую глубокую рану. Дар исцеления не воскрешает, не замедляет старость и не лечит душевные терзания — но в остальном ему нет равных.

Как я и говорила, никто точно не знает, откуда Пламенные явились на свет, но одно люди знают точно — когда-то у них была свобода. Когда-то они обзаводились семьями, строили дома, облагораживали землю и не боялись выйти к солнцу. Уже много веков одаренные люди живут в рабстве. Мой брат рассказывал, что король Охелис, правивший пятьсот лет назад, поддался человеческой алчности — он решил, что Пламенные должны посвятить свою жизнь безвольному служению династии и всем господам, быть покорными и любящими слугами, чей удел рождаться и умирать подле царских перин. В тот переломный год одаренные потеряли все: дома, земли, матерей, отцов, детей и веру в само солнце. Король дал свое слово, и появился незыблемый закон — всех особенных детей заключать в кандалы и волочить ко двору. Уличить в ребенке дар несложно. Волосы цвета знойного заката — первый признак Пламенного человека. Второй признак — налитые золотом глаза. Эти признаки проявляются с первого дня рождения, поэтому Пламенных детей вырывают прямиком из материнских объятий. Во дворце с ними поступают так, как пожелает король: они могли остаться служить династии, а могли перейти лордам, рыцарям, генералам или же богатым торговцам. Отдавали их всем, у кого были деньги и власть. Они шли точно заморский товар — не хватало только праздной ленточки на шее.

Законы были к Пламенным суровы: им воспрещалось любить и быть любимыми, иметь друзей и врагов. Помимо пожизненного заточения им грозила смерть на войне. Ни одна из битв не проходила без участия одаренных, чей дар на передовой ценился вдвое больше. Последняя война Эфирита окончилась за год до моего рождения, и все знают, что она унесла в могилу целое поколение одаренных детей.

Корзинка в моих руках подпрыгнула и чуть не перевернулась вверх дном, когда я споткнулась о торчащий из земли корень. Чертыхнувшись, я чудом удержала ее в руках и понесла дальше. Все утро я провозилась в лесу, собирая грибы, и делала это скорее от скуки, чем от надобности. Смотрю на свой урожай и надеюсь, что гриб с подозрительно незнакомой шапочкой белого цвета не окажется ядовитым. Он лежал сверху горсти других грибочков, приправленный россыпью дикой малины и земляники. Гляжу на него сверху вниз, предаваясь сомнениям — может, ну его? Хотя, чего переживать лишний раз — люди в нашем поселение чем только не травились, но их каждый раз спасал мой брат. Яд бессилен против Пламенного дара, как и простуда, и лихорадка.

— Неужто новый год наступил? — краем уха я услышала голос старой Элли. Она стояла с мотыгой у вспаханных посевов, огороженных невысоким заборчиком, и смотрела в небо, приставив ко лбу ладонь. Интересно, что она пытается разглядеть? Небо над Черным лесом всегда серо и тускло, и если Элли ищет солнце, то я могу заранее ее огорчить — солнце греет любую землю, кроме нашей.

— Ну даешь, старуха, — гоготал в ответ лесоруб по имени Рональд, старый папин друг. Он как раз проходил мимо домика Элли с увесистым топором на плечах, — уже давным-давно май пришел. Два месяца мы провели в новом году, а ты, видать, провела их в спячке.

—Ты меня попрекаешь, усатый хрыщ? — Элли замахнулась мотыгой, но Рональда ее угроза скорее рассмешила, чем напугала, — сам морковь от репы отличить не можешь.

— Морковь, которую выращиваешь ты, я и от навоза не отличу, — брякнул он и убежал подальше, когда Элли задумала перелезть перегородку, чтобы поколотить его мотыгой. Потертое лезвие топора мужчины мигнуло прямо перед моим носом, и я отшатнулась назад, едва не выронив корзинку вновь. Рональд даже не заметил меня, но оно неудивительно — этот мужчина вымахал размером с медведя, и я возле него казалась не больше мошки. Да и на приветствия времени у лесоруба не было — все же за ним гналась разъяренная женщина с мотыгой, хотя в скорости она ему явно уступала.

Мы с семьей живем в Черном лесу недалеко от столицы королевства. Мои родители обходили город стороной и плевались, если слышали о нем с чужих уст, будто город виноват, что кишит Избирателями. Я же не имела столь сильной неприязни. Лира — столица — безусловно богата: люди там, даже обычные крестьяне, могли позволить себе рубахи из хлопка с серебряной вышивкой, да ужин в таверне с вином и запеченной рыбой. Ну, может, я немного преувеличиваю, но все же столичные горожане не бедствуют, как люди на востоке. Дома в сердце столицы дивные, возведенные из белого камня, украшенного позолотой. Улицы и того были краше: здесь цвели кусты маргариток вдоль главных дорог, разъезжали ряженные колесницы, женщины ходили в платьях из дорогой ткани, название которой я даже не знала. Балконы трехэтажных построек пестрели цветами, с веревок висели простыни из отборной шерсти, а на окнах сидели оловянные игрушки. Дети в столице росли балованные, но какая разница, если они были счастливы. Об этих приблудах я знаю не понаслышке — я видела все своими глазами, потому что иногда тайком сбегала в город. Скрывалась в тени и двигалась тихо, как тополиный пух, но никогда не заходила далеко и не задерживалась дольше пары часов. Мать запрещала подобные вылазки, и совсем не скрывала причину, что и так была мне известна — столица полна Избирателей. Они... Они страшные люди. Избиратели ловят рыжих детей по всему королевству. Ищут одаренных в каждой дыре, будь то суровый север или безлюдный восток. Звали их иногда белыми охотниками, но, разумеется, обычным охотникам до этих мастеров было далеко. Власти и влиянию, что были у Избирателей, могли позавидовать даже именитые рыцари, располагающие замками и крупными мешками с золотом. Избиратели облачались в белое с ног до головы — носили белые ботинки, белые камзолы и белые перчатки. Но самое главное — белые плащи с крупным золотыми полумесяцем. Никто не знал, что значит этот полумесяц. Меня больше удивляло, что его шьют золотыми нитками; такая глупость тратить их на какой-то плащ. Я никогда не натыкалась на охотников из ордена, но мама рассказывала о них подробно, настолько, что иногда они мерещились мне в кошмарах. Глубокой зимой выпадал снег — такой радостью удосуживался Черный лес, но не столица — и даже снег пугал меня долгие годы, пока я не повзрослела достаточно, чтобы отличать сугробы от белых солдат.

Пускай безупречное чутье помогало Избирателям находить Пламенных людей в любом уголке королевства, к нам, в Черный лес, они не заходили. Все из-за безумных легенд об обитающей здесь нечисти. Байки о проклятии Черного леса слышал каждый столичный ребенок — их боялась даже знать во дворце. Никто представить себе не мог, что на самом деле, в глубине леса стоит небольшое поселение, названное в честь его основателя — Хаул. Основатель умер недавно, в возрасте восьмидесяти лет, за полгода до моего рождения. В Хауле проживало немного людей, человек сто, все, кто бежал из Лиры или других городов Эфирита. Бежали сюда по разным причинам — кто от виселицы, кто от скуки, но тем, кто пришел сюда невзирая на жуткие истории о нечисти, следует похлопать. Храбрости им не занимать.

Лес тянулся бескрайней и вечно мерзлой равниной. Мне говорили, что его нельзя обойти ни пешком, ни верхом на лошади. Поселенцы далеко от домов не уходили, все боялись, что обратно уже не вернуться. В других городах, как мне кажется, про лес не говорили — он разрастался возле столицы и пугал только столичных дураков. В соседних королевствах — Роксинбург и Мрат — и подавно о проклятом лесу не слышали.

Домики у нас маленькие, деревянные; в них не бывает тепло зимой, несмотря на топленную с первым заморозком печь. Благо, зимы возле столицы не походили на северные. Хозяйство в поселении скудное: еду приносят охотники, что добывают дичь в лесах, кухари готовят добычу в большом костре на поляне. Некоторые выращивают пшеницу, в лесу находят остальное: орехи, ягоды, грибы, наподобие тех, что я тащу сейчас в своей корзинке. Дома почти сливались с просторами леса, а у наших друзей, семьи Березцовых, дом вовсе стоял на дереве. Отец говорил, что так мы прячемся от любопытных бродяг, рискнувших проникнуть в лесную глушь, но мне его опасливость не была близка, и домики мне эти не нравились. К родному поселению я, безусловно, испытываю теплые чувства и любовь, но иногда меня бросает в грусть. Неведомая сила тянула меня к столице. Я любила свободу, которую она могла дать, любила ее каскадные улочки и чудные повадки горожан. Нет… нечто другое, неописуемое словом, манило меня в город. Это чувство не передать пером и не изобразить рисунком. Но я не могла мечтать о жизни в Лире, и мне никогда не познать прелести городской жизни, потому что мой брат — Пламенный.

Наконец-то добравшись до дома, я скинула корзинку возле кухонного стола, вытерла взмокший лоб рукой и плюхнулась на табурет возле печки. Мать, не обращая на меня внимание, месила тесто.

— Даяна, где Кай? — мой отец только ступил на порог, как уже взволновано осмотрел наш скромный домик в поисках сына. Я перевела уставший взгляд на отца и поборола желание закатить глаза — излишнее беспокойство родных уже не первый год меня утомляло. Особенно притирания отца. Этот здоровяк обладал чутким сердцем, из-за которого не мог прожить и дня без тревог. У папы крепкое, большое тело и сутулая спина, выпирающая сзади, как живот спереди. Темные волосы путались на его голове колтунами, а избавляться от них он не спешил. Он сбросил на стол подстреленную утку, и та рухнула шумным грохотом рядом с мамой. Моя мать, Даяна, весь день проводила на кухне. За последние пару лет она заметно постарела, но своей красоты не лишилась: несколько неглубоких морщин выступили вокруг ее зеленых глаз, и пара серебряных прядок прорезалась в волосах, но в остальном она казалась куда красивее меня.

— Кай пропал еще вчера вечером, но Кастеры сказали, что видели его в лечебнице, — спокойно ответила мать, возвращая пальцы в мягкую гущу теста, — на их детей набросилась лихорадка, и наш сын помогает им ее пережить.

Мой брат постоянно возится с больными в своей захудалой лечебнице, больше напоминающей небольшой амбар для сена и кормов. Он любил наблюдать за больными и копошиться в их кишках. Хотел раскрыть все тайны о природе человеческого тела, пускай эти знания ему были без надобности: чтобы использовать Пламенный дар, много мозгов не нужно. И все же, Кай родился поразительно любопытным мальчишкой. В нашем поселении было всего две книги, и мой брат был единственным, кто к ним притрагивался. Одна из них посвящалась истории — Кай часто ее пересказывал, и только из-за этого я была наслышана о войне с Мратом, о королях династии Сонцето и их наследниках, о рабстве, о восстаниях и битвах на севере. Вторая книга была исписана знаниями о травах, ядах, недугах — все это Кай тоже не ленился мне рассказывать перед сном, но, разумеется, подобные писания меня ничуть не интриговали.

Брату стукнул двадцатый год прошедшей зимой, а родители до сих пор боятся, что однажды придут Избиратели и вырвут его из наших рук, так же безжалостно, как старая Элли рвет морковь с грядки. Будучи ребенком, я тоже переживала — почти каждый день — о том, что Кая заберут. Но с возрастом ко мне пришло осознание – если бы его искали, то уже давно нашли бы. К сожалению, моих родителей это осознание так и не настигло.

— Кай вообще дома не ночует. Вдруг, однажды мы узнаем, что наши друзья продали его? — недовольно ворчал отец, усевшись за стол. Мама, пожав хрупкими плечами, поставила ему оловянную миску с пшенкой.

— Ну чего ты опять взялся за старое? Кому в нашем поселение нужны богатства, что могут предложить Избиратели? Кай куда полезнее каких-то железяк, толку от его золотых глаз больше, чем от золотых монет, — мама старалась рассуждать здраво, но голос, звучащий неуверенно и боязливо, выдавал ее с потрохами. Все в семье знали, что она старалась сохранять спокойствие днем, но по ночам, заседая на кухне, предавалась слезам в тишине и одиночестве.

Испустив тяжелый вздох, я поднялась с табурета, чтобы дойти до купальни. Землистая грязь облепила мои лодыжки, ладони, юбку шерстяного платья, и каким-то чудом грязь оказалась даже в волосах. От моих рук пахло сырой почвой и грибами, а от волос — свежей хвоей. Маленькая купальня, куда помещалась струганная из дерева бадья и ведро, где мы полоскали лицо и руки, располагалась в конце хижины. У семьи Кастеров была своя баня, но мы смогли обустроить только небольшую ванну, хотя и этой мелочи стоило радоваться — большинство поселенцев вовсе довольствовались прудами и речушками.

Холодная вода в корыте застыла ровной гладью; медленно уходящее на запад солнце нагло залезло в окно и покрыло воду бликами, розовыми и золотыми. Окунув пальцы, я почувствовала пронизывающую мерзлоту и решила, что залезать полностью не стану, чтобы не продрогнуть до костей. Отколупав грязь с лодыжек и рук, я провела влажными пальцами сквозь волосы и вытащила из прядей кусочек мха.

Над ведром висело кривое зеркальце, но густые бурые разводы превращали зеркало в кусок стали. Не помню, как оно нам досталось, но уверена, что зеркало прибыло в наше поселение из столицы, как и многие другие удивительные находки. Встав босыми ступнями на скрипучую половицу, я оглянула свое отражение и заметила, что даже повязка на левом глазу измаралась какой-то дичью. Удрученно выдохнув, я дернула узелок на затылке и ткань упала на дно ведра, где оставалась остывшая утренняя вода. Я носила повязку столько лет, сколько себя помню — иногда мать шутила, что я с ней родилась. Эта повязка делала из меня нормального человека, ведь она закрывала золотой глаз. В отличии от моего брата, у которого таких два, у меня был всего лишь один, но проблем от него едва не больше, чем от двух. Эта причуда отличала меня и от одаренных, и от простых людей, но какой от нее прок, не знали ни я, ни брат, ни родители. Все понимали, что это не к добру, а дальше разбираться не хотели. Никогда не снимай повязку — повторял мой отец — и если придется, ты будешь спать с ней, и купаться с ней. И умирать я буду, по всей видимости, тоже с ней. Второй глаз был зеленым, как у мамы, и на этом наша схожесть с ней заканчивалась. У мамы черты лица граненные, острые, нос вздернутый, а у меня все да наоборот: челюсть мягкая, скулы прячутся за щеками, нос картошкой. Уродилась я лицом в отца, и это скорее к несчастью. Тем не менее, самым большим разочарованием все еще оставался золотой глаз, от которого толку, как от дырявого кармана, ведь дурной глаз не наградил меня Пламенный даром. Я не умела исцелять, сколько бы брат не пытался меня этому обучить. Волосы у меня тоже не разили яркой рыжиной, как у одаренных; они были медного цвета, или, как я говорю, цвета ржавчины. Мама рассказывала, что заметила мою странность, когда мне исполнилось пять лет — у Пламенных глаза наливаются золотом с первого дня жизни, а мой левый глаз воссиял желтизной только на пятый год. Родители говорили, то утро было одним из самых ужасных на их памяти. Хуже лишь утро, когда они взяли на руки новорожденного Кая и осознали, что он одаренный. С пяти лет я не расстаюсь с повязкой, потому что моя особенность была секретом для всех, кто живет в поселении. Знали бы они, что я прячу под тканью, нашу семью выгнали бы куда подальше — уж слишком много от нас хлопот.

Достав мокрую повязку со дна, я тщательно выжимаю ее, чтобы снова положить на лицо. Загадка одного золотого глаза корежила меня до двенадцати лет, а после стала мне безразлична — к шестнадцати годам я окончательно с ним смирилась и перестала ломать голову над разгадкой. Кай продолжал твердить, что во мне от одаренной больше, чем от простого человека. Брат, наоборот, родился с даром и лицом истинного Пламенного человека. Его волосы цвета закатного солнца. Глаза точно медовые соты. Когда он лечил раненных, его тонкие, изящные ладони вспыхивали, словно свечи; хотелось лишний раз разодрать коленку ради тепла его рук. Я с тоской наблюдала за ним со стороны, понимая, насколько мы разные. Мы отличались и характерами: он был болтливым, и папа говорил, что у него не язык, а помело. Он знал, какие пироги любила тетя Элли, потому что часто заглядывал к ней на ужин. Знал, на какие ягоды аллергия у кузнеца Роя, потому что тот с забавой рассказывал ему о волдырях, что пузырились на шее, когда он перепутал банки варенья. Кай дружил со своими ровесниками и любил сплетничать вечерами за костром. Он громко смеялся, а местные девчонки шептались о том, как красива его улыбка. Брат был и вправду хорош: высок и строен, не так крепок, как другие мужчины, но девочкам, будто, это даже нравилось. Я же, в отличии от него, не могла похвастаться ни выдающейся внешностью, ни ловким языком. Невысокая и тощая, не награжденная природой выпуклыми грудями или широкими бедрами. Всегда отмахивалась, говоря, что женские изгибы придут с возрастом, но они что-то не торопились обрастать на моем теле. Характером пугливая, общение с людьми давалось скверно — зачастую я так стеснялась, что не могла завязать разговор. Наша непохожесть с братом, впрочем, никогда не мешала нашей дружбе — Кай был единственным, кого я могла наречь своим другом.

— Лея! — повязка вылетела из моих рук, когда в купальню, вереща, забежал брат.

— А если бы я мылась? — мое недовольное бурчание сталкивается с его звонким смешком. Кряхтя, как старушка, я нагибаюсь за повязкой и затекшими пальцами завязываю узелок на затылке. Брат продолжает взбудораженно елозить на одном месте. Улыбка на его губах так широко вытянулась, что щеки, небось, еще немного и разойдутся по швам.

— У меня отличные новости, Бернальд ранен, у него разодрано плечо! — в недоумении смотрю на брата, не понимая, что хорошего в ранении Бернальда.

— Злорадство — это грех. — Кай смеется и хлопает себя ладонью по лбу, осознав, как странно звучали его слова.

— Я хотел сказать, что ты можешь исцелить его, пока он крепко спит.

Как я и говорила раньше, мой брат отчаянно пытался научить меня Пламенной силе. Подпускал к тем, кто валялся в обмороке, чтобы они ненароком не заметили, как я залечиваю раны. Честно говоря, я устала пробовать еще пару лет назад — в отличии от моего брата, запасу терпения которого можно позавидовать. У меня не получалось заживлять даже неглубокие порезы у матери, когда та неосторожно чистила овощи, как и не получалось убрать синяк с волосатой руки отца. Но Кай продолжал настойчиво навязывать мне дар, чья сила мне не принадлежала.

— Кай, я не хочу даже пробовать…

Кай уперто волочит меня за собой и не останавливается, даже когда нас провожают недоуменные взгляды родителей. Увы они не пытаются вмешаться. Наш отец был охотником с рождения, отчего его характер стал грубее кожи на его пальцах, но он никогда не был достаточно строг — пытался, но только хмуро покачивал головой, когда мы шли наперекор его наказу. Он запрещал мне бегать в столицу, но когда я в очередной раз возвращалась оттуда с краденными гостинцами, дома меня ждало лишь его перепуганное лицо и протараторенная просьба так не делать. Отец, однако, прекрасно знал, что однажды по утру я снова поскачу в город. Мама воспитывала нас еще мягче, оттого, наверное, мы выросли такими сорванцами.

— Кай, я не хочу никого лечить, у меня нет этого дара, — яростно шепчу я, пока мы проходим мимо семьи пекарей Лотнеров и кузнеца Роя. Они стояли возле длинного домишки, откуда шел запах пресной выпечки. Трава под нашими ногами мнется от настойчивых шагов — мы срезаем путь через узкие дворы, обходя стороной протоптанную тропу к лечебнице. Овцы сопровождают нас вяканьем, а местные детишки, играющие с чучелом из сена, смеются и выкрикивают что-то нам вдогонку.

— Лея, я чувствую, что это твой шанс, что все получится! — все также радостно трепещет братец. На горизонте показался косой амбар — там лечили всех раненных и простуженных. Вокруг лечебницы толпились стройные ели, а сзади густились кусты смородины.

Мой брат чуткий, не лишенный сострадания человек, и обладает внеземной любовью к людям, видимо ко всем, кроме меня. Я устало закатываю глаза и перестаю сопротивляться. Послушно захожу через деревянную арку дверей и вижу рядок пустых коек. Только одна кровать была занята телом — она стояла в самом конце, завешенная шторкой, висящей на истонченной веревке.

— Ты нарочно оттащил его подальше, да? — задаю вопрос я, понимая, что авантюра брата была тщательно спланирована. Он натянуто улыбается и, осматриваясь позади, прикрывает двери лечебницы.

— Никто не должен видеть, правильно?

Мы подходим к койке, и Кай отдергивает шторку в бок. Бернальд лежал с закрытыми глазами, по его плотным щекам выступали грозди пота. Обросшая пористыми кудрями грудь плавно вздымалась, когда приоткрытые губы всасывали пропитавшийся влагой и деревом воздух. Крупное плечо замотано свежими повязками, на которых все равно расплывались размашистые пятна крови.

— Кто хоть его так потрепал? — спокойно спрашиваю я, присаживаясь на табуретку, стоявшую рядом.

— Ничего страшного не случилось, летел с дерева и содрал плечо, — спокойно отвечает Кай, а я лишь морщусь, представляя, как грубая кора въедается в плоть. Удивительно, как его череп не раскололся при падении с высоты в тридцать футов. Интересно, что он забыл на дереве.

Брат подходит ближе и начинает снимать повязки; ткань крепко прилипла к глубоким порезам, отчего слои неважно отходили от кожи. Чем ближе Кай подбирался к ране, тем ощутимее вставал смрад загустевшей крови. Я никогда не скрывала, что боюсь крови. Меня бросает в жар от одного лишь вида, чего уж говорить про этот тяжелый свинцовый запах, который от нее исходит. За Пламенными, к слову, подобного страха не наблюдалось: они могли копаться во внутренностях с тем же спокойствием, что дети копались в песочнице.

Кай полностью открыл рану Бернальда и уставился на мое лицо. Сперва меня покачнуло от вида багровой дыры с прорезью волокон мяса почти во все плечо вплоть до локтя, потом затошнило от запаха. Я сглотнула, пытаясь остудить свой пыл; колени почти подкосились, когда из раны просочилось больше крови.

— Главное — не торопись, почувствуй в себе исцеление и представь, что ты живое лечащее пламя, — размеренно молвит Кай, поглядывая то на меня, то на руку пострадавшего. Брат поднимает свою ладонь и аккуратно прикладывает палец к поврежденному участку в районе локтя. Подушечка его пальца заиграла приятным свечением, и пара дюймов начала заживляться: сначала полностью остановилось кровотечение, затем появилась неприятная корочка тухло-желтого оттенка, а после просочилась кожа, затянувшая островок раны. Пускай я видела исцеление множество раз, сейчас все равно удивлялась, как в первый. Брат медленно убирает свою руку, и из амбара пропадает свечение, и все волшебство, что приятным напряжением повисло в воздухе. Он смотрит на меня, терпеливо выжидая, когда я повторю его движения и вылечу оставшуюся рану целиком.

Я закрываю глаза и плотно сжимаю челюсти, на что мне сразу прилетает его тихое «Расслабься!» — тут же выдыхаю полной грудью. Поднимаю ладонь и подвожу ее ближе к ране. Стараюсь унять дрожь в конечностях и вскоре у меня получается настроиться. Я представляю себя лечащим пламенем, стараюсь ощутить в себе исцеление, но ничего не происходит. Кай сосредоточенно смотрит на мою руку и смиренно ожидает, когда появится свечение, но тщетно. С моих губ слетел раздраженный вздох. Но вот, спустя мгновение, у меня получается войти в поток. Я вдруг чувствую себя искрой, безмятежно рассекающей клубни воздуха, сердце накрывает лавиной жара — незнакомая сила бежит по моим венам словно наперегонки с кровью. В следующий момент мою грудную клетку припекла яркая вспышка, больше напоминающая взрыв. Но этот взрыв не был смертоносным, он напоминал что-то радостное, сравнимое с тем неудержимым восторгом, когда в детстве тебе дарят желанную игрушку. На моих губах появляется легкая улыбка, глаза все еще прикрыты — я будто не в своем теле вовсе. Прихожу в себя, когда уши пронзает громкий крик брата, и когда навязчивое свечение забирается под закрытые веки.

— ЛЕЯ, ТЫ ГОРИШЬ!

Я распахиваю глаза и, подобно Каю, вскрикиваю от увиденного: моя рука загорелась языком пламени, и оно норовило перепрыгнуть на плечо спящего Бернальда. Я визжу еще громче и начинаю дергать рукой, как сумасшедшая, пока мой брат хватает таз с водой и мгновенно тушит огонь на теле мужчины. С тревогой понимаю, что не чувствую боли ожога. Кай испуганно смотрит на меня... Точнее, на мою целую и невредимую кисть. Никаких следов пламени. Пораженно промаргивая глаза, он отворачивается и начинает залечивать Бернальда от огненных прикосновений. Мою грудь пружинит от рванных вздохов. Я не знаю, куда себя деть, и молча жду, когда Кай излечит Бернальда и поможет мне разобраться с этим балаганом.

Я помню, как наслаждалась расцветшим внутри пламенем, как с усладой принимала ползающие по костям искры, но тогда я не представляла, что это доброе чувство может вылиться в пожар. Откуда появился огонь, почему я цела, невзирая на то, что моя рука взаправду горела у меня на глазах... Сгорбившийся силуэт брата расплылся, рыжий затылок превратился в невнятную кляксу. Я попятилась назад, не отрывая взгляда от мутных очертаний коек и чувствуя, как запах гари дерет легкие.

Все оставшийся день прошел, как в тумане. Я смутно помнила, как вылетела через арку дверей и неслась вперед, не понимая, куда спрятаться от самой себя. Я бежала по тропе, что огибала деревянные дома, миновала каменную кузницу. Резко свернула налево, где обрывалась линия поселения; вскоре крайний домик семьи Кастеров поблек позади. Сквозь тонкие стволы ели мелькала зеленая опушка леса, невысокая, плавно стекающая к подножью своры сосен. Она была достаточно далеко, мягкое покрывало нефритовой травы томно мерцало под ненастным небосводом. Поселенцы смотрели на меня с беспокойством, когда я выбегала за пределы Хаула, кто-то даже пытался меня окрикнуть. Тело подрагивало подобно дубовым листьям на ветру, что махали мне откуда-то справа. Ноги начали болеть; я и не заметила, как растворились в полумгле и без того едва заметные фасады изб. Черный лес умело играл с людьми в прятки. Он дурил головы лабиринтами, из-за чего человек мог потеряться на ровном месте. Я останавливаюсь на выступе перед незнакомой частью леса, уходящей на запад. Осматриваюсь по сторонам, не видя ничего, кроме однотипных елей, кустов и мутных столбов серого света. Сбившиеся дыхание нещадно царапало глотку. Страх перед огнем незаметно стих. Я находилась в глуши Черного леса, но здесь мне было куда спокойней, чем в лечебнице подле Кая. Тишина вокруг по обыкновению стояла нерушимо: не пели птицы, не стрекотали кузнечики, словно обитатели леса навеки покинули родные просторы.

Я согнулась пополам, пытаясь отдышаться. В голову полезли воспоминания о том, как я чуть не сожгла лечебницу Кая, и на меня накатила холодная злость. Если бы я не считала себя Пламенной, точнее, если бы моя семья не считала меня таковой, все было бы нормально. Эти нелепые попытки сотворить из меня одаренную делают только хуже.

На ослабевших ногах иду ближе к опушке, прямиком к краю, чтобы отдохнуть — прыгать пока не собираюсь. Да и высота здесь смешная, даже лодыжку вывихнуть не получится. Я присаживаюсь на траву, совсем не жалея подол туники— моя одежка все равно не отличалась опрятностью. Пару секунд тереблю рукав и еще пару секунд поглаживаю повязку на своем глазу. Пытаюсь насладиться тишиной, позволяя робкому сквозняку играться с медными локонами.

Умиротворение, в которое меня погрузила лесная тишь, продлилось недолго. Его нарушило тихое сопение человека, а может, и дикого зверя. Внезапный звук застрял в моих ушах. Пальцы вцепились в землистую мякоть, и та забилась под ногти. Сопение медленно переросло в хриплый стон — такой испускают умирающие люди, не звери. Я начала прислушиваться, чтобы понять, откуда оно исходит; все прояснилось, когда мужской голос прозвучал снизу, под опушкой леса, на краю которой я сидела.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я выглядываю вниз. Среди беспорядка из толстых веток, кустов и торчащих сорняков нахожу мужчину. Он лежит, почти не двигаясь, пока его рука закрывает широкую рану в боку — на этом месте алеет кровавое озеро. Его побледневшее лицо покрылось испаринами, веки подрагивали, как и тонкая полоса губ — если бы не дрожащие черты, я бы вовсе подумала, что он мертв. Я смотрела на него и осознавала две вещи: он чужак, и он явно умирает.

Глава 2

Незнакомец, точнее, чужак, все также лежит на земле и изредка хрипит от боли себе под нос, пока я смотрю на него стеклянными глазами и совсем не понимаю, что мне делать.

Я никогда не видела других, чужих людей на нашей земле. Поселение Хаул скрывало людей от гнета короны, оно дало кров тем, кто задолго до моего рождения вбил первую доску в землю, покрыл первую крышу. По малому возводили дома и тем, кто пришел позже, угощали их мясом и щедро делились меховой накидкой холодными зимними ночами. А после они приняли моего одаренного брата и возлюбили, как родного. На такое решался не каждый. И чтобы сохранить хрупкий мирок, внутри которого росла малая община, нужно было следовать только одному правилу — не приводить чужаков.

Приведя чужака в наше поселение, я могла своими руками исполнить пророчество, от которого бросало в дрожь моих родителей.

Черные волосы, слипшись от пота, лежали на сомкнутых веках. Кожа светлела, превращаясь в фарфор. Мое сердце вступило в борьбу с разумом. В груди все болезненно пульсировало от осознания, что человек передо мной умирает, а я с этим ничего не делаю. Просто продолжаю сидеть на краю опушки, словно в ожидании, когда он наконец перестанет дышать.

Подмечаю, что, если я сорву с него грязную рубашку, он сможет избежать цепкой заразы. Потом я смогу перевязать его рану, оторвав подол у своей туники. Мысли самостоятельно прокладывали тропу к спасению чужака, по примерам того, как делал мой брат. Кай был бы гораздо смелее меня в эту минуту. Пока я сижу на опушке, он бы склонился над израненным телом — да даже не будь Пламенным, даже не имея дара исцеления, он потратил бы все силы на спасение жизни. А я боюсь. Боюсь за себя, за семью, за целое поселение.

Заостряю внимание на теле мужчины и начинаю подмечать его рост и телосложение. Подниму ли я этого человека вовсе? Он был явно высок, судя по тому, как распласталось его тело вдоль дубовой ветви, такой массивной, что я задумалась, как она вообще тут оказалась. Такую махину мог сорвать только ураган, которых в нашем лесу вовсе не бывало. В глаза бросились широкие плечи и рельефная линия бедер. Эту груду мышц я донесу разве что с Божьей помощью.

В моей груди вдруг теплеет смирение, оно приятное и неизбежное, как первое таяние снега по весне. Я спрыгиваю вниз и принимаюсь разрывать рубашку на мужчине. От резких движений веяло несвойственной мне твердостью. Стараюсь избегать паники при виде открытой раны и стараюсь не дышать носом, чтобы не чувствовать противный запах крови. Зловоние от раны мешалось с ароматом хвои и мха. Я беспощадно отрываю подол туники, чтобы перевязать рану, но сначала хорошенько осматриваю ее. Разглядывая три глубокие царапины, я понимаю, что мужчина наверняка наткнулся на дикое животное и чуть не стал его обедом. Наверное, ему несказанно повезло, что в этой схватке угрозой жизни стала лишь возможная потеря крови, а не вырванное из груди сердце.

Торопливо перевязываю его тело по кругу, а концы ткани завязываю в плотный узел, чтобы повязка держалась. Пока мои пальцы путались в узелке, который я никак не могла затянуть из-за нахлынувшего волнения, мужчина вдруг медленно открыл глаза. Он повернул свое лицо ко мне, чтобы хмуро осмотреть сначала мои руки, а потом меня целиком.

— Что ты делаешь? — хрипит он, и я кладу указательный палец ему на губы. Они были светло-синего оттенка, будто он наелся черники.

— Спасаю вас. Недалеко отсюда есть поселение, вам там помогут, — мой голос предательски ломался, выдавая страх. Мужчине явно не понравились мои слова — он скорчился, словно проглотил ложку соли. Закончив перевязку, я встала на ноги и поправила свою ободранную тунику, прежде чем постараться поднять незнакомца.

— Какая глупость, — отказываясь от моей руки шипит мужчина, — если ты не уйдешь... умрешь вместе со мной, — я не успеваю возмутиться, как он вновь продолжает выдавливать из себя слова, очевидно из последних сил, — Этот лес... он кишит нечестью... уходи…

Я молчу пару секунд, таращась в его светло-серые, почти прозрачные глаза, прежде чем разразиться хохотом. Мои плечи подрагивают от смеха, и мне приходится прикрыть ладонями губы, чтобы случайно не привлечь на шум пару кабанов. Мужчина непонимающе смотрит: в его сощуренных глазах кроется замешательство, но я лишь махаю рукой, не считая нужным оправдываться.

— Здесь нет никого страшнее медведя. Хотя они сами по себе очень страшные, — я настойчиво хватаю незнакомца за руки, а тот, будучи обессиленным, не может мне противиться. Я чуть не надорвалась, пока тянула его с земли, — хватит тратить силы на разговоры, я приведу нас в мое поселение. Там вас исцелят.

— Постой, — мужчина шатко стоял на ногах, облокачиваясь своей твердой тушей на мое хрупкое плечо. Я боялась, что мы рухнем обратно в траву и уже не встанем. Он указал на неприметный кармашек на кожаной штанине, — возьми из кармана свисток... используй его...

Я хмурюсь, но все же не перечу. Сгибаясь в коленях, достаю деревянную трубку из кармана коричневых штанин, а после дую в нее, и лес пронзает тоненький свист. Долгую минуту ничего не происходило. Я косо посмотрела на незнакомца, пока тот сквозь свисающие на лоб пряди осматривал округу. В его серых глазах мелькнуло нетерпение — оно заставило меня испугаться, я даже начала задумываться, не попалась ли я в ловушку, но в следующий миг послышался топот копыт. Издали к нам мчался черный жеребец.

— Это ваш конь? — удивленно ахнула я, не зная, что поразило меня больше — стройный, горделиво задравший голову зверь, грива которого развивалась на ветру словно перетертый в пыль уголь, или же то, что он нашел нас по одному свисту. Я смотрела на незнакомца открыв рот и впервые за все это время задалась вопросом, кто же он такой и откуда прибыл в наш лес. Может, он колдун, а его конь — волшебный? Созданный не из плоти и костей, а из чистой магии?

— Как видишь, — наградив меня скупым на подробности ответом сказал он и снова затих.

Вскоре мы двинулись дальше на север, где стоял мой Хаул. Я редко ездила на лошадях, только когда сбегала в столицу. Разномастные лошади стояли у купцов в стойле на пустоши, что разделала лес и границу города, иногда купцы перебирались ближе к пшеничным лугам. Благо купцы не жадничали скакунами — я всегда возвращала их раньше, чем приходили первые лучи заката. Пешком дорога до границ столицы занимала больше шести часов, а верхом не дольше трех. Поэтому, усадив раненного сзади, я уверенно дернула поводья. Нутром я чувствовала, что встретят нас копьями и топорами, но обратной дороги уже не было. Чужак неважно сидел в седле и слабо держался моей спины; иногда мне казалось, что он вот-вот свалится на землю.

—... Как... Звать-то тебя? — прохрипел он, вялой хваткой держась моей талии. Его осипший голос раздался у моего уха, и холодное дыхание опалило мою шею.

— Лея, — конь ловко перепрыгивал толстые корни и неглубокие ямы, и каждый раз, как мы замирали в воздухе, я боялась, что чужак полетит в гости к кротам. Порой его ладони соскальзывали, и я нервно оборачивалась через плечо, чтобы убедиться, что он еще живой.

— И кто же ты такая?..., — снова прохрипел он и зашипел, видимо, рана в боку не давала о себе забыть. Мои ответы были бессмысленны; мужчина был так слаб, что наверняка даже не слышал моего голоса и совсем не понимал, о чем я толкую.

—... А ты кто? — громче спросила я, пытаясь перекричать шумящий вокруг ветер. Чужак не дал ответа — тогда я убедилась, что он и впрямь меня не слышит. Впрочем, так даже лучше — не стоит тратить последние силы на разговоры.

— Я... Лучше тебе не знать, кто я, — сказал вдруг тот, прервав затянувшееся безмолвие. Его замечание не могло не напугать; как я могу притащить в свой дом этого человека после подобного заявления? Может, он разбойник, вор, убийца или насильник? Хотя, подобных негодяев у нас половина Хаула, ведь многие бегут в Черный лес от королевского правосудия. Наверное, говоря о нечисти, люди имеют в виду преступников, которые здесь скрываются.

Конь фыркнул, когда я натянула поводья, чтобы развернуть нас в другую сторону, и копыта шумно грохнулись в землю. Скакун встал, как вкопанный, а когда я поддала в бок, он недовольно тряхнул мордой и хлестнул меня гривой.

— Давай же, немного осталось..., — пробурчала я, но конь упрямо стоял на одном месте, обмахиваясь хвостом. Чужак разлегся на моей спине, как на удобной перине, и, кажется, вырубился. Славно. Если он сейчас же не проснется и не прикажет своему волшебному коню двигаться дальше, мы останемся здесь на ночь. Сумерки уже заполоняли лесную чащу, и небо темнело, когда алый закат догорал подобно стухшей бересте. Осмотревшись по сторонам, я видела только лабиринты елей, построенные рядами неприступные сосны и притаившихся на высоких ветвях птичьи гнезда. Над головой абсолютно бесшумно пролетела негустая толпа воронов, и их черные крылья спрятались за колючими кронами. Вороны довольно часто заглядывают в наше поселение, потому что любят воровать зерно у куриц, которых содержала семья Березцовых. Возможно, эти птицы полетели в Хаул за очередной порцией зерна, а значит нужно следовать за ними. Осталось только заставить упертого коня сдвинуться с клочка земли, куда приросли его копыта. С виду он, конечно, роскошный жеребец, но характером упрямый, как осел. Интересно, а незнакомец, спящий на моем плече, такой же упертый? Говорят, животные похожи нравом на своих хозяев.

Мужчина зашевелился, отлип от моего плеча и легонько погладил своего коня по шее; пока он до нее тянулся, чуть не выкинул меня из седла. Его прием сработал, и теперь скакун поддавался указаниям проще — хватило легкого удара поводьями, чтобы он снова отправился в путь. Незнакомец уронил свою голову на мое плечо и снова отрубился.

Я нашла дорогу к поселению благодаря воронам, а спустя еще минут десять заметила, как мелькнули деревянные крыши; с них струился прозрачный дымок, выходящий наружу через несуразный дымоход, такой хрупкий, что его едва не срывали редкие порывы ветра. Когда я подходила к первым невысоким домишкам, в округе уже окончательно стемнело. Серебристый блеск луны запутался в зарослях сосновых шевелюр. Я сбавила темп коня, чтобы спрыгнуть и довести нас до дома пешком. Схватив жеребца за уздечку, я медленно заходила на тропу, обрамленную травянистыми пучками. Не зря я спрыгнула и пошла впереди конской морды, потому что заметившие нас охотники уже повылезали из своих домов с арбалетами.

— Все в порядке, это я, Лея Хайворд! — вытягивая ладони вперед кричу, изредка оборачиваясь на своего попутчика, лежавшего без сознания на коне, — вы все меня знаете, все хорошо!

Мы остановились у огромного костра — на громоздких бревнах разжигали пламя, где поселенцы обычно готовили ужин. Сейчас возле него стояли трое хорошо знакомых мне лесоруба. Один из них сощурился, а после медленно опустил арбалет, приказывая своим дружкам сделать то же самое. Его звали Рональд, и он умело работал топором; больше своего топора он любил разве что напиваться элем. Они с моим отцом хорошо ладили и зачастую вместе бродили по лесу: мой отец в поиске мясистого кабана, а Рональд — в поиске добротного ствола дерева. Женщины, стоявшие по обочинам тропы, взволнованно перешептывались — на их губах нередко звучало имя моего брата и родителей. Другие тоже повыходили, с интересом высматривая чужака за моей спиной.

— Лея, неужели, — выдохнул Рональд, — твои родители весь день искали тебя!

Рональд сделал несколько шагов навстречу мне, но сбавил темп, когда заметил незнакомца на коне. Не знаю, кто удивил его больше, мускулистый жеребец или умирающий человек в седле. Охотники и лесорубы начали перешептываться подобно своим женам, гадая, кого же я с собой привезла. Рональд унял поднявшийся шум одним махом руки.

— Я нашла этого человека в лесу. Он умирал, а я… Я не могла его там оставить..., — я говорила тихо, хотя желала, чтобы все слышали мои оправдания. Страх и едкое чувство вины, застывшее в горле, не давали мне повысить голос.

— Лея, ты же знаешь, как это опасно, самовольно тащить к нам чужаков, — недовольно покачав головой говорит Рональд. Его сильные руки сплелись в крест на груди.

— Я не могла оставить человека умирать..., — я говорю еще тише, хотя прекрасно понимаю, что нарушила главный закон Хаула. Наша жизнь зависела только от одного правила, и я умудрилась не соблюсти даже его. Чтоб я делала в городе, где таких правил не меньше сотни?

За горбатыми спинами охотников показалась рыжая голова брата. Он стрелой вылетел из толпы, растолкнув мужиков в стороны, и принялся искать на мне раны. Я смиренно стояла, позволив ему убедиться, что все в порядке. В отличие от других жителей, Кай совсем не обратил внимание на нашего гостя, да я и сама начала про него забывать, пока Кай крутил меня во все стороны. Рядом с братом показались отец и мать, и все трое заключили меня в объятия, как только осмотр закончился. Родители проговаривали благодарности Солнечному Богу за то, что я цела, и только брат молча обвивал руками плечи. Я понимала, что заставила их понервничать, когда посреди бела дня унеслась в лесную пустошь, но сейчас не было времени на разговоры о моих проступках. Я отодвинулась от перепуганной матери и указала брату на раненного — тот, не проронив и слова, взял коня за поводья и скорым шагом повел жеребца в сторону своей лечебницы.

— Это не очень хорошо, Лея..., — провожая незнакомца печальным взором произнесла мама, а после взглянула на меня, — твоя выходка может стать очень большой ошибкой для всего Хаула.

Ночь. Воздух в Хауле в это время суток всегда казался мне особенным. Теплой весенней ночью дышится куда свободнее, чем днем. Быть может из-за влаги, что скопится росой на траве по утру, или из-за приятного сквозняка, что ощутимо пронизывал оголенную кожу. Я стою у арки лечебницы, укутанная в плед. Звезды застыли над головой мелкими бусинами. Люди задули в домах свечи, и теперь на дворе разгуливала густая мгла. Только факел, приделанный у входа, позволял разглядеть черные пятна избушек. Я поправляю на плечах плед и решаюсь зайти в лечебницу, сохраняя остатки бывалой решительности, из-за которой я привела чужака на порог нашего дома. Кая поблизости не видно. Наверное, он занят варкой отваров, что пили поселенцы после исцеления. За долгие годы работы в лечебнице мой брат выучил название каждого непримечательного кустика, что мог пригодиться в деле. Он нарезал корешки где-то там, за стеной, ограждающей его рабочее место от постельных коек. В лечебнице тихо и темно. Немного света дает разве что свеча на тумбе возле спящего незнакомца, да факел у дверей. Я неуверенно шагаю в сторону чужака и останавливаюсь впритык возле его спального места. Благодаря зажженной свечи я смогла рассмотреть его четче, и без той пелены паники, которая застилала мои глаза днем. Я приметила, что подбородок у мужчины острый, скулы подняты высоко, из-за чего его внешность наполнялась непонятным мне благородством. Лицо чистое и ухоженное — я не увидела у губ ни одного торчащего волоска, и кожа его так гладка, что напоминала белый шелк. Ни одного шрама, прыща и даже родинок не было. У него прямой узкий нос и тонкие губы — синхронность линий его лица отдает холодом и дисциплиной. Может, он даже особенных кровей... Эта мысль вызывает ком беспокойства внизу живота, от него начинает подташнивать. Если он потомок знатного рода, то Хаулу придет конец. Вдруг, у него есть большой замок, сотни слуг и своя армия? Если так, то он пришлет сюда войско, и они разрушат наши домики до основания, не оставят в покое ни одну плесневелую половицу. А потом найдут Кая; его свяжут и отдадут на растерзание Избирателям. Мои родители не смогут жить дальше, если потеряют сына — и во всем мрачном будущем, что я нарисовала у себя в голове, была только моя вина.

— Он не похож на людей в Хауле, не так ли? — голос брата раздается за спиной; он звучит тихо и устало, потому что прошедший день был полон безумства. Он начался с того, что я чуть не подожгла Бернальда, а закончился тем, что притащила чужака в поселение. От меня еще никогда не было столько проблем. За один день я наворотила дел больше, чем за все шестнадцать лет, — Он красивый, правда? Это красота городского человека, такого не встретишь в нашем поселении, — продолжил брат, рассматривая незнакомца. Наверное, он был красивым. Он точно отличался от любого парня, что я видела раньше... И я правда могла назвать его красивым — хотя никогда о таком не задумывалась, потому что не было повода.

Рана чужака исцелена. Все до последней царапинки, как я и думала. Больше ему не приходилось лежать в перевязках и грязных одежках: Кай отмыл его от крови и одел в простую белую рубаху из своего шкафа; кожаные штаны, чудом уцелевшие после долгого приключения, трогать не стал. Его тело кажется сильным, но у него не выпирает живот, как у моего отца, а плечи выглядят ровными и крепкими, словно их выковали из камня.

Мой взгляд медленно скользит с незнакомца к свече и теряется в крохотном огоньке. Его тепло переносит меня в воспоминания о пожаре, что я чуть не устроила в этой самой лечебнице в полдень. Мы так и не обсудили, что произошло в то мгновение. Откуда взялся огонь, и почему он мне не вредил. Я отпускаю плед — он мягко валится на пол — и смотрю на свои ладони. Что за странная сила скрывается в этих тощих руках?

— Кай... Что это было... сегодня днем? — неуверенно шепчу я, будто не знаю, стоит ли задавать этот вопрос вслух. Кай пошатнулся, слегка задев меня плечом.

— Это было странно... Твоя ладонь просто загорелась. Не было ничего, что могло создать огонь, ты будто... будто сотворила его из воздуха, — мой брат был умным человеком. Не каждый может запомнить столько болячек, сколько существует в природе, а он знал их все. Он с юности посвятил себя врачеванию, пускай ему не нужно быть гением, чтобы использовать дар. Не нужно знать каждый противный симптом, не нужно даже ставить диагноз — просто трогать больные места, и тогда его волшебные ладони сделают остальную работу. Но он тратил бесконечно много времени на чтение книг, бродил по лесу, собирая травы, сам мешал их в отварах, что успокаивали, или наоборот, бодрили. Кай был умным, но даже он не знал ответа на мои вопросы. Я сомневаюсь, что на свете жил человек, который мог рассказать правду об этой дурости с огнем.

Незнакомец прокашлялся, из-за чего мы резко затихли. Его тело содрогнулось на мгновение, а после снова пластом разлеглось на белых простынях. Я задержала дыхание, наблюдая, как его светлое лицо расслабилось, а напряженные черты опустились. Сведенные к переносице брови разъехались на лбу. Он приходил в себя, но, должно быть, не мог проснуться из-за отвара, каким мой брат его напоил. Я надеялась, что он крепко спит и не слышит нашей беседы — не хватало, чтобы помимо вольного Пламенного юноши он знал о странной девчонке, плюющейся огнем.

— Я не знаю, что за сила живет в тебе, сестра, — прошептал Кай, приковывая мое внимание к себе, — я очень хотел бы тебе помочь. Нет, я точно помогу тебе, я буду искать...

Брат замешкался. Я покачала головой, прежде чем взять его за руку и взглянуть в теплые злато-карие глаза, полные растерянности.

— Я жила шестнадцать лет, как простой человек, без дара, что есть у тебя. Не думаю, что случившееся со мной как-то относится к Пламенным, к таким, как ты. Может, будет лучше, если мы сделаем вид, будто этого и не было...

— Шутишь? — ахнул тот, выдергивая свою ладонь, — ты правда хочешь забыть? Представить, что это сон?

— Звучит как неплохая идея.

— Нет, это звучит, как бред. Ты искришься, как факел, и я уверен, что твой глаз как-то с этим связан. Нужно разобраться.

— Как хочешь. Только не нужно меня поджигать ради интереса.

Я удрученно выдыхаю, ощущая, как меня валит с ног накатившая усталость. Я подняла плед с пола, понимая, что сонливость не даст мне задержаться здесь надолго — она сильнее любопытства, которое затащило меня в лечебницу, и потому я следую к выходу. Кай оставался в компании спящего чужака. Брат не торопился возвращаться домой, и скорее всего прождет до утра, до момента, как мужчина проснется. А когда чужак по пробуждению пощупает бок, то обнаружит, что от раны не осталось и следа — а после обомлеет от волшебного исцеления.

Если он все же не знатный потомок, разумеется. В противном случае Пламенные люди кружат над ним с самого детства.

Открыть глаза мне довелось раньше, чем того хотелось: мое плечо дергал Кай, призывая подняться с кровати. Казалось, я сомкнула веки на пару часов, прежде чем неугомонный братец заставил меня проснуться. После безумного дня я спала без задних ног, снов не видела, и точно могла валяться в постели до полудня, если бы не Кай. На мое сонливое «Что тебе надо?», он ответил кратко — незнакомец просит встречи со своей спасительницей. Эта фраза моментально меня взбодрила.

Я резво подняла голову с подушки. Выглянув в окно, что небольшим квадратом размещалось над кроватью, я обнаружила тускло-красное, медленно переходящее в розовое, небо. Время только близилось к утру. Стоящая по соседству кровать брата пустовала и была аккуратно заправлена еще со вчерашнего дня — он и правда не отходил от чужака всю ночь. Другого я и не ожидала.

Снаружи было по-утреннему морозно, даже прохладнее, чем ночью — я ежилась, топая к лечебнице, глубже куталась в плед. Поселенцы крепко спали, потому дорога выдалась тихой; даже непривычно от этой тишины, что, по всей видимости, наступает лишь ближе к утру. Ночью я нередко встречала гулящих пьяниц, но сейчас уснули даже они.

Тихонечко прохожу в амбар. Мне почему-то неловко создавать лишний шум, пускай чужак уже проснулся. Он сидит, вжимаясь лопатками в изголовье и придерживая на руках поднос с едой и водой. Кай не просто излечил его раны, но и пробудил по-королевски; кто знал, что в моем брате столько обходительности. Мне он завтраков в постель не носил.

Я делаю весьма смелые шаги в его сторону, но незнакомец на меня не смотрит, пускай я уверена, что он меня заметил. Он обращает на меня внимание, только когда я подхожу впритык, касаясь коленями ребра койки. Мое сердце взволнованно колышется в груди, и одному солнцу известно, отчего оно так неспокойно.

— Это ты меня спасла? — размеренно вступил тот, убрав свой поднос на пол. И опять избегает встречи глазами. Я молча кивнула. Сейчас, будучи в полном здравии, он больше не выглядит немощным; даже его тело кажется массивнее, тяжелее, — В нашу первую встречу ты была более разговорчивой, — также спокойно подметил он, — ты так напугана из-за меня? Точнее, из-за чужака в своем поселении?

— Да, — все же подала голос и тут же поругала себя за жалкий ответ. Нельзя показывать слабость перед чужими. Мужчина хмыкнул.

— Мне стоит поблагодарить тебя, — говорит он и вдруг хлопает по свободному месту на койке, — присаживайся. Я договорился с твоим братом, что мы с тобой побеседуем наедине. Он был не против. Весьма славный Пламенный юноша.

Пламенный. Вроде он не выделял это слово, но для меня оно прозвучало где-то в затылке и комом застряло поперек горла. Я пыталась скрыть свои переживания — получилось скверно. Когда я садилась на койку в ногах у чужака, у меня предательски подрагивали колени, и судя по его удивленно поднятой брови, он это сразу заметил.

— Мне следует представиться, я полагаю? Чтобы перестать быть зловещим чужаком в твоих глазах. Меня зовут Рейджи, — имя совсем ему не подходило, оно было угловатое и мягкое одновременно, в нем не было той строгости, что исходила от его обладателя, — Ты сделала все, чтобы я выжил, хотя, честно говоря, я был готов встретить смерть... Твой поступок удивил меня.

— Мой брат спасает жизни гораздо чаще меня, — я пожала плечами, понимая, что за все шестнадцать лет не творила более безрассудных "подвигов". В моей жизни не было места суматохе и поиску приключений — помимо побегов в столицу, которые вовсе не казались мне чем-то сумасбродным.

— Странно, ведь смотря на тебя кажется, будто ты доблестный воин, — Рейджи хмыкнул, уставившись смягчившимся взором на мой закрытый глаз. Я невольно дотронулась до повязки, нащупав ее мягкость подушечками, и грустно усмехнулась в ответ.

— Это совсем не так. Скорее врожденный изъян, — понимаю, что точнее сказать нельзя. Глупый золотой глаз был лишен смысла, от него в моей жизни лишь неприятности, вроде ношения дурацкой повязки.

— Что ж, в таком случае, поздравляю с первым подвигом, — с тенью улыбки произнес тот, и я смущенно опустила глаза. После недолгой беседы он кажется довольно приятным, не то, что на первый взгляд, — Напомни, как тебя зовут? Боюсь, мой рассудок был слишком помутненным, когда ты представлялась в прошлый раз.

— Лея, — тихо повторила я, и тот задумчиво уставился в потолок, хотя я почему-то уверена, что в его голове было абсолютно пусто.

— Лея, тебе ли не тесно в этом поселении?

Я удивленно проморгала пару секунд, стараясь смотреть куда угодно, только не на Рейджи. Эта мысль пугала меня: она сидела где-то в подсознании с десяти лет, тихо и невзрачно, подавленная родственной любовью к Хаулу. Родители всегда говорили, что мы живы только благодаря поселению. Весь окружающий мир, по их словам, был враждебен для таких, как мы. Когда-то они разнесли слух, что Пламенные люди вымирают. Уж не знаю, насколько это правда. По словам родителей, Пламенных становится меньше с каждым годом — потому слежка стала жестче, а Избиратели стали беспощаднее. Благодаря Хаулу мы смогли избежать страшной участи. В этом поселении нет королей, лордов и рыцарей — есть лишь охотники, кухари, пастыри, лесорубы и небольшая общность умников, состоящая из парочки самопровозглашенных Солнечных жрецов и учителей. Поселением правит народ, сам принимает решения и местные законы, без надзора тиранов, которые к ним принуждают. Вместе мы были одним механизмом, что работал без поломок. Почему общности так легко удается выживать? Потому что Хаул — маленький, как пшеничное зерно. Потому что население Хаула меньше, чем в одном жилом квартале столицы. Здесь нечем заняться и нечем править. Есть лечебница лекаря Райка и моего брата. Есть школа, которая лишь отдалено напоминает таковую: маленький сарайчик куда помещается десяток детей, полдня слушающих дядюшку Голена, в знаниях которого я начала сомневаться после побегов в Лиру. Еще есть небольшой рынок, где продают меха, ткани, продукты. Выбор крайне скуден. А вот в столице, на одной из просторных площадей, стояли раскидистые богатые прилавки, на которых были и сладости, и соленья, и даже украшения. Так что, да, если бы меня прямо спросили про Хаул, как это сделал чужак, я бы незамедлительно согласилась. Мне здесь тесно, и я уверена, многим тоже. Чем мы отличались от овец в стойле?

— С чего же вы так решили? — спрашиваю тихо, почти шепотом, и пускай я задала вопрос, он звучал, как согласие.

— Это несложно понять, ведь наша первая встреча произошла в лесу, далеко от твоего поселения, — он снисходительно улыбнулся, посматривая на меня из-под длинных ресниц, — да и зачем в таком случае ты бы сбегала в столицу? Видимо, тебе здесь правда тесно.

Краски сошли с моего лица быстрее, чем я успела осознать слова мужчины. По позвонку пробежался холодок, вслед за ним — табун крупных мурашек. Я медленно повернула голову к Рейджи, ощущая, как пересыхает горло от его равнодушного выражения лица. На бледных губах уже не играла теплая улыбка. Я молчала, приоткрыв рот и при этом не зная, что ему ответить. Откуда он знает про мои побеги в столицу? Он не мог видеть меня. Он бы не смог запомнить меня среди толпы людей в длинных мантиях. Я всегда была осторожна и незаметна, появлялась с первой утренней росой и исчезала с приходом полудня.

Кто такой этот чертов Рейджи?

— Лея, я тебя везде обыскалась, — в лечебницу зашла моя мать. Она не заметила, как мы с чужаком смотрим в глаза друг друга, как между нами повисла давящая тишина. Мама придерживала руками запачканное полотенце и поправляла косынку на голове, которую она надевала всякий раз, когда готовила для отца, — Пойдем, будем стряпать обед, хватит бездельничать.

Рейджи посмотрел на мою мать: на его губах вновь появилась легкая улыбка. Он вдруг оттаял, но казалось, эту перемену настроения могла уловить только я. Мгновением раннее он пристально смотрел в мое лицо, будто волк, сторожащий добычу, а сейчас превратился в беззлобное создание. Моя мать старалась не замечать чужака, ведь она и без того ему не рада.

Я шла по пятам матери к выходу, свесив голову, но стоило мне обернуться на мужчину, как я тут же наткнулась на острые пики его туманных глаз, устремленных в мой затылок.

Глава 3

Дворец замер, точно задержал дыхание, когда его порог переступили четыре фигуры. Белые плащи плавно реяли за их спинами, и золотые полумесяцы, скрытые в складках, томно мерцали, подмигивая прохожим. Компания состояла из двух мужчин двадцати трех лет, их ровесницы, жилистой дамы с черными волосами, и восемнадцатилетнего юноши, сильно отстающего не только возрастом, но и ростом. Даже свисающие с потолка знамена королевства встрепенулись с приходом Избирателей; солнце, обрамленное руками в стальных перчатках на фиолетовом фоне — гордый символ Эфирита, дань памяти Солнечному Богу, лику, породившему и свет, и тепло, и справедливость.

Две длинные лестницы, ведущие вверх, были усыпаны дамами в оттопыренных юбках из бархата. Женщины провожали Избирателей взмахами вееров и влюбленными глазами. Избиратели, не обращая внимания на восхищенные вздохи, громко клацали каблуком по ступеням, желая как можно быстрее попасть в совещательную комнату. За их надменными физиономиями скрывалась едкая горечь — последние пару недель прошли скудно. Им не удалось найти ни одного Пламенного ребенка. Зеленые глаза лидера отряда смотрели на окружающих людей с неочевидным раздражением. Ему казалось, будто некогда великая эмблема золотого полумесяца на его плаще стала не значимей, чем детские каракули на листе пергамента. Идущие следом сослуживцы были не столь угрюмы из-за неудачных объездов — они прекрасно осознавали, что Пламенных людей стало меньше. Пламенных было мало, а болячек у короля все больше. И тут уж неясно, в чем беда — Избиратели растеряли прежнее мастерство, или Солнечные ангелы навеки оставили Эфирит.

— Итак, мои хорошие, что мы имеем? Две недели мы бродили по востоку и пялились на рыжих детей, — подозрительно спокойно начал белокурый мужчина, снимая со своих ухоженных рук белые перчатки. Джуллиан Пирс, лидер пятого отряда, зеленоглазый блондин, обладатель высокого, рельефного тела и непредсказуемого нрава, осмотрел троих подчиненных с тихим презрением. Избиратели сели за стол; вокруг них стояли каменные стены, увешанные царскими гобеленами, впереди торчало окно. Его нередко завешивали плотными сливовыми шторами, не пуская на порог комнаты солнце, словно в страхе, что оно подслушает их секреты.

— Джуллиан, я знаю, что ты хочешь сказать, — нервно перебила девушка, сидящая ближе всех к лидеру. Ее кожа была нездорово бледной, почти прозрачной, с выразительными лепестками синяков под глазами. Передние пряди, выбившиеся из тугого черного хвоста, спадали к кончику острого носа. Ее звали Лиза Фросс – женщина-Избиратель, обладательница двух полуторных клинков и холодного, бесчувственного сердца, — Мы не нашли ни одного ребенка не потому, что плохо старились, а потому, что Пламенные люди нынче рождаются редко. Нам пора признать это.

Джуллиан не любил спихивать ответственность за провалы на неудачу, Бога и прочие бредни. Встали не с той ноги, зевнули, отвлеклись — отмашки он не принимал, и считал, что за них нужно наказывать, а не смягчаться. Он нервно отвел глаза в сторону; юноша, сидящий напротив черноволосой девушки, раздражено цокнул.

— Лиза права, мы много сделали за этот поход. Нам пришлось биться против орды разбойников, которыми кишит восток, спать в отхожих ямах и браниться с тупоголовыми крестьянами. Ни один другой отряд Избирателей столько не переживал за последнее время. Может, ты скажешь нам «спасибо» за терпение? — черты лица юноши мягкие: пухлые губы, курносый нос, оленьи глаза. Приторная внешность выдавала невинное нутро. Роланд Нотли был добрым, или, как поговаривают в ордене, бесхребетным мальцом. Но сегодня его карамельные очи поглядывали на лидера непривычно сердито. Последнее, чего он хотел после изнурительного похода — порцию бессмысленных нравоучений.

Молчал лишь мужчина по имени Гоб. Его черные короткие кудри неряшливо торчали в стороны, сутулые плечи тянулись к полу, точно он сползет на половицы и растечется лужицей. После выматывающего приключения иного и не хотелось.

Глаза Джуллиана опасно сверкнули: он зыркнул на Роланда, не ожидав привкуса металла в его сладком голоске.

— Что же, если даже малыш Роланд осмелился дерзить мне, полагаю, стоит прислушаться.

Голос Джуллиана вновь стал ядовито спокойным. При исполнении он переставал походить на себя: куда-то исчезали благородные манеры, которые кружили голову придворным дамам. Вместо кокетливой ухмылки — холодный оскал. В глазах-изумрудах плясали черти. Его прихода боялись ни только Пламенные — он нагонял жути и на самих Избирателей, с кем работал и с кем просто дружил. Благо, женщины его не видели в такие моменты, иначе поклонницы засомневались бы в выборе кумира.

— Пламенных нет. Пламенных мало. Так и скажем его величеству королю Воранду, верно?

Лиза замолчала. Она метнулась взглядом к Роналду, но тот лишь шумно выдохнул, являя подруге свое уставшее лицо.

Отряд Джуллиана был способнейшим из восьмерки. При исполнении долга им не было равных: Лиза великолепно управлялась двумя клинками в ближнем бою; Роланд превосходно метал кинжалы; Гоб виртуозно махал молотом; Джуллиан умел читать людей, как открытую книгу, а с луком обращался также умело, как с дамскими сердцами. Августин мог похвастаться выносливостью и маневренностью. Другие отряды извечно старались затмить пятый, но это рвение был лишено всякого толка.

Попасть в ряды личной стражи короля и то проще, чем к Избирателям: от людей, облачающихся в белое, требовался острый ум, поскольку с каждым днем люди учились тщательней прятать рыжих детей. Теперь Избиратели должны смочь найти свою цель даже под землей. И, конечно, куда без драк. Не все встречают охотников с распростертыми объятиями. Оказание сопротивления Избирателям карается смертью — так гласил древний закон. Убийство не было грехом, если его совершает человек в белом.

Джуллиан встал из-за стола и обернулся к невысокому шкафу в углу комнаты. Там, дожидаясь своего часа, томилось старое вишневое вино и набор глубоких кубков. Лидер выставил их на столе — двигался аккуратно и молчаливо, что вызывало опаску. Лиза недоверчиво следила за тем, как он с улыбкой разливал бархатистый нектар, элегантно придерживая хрустальный штоф за донышко. Его лицо вдруг сменилось с раздраженного на убаюкивающе спокойное — от такого вида товарищам хотелось забиться под стол.

— Знаете, нам всем нужно просто расслабиться. Возможно, я перегнул палку. Может, это утомление, полученное после очередной перепалки с челядью на востоке? — вино было разлито, и Джуллиан задумчиво посмотрел в верхний угол, где густилась паутинка. Он наигранно улыбался, будто воспоминания прошедших дней отягощают и радуют его одновременно. Он вспомнил, как ему пришлось в одиночку умертвить двух коренастых мужчин, которые из глупого принципа не хотели пускать его в свой дом. Пламенных в нем не было. Смерти оказались напрасными. Джуллиан прискорбно покачал головой, не испытывая при этом и грамма скорби.

— Да, Джуллиан, ты прав, мы все утомились, — подхватывая настрой лидера лепечет Роланд, и на его мягком лице вновь расцветает добрая улыбка, — отдохнем пару деньков и вновь примемся искать Пламенных, так ведь?

Лиза поддержала друга неуверенной ухмылкой. Она взяла кубок, и ее светлые губы коснулись серебряной грани. Она сделала скромный глоток подобно присутствующим в комнате мужчинам, но поморщилась, ощутив гадкую кислятину на языке. Разбавленный сидр нравился ей больше, чем пойло для богачей.

— Твоя правда, малыш Роланд. Единственное, что меня тревожит... куда опять пропал Августин? — расслабившись с кубком вина в руке Джуллиан наконец вспомнил, чего ему не хватает для душевного равновесия. Он вскинул ноги на угол стола, а сам вальяжно распластался на стуле, — почему уже вторую командировку подряд его с нами нет?

— У него всегда особые личные поручения, — пожимает плечами Роланд, — говорят, несколько дней назад он отправился в Черный лес. Но зачем... непонятно.

— Черный лес? — на вздохе выпалила Лиза, и ее темно-карие глаза вдруг округлились формой двух медяков, — он, что, в конец рассудка лишился?

— Ну, что же, не стоит так переживать за нашего друга, — протянул Джуллиан свернутыми в трубочку губами, — не знаю, как вы, а я всегда замечал, что в Августе цветет особый талант к нашему благородному ремеслу. Он одиночка, но в этом его прелесть. Может, он ускакал туда не просто так?

— Но разговор идет о Черном лесе, это место проклято и оставлено солнцем, — никак не унималась взлохмаченная Лиза. Неужели, пока они отдыхают во дворце, распивая вина, их друг шныряет по самой опасной земле в государстве?, — он мог попасть в неприятности, нам надо найти его!

Джуллиан склонил голову вбок. Его хитрые зеленые очи проедали бледнолицую Лизу, как вкуснейший десерт. Лидер не раз замечал эту озабоченность в девушке, когда дело касалось Августина, но он никак не мог понять, отчего оно исходит — ведь всякая любовь в ордене строго запрещена, да и сама девушка никогда не подавала намёков на способность любить. Избирательница Лиза была непомерно строга, как никак, она вышла из семьи доблестного воина, генерала Фросса. Откуда же такая слабость при мысли об Августе?

—Ты выглядишь взволнованной, леди Фросс, — презренно протянул он, убирая выбившуюся прядь волос назад. Девушка смущенно опустила красные щеки в пол, осознавая, что несколько погорячилась, — тогда не будем заставлять дорогую Лизу нервничать и отправимся за нашим неспокойным другом. Но для начала, я забегу к сенатору Алакину, с вашего позволения.

Джуллиан отклонялся, отшвырнув пустой кубок на середину стола. С уходом лидера между охотниками повисло неловкое молчание, которое вскоре было прервано Роландом.

— То есть, вы хотите сказать, что мы погонимся за Августом в проклятый лес, даже не отдохнув после долгой командировки?

— Роланд, — негодующе отрезала Лиза, и юноша виновато поджал пухлые губы, — Августин может умереть в любой момент. Неужели ты предпочтешь дожидаться этого момента, набивая брюхо булками?

— Необязательно, я мог бы и просто сладко поспать, — девушка, недовольная этим ответом, пнула его по колену под столом.

— Вам не кажется странным, что Джуллиан так часто проводит время с сенатором Алакином? — вдруг заговорил Гоб, пока Лиза и Роланд корчили друг другу рожицы, — мне кажется, их встречи происходят чаще, чем встречи с предводителем Галлионом.

— Да плевать, — фыркнула та, — пусть лучше досаждает сенатору, чем нам.

— Вот-вот, — согласился Роланд, откидывая белый плащ за спину, — меня от его переменчивого настроения иногда тошнит.

***

Завтра утром чужак отправится домой. После нашего разговора он вновь заснул, а проснулся лишь после обеда. Я мельком наблюдала за ним сквозь тонкую щель в дверях лечебницы, хотя и не могла понять, зачем это делаю. Мне было любопытно смотреть как он бродит из стороны в сторону, как задумчиво кусает губу и размышляет о чем-то про себя. Оправившись после нелегкого путешествия по лесу, он теперь твердо стоит на ногах: его плечи широко расправлены, спина идет неумолимо прямо. У юношей и мужчин в нашем поселении не было столь ровной осанки: часть из них крючком склонялась над металлом в кузнице, другая же полу приседом ходила на охоте. У Рейджи было атлетичное тело, пускай рубашка брата пыталась это скрыть. Сквозь полупрозрачный лен я могла видеть крепкость тела чужака, и сомневаюсь, что это от природы. Вряд ли его мышцы окаменели после тяжелой работы на полях, скорее всего он натренирован, и потому его присутствие в нашем поселении стало для меня еще большим поводом для беспокойств.

В голове крутилось множество вопросов, которые я хотела бы задать Рейджи. Я смаковала их на языке, когда валялась на зеленом островке среди деревянных домов; смотря в ясное небо, я беспрерывно гоняла в мыслях наш с чужаком разговор. Пальцами ног я чувствовала, как покачивается колючий репейник.

Что мне хотелось узнать у Рейджи? Наверное, откуда он пришел и как оказался в Черном лесу. Нет, вру. Интереснее узнать, откуда он знает про мои побеги в столицу. А сам он родом оттуда? Вспоминая его шелковистые черные волосы, светлое острое лицо и строгий взгляд, с досадой осознаю, что он точно из богатой столичной семьи. Не может крестьянин выглядеть так. Привела ли я беду на поселение, или же его происхождение никак не скажется на нашем существовании.... Из-за глупых догадок, навязчивых мыслей и прочего ненужного хлама в голове, я ощущаю непривычную усталость. Я никогда раньше так много не рассуждала. Да и не было, о чем думать.

Я закрываю глаза и отпускаю образ Рейджи. Нерасторопный майский ветерок цепляется за разбросанные по траве пряди волос. Только я расслабилась, так вдруг раздалось шумное фырчанье коня — так странно слышать его в поселении, где отродясь не держали лошадей. Резко распахиваю глаза и поворачиваюсь назад: там стоит черный жеребец, привязанный к стволу каштана. Рядом находились грядки тети Элли, которая растила морковь для продажи; вялая перегородка вплотную прилагала к ее лачуге.

Я с интересом смотрю на коня и незаметно для себя приподнимаюсь на локтях. Коня Рейджи привязали к дереву, но на мой взгляд, это было глупо: это мощное животное может порвать веревку и ускакать, куда глаза глядят. Еще и посевы моркови растоптать.

Но конь стоит послушно. Беззаботно пощипывает траву, обмахивает себя черным хвостом, разгоняя назойливых мух. Зачем-то иду в его сторону, не отрывая глаз от черной гривы. Он, казалось, совсем не замечает меня — все также лениво тычется носом в землю. Этот конь точно волшебный, все делает по команде. Я вспоминаю, как он прискакал к нам лишь по одному короткому свисту, и пытаюсь догадаться, как он этому научился. Обвожу взглядом тело жеребца, выводя бугры мышц, но вскоре мои глаза останавливаются на седле. Раньше я не замечала, но к седлу были привязаны вещи Рейджи. Небольшие и на вид легкие мешки, а рядом — ножны. Дыхание становится прерывистым, когда я натыкаюсь на торчащую темно-серую рукоять. Если вглядеться, можно увидеть узоры, напоминающие ветви и листья, а по бокам рукоятки шли линии серебра. Изысканная, дорогая работа. Такую точно не найти у крестьянина, как я и думала. Для чего же меч этому путнику? Куда он двигался, какие цели преследовал?

— Лея, я не вижу твоего лица, но мне кажется, будто ты напугана, — голос парня раздался за спиной. Едва не подпрыгнув от неожиданности, я повернулась лицом к Рейджи: нас разделяли от силы пять шагов, а я и не заметила, как он подошел так близко. На его лице откидывали тень брезжащие на ветру листья каштана, рукава рубашки были высоко подвернуты, обнажая сильные предплечья. Я попятилась назад, неловко поджав губы. Понял ли он, что я рассматриваю его меч? Может он зол, и убьет меня прямо здесь, напротив грядок тети Элли?

Но Рейджи был спокоен. В его глазах сохранялась уже привычная мне холодность.

— Ты так напрягаешься, когда я рядом, мне не по себе от этого. Я же не чудище из глубин Черного леса. Но забавно, что ты нашла меня именно там, — он поправляет седло, точнее, те самые ножны. Вынимает меч лишь на четверть, позволяя стали дерзко сверкнуть на просачивающемся сквозь листву луче солнца. В моменте, когда лезвие скрежет о ножны, мое сердце вновь пропускает удар. Рейджи замечает мою заминку и приглушенно хохочет, — Лея, Боже мой, я не желаю твоей смерти, как и смерти твоих поселенцев.

Звук его смеха кажется чем-то вопиющем, будто он делает что-то неправильное. Его хохот был низким и хриплым, но все же достаточно теплым, отчего маска, сотканная из льда, слегка подтаяла.

— Ты явно из знатных кругов, а такие люди нас не жалуют, оттого и напряженная, — я говорю угрюмо, теряя уверенность находу. Рейджи взглянул на меня из-под бровей и хмыкнул.

— Так значит по мне заметно? — он говорит это без какого-либо удивления, — и потому ты думаешь, что я тут же сдам вас королю? Потому что среди вас живет Пламенный человек?

— Конечно, — я отвечаю уперто, стараясь не обращать внимание на узлы в животе, —король уж точно не потерпит, чтобы вблизи границ существовали люди, не платящие подати. Чего уж говорить о моем Пламенном брате, который по своему рождению обязан быть пойманным Избирателями.

Рейджи несильно поднял брови, то-ли от удивления, то-ли от несерьезности к моим словам. Он покачал головой, усмехаясь, а после, достаточно резко, вынул меч из ножны. Яркий лязг впился в мои уши, и я испуганно отпрыгнула назад, выставив ладони вперед. Мужчина держал меч в правой руке острием вниз, а после протянул его мне. Я глупо хлопала ресницами, не в силах угадать его следующий шаг.

Вдруг он впихивает рукоять мне в руки, а после направляет кончик меча себе в грудь.

— Хватит мучать себя, Лея. Убей чужака и закончи эту историю.

Мои кисти подрагивают, но совсем не от тяжести меча, а скорее от шквала смешанных чувств. Что этот сумасшедший хочет от меня? Снова просит о смерти, как тогда, в лесу. Я смотрю на него стеклянными глазами и молчу, понимая, что, надавив на меч, я смогла бы избавить нас от тяжелого бремени. Но я не могу. От трусости или слабости, не знаю. Я просто опускаю голову и кидаю клинок рядом. Лезвие тонет в траве, выдавая себя лишь парой тусклых бликов.

— Такие как вы и правда не держатся за жизнь? — я спрашиваю несколько грустно, а затем также грустно усмехаюсь, — а мы вот держимся. Всем поселением. И если ты и правда доложишь о нас Избирателям, обещаю, я воспользуюсь твоим же мечом и исполню твою же просьбу.

Рейджи молчит, но я замечаю, как дрогнул конец его тонких губ, будто он боялся случайно улыбнуться. Он начинает рассматривать мое лицо с непонятным мне интересом, а потом его взгляд снова останавливается на моей повязке, и тогда он делает шаг мне навстречу, но в этот раз я не отступаю.

— Ты простая девчонка, живущая в глуши. Ты не боец и уж точно не убийца. Но я поверю тебе на слово, — вдруг на нем расцветает мягкая ухмылка. Она такая добрая, что, как и смех, совсем не вписывается в его лицо. Я промаргиваюсь и смиренно отвожу глаза в сторону, понимая, что он абсолютно прав. Всю мою жизнь меня пытались научить одному — исцелению. Они хотели заставить собаку писать стихи пером. Я могла бы учиться охоте, плотничеству, да хоть кузнечному делу, но вместо этого я потратила годы на неосуществимую цель брата. И теперь стоящий напротив меня чужак насмехается над моей слабостью. Главное, что его даже не осудить за это.

Тишина вокруг нас испаряется с появлением Кая. Его рыжие локоны болтаются в разные стороны, пока он бежит нам навстречу с яркой улыбкой на губах. Он улыбается шире, когда видит рядом со мной Рейджи, и смотрит на него с теплотой, будто встречает старого друга.

— Сестра, время близиться к закату, — он подходит ближе к нам и отшатывается, когда случайно наступает на меч, затаившийся в траве. Брат хмуро поглядывает то на лезвие, то на нас, но видя наши спокойные лица старается не выдавать беспокойства, —... ты же помнишь, что сегодня у нас Хаульский ужин?

Я закусываю губу, понимая, что совсем забыла про старую традицию. Так увязла в бессмысленных разборках, что чуть не пропустила любимейший вечер из всех майских вечеров.

Хаульский ужин — это дань уважения основателю. Поселенцы накрывают столы и собираются у большого костра. Подвыпившие и сытые, люди пускаются в пляс под веселые песни. Молодые сливаются в страстных поцелуях, охотники громко рассказывают о своих похождениях, преувеличивая все, что можно, а дети задорно бегают вокруг стола. Я всей душой любила вечера Хаульских ужинов, и как бы сильно мне не наскучила жизнь в поселении, праздник основателя всегда будет частью моего сердца.

Моя обязанность, как у всех девушек — помогать с готовкой. Наша семья приносила к столу мясо, оно получалось у нас вкуснее, чем у других. Был у его приготовления один секрет — готовить его брался наш отец.

***

Кай присаживается на траву недалеко от коня. Он, весь в светлых одежках, не боясь грязи, распластался на земле и мечтательно обвел глазами животное. Рейджи смотрит на рыжеволосого, не представляя, что за мысли кружатся в голове у Пламенного.

— Я никогда не видел лошадей, — начинает Кай, и его голос сочится меланхолией, — в отличие от моей сестры. Помнишь, я ведь рассказывал тебе, когда лечил, что она часто сбегает в столицу? Не пешком же она туда пашет! Берет кобыл у купцов на границе и скачет.

Рейджи ухмыляется, волоча взгляд в носах ботинок. Он вспоминает, как испуганно замерла Лея, когда он спросил у нее про побеги в столицу. Наверное, она подумала, что за ней велась слежка — эта мысль его до сих пор забавляет.

— Да, помню.

Рейджи ненароком удивляется открытости Кая. Неужто ему совсем не нервно от присутствия чужака в поселении? Казалось, рыжий был готов выдать все секреты своей семьи еще в первую ночь их знакомства. Кай говорил без остановки: рассказал все про родителей и их жизнь в Хауле, но больше он говорил про Лею. Рейджи подметил, как часто врезалось в уши ее имя. Кай называл ее сложной и чрезмерно мечтательной, говорил, она витает в облаках почаще соловьев… чего он точно не упоминал, так это о странном случае, произошедшим накануне. Этот Пламенный был слишком смышленым парнем для того, чтобы разбрасываться такими подробностями. О том, как Лея создала пламя своими руками, Рейджи случайно услышал во время их разговора в лечебнице. Тогда он проснулся лишь на мгновение и, как назло, в самый неудобный момент. Уснуть с такой интересной новостью было сложно. Слова о ее силах въедались в его голову, он не мог отпустить их не на секунду, и даже сейчас, болтая с Каем, он думал о пламени, текущем в жилах Леи. Он пытался продумать, как вывезти девушку из поселения, чтобы понаблюдать за ее возможностями. Рейджи много знал, даже очень, и, если окунуться в его мысли, можно подумать, что их встреча с Леей была отнюдь не случайна.

— Приходи к нам на Хаульский вечер, — говорит Кай, выдергивая мужчину обратно в реальность.

— Как же, моему присутствию там особо не порадуются, — хмыкнул Рейджи и посмотрел вперед, на торчащие деревянные крыши, усыпанные сеном. Кай, все также сидевший на траве, лишь по-доброму закатил глаза, будто его собеседник озвучил нелепую глупость.

— Я заручусь за тебя. Все же, я имею неплохую славу в поселении, — важно подняв нос заявляет Кай, — Да и местные так напьются, что не вспомнят твоего лица на утро, — рыжеволосый загадочно улыбнулся, смотря снизу вверх на Рейджи, а после добавил немного тише,— и я впервые вижу, чтобы Лея с таким интересом бегала вокруг кого-то. Она обрадуется, увидев тебя за столом.

Кай вспрыгнул обратно на ноги и отряхнул светлые штаны — разумеется, к ним прилипло грязи столько, что из светлых они превратились в бурые. Чертыхнувшись, Пламенный махнул рукой и поковылял к своей лечебнице, оставив Рейджи наедине со своим конем.

До чего же странное, все-таки, это поселение, хмуро думал парень, приглаживая черную гриву. Конь фырчал, встряхивая мордой, словно соглашался со своим хозяином. Как этим людям удается выживать в Черном лесу? Рейджи метнулся до валяющегося в траве меча и засунул его обратно в ножны. Хотелось выяснить как можно больше деталей, да побыстрее.

Легким прогулочным шагом он бродил среди низких домов, любуясь неторопливой жизнью поселенцев; он видел, как кузнец кует серп в домике, лишь отдаленно напоминающим кузницу— конечно, в сравнении со столичной кузницей, это была лишь подобием. Он смотрел, как женщина лет тридцать собирает яйца в курятнике, попутно ругаясь с детьми. Он видел молодых девиц с выразительными формами, и те, не упуская возможности, глядели игривыми глазками на него в ответ. Рейджи смущенно прочистил горло и отвернулся — ему привычно женское внимание, но непривычно видеть столь смелые вырезы на декольте. Придворные дамы не имели привычки выставлять себя на показ.

Голову Рейджи третировал лишь один вопрос — как это поселение держится на проклятой земле. Он вырос на жутких рассказах отцовских служанок о том, как безжалостна нечисть Черного леса, о том, как всякий смельчак, пересекающий сосновый порог, тут же превращался в мертвеца. Правда, эти рассказы не помешали ему бросить все дела и унестись в лес, но он поступил безрассудно, потому что у него была цель. И, кажется, он ее достиг — Рейджи вспомнил разговор Кая и Леи в лечебнице и почувствовал облегчение. Ему приятно осознавать, что он не зря рискнул жизнью, когда сунулся сюда.

— Эй, ты, чужак, — одна из девчонок, некогда любующаяся парнем издалека, осмелилась подойти к нему ближе. Рейджи первым делом обратил внимание на вырез ее сарафана, а уже потом, тяжело сглотнув, он поднял взгляд к ее конопатому лицу. Девчонка игриво улыбалась, теребя пальчикам пористую косичку.

— Чего тебе? — буркнул он, стараясь держать взгляд на уровне с ее карими глазами.

— Как тебя зовут? — а девчонка, в отличии от Рейджи, не стеснялась бродить взглядом вдоль его тела; она скользила по рельефным бедрам с таким наслаждением, словно уже видела, как седлает их.

— Зачем тебе мое имя?

— Просто так. Или тебе нравится, когда тебя чужаком кличат? — подружки, не сильно младше ее, хихикали, наматывая пряди на пальчики. Они оставались в сторонке, в нескольких ярдах от Рейджи, и тихо перешептывались между собой.

— Мне нравится, когда меня не дергают по пустякам, — он развернулся, чтобы уйти прочь, но девушка бесцеремонно схватила его за руку. Придворные леди, обученные манерам, подобного не позволяли — но о каких манерах может идти речь, когда вы стоите посреди захолустья? Рейджи посмотрел на нее с грозным предупреждением, но девчонка после этого, казалось, осмелела еще больше. Даже шлюхи с Неказистого переулка были понятливее, чем она.

— Меня зовут Яра.

— Славное имя. Яра, будь добра, занимайся своими делами и оставь меня в покое.

— Я слышала, как наш Кай называет тебя Рейджи, — парень выдернул свою руку, но переусердствовал; от его сильного взмаха девчонка чуть не свалилась на землю. Удержав равновесие, она подошла к Рейджи так близко, что едва не ласкалась носом о его грудь.

— Если ты уже знаешь мое имя, зачем спрашиваешь его? — он сделал шаг назад, она сделала два шага вперед.

— Хочу завлечь тебя на знакомство. Нечасто к нам захаживают гости с такой чудной мордочкой, — ее пальцы впились в его щеки, и она почувствовала, как мягка его кожа. Любая женщина будет завидовать такой коже.

— Я не ищу знакомств. Завтра меня уже не будет в этом поселении.

— Куда же ты так торопишься, Рейджи? — она явственно ухмыльнулась, одергивая свою руку, — дай угадаю — подальше от нашего проклятого леса? — девочки за ее спиной захихикали громче, — небось страшно ночевать на земле, по которой бродят мертвецы?

— Нестрашно. Скорее интересно, почему я их не вижу, — а Яра может быть вполне полезна; Рейджи задумался, может эта глупая простолюдинка с необъятным декольте раскроет секрет Хаула? — скажи, Яра, что спасает вас от нечисти? Как вы выживаете в Черном лесу?

Яра посмотрела через плечо на своих подружек, а потом так рассмеялась, что Рейджи побоялся оглохнуть. Девичий хохот напугал даже овец в стойлах, и животные, встряхнув увесистыми шкурами, протяжно завякали. Поселенцы, занятые своими хлопотами, отвлеклись, чтобы косо посмотреть на шумных девчонок.

— Какой же ты глупый, Рейджи, — сквозь смех сказала Яра, — нет никакого секрета, — она заглянула в его глаза и добавила тише, на грани с шепотом: — нет никакого секрета, как и нет никакой нечисти. Живи теперь с этим.

Она похлопала ладошкой по его груди, позвала своих подружек, и их небольшая компания скрылась за домом. Рейджи хмуро смотрел им вслед — если нет никакой нечисти, что тогда напало на меня прошлым днем? Нет сомнений, эта была Яра в обличии медведя, подумал он и пошел дальше. Лея тоже смеялась, когда он говорил о нечисти. Все, живущие в поселении, будут смеяться, если он заговорит о нечисти.

Помотав головой, Рейджи понял, что остаток дня ему лучше провести подле Кая — может, хотя бы Пламенный защитит его, если назойливой Яре вздумается снова к нему прилипнуть.

Глава 4

Небо над Лирой всегда было ясным. Весной оно напоминало неспокойную палитру художника: то затянет бледно-малиновым шелком, то медленно переплывет в возгорающуюся желтизну, то вовсе вывернется в чистое голубое покрывало, с редкой крапиной растянувшегося облака. Джуллиан сидел на балконе третьего этажа в королевском дворце. Его убаюкивала лазурная гладь, и он почти что дремал, опустив затылок на резную спинку кресла.

На горизонте выступал купол ратуши, чей золотой блеск мог ненароком ослепить. Белокаменное здание принадлежало сенаторам — пятерым господам, чья власть была почти такой же безусловной, как королевская. Сенаторы заезжали в ратушу только по важным делам, но их в размеренной жизни столицы было не столь много благодаря усилиям короля Воранда. Войн не вели последние двадцать лет, законы соблюдались, города укреплялись — несказанная благодать, которой могли позавидовать соседние государства.

По левую сторону от ратуши можно найти проложенную кирпичом дорогу, ведущую в Белый квартал, где красовались усадьбы Избирателей. Каждый из охотников мог рассчитывать на роскошные убранства, но Джуллиан отказался от этой привилегии. Нет, не из-за благородства — Джуллиан просто выбрал рыбку покрупнее, поселившись в Золотом квартале. Его просторные поместья отдавали тем, кто принес славу королевству, героям, прошедших войну на севере… или хорошим друзьям этих героев.

Джуллиан ожидал, когда его лошадь снарядят в путь. Пятому отряду предстояла долгая дорога через проклятые дебри Черного леса, где затерялся их ужасно проблемный товарищ. Пирс, при всей любви к Августину, уже давно ненавидел его за те хлопоты, что он создает на ровном месте. Вместо того, чтобы спасать задницу друга, Джуллиану хотелось побыть в тишине и подумать — думать, к слову, было его любимым занятием. Несмотря на врожденную легкомысленность и бестолковую любовь к развлечениям, он был наделен сильным умом — порой даже удосуживался называться гением, одним из умнейших охотников ордена.

И, да, Джуллиан размышлял часто. О политике бесхарактерного правителя Воранда, о будущих войнах, о мире и Боге-Солнце. Но гораздо усерднее он думал о Пламенных: о том, где искать одаренных, и больше о том, как он их презирает.

О, Пламенные, как тяжела без них жизнь!

Пламенные — они наше солнце!

Он ненавидит их золотые глаза. Ненавидит дар, посланный смертным по приказу дьявола. Ему ненавистна мысль, что вся жизнь посвящена одаренным, которые не заслуживали и трех неважных минут. Его ум и отточенные до совершенства навыки посчитали нужными не армии, а какой-то глупости, вроде ловли рыжих детей. Что сложного в том, чтобы ловить детей? — этот вопрос он тоже любил обдумывать наедине с самим собой. И, тем не менее, каждая дворцовая крыса готова кланяться в белые сапоги, потому что Избиратели обрастали славой быстрее, чем старая корка хлеба плесенью. Джуллиан проклинал день, когда на его плечи повесили белый плащ. Он был молод, и узнав, что его отправят в орден вместо военной казармы, долго топил горе в графине вина.

Тогда он был новобранцем — пятнадцатилетним мальчишкой, попавшим на попечения предводителя Галлиона. Он помнил, как сначала его лупили мечом во внешнем дворе — там происходили учебные бои — затем его исцеляли, ставили на ноги, и отправляли дальше. Все новобранцы проходят тернистый путь перед посвящением. Его учили читать, но не книги, а мысли людей — порядочный Избиратель должен уметь отличать правду ото лжи, чтобы поимка Пламенных не затягивалась надолго. Предводитель сидел перед ним с куском дерева; сторона, которую видел Галлион, была окрашена в цвет, но Джуллиан не знал, в какой. Предводитель назвал тогда красный— Джуллиан должен был понять, правда это или ложь. Помнится, у него получилось угадать с первой попытки; читать лица людей оказалось не так уж и сложно. Он справлялся с подобными заданиями постоянно, не ошибившись ни разу. У Августина с этим делом затянулось надолго, эта игра была единственным испытанием, которое он не мог пройти с первого раза. Лиза и Роланд справились, наверное, с сотой попытки. Зато теперь каждый из них — опытный, непревзойденный охотник за Пламенными, и Джуллиан кисло улыбается, проговаривая это звание одними губами.

Избиратели не испытывали ненависти к Пламенным. Ловля особенных детей была их рутиной, не самой пыльной, зато очень прибыльной, поэтому единомышленниками в ордене Джуллиан так и не обзавёлся. Друзья были, верные товарищи и сослуживцы тоже… а вот тех, кто также не переносит золотоглазых бесов, пришлось искать за пределами службы. Он мечтал содрать с плеч белый плащ, но, увы, обратного пути не было. Избавить от долга могла только смерть. А ведь больше всего в жизни Джуллиан мечтал облачиться в доспехи и завоевать рыцарский титул на войне…

Как жаль, что никому не было дела до его желаний.

— Слышал, мой сын снова помчался, куда глаза глядят? — низкий голос, пропитанный старостью и мудростью, раздался за спиной. Уличить обладателя было весьма просто.

— Сенатор Хо́рват, — приветственно протянул Джуллиан, постучав пальцами по ручкам круглого кресла. Он не потрудился обернуть голову, но сенатор и не ждал подобной чести: сам прошел на балкон и уселся на соседнее кресло, — для чего пожаловали на королевский двор?

— Надеялся найти здесь сына, от него уже несколько дней нет известий.

Джуллиан поглядел на сенатора из-под бровей, узнавая все те же пористые черные волосы с пыльной сединой у висков, густую бороду с парой серебряных нитей и уставшие призрачно-голубые глаза. Отец Августина всегда был таким: особо не наряжался, жил скромно, почти не вылезал из своих владений. Когда-то в его владениях жил отец Джуллиана, Роман Пирс — старый лекарь, помогающий всей столице в период острой нехватки Пламенных. Стоило одаренным вновь зародиться в королевстве, так все о лекарях забыли. Джуллиан никогда не забудет, как его отца прогоняли пинками, ведь он был рожден без золотых глаз.

— Ваш сын заставляет понервничать весь наш отряд, — ответил Избиратель, — говорят, ускакал в Черный лес. Мы уже собираемся за ним в путь.

Сенатор молча кивнул, его умные глаза сверлили линию горизонта. Джуллиан следил за ним украдкой.

Они с Августином познакомились в детстве. Джуллиан в юности совсем не был похож на себя в зрелости — он был скромным малым, тихонько прячущимся за ливреей отца. Роман Пирс верно служил сенатору Хорвату, вскоре стал ему другом — а вместе с тем подружились и их сыновья. Джуллиан невольно морщится, когда вспоминает робкий взгляд отца. Должно быть, годы изменили его… но он так давно не навещал семью, что уже и не помнит, как выглядят их лица. Его настоящий отец сейчас сидит с ним на балконе, считал парень, поглядывая на Баула Хорвата. Баул был единственным, кто искренне переживал за семью Пирсов, и был тем, кто воспитал Джуллиана после изгнания Романа.

— Я волнуюсь за своего сына, Джуллиан. Каждый его внезапный уход заставляет меня беспокоиться, — вдруг произнес сенатор, прервав уютную тишину. Парень вновь посмотрел на мужчину, но теперь с удивлением.

— Он, несомненно, доставляет неудобства своей непредсказуемостью… но вам не удастся запереть его также, как вы запирали его мать, — Джуллиан нервно улыбнулся и резко встал с кресла. Крепкие челюсти сенатора Хорвата сжались, к щекам прилил жар; шаги Избирателя донеслись из конца комнаты, прежде чем скрипучая дверь громко хлопнула. Оставшись один, сенатор уткнулся в широкую ладонь хмурым лицом.

***

Вечерело, как оно бывает в мае, медленно. Я сидела возле окна, наблюдая, как нехотя плетется на запад солнце, как его бледно-оранжевый круг заходит за опушки и изредка мелькает сквозь высокие стволы деревьев. Отец суетился во дворе, жарил мясо на углях: через полуоткрытую дверь сочился аппетитный аромат птицы и лука. Кай помогал маме на кухне, нарезал овощи, воображая из себя великого повара, а когда сильно увлекался, случайно проходился лезвием по пальцам, после чего моментально залечивал раны. Мама старательно плела мне косу.

Под окном неслись приглушенные голоса; я выглянула вниз и увидела, как трое девиц да пара юношей несут в руках угощения к столу. На их румяных лицах тянулись улыбки, в глазах наперебой горели задорные блики. Я зажмурилась, когда мать затянула прядь слишком сильно, а когда вновь открыла глаза, дружная компания уже пропала изведу. У меня никогда не было близких друзей. Бывало, помогая ребятам собирать ягоды и грибы, успевала пообщаться с ними за прогулкой, но после двух часов в лесу веселье заканчивалось. Может, я не была интересным собеседником. Или дело в том, что они казались мне совсем другими: их интересы крутились вокруг любви, женитьбы, иногда они говорили о своем ремесле, а меня тянуло на беседы о мире, что окружал наше скромное поселение. Помню, как поделилась с одной девочкой рассказом про прогулку по столице; она смотрела на меня в ужасе, ее круглые глаза наполнялись тревогой при каждом слове, выходящем из моего рта. Ее смуглая кожа белела, стоило мне пошутить про патрулирующий рыцарский эшелон, и ее тонкие брови подлетали на лоб. Я чувствовала, как она хотела поскорее сбежать, лишь бы не слышать моего рассказа.

Мне безусловно хотелось подружиться с кем-нибудь; иногда мое сердце даже сжималось от мысли о любви. Но после я возвращалась в реальность, где не было никого, кто мог бы заставить мое сердце трепетать. В один день я спросила у мамы, как она полюбила отца. Она тепло улыбалась, точно помнит каждую мелочь, и рассказывала мне с таким воодушевлением, что у меня замирало дыхание. Они познакомились еще в юности, оба родились в Лире. Увы, они жили в приюте, но ни на что не жаловались: столица достаточно богата, чтобы помогать сиротам. Фамилия наша — Хайворд — принадлежала всем выходцам приюта, так что у родителей она была общей еще до женитьбы. Мама рассказывала о том, как они с папой гуляли по вечерним улочкам, как прятались в таверне, чтобы целоваться часами напролет. Конечно, жила бы я в столице, то несомненно смогла бы завести и друзей, и любовь... Если уж дело не во мне. Но мой брат, когда я жаловалась на одиночество, повторял:

«Попробуй сначала научиться разговаривать с людьми, а не убегать от них!»

Меня, разумеется, обижали его слова. Но я их не отрицала. Моя голова пустела, стоило лицам ровесников повернуться в мою сторону, и мысли рассыпались, словно пшеничные зерна из порванного мешка.

— Готово, — нежный голос матери вернул меня обратно. Тяжелая коса упала на мое плечо, и я аккуратно убрала ее обратно на спину. Раскидистый колосок, идущий от корней, при свечах отливал огненным блеском; брат часто замечал этот блеск и осыпал меня комплиментами.

«Да, они не рыжие, но посмотри, переливаются, как пламя!»

Он все надеялся, что во мне больше от Пламенной, чем кажется на первый взгляд. Я почувствовала его взгляд на себе и мягко улыбнулась, заметив, как он с восхищением разглядывает прическу.

— Почаще бы ты так заплеталась, — говорит он. Я лишь пожимаю плечами, а после иду к сундуку, где мать оставила мое платье. В этом году она решила постараться и сделала наряд не похожий на тот, что я надевала три года подряд. Сейчас на мои руках лежало длинное платье-сарафан с юбкой рубинового цвета. Белые рукава льняной рубахи шли от плеч, открывали вид на ключицы и широкими трубами спускались к ладоням. Я завороженно трогала платье, не веря своими глазам; мои пальцы прошлись по складкам юбки и вдруг нащупали незнакомый материал. Ткань была не та, что шили в поселении. Не лен и не шерсть, эта была мягче наощупь, а множество ворсинок мешались в шершавую поверхность. Неужели это...

— Бархат, — послышался мамин голос за спиной. Такую же ткань носили женщины в столице.

— Но откуда? — мой голос звучал неуверенно, будто в страхе, что чудеса закончатся. Мама загадочно улыбнулась, посматривая в окошко.

— Не ты одна можешь сбегать в столицу.

Я тут же бросилась матери на шею, обняв ее со всей силой; она охнула от неожиданности, но с теплотой приняла мои удушающие объятия.

Не верю ни глазам, ни ушам. Как возможно такое, что на мне сегодня платье с юбкой из бархата, который мама достала из столицы? Звучит невероятно — даже я на такое не была способна, пускай часто находила в Лире диковинки.

Мы шли к большому костру. Вокруг него, как это бывает всегда, стояли бревна, лишь смутно напоминающие скамейки, а перед костром только-только покрыли столы скатертью и заставили их тарелками да котелками. Я шла с высоко поднятой головой, чувствуя себя самой красивой в своем новом наряде. Ощущала завистливые взгляды ровесниц, которые крепко цеплялись за мою рубиновую юбку и не отпускали до тех пор, пока я не исчезала из их поля зрения. Моя коса покачивалась при каждом шаге, то и дело задевая лопатки, а пара торчащих волосинок ласкали оголенные плечи. Если бы еще не эта дурацкая повязка на глазу...

Уже слышались первые аккорды струнных инструментов — поляна тонула в гаме предстоящего ужина. Я посмеялась, увидев, как один из охотников намерился втюхать моему брату кружку медовухи, а тот неловко пытался от нее отмахнуться. Родители стояли в обнимку напротив наших соседей Березцовых и обсуждали итоги прошедших дней. Когда приготовления закончились, и все принялись рассаживаться за стол, мой брат вдруг вскочил на сарай, стоящий неподалеку.

— Дорогие поселенцы, я прошу вас принять к столу моего нового друга, но без распрей и ненужного недовольства! — он перекричал праздничный шум, вынудив всех прислушаться к его голосу. Многие поселенцы нахмурили лбы — я была одна из них, ведь сразу поняла, о ком идет речь.

Из-за стогов сена вышел Рейджи. Он снова приодет в одежду брата — короткую рубаху и черный кожаный жилет. Дыхание сбилось, стоило мне пересечься с ним взглядом; он стоял недалеко, напротив наших мест, и как будто нарочно попадался мне на глаза. Его белая кожа казалась перламутровой от света, исходящего от большего костра, но глаза оставались такими же холодными, зловеще-серыми. Он пытался вежливо улыбаться уголками губ, но этот жест казался угрожающим. Местные жители напряглись: недовольное ворчание перемешалось с осуждающими взглядами. Я видела, как покачивали головами охотники, и как перешептывались женщины, явно не готовые принять за стол чужака, и только молоденькие девушки ахали в нетерпении, ожидая, когда же он сядет рядом с ними. Рейджи стоял на своем месте и, казалось, был готов уйти в любую секунду; мне почему-то этого не хотелось. Я боялась, что один косой взор станет последней каплей его терпения. Совсем скоро, с первыми лучами рассвета, незнакомец покинет нас и все станет так, как было раньше. И я признавала, что эта мысль давалась мне тяжело. Его появление разбавило скучные будни.

— Я спасла чужака от смерти и привела в наш дом, — я встала со своего места громко, попутно задев коленом стол, — так что примите его к нашему ужину, а все остальное возложите на меня.

Я переглянулась с Каем, прежде чем он спрыгнул с сарая и встал подле Рейджи, приглашая его пройти ко столу. Поселенцы разом вздохнули, и я с облегчением поняла, что спорить они не станут; это выглядело точно на меня махнули рукой, и все же было приятно получить их одобрение. Я села обратно за свое место, и, повернув голову в сторону отца, увидела его теплый взгляд и легкий кивок. Что же, Рейджи, теперь, я надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть о таком смелом выступлении.

Кай освободил для него место рядом со мной; он указал ему на прежде свой табурет, а сам, подмигнув мне золотистым глазом, направился к столу с девицами — они ждали явно не моего брата, и все же, радостно захихикали, когда он принялся перед ними красоваться. Я удивленно смотрела ему вслед, а потом поймала себя на мысли, что боюсь повернуться обратно и увидеть чужака столь близко. Стало неловко. Я услышала, как скрипнули его кожаные штаны о табурет, и мое сердце застучало быстрее.

Ну что, Лея, за что боролась — на то и напоролась.

— Так отважно вступилась за меня, — тихо отметил чужак, сев настолько близко, что мою левую сторону обдало теплом. Его голос растворялся в шуме, вновь воцарившемся на застолье, ровное дыхание едва касалось моего уха. Я уткнулась в тарелку, боковым зрением замечая его взгляд на себе.

— И правда отважно. Надеюсь, ты хорошо отдохнешь перед дорогой в столицу, — с трудом выдавила я, чувствуя, как к щекам приливает жар. Я глубоко вздохнула и подняла голову к верху, в надежде поймать шлейф майского сквозняка и отсудиться, но эта ночь выдалась крайне безветренной.

— Твое лицо краснее юбки, — невзначай заметил Рейджи, довольствуясь утиным мясом, — отчего так?

— Мы же рядом с костром, мне просто жарко, — я старалась думать о еде, но с появлением чужака мой аппетит исчез. Когда он упомянул мое платье, я невольно опустила глаза вниз и прошлась руками по бархату; интересно, ему нравится то, как я выгляжу? Хотя, нет, совсем неинтересно.

— Выглядишь прекрасно, — строго добавил тот, не обращая на меня внимания, будто и вовсе посвятил комплимент не мне. Мне стало еще душнее, после его слов хотелось облиться холодной водой. Рейджи закинул кружку медовухи.

— Спасибо, — кратко отвечаю и тоже не смотрю в его сторону. Я стараюсь вдуматься, что вкуснее — свежий хлеб с яблочным вареньем или дольки хлеба, замоченные в меду, но всякие мысли вылетают из головы, стоит мне почувствовать чужие пальцы в районе колена. Ненавязчивое касание едва прошлось вдоль чашечки и ниже, к лодыжкам. Медленно поворачиваюсь влево, чтобы увидеть нахмуренное лицо Рейджи. Он с любопытством разглядывает подушечки своих пальцев.

— Это бархат? — удивленно и одновременно утвердительно произносит тот. Невозмутимо смотрит в мои глаза, будто и не домогался до моей ноги минутой раннее.

— Бархат, — тихо подтверждаю, понимая, что затянула с ответом. Проворачиваюсь к столу в желании уткнуться носом в свои ладони и исчезнуть, как вдруг нетрезвый Рональд вскакивает со своего места и заплетающимся языком кличет что-то про танцы. Его поддерживают звенящим гулом, музыка взрывается раскатом грома и заполоняет воздух вокруг большого костра. Я ищу глазами Кая, но тот уже скачет по кругу за руки с малознакомой девушкой. Слева от меня дрыгаются тени, и я оборачиваюсь, чтобы лицезреть, как пьяные кузнецы берут Рейджи с обеих сторон и тянут на танцы. Они громко смеются и, в обнимку, прыгают с ноги на ногу, так, что Рейджи приходится им подыгрывать. Он неплохо справляется: на его светлых щеках румянец после выпитой медовухи, ноги слегка заплетаются, на губах рассеянная улыбка. И снова это кажется таким вопиюще неправильным, будто смотришь, как веселится учитель или жрец. Я прыскаю со смеху, видя, как они протягивают ему стакан с настойкой, и Рейджи не может отказаться, хотя по нему видно, что он не особо пристрастен к пьянству.

Чьи-то руки ложатся мне на плечи: девчонка, младше на год или два, тянет меня на танцы. Ее русые косы растрепались, темно-карие глаза кажутся стеклянными. Я принимаю приглашение, и мы бежим скакать под игривую мелодию до боли в лодыжках. Вижу, как пляшут родители, а потом снова ищу Кая. Он оказался частью цепи, что встала вокруг большого огня; молодые люди взялись за руки в широкий круг и забегали возле костра хороводом.

Танцы продолжались. Перехожу с одного партнера на другого, мелодия меняет темп, а с ней меняются и движения. Я кружусь сначала возле дочери пекаря Лотнера, потом возле сына пастуха, а после улетучиваюсь к троице маленьких деток семьи Кастеров. Изредка натыкаюсь взглядом на маму, та дружелюбно улыбается мне. В какой-то момент понимаю, что не вижу Рейджи. Среди людей на поляне не видно его черноволосой головы, среди ходящих возле костра тоже. Я расцепляюсь с детками и начинаю рыскать глазами по толпе, чтобы потешить собственное любопытство. За столами его не нахожу, и, опираясь на непонятную чуйку, двигаюсь к домам. Прохожу сарай и кузницу, прежде чем вырулить к низкому колодцу. Удивительно, но нахожу чужака именно там: он, сгорбившись, умывал водой лицо. Его спина намокла, рубаха плотно прилегла к плечам. Видимо дотанцевался до изнеможения. Я неловко качаюсь с одной ноги на другую, боясь сделать шаг, но этот страх кажется мне нормальным: что мне сказать Рейджи, когда он заметит мое присутствие?

— Тоже пришла охладиться? — он заметил меня, даже не подняв лица. Я дергала юбку, раздумывая над ответом, но в голове было пусто — снова молчу, и меня начинает раздражать моя робость.

— А ты здесь, чтобы охладиться? — медленно шагаю к колодцу. Чужак кивнул. Его прежде аккуратно зачесанные волосы цвета угля превратились в растрепанную копну. Я оперлась ладонями о темно-серый камень ободка колодца, и мои руки обдало холодной влагой. Посмотрев вниз, на ровную водную гладь, я увидела свой силуэт, но совсем не четко — лишь темные размытые линии. Факела, воткнутые в землю, светили тускло.

— Кажется, я неплохо вписался в вашу компанию, — не скрывая самодовольства произнес тот.

— Наши люди пускай и дикие, но добрые. Надеюсь, тебе весело, — ответила я и столкнулась с его удивленным взглядом. Его черная бровь изогнулась, на губах застыла неловкая улыбка. Я переспросила, что не так, и Рейджи хрипло посмеялся, снова опустив голову вниз.

— Поражен, что не вижу тебя испуганной и враждебной, — я хмыкнула. На таком важном празднике не должно быть ничего, что напоминает злобу. Атмосфера Хаула становилась гораздо теплее в этот день, даже заклятые враги превращались в друзей, хотя бы на одну ночь.

— Это не значит, что я тебе доверяю, просто… это особый праздник, — он вдруг снова смотрит на меня, и его взгляд упирается в повязку на глазу. Я замечаю пылкую заинтересованность в его лице.

— Ты всегда носишь ее? — он спрашивает аккуратно, будто боясь, что слова могут уколоть. Я знала, что он задаст этот вопрос, и уже готовилась к ответу.

— Да. Даже сплю с ней, — отвечаю беспристрастно, будто это сущий пустяк, хотя на самом деле, эта тема меня расстраивает. Рейджи понимающе кивает, но в воздухе все еще стоит напряжение — это был не последний вопрос, который он хотел задать.

Пока мы болтали возле колодца, до нас едва доходил шум праздника; музыка хоть и была громкой, но меркла с каждым сделанным от костра шагом. Смех и разговоры звучали отрывками, а если окунуться в свои мысли, можно и вовсе перестать их слышать. Но в какой-то момент все совсем прекратилось. Я поняла это не сразу, в отличие от Рейджи. Когда я подняла на него взгляд, он уже хмуро смотрел в сторону поляны. Голоса стихли, а музыки будто и не было вовсе. Вместо них гремел топот копыт, ржание коней и бренчание доспехов — чужеродные звуки, что раннее были незнакомы стенам поселения. Мой взгляд стал испуганным, когда я начала осознавать, что толпа вооруженных всадников надвигается к Хаулу — я их еще не видела, зато отчетливо слышала.

— Нет... как же так... Моя семья, — мои глаза предательски заслонило пеленой, когда я снова посмотрела на Рейджи; я думала, он будет встревожен приходом нежданных гостей, но вместо беспокойства увидела холод. Все тот же холод, что исходил из бездушных серых глаз. Рейджи глядел на меня без всякой жалости. Казалось, рыцари пришли к нам по свистку, что покоился в кармане его штанин, прискакали на свист, как его волшебный конь. Я не могла сказать и слова, хотя с каждым мгновением, что шумел грозный марш конницы, слов появлялось все больше. Они крутились у меня на языке и путались несвязной кашей. Я сделала пару шагов, взяла клочки платья в руки, чтоб юбка не мешалась под ногами, и вздумала побежать к своей семье, пока крепкая рука меня не остановила. Я хмуро посмотрела на его ладонь, плотно сжимающую мой локоть, а после подняла недовольный взгляд на его лицо.

— Отпусти, — грубо встряхнула рукой, чтобы высвободиться, но тот не отпускал, и хватка не становилась слабее. Я представляю, как страшно сейчас другим поселенцам, особенно как было страшно в момент, когда они только заметили надвигающееся войско. Представляю, в каком ужасе мой брат, и сколько боли в душе у родителей. Мы не слышим криков и не слышим бойни, наоборот, все что исходит от большого костра — довлеющая тишина.

— Делай, что скажу я, и тогда жертв будет не так много, — цедит Рейджи сквозь зубы, когда ему надоело наблюдать за моими попытками выбраться. Он придвинул меня ближе — его движения разили грубостью. Я смотрю на него со всей ненавистью, что была во мне, смотрю с призрением и желанием разрубить напополам его же мечом — как он и просил меня тогда, у грядок тети Элли. Ненависть была незнакомым мне чувством, но с Рейджи я узнала, каково это, когда она ослепляет.

— Это все ты! — я закричала во все горло, и по щекам мгновенно поползли обжигающие слезы. Рейджи явно не ожидал услышать мой крик. Смятение вынудило его ослабить хватку, и это позволило мне вырваться, но я уже не спешила бежать к семье, и слова лились из меня бурным потоком, — мой брат спас тебя, эти люди приняли тебя, а ты оказался предателем! Ты все заранее подстроил!

— Это не так, Лея, — строго ответил он и снова попытался меня схватить, но я успела толкнуть его. Дыхание рваными сопением пробиралось по глотке. Легкие резко сжимались, отчего я стала задыхаться.

— Из-за тебя Хаулу настал конец! — тревога захватила мой разум. Разноцветные пятна перед глазами прорезались сквозь ночную мглу. Чужак сжал челюсти, да так плотно, что его скулы запульсировали. Его образ, эти бездушные серые глаза и россыпь угольных волос являлись знаменем конца для нашего поселения. Я совершила большую ошибку, когда спасла его, совершила ошибку, когда бросила возложенный в руку меч. Но меня предупреждали, что так будет, тыкали носом в главный закон Хаула — никаких чужаков. Почему я так уперто защищала Рейджи, если он с самого начала не пытался быть хорошим... Я все пыталась зацепиться за что-то, что могло оправдать мою глупость, но тщетно. Моя легкомысленность привела нас к смерти.

— Лея! — я слышу крик брата; он бежит в нашу сторону, его лицо кажется краснее, чем волосы, я вижу его алые щеки даже в полумгле. В золотых глазах отчетливо застыл страх. Брат остановился рядом, запыхавшись; он смотрел то на меня, то на чужака, и в его лице было столько горечи, сколько я не видела за все свои шестнадцать лет.

— Кай! Что там происходит?! — я спрашиваю и при этом понимаю все без слов.

— Пришли люди, много людей. Мы заметили их издалека, точнее услышали, даже несмотря на шум. Может... может они и нашли нас в лесу из-за шума праздника, не знаю. Они подошли только что прямо к нам, а я убежал, когда увидел белые плащи. Это Избиратели, — Кай говорил рвано, прыгая с одной мысли на другую. Я косо смотрю на Рейджи. Мои губы плотно сомкнуты, и я чувствую на них соленую жижу из слез и слюней. Когда брат упомянул Избирателей, чужак заметно напрягся; это наталкивало на очень плохие мысли.

— Тебе нужно спрятаться, — мой голос дрожал, на щеках не осталось сухого места. В груди морозило ощущение неизбежной трагедии. Брат отдышался и посмотрел на Рейджи, и лицо его осунулось, когда он осознал — чужак был предателем.

— Это… это твоя вина! — он рывком двинулся в сторону Рейджи и толкнул его, но мужчина даже не дернулся. Он равнодушно смотрел на нас, как на подопытных, что начали противиться жестокому эксперименту, а потом скрутил моего брата пополам. Кай почти свалился на колени, когда чужак сцепил его руки в узел на спине.

— Вы будете делать так, как я скажу, если хотите пережить эту ночь, — голос Рейджи изменился и звучал грубее, чем раньше. Я не заметила, как начала чувствовать себя пленницей рядом с ним, — вы хотите, чтобы с вашими близкими все было хорошо?

— Рейджи, тебе здесь больше никто не поверит, — я говорю холодно, собрав остатки решительности. Мужчина смотрит на меня сурово, но ничего не отвечает — молча уходит, вынуждая Кая идти следом. Брат пытается вырваться, но перед силой Рейджи у него нет шансов. Меня он больше не трогает; я, остолбенев, остаюсь на месте, наблюдая, как они идут в сторону костра.

Он тащит моего брата к Избирателям.

— Стой! — я кричу во всю глотку, но Рейджи не слышит меня. Глазами ищу булыжник под ногами, но кроме мелкой гальки ничего не нахожу. Глаза цепляются за палку; хватаю и тут же бросаю ее в мужчину, но она отпружинила от его плеча в сторону, ничуть не навредив. Рейджи было все также безразлично, будто я была мелким жучком, которого он мог задавить в любой момент. Я бегу за ними, но Кай, с трудом посматривая на меня через плечо, начинает протестовать.

— Нет, Лея, не иди за мной, останься здесь, — мое сердце сжимается от его слов. Кай смиренно опускает голову, шагая подле Рейджи, — возможно я знаю, что он собирается сделать. Так будет правильно.

***

Десяток рыцарей медленно выдвигались из лесной чащи, подобно блестящим чудищам. Боевые кони скакали легкой рысью, но топот их копыт раздавался звонче биения колокола. Они надвигались словно апокалипсис, за стальными плечами тянулась вуаль неминуемой смерти.

Поселенцы вросли ногами в землю, наблюдая за приближением всадников. Дети спрятались за спинами встревоженных матерей. Охотники смотрели, как сверкает металл под шаловливыми языками пламени большего костра. Серебряный блик убывающей луны застрял в обнаженном лезвии меча. Рыцари дугой огибали шурующих спереди всадников в белых камзолах. Золотые пуговицы торчали из-под занавесы белого плаща, ниспадавшего по плечам.

Лесоруб по имени Рональд вышел вперед. Его слегка покачивало из-за выпитой медовухи, но и страха из-за нее он не чувствовал. Его колючие лицо с паутинами морщин вокруг мутных глаз встретило охотников в белых плащах. На них не было брони, столь же крепкой, как на рыцарях; но если верить слухам, броня им не нужна. Рыцари тоже не являлись частыми сопровождающими, Избиратели не нуждались ни в стали, ни в мечах, ни в чьей-то защите — и они прибыли бы сюда одни, не будь это место частью проклятого леса.

— Рональд, не надо, — грозно предупредил Той, отец Леи, когда мужчина сделал дерзкий шаг навстречу Избирателям. Несколько охотников вооружились топорами, что были воткнуты в пень. Кузнец притащил охапку стрел и неважный арбалет, сделанный по плохому чертежу.

Во главе отряда шел Джуллиан. Он изумленно изучал округу, прыгая взглядом с одной избы на другую, а потом его пленили плавные изгибы большого костра. Он с трудом отвел глаза от завораживающего танца пламени и посмотрел на дюжину мужчин и женщин. На его губах лежала приятная улыбка — он казался дьяволом, что скрывался за ликом человека.

— Что это за лагерь нищих бедолаг? — протянул тот с издевкой, притягивая к груди поводья. Белая лошадь послушно замерла на месте, — вот уж не ожидал, куда мы забредем в поисках нашего друга.

Бледнолицая девушка по имени Лиза смотрела по сторонам с осторожностью. В отличии от Джуллиана, она не торопилась грубить горстке коренастых мужиков с топорами в обеих руках. Ее взгляд смягчился, когда она нашла испуганные лица детей. За ее белым плащом торчали две ножны, перекрещенные на спине, и она надеялась, что их не придется опустошать этим вечером. Гоб вертел головой, рассчитывая поскорее найти Августина и уйти подальше от этой дыры. Роланд, сидящий верхом по его левую руку, округленными глазами разглядывал забитые до отвала столы. Увидев румяные куски мяса, он вовсе забыл, зачем сюда приехал.

— Что вам надо, челядь? — грубо прокряхтел лесоруб Рональд, складывая руки на груди, — неужто пришли по наводке того бедолаги?

— Челядь? Мы? — повторил Джуллиан и вдруг рассмеялся, запрокинув белобрысый затылок назад. Он театрально утер невидимые слезинки с глаз, — Что же, будет правильнее представиться, верно? Мы Избиратели. В вашей глуши слышали о белом ордене? Узнаете плащи? — Даяна, мать Леи, сильнее прижалась к мужу. От страха ее ноги подкосились, но крепкая рука Тоя не давала упасть.

— Мы не являемся частью вашего королевства, и на ваши плащи нам глубоко плевать, — бездумно вторил лесоруб, не отрываясь от высокомерного лица. Джуллиан на секунду почувствовал, как слова мужчины кольнули его гордость, а после чуть не рассмеялся сам с себя. Белая лошадь шумно фыркнула.

— Как славно, значит эта земля никем не охраняется, — сладко протянул лидер, и в его глазах вновь заплясали черти. За изящной оболочкой скрывалось сущее зло, и оно брюзжало в нетерпении выбраться наружу, — мы разнесем ваше поселение в пух и прах, и никто об этом не узнает. Да если и узнают, то всем будет плевать, также глубоко, как и вам на наши плащи.

Пронеслись первые ахи. Мужчины сжали деревянные рукояти топоров, и казалось, их притупленные лезвия полетят стальным дождем на врагов. Послышался детский плач, от которого вздрогнул Роланд. В воздухе застыла воинственная тишина, что должна была закончиться с первым лязгом меча, но прервать ее удалось чужаку. Избиратели синхронно повернули головы, когда его силуэт прорезался сквозь толпу. Охотники, растянув губы в суровом оскале, провожали его предупреждающим взглядом, но глаза Рейджи смотрели лишь на Джуллиана. Вскоре все обратили внимание на рыжего пленника, которого тот волочил к всадникам.

— Ох, Августин! Сколько же в тебе таланта!

Джуллиан спрыгнул на землю, а за ним — трое Избирателей. Стоило лидеру сделать пару смелых шагов, как кузнец с арбалетом тут же наставил на него прицел, но Джуллиану было по боку от блеснувшего наконечника стрелы. Он жадно смотрел, почти прожигал изумрудными очами рыжеволосую голову.

— Я нашел Пламенного. Берем его и уходим, — грубо сказал Августин, некогда звавший себя Рейджи. Кай смотрел вперед сквозь свисающие рыжие пряди и, сам того не хотя, нарвался на лица родителей. Отец глядел яростно, точно готов разорвать чужака своими руками.

— Отпусти моего сына, — сквозь сжатые зубы процедил Той, твердо шагая в сторону Августина. Он задрал над головой кинжал, но Август даже не дернулся. Он переживал смерть много раз — боль и кровь уже давно его не пугали. Джуллиан наблюдал за ними, не скрывая горящей в глазах интриги.

Сквозь людей пробилась Лея: с ужасом осмотрела полукруг рыцарей, спрятанных за скорлупой доспеха, и обомлела при виде белых фигур. Она не могла унять дрожи в коленях, в ушах стоял звон. Это Избиратели, охотники на одаренных, те самые, что пугали ее даже во снах. Слезы вновь полились ручьем, когда она нашла отца с кинжалом в руках. Если бы не Лея, кинжал бы уже покоился в черепе чужака.

— Нам не нужна бойня, верно, Джуллиан? — спокойно произнес Августин, в душе понимая, что лидеру она очень нужна.

— Ну, если этот юноша спокойно проследует за нами, без сопровождения, — Джуллиан окатил взглядом всех присутствующих, — то мы уйдем без бойни.

— Мама, отец, — вдруг вымолвил Кай, посмотрев на них блестящими золотом очами, — молю, отпустите меня с ними… иначе они разрушат наш дом.

Безвыходность подвела родителей к краю обрыва. Сильная рука отца задрожала, и кинжал упал на землю, а мать завыла, спрятав лицо в ладонях. Кай улыбнулся, так ярко, будто ощутил долгожданное облегчение. Лея, проглотив очередной колючий ком, сделала несколько шагов к Августину. Тот достал свисток, и после пронзительного свиста послышался топот копыт — конь освободился от веревок и прискакал по первому зову.

— Лея, остановись, — настороженно потребовал отец, видя, как дочь намеревается помешать чужаку. Яростный взор изменил ее лицо до неузнаваемост. Картинка размылась: она видела только черный затылок, который мечтала раскромсать голыми руками.

Джуллиан с интересом оглядел незнакомку; его позабавила повязка на ее глазу. Он молча наблюдал, как она приближается к его другу, и в предвкушении ждал, что же она сделает дальше. Отец хотел рвануть, чтобы увести ее силой, но не успел: девчонка резво запрыгнула на спину чужака и принялась его душить. Ее слезы скатывались на воротник его рубашки и ненароком попадали на шею, из горла рвался истошный рык. Августин остановился, но хватку на руках пленного не ослабил; он почти не ощущал веса Леи, как бы упорно она не пыталась повалить его на землю. Лиза схватилась за обе рукояти, что торчали из-за спины, и злобно смотрела на дикарку. Она была готова вспороть ей брюхо, но Джуллиан ей помешал: мельком глянул на Гоба и махнул головой в сторону неугомонной девки.

— Не бойтесь, он не будет никого убивать, мы же договорились, — нежно пролепетал Джуллиан, видя, как поднялись в воздух топоры и сместился прицел арбалета, — он просто снимет вашу леди с моего друга, хорошо?

Родители Леи даже не дышали, лишь бы не провоцировать драку. Кай пытался образумить сестру, но та была оглушена собственным гневом. Она не заметила, как подошедший Гоб схватил ее за ребра и рывком снял с тела Августина. Из крепко сжатых палец девушки торчали оторванные лоскуты рубашки. Гоб держал ее, как зараженного бешенством зверька.

— Вот так, все хорошо, — убаюкивающе лепетал Джуллиан, в глубине души наслаждаясь происходящим балаганом. Он и не предполагал, что поездка в Черный лес так его позабавит, — мы забираем этого Пламенного вместе с нашим другом, и уходим, не сносив при этом ваше поселение с лица земли, — он дождался, пока Август достанет веревку из мешка и перевяжет Каю руки. Он садил Пламенного на своего коня, а Джуллиан продолжал развлекать толпу, — хотя, если бы не благородство Августа, скорее всего здесь не осталось бы ни одного чудного домика.

Лея брыкалась в руках Гоба, ощущая странный жар, будто ее тело накаляется подобно сковородке в печи. Ее грудная клетка наполнилась теплом, и оно проскользило по конечностям, пульсируя. Глаза девушки в блаженстве прикрылись, когда скопившийся внутри пожар вдруг выплеснулся наружу… Раздался резкий крик, настолько громкий, что людей передернуло. Гоб подкинул Лею в воздух, и та полетела на землю, плюхнувшись в нее лицом. Влажная грязь смазала губы, и девушка сплюнула с языка землистые волокна, а потом заметила, что в округе стало ярко, как днем. Она озиралась по сторонам до тех пор, пока не наткнулась на нещадно горящего Гоба: его белый камзол почти не различим за цилиндром огня, сам парень дрыгался, пытаясь стряхнуть с себя пламя, но оно жадно поглощало его без остатка. Гоб упал на колени, истошно вопя. Его руки в агонии схватились за лицо, но оно расплылось, как льдинка под теплым солнцем.

Что же это, долгожданная кара Солнечного Бога или пробужденный из недр ада дьявол? Тревожные рассуждения перебивались молитвами и неразборчивым криком. Лея, единственная, кто чувствовала неописуемое счастье в омуте наступившего хауса, наслаждалась запахом горящей плоти. Она медленно шла вперед, раскрывая врагам горящие ладони, ее плечи горели, а земля под ногами дымилась. Избиратели несутся, что есть мочи, на лошадей, поселенцы за спиной Леи разбегаются по сторонам, точно муравьишки от тени сапога. Только Август завороженно смотрит на горящий силуэт Леи, не двигаясь с места, словно наблюдает за первыми шажками родного ребенка. Гоб, догоревший дотла, свалился на землю — его почерневшее тело задымилось, и в очертаниях обрубка, в которого он превратился, уже не узнать человека. При виде изуродованного трупа родители Леи едва не потеряли сознание. Джуллиан отдает приказ; послышались резвые хлысты, после чего лошади, заржав, двинулись в чащу. Лишь Августин тормозил, не в силах оторвать глаз от девушки. Кай глядел на него с мольбой — нужно бежать, пока ее огонь не обглодал наши кости, кричал Пламенный, и Августин бросил последний взгляд на Лею, прежде чем последовать его совету.

Лея не спешила прекращать погоню: земля под ее ногами возгоралась, но лишь на мгновение, а после взлетал густой дым, что преданно сопровождал каждый ее шаг. Несколько торчащих ниток повязки на лице обратились в пепел и серой пыльцой развеялась по ветру. Она почти нагнала черный хвост скакуна, но ее попытались подрезать пара рыцарей, что ловким маневром окружили ее по бокам. Август с беспокойством смотрел, как обнаженные лезвия мечей томно заблестели в темноте при свете пламени. В ее теле снова прогремел взрыв — тогда лошади рыцарей загорелись, сбросив наездников из седла. Двое мужчин кричали, прикованные к земле раскаленной броней, что нещадно жгла их, а когда кожа покрылась крупными волдырями, рыцари затихли, оставшись валяться позади горой мертвечины.

Внезапно ее одолела усталость, и Лея затормозила: ее ноги ослабли, став легче пуха, а голову пронзил противный шум, словно в черепной коробке заиграли на бубнах. Картинка перед глазами стала нечеткой: лес, кони, люди — все смешалось в одну черную кляксу, в которой виднелось лишь рыжее пятно волос брата. Лея полностью остановилась и упала на колени. Испустив последний вздох, ее тело рухнуло в траву.

Глава 5

Во рту невыносимо сухо. Гадкая корочка покрыла щеки изнутри, на язык будто насыпали песка. Мой открытый глаз столкнулся с ядовито-ярким кругом солнца на небосводе, и с губ сорвался стон. Спина затекла, а мышцы рук сводило. Я попыталась пошевелиться, но у меня не получилось двинуться и на дюйм — все, что я почувствовала от своих стараний, как острые выступы коры дерева впились в мой позвоночник.

А затем меня ошпарил всплеск воды, и холодная жижа с едва ощутимым запахом тины кнутом прошлась по лицу. Я тут же прокашливаюсь и выплевываю попавшие в рот капли, а после выглядываю на своего «пробудителя» из-под сведенных к переносице бровей. Повязка намокла и прилипла к глазнице. Первые пару мгновений лик человека скрывался за темными пятнами, но спустя несколько секунд проявились женские черты. Светлая, с нездоровым синеватым оттенком кожа обтягивала овальное лицо, обрамленное черными волосами. Угольный хвост струился до поясницы незнакомки. Взгляд девушки был холодный и непроницаемый, смотрящий куда-то сквозь моего лица.

— Она очнулась, — оповестила девушка, привлекая внимание других людей. Я склонила голову в бок и выглянула вперед: на пустом клочке земли был разведен небольшой костер, вокруг которого сидели мужчины в доспехах. Лошади стояли слева от их лагеря — одни были привязаны к стволам ели, другие спокойно жевали траву чуть дальше на воле. Справа от лагеря был другой привал, за которым собрались трое парней, два из них — в белых плащах с золотым полумесяцем. Высокий блондин, чья идеальная укладка блестела под солнцем жидкой золой, и второй, ниже его на голову, парень с русыми завитушками. Среди них я нахожу черную макушку и быстро узнаю в человеке Рейджи, а когда наши взгляды сталкиваются, в моей голове наперебой вспыхивают недавние события. Я вижу праздник, танцы у костра, а после слезы матери, внезапно появившихся всадников и Рейджи, смотрящего за происходящим безумием с присущим ему безразличием. Он держит моего брата, а после закидывает на своего коня. Мои руки в огне. Человек в белом плаще горит дотла, а после падает. Я бегу в лес, держу взгляд на черном хвосте жеребца, сверху которого сидит мой брат. Два рыцаря под толщей расплавленной брони валяются позади. Вокруг темно, мои силы на исходе, и в какой-то момент я опустошена полностью: мое тело падает, и вот теперь я здесь. Дергаю кисти рук, но они плотно затянуты за спиной. Ногами тоже пошевелить не могу: смотрю вниз и вижу, как лодыжки скованы металлической цепью.

Позади дремлет Черный лес: мы находились на его границе, потому впереди виднелись лишь бескрайние луга, что разрослись желтыми и зелеными пятнами по плоским равнинам. Я помню, куда можно прибыть, если пересечь пустоши. В столицу.

— И правда очнулась, — тянет незнакомый мне мужской голос, а после его обладатель встает на место девушки. Без особого интереса рассматриваю слащавого незнакомца, награжденного природой молочной кожей и изумрудными глазами, напоминающие ядовитый плющ — ни столько из-за цвета, сколько из-за недоброго прищура. Он приторно улыбался уголками розовых губ, точно наслаждаясь происходящим сумасшествием, — Ну здравствуй, чудо. Меня зовут Джуллиан. Ты Лея Хайворд, верно? Хайворд — повторил он со смешком, — видать, родители твои из столичного приюта. Все выходят оттуда с такой фамилией.

— Да, все так, — хрипло ответила и опустила глаза в траву. Мне хотелось уснуть вновь, чтобы оказаться в своей кровати и осознать, что это был лишь дурной сон. Но я смотрю на землю под собой, куда падают капли стекающей с меня воды и в отчаянии понимаю, что так не будет.

— Мы успели поболтать с твоим Пламенным братом, пока ты была без сознания, — невзначай продолжает Джуллиан, присев передо мной на корточки. Он говорит непринужденно; его разговор шел так, будто я не заключена в кандалы, и словно он не укрыт белым плащом, — кстати, твой брат во-он там, — длинный палец, скрытый за белой перчаткой, указывает прямо, и я, повернув голову по направлению, вижу сидящего в веревках Кая. Он не выглядит испуганным, на понуром лице отчетливо писалось смирение. Он несколько виновато смотрит на меня в ответ, но я не понимаю, отчего он чувствует вину.

— Джуллиан, не нужно к ней лезть, — мое сердце пропускает удар, стоит мне узнать голос Рейджи. Я медленно поднимаю голову к нему, вижу хмурое лицо и руку, лежащую на плече Джуллиана. Тот закатил глаза, но все же выпрямился во весь рост.

— Какой ты заботливый, Августин. Это очень благородно, быть таким милым с девицей, которая спалила нашего друга дотла, — Джуллиан улыбается, но его лицо мрачнеет с каждым сказанным словом. Я пытаясь вымолвить вопрос, и делаю это с большим трудом.

— Августин?..., — мой голос ломается и хрипит, — то есть тебя зовут не Рейджи?...

Он скрывал даже свое настоящее имя — видимо, думал украсть Кая и навсегда забыть о днях, проведенных в Хауле. Получается, я была знакома не с Августином, а с его копией, зовущей себя Рейджи и танцующей до упаду с кузнецами.

Джуллиан прыскает со смеху. Я удивленно хлопаю ресницами, смотря, как девушка и русый незнакомец в плаще тоже стараются не засмеяться. Бледное лицо Августина выглядит как ясное небо, что меркнет под густыми тучами.

— Ты представился именем своего коня? — сквозь смех произносит Джуллиан, и мне становится невыносимо от его слов, — Август, ты невероятен...

— Мы уже достаточно отдохнули, пора ехать дальше, — грозно перебивает Августин и отворачивается, позволяя моим глазам прожигать его спину злым взглядом. Он берет Кая за локти и тащит в сторону своего коня также, как вчера вечером — меня снова откидывает в воспоминания, и голова идет кругом от острого ощущения огня на ладонях. Стоит мне вспомнить те чувства, как вдруг мне ломит кости.

Джуллиан не спешит брести к своей лошади. Он оглядывает рыцарей, что неторопливо сворачивали лагерь, а после приказывает им встать в одну шеренгу. Рыцари нехотя послушались. Джуллиан приказал скинуть мечи и снять доспехи — рыцари с опаской косились в спокойное лицо Избирателя, но с той же покладистостью избавились от всякого металла. Подумать только, все эти легенды о белом ордене, об их власти и влиятельности, не были вымыслом — даже посвященные самим королем воины покорны перед ними. Они стояли в туниках, пока железяки валялись под их ногами неразборчивым хламом.

— Ничего личного, друзья, просто вы стали свидетелями того, о чем нельзя говорить вслух, — ласково улыбаясь молвит Джуллиан, пока Избиратели, вместе с Августином, направлялись к мужчинам.

— Господин Джуллиан… уверяю, в этом нет нужды…

— Я так не думаю. Трофей, — он мельком посмотрел на меня, — прихваченный вместе с Пламенным, должен быть тайной моего отряда, а не вашей. Август, Лиза, Роланд — вперед.

Рыцарь, стоящий передо мной, вздрогнул, но не успел сделать и шага, как его грудь насквозь пронзило лезвие. Серое острие облачилось алым перед моим носом — меч Августа вынырнул из его спины, и я резко зажмурилась, когда тело мужчины свалилось у моих ног. Я впервые вижу человеческий труп, но, боюсь, это не последняя моя встреча с мертвецом. Девушка, вооруженная парными клинками, одним взмахом вспорола глотки двум воинам. Русый парень схватил мужчину за плечи и рывком вскрыл его глотку, а после метнул кинжал, привязанный к лодыжке, в рыцаря, убегающего вглубь леса. Тот застыл, когда острие вошло в его затылок вплоть до линии рукояти, а затем пластом упал на живот. Джуллиан добил остальных трех; его движения были полны изящества, пока он порхал от одного бедолаги к другому. Багровые капли даже не касались его белого камзола — он выполнял свою жестокую работу чисто и непринужденно. Мы с Каем, едва сдерживая слезы от страха, смотрели друг на друга, стараясь не опускать глаза на гору трупов. Когда рыцари были кровожадно зарезаны, Джуллиан вздохнул полной грудью. Он достал из кармана платок и аккуратно протер заляпанную сталь.

— Вот теперь можно возвращаться, — сказал тот и дал команду усадить нас с Каем на коней.

Ко мне подошла девушка, названная Лизой, и с легкостью закинула меня на свою лошадь. Усевшись в седле, я была вынуждена припасть к ее спине, но не думаю, что этой суровой незнакомке было также неловко, как мне. От неловкости меня отвлек Августин. Он ехал верхом на Рейджи, чуть отставая от нас, и смотрел на меня с легким прищуром, словно в попытках изучить, как инородное явление. Хотя, должно быть, именно им я и являюсь. Я смотрела на него с презрением, выдавливала из себя всю ненависть до последней капли, лишь бы он осознавал, каково мое мнение о нем после случившегося. Судя по его недовольно опустившимся уголкам губ, мне получилось заверить его в своей ненависти одним лишь взглядом — тогда он молча отвел глаза и хлыстнул коня, чтобы разогнаться и выйти вперед.

Предатель. Единственная мысль, не дающая мне расслабиться. Она отравляет меня изнутри и заставляет желать жестокой расправы, хоть я и никогда не была злым человеком. Раньше у меня не было желания ввязываться в споры, не было желания язвить и перечить. Я люблю быть тихой, незаметной, люблю сливаться с тенью или вовсе становится ей. Эта любовь помогала мне сбегать в Лиру. Возможно, этот навык спасет меня и моего брата от Избирателей.

Спустя долгие безмолвные часы мы зашли на границу Лиры; линяя города тянулась так далеко, что конца не было видно. Всю дорогу меня зудило, бросало в жар и подташнивало, так, что я почти валилась с лошади. Последние силы я тратила на тревожные размышления: например, что, возможно, я больше никогда не увижу родителей и Кая. Возможно, его отведут в клетку, а меня на эшафот, а потом моя отрубленная голова будет веселить горожан. Брату придется навеки стать безвольным узником, и судя по рассказам матери, до старости он не протянет, и его жалкое существование закончится через пару лет. Может матушка и привирала, дабы запугать нас, непослушных деток, однако всякий скажет вам, что никогда не видел старого Пламенного человека. Быть может именно поэтому.

Оглядываюсь по сторонам и больше не чувствую восторга от домов с позолотой. Как и не чувствую красоты великих столичных строений, от которых раньше у меня иссякал дар речи. Нас окружает тот же город, но я не испытываю ничего, кроме досады. Раскидистые крыши уходили ввысь на пригорку к величавому зданию с острыми башенками, которое охранялось двумя гигантами из камня, что скрестили каменные копья в схватке. С мелких ступеней, огибающих вход, спускались мужчины в бархатных одеяниях. На стене над дверьми втиснута блямба, а на ней — золотые чаши весов. Это был Дом Правосудия. Может, нас везут туда? Хотя, за что нас судить. Мы проскакали прямо, проходя мимо склона.

Сотни любопытствующих лиц окружили наш эшелон. Нечеткие линии силуэтов показывались у окон трехэтажных домов, что обрамляли главную дорогу, горожане высовывались прямиком из входных дверей продовольственных лавок. Я успеваю очертить глазами ветвистые переулки, чьи каменные тропы разрастались вглубь города. Замечаю пышные кусты, растущие вокруг зеленого квадрата газона, нелепо втиснутого между домом с золотым куполом и мостом. В воздухе витает какофония ароматов свежего хлеба и корицы, которую я никогда не видела. Слышала, она похожа на коричневый песок, а на вкус слаще спелой малины. Показалась Солнечная церковь — с окнами, покрытыми разноцветными стеклышками, и с золотыми солнцем на куполе. Божьей помощи сейчас очень не хватало, но боюсь, что не заручусь ей даже если буду молиться перед церковью днями напролет. Если бы Безликий нас слышал, Пламенным бы не приходилось прятаться.

Спустя долгий час, что мы брели по главной дороге, нам показывается массивная ограда, стоящая грозной стеной вокруг дворца. Так вот, куда мы так долго направлялись. Дворец возвышался над столицей холмом; величественная тень, брошенная на правую сторону, была настолько необъятной, что под ее покрывалом мерк восток. Дворец не был таким же белым и не переливался позолотой, как дома в сердце Лиры; стены были светло-серыми, покрытыми гибкими стеблями лозы, что бесцеремонно лезли на открытые балконы. Крыши башен, торчащих у фасада, положены кирпичом фиолетового цвета. Главный вход скрывался за рядом высоких колонн, отчего походил на разинутую слюнявую пасть пса. Колонны подпирали козырек; на его фиолетовой кровле стояли две руки, держащие солнце в ладонях.

Оборачиваюсь назад и замечаю округленные глаза брата и его побелевшие губы, распахнутые в удивлении. Я не могла найти на его лице тревогу, только изумление, будто нас привезли во дворец на ужин с придворной знатью. Но мы — пленники, а вид Кая спокойный, и я не могу понять, отчего он столь тих.

Лиза останавливает лошадь и спрыгивает — одним взглядом требует увести скакуна, и прибежавшие слуги без лишних слов уводят коней Избирателей в огромную конюшню, уходящую за поворотом. За углом башни начинался сад: он уместился в ложбинке под подножием извилистой лестницы. Вот бы нас оставили среди роз и фруктовых аллей, но нет — мы шли прямо, не сворачивая, к входным дверям. Охранники с трудом отодвинули их в стороны, и моему взору открылся просторный зал первого этажа. Мы вступили на мягкий ковер, и я, пребывая в пораженных чувствах, осмотрела высокий купольный потолок, под которым прятался второй ярус. В серых стенах таились скульптуры воинов, каждый держал в руках солнце. Сверху висели полотна, украшенные королевским гербом. В углу невзрачной ямой шел спуск вниз, наверное, в катакомбы, и я надеюсь, что нас не запрут в сыром подземелье. Впереди возвышались две лестницы — они продолговатыми змеями растягивались к верху, колонны, держащие второй ярус, были покрыты толстым слоем пыли, оттого этаж казался блеклым, заброшенным и позабытым. Наверное, как и весь дворец.

— Его величество король Воранд сегодня не присутствует во дворце, его свита сопроводила короля на охоту, — к нам подлетает невысокий придворный мужчина в длинной мантии, расшитой серебром. Он едва успевает идти за Джуллианом, который явно не собирается останавливаться ради его бормотания. Придворный смотрит сначала на Кая, вырисовывая взглядом его рыжие локоны, а после на меня — обескураженный, он останавливается и провожает нас удивленными глазами.

— Короля никогда нет на месте, — бросает Джуллиан за спину, — мы уже привыкли, это не новость.

Про короля Воронда мне давалось слышать из уст людей в столице, и то мельком, и то случайно, но больше я слышала о династии от своего брата. Кай рассказывала мне, что король Воранд был потомком древней династии Сонцето, правящей в Эфирите с незапамятных времен, уже порядком восемь сотен лет. За двадцать лет своего правления король Воранд, в отличии от своего отца — Овэна Победоносца — не развязал ни одной войны. У него было две дочери — принцесса София и принцесса Алисия, и сын Георг, молодой кронпринц, будущий наследник престола. Королева Устилла, жена Воранда, умерла десять лет назад, сбросившись с крыши, когда ее дочь Алисию отдали в жены Мратовскому князю. Поговаривают, жизнь короля продлевают придворные Пламенные; он страдал из-за неведомой болезни, что настигла его на пятидесятом году жизни. Король был слаб, поэтому забота о стране упала на плечи Правящего Сената, но о нем я совсем ничего не знаю.

— Куда мы отведем пленников? — спрашивает русый юноша с миловидным лицом. Он говорил мало, и иногда я вовсе забывала о его присутствии. Наверное, единственным, кто много болтает, был Джуллиан.

— Конечно же в темницу, — Джуллиан останавливается, резко, будто стопы его вросли в каменный пол. Он оборачивается и смотрит на нас с Каем, наверняка размышляя, как лучше нами распорядится, — пусть сидят порознь. Еще не хватало мне сговоров посреди бело дня, — он подходит к Каю, которого вел Августин, и забирает моего брата под свою руку, —этого я отведу в башню к другим Пламенным, а одноглазую калеку уведи ты, Август. Помести ее в одиночную клетку, ты сам знаешь, куда.

Меня затрусило от слов треклятого Джуллиана. Его наказ звучал так, будто конечной остановкой моего пути станет проход в ад. Августин берет меня за кандалы и грубо тянет за собой, и я пытаюсь упираться, прекрасно понимая, что это бессмысленно. Цепляюсь взглядом за брата, но он, в отличии от меня, смиренно бредет вслед за Джуллианом. Мои ресницы мокнут, и я не могу сдержать слезы. Они наперебой катятся по щекам и мне радостно от того, что это, хотя бы, происходит бесшумно. Август идет к темному углу, где находился спуск в катакомбы. Высокие колонны, покрытые пылью, остаются позади, когда мы оказываемся у винтовой лестницы, ведущей глубоко вниз. Ступени кажутся бесконечными, и я понимаю, что, прежде чем меня закроют в темнице, я успею устать на долгие годы вперед.

Август не поворачивается и не разговаривает со мной, лишь дергает кандалы, не позволяя тормозить, а я, проглатывая соленые слезы в сотый раз, очерчиваю его широкую спину негодующим взглядом. Меня бросает в дрожь, когда мы спускаемся все глубже, минуя коридоры, забитые тюрьмами, откуда доносились жуткие вопли. Я не знаю, какое выражение лица у моего похитителя сейчас, однако свое я вижу в лужице, что ожидает нас на каменном полу самого нижнего этажа. Я смотрю в черный мазок воды, стекающую по капле вниз с сырых каменных стен, после чего случайно наступаю в нее ногой. Август останавливается и начинает рыться в своих карманах.

Клетка, где меня будут держать, стояла впереди. Здесь темно, как ночью, но я различила квадратный силуэт темницы благодаря старому поржавевшему фонарю. Я жмурюсь и прерывисто дышу, слыша, как звучит входящий в скважину ключ, и как он с противным скрипом делает два оборота. Меня толкают внутрь, так же грубо, как вели сюда. Голова кружится, и я падаю на колени, чувствуя, как к горлу подходит очередной комок слез.

— Лея... Ты должна знать, это не я послал за охотниками. Я не знаю, как они нашли вас, — сквозь тишину прорезается голос Рейджи. Точнее Августа. Я сжимаю челюсти и дышу глубже, стараясь держаться — сама не знаю от чего, от желания убить его или себя.

— Прекрати. Больше тебе не нужно изображать из себя святого, — говорю резко, и это совсем на меня не похоже. Я сижу на коленях спиной к Августу, пока нас разделяют железные прутья, — я не хочу тебя слышать. Оставь меня и уходи.

Мужчина молчит, и его присутствие выдает лишь тяжелое дыхание, которое я слышу, даже не напрягая слух. Кажется, будто он хочет что-то сказать, но оттягивает. Он пытается сделать шаг, но снова шаркает подошвой и возвращает ногу на место; пытается подойти ближе, но лишь беспомощно хватает прутья и несильно сжимает их в ладонях. Смиренно ожидаю его ухода, прекрасно понимая, что меня ждет дальше: жалкий плач, который будет докучать этим крепким стенам еще очень долго.

— Ты обещала убить меня моим мечом, если я приведу беду, — голос Августа тихий, но при этом требовательный; его слова звучали, как приказ. Я случайно вспоминаю тот момент, когда мы стояли в Хауле возле грядок тети Элли, когда он протягивал мне тяжелую рукоять и вынуждал закончить эту историю. Сейчас я жалею, что упустила возможность.

— Я обязательно сделаю это, как только окажусь на свободе, — говорю холодно и отстраненно, так, как ответил бы сам Августин. Мои легкие судорожно сужаются при каждом вдохе.

— Ты должна научиться быть сильной, чтобы исполнить обещание, — он говорит еще тише, а после отходит от клетки. Скважина снова громко кряхтит, когда ключ делает пару оборотов, и все, что я слышу после — скорые шаги по лестнице.

***

Избиратели заполонили совещательную комнату. Роланд с тоской посмотрел на стул, где раньше сидел Гоб; Лиза хотела подбодрить друга, но не успела — Джуллиан принялся толкать очередную речь.

— Итак, все прошло почти по плану. Мы нашли Августина и Пламенного, но совсем не ожидали найти столь горячую леди, — с плохо скрытой иронией пролепетал лидер, и Август недовольно покачал головой, а Роланд и Лиза вовсе побелели, — я пошлю гонца к семье Гоба, чтобы сообщить им о его гибели. Надо же, как несправедлива судьба: он пережил путешествие по Черному лесу, кишащему нечистью, но увы не смог пережить встречу с одноглазой девчонкой.

— Да кто она такая, эта Лея Хайворд? — досадно вопрошает Роланд, массируя лицо руками, — И как ей удается гореть?...

— Нам еще предстоит это узнать, мой милый друг. Все мы понимаем, что она должна быть нашим общим секретом. Лиза, Роланд, Август — вы все должны помалкивать—Джуллиан с задором продолжает, — теперь предлагаю поразмышлять о том, что с ней делать.

— Убить, конечно! — пропищал Роланд, поддавшись неспокойным чувствам, — вы, что, хотите позволить этой ведьме и дальше бродить по королевству?!

— Мы не убьем ее, Роланд, — сдержанно ответил Август, — Мы должны вывести ее из дворца. Она все равно не сможет оставаться в темнице незамеченной, — парень встретился с задумчивым взглядом Лизы. Ее холодное, неподвижное лицо по обыкновенному не выдавало ее настроения, но девушка, должно быть, напугана также, как Роланд. Джуллиан посмотрел на Августина с удивлением; идея Хорвата забавляла и поражала его в одночасье.

— Мой славный Август, ты вообще видел, как она заживо сожгла Гоба? Ты хочешь, чтобы она ходила по столице, испепеляя всех вокруг? Сколько жертв еще будет, если она пожелает мстить?

Доводы лидера были разумными, и никто из присутствующих не мог им противиться — Роланд вовсе одобрительно закивал. Какой дурак даст свободу девушке, способной создавать пламя из воздуха? Судя по всему, этот дурак находится с ними в одной комнате. Август не может забыть сырые стены темницы; он вспоминает Лею в кандалах, замученную и заплаканную, и не может не бросаться в воспоминания о своей матери, что также сидела на холодном камне подвала дома отца, без солнечного света, без людей, в полном одиночестве. Кулак Августа невольно сжимается, когда его голова тяжелеет от неприятных воспоминаний. Впрочем, не только жалость руководила им — с ранней юности он искал человека, владеющего огнем, и теперь, когда этот человек в его власти, он не имеет права спускать с нее глаза.

— Мы должны вывести Лею из дворца. На то есть свои причины, — говорит Августин спустя несколько минут молчания. Роланд пыхтит от недовольства, надувая свои пухлые губы — ему не хотелось даже выслушать друга, не то, что соглашаться с ним. Лиза проявляла терпение, но лишь потому, что слова Августа имели для нее вес, а Джуллиан, как обычно, просто забавлялся, и продолжит забавляться до тех пор, пока ему не надоест.

— Причины? Какие же? — улыбается лидер, заводя руки в замок за спиной. Август тяжело выдыхает, осматривая всех членов отряда.

— Я бы поделился ими с тобой наедине.

— Ну уж нет, — противиться малыш Роланд, — говори здесь, Август, я не хочу пострадать потом от ваших решений. Когда их принимаете вы оба, мы все потом страдаем! Да, Лиза? Скажи же, что так оно и бывает? — девушка молча смотрела в его карамельные глазки, не выдавая своих мыслей по этому поводу.

— Не волнуйся, Роланд, тебя это касаться не будет, — буркнул Августин и встал из-за стола. Стул со скрипом отошел к стене, — давай, Джуллиан, спустимся в сад. Поговорим там.

— Как я могу отказать своему дражайшему другу? — невинно проговорил лидер, и Роланду пришлось принять свое поражение. Он уронил русую голову на стол и в отчаянии ударил по дереву кулаком.

Избирателям дарован большой кусок власти. Свои действия они согласовывали лишь с предводителем Избирателей — Галлионом, а тот, по необходимости, согласовывал их с королем или сенаторами. Галлион — мужчина сорока пяти лет, ничуть не выглядящий на этот возраст, возглавлял восьмерку отрядов последние пятнадцать лет. О нем ходило немало слухов, которые вырастали в крайне дурную славу. Поговаривали, он читает мысли людей, и, в частности, отдает предпочтение самым сокровенным; его жестокость не знает границ, и свой высокий титул он заслужил, измаравшись в крови невинных жертв с головой. Именно он однажды потребовал, чтобы Джуллиан присоединился к ордену, а не к армии, и отец беспрекословно позволил покрыть спину мальчишки белым плащом. Это воспоминание настигло Джуллиана, когда они с Августом вышли в сад, цветущий за дворцом, в месте, куда редко падает его тень. Они спустились к началу ровных кустов, нерасторопно прицокивая каблуком по ступеням. Здесь однажды парни устроили небольшую дуэль, поругавшись из-за ерунды — не могли поделить один белый плащ.

— Я готов тебя выслушать, хотя, честно признаться, не разделяю твоих добрых чувств к одноглазой дикарке, за которую ты собираешься вступиться, — Джуллиан украдкой взглянул на друга. На дворе смеркалось, и теплое майское солнце уже не освещало их лица так же ярко, как днем.

— Давай рассуждать трезво, — тихо вторил Август, — во дворце ей оставаться не стоит. Рано или поздно ее найдет стража, и она наброситься на них, извергая огонь. Шумиха поднимется на всю столицу, а нам это сейчас невыгодно. Я же вижу, что ты тоже обдумываешь то, что Лея может быть полезна — а если нам от нее есть польза, значит нам нужно держать ее поближе к себе.

— Тебя волнует не только это, — хмыкнул лидер, — после того, что случилось с твоей матерью, ты явно недолюбливаешь клетки и подземелья.

—...Ты догадлив.

— И ты не хочешь, чтобы Лея томилась в катакомбах, как твоя мать в подвале.

— Может, перестанем упоминать мою мать?

— Прости, если задел твои старые раны. Но, как по мне, мы смогли бы продержать Лею в темнице, не вызывая лишнего внимания, ведь мы Избиратели, а наше слово дорого стоит. Один приказ — и ее смогут видеть только подземные крысы, а все другие не посмеют к ней спуститься.

— Эта идея меня не радует, Джуллиан. Нужно вытащить Лею оттуда как можно скорее.

Джуллиан прищурился, прокручивая просьбу друга в мыслях в пытках найти подвох — но его не было. Ведь Августин был по-простецки добрым, где-то там, очень глубоко внутри под толстой коркой льда, в котором пряталось его сердце. Они оба уселись на скамью, и в тишине любовались аркой, ведущей к зеленой алее фруктовых деревьев.

— Ты ведь и без меня все продумал, не так ли? — осознал Джуллиан, но звучал он более смиренно, чем раньше, — что-то подсказывает мне, что ты притащил меня сюда не для того, чтобы просить, а для того, чтобы указывать. Хотя лидер отряда я, а не ты.

— У меня есть план, — Август уже был уверен, что они смогут договориться — это было ясно по томному, несколько уставшему блеску в зеленых глазах лидера, — Лея будет жить с моим отцом, пока я изучаю ее.

— Ты спрячешь ее на ферме сенатора Баула Хорвата? Умно, — тянет друг, — что же, я пойду тебе навстречу, потому что давно знаю тебя и безукоризненно доверяю. Тебе и твоей семье. Поступай с дикаркой, как хочешь.

Эта небольшая победа вынудила Августа выдохнуть с облегчением— он заручился поддержкой лидера, а значит, самая сложная часть дела уже позади. Оставалось лишь дождаться завтрашнего дня, когда он сможет вывести Лею из ее временного заточения и привести в заточение куда более долгое. Он поднялся со скамьи, желая скорее прибыть в Белый квартал, чтобы отмыть с себя следы пребывания в Хауле и хорошенько отоспаться — завтрашнее утро обещает быть насыщенным на события. Но он остановился, когда вспомнил о вопросе, который желал задать Джуллиану еще в тот момент, как лидер показался на пороге Богом забытого поселения; этот вопрос досаждал Августу весь путь до столицы и продолжает досаждать до сих пор.

— Джуллиан, скажи мне, а как вы нашли Хаул? Это ведь не я дал вам наводки, — серые глаза смотрели прямо с твердостью, присущей их обладателю, — Черный лес — не простой лес. Мы оба знаем, что он полон нечисти. Он путает людей и морочит голову. Найти поселение невозможно по воле случая.

Уголок розовых губ Джуллиана скользнул вверх — Август знал это выражение лица, эту опасную улыбку, не сулящую ничего хорошего. В юности она не красила его совершенное лицо; Августин не может точно сказать, когда разум его друга заселили черти.

— У каждого свои секреты, мой драгоценный друг, — и он обошел Августина, выбиваясь вперед, чтобы как можно скорее вернуться к Роланду и Лизе. Размытый ответ лидера пришелся Хорвату не по вкусу.

***

Холодно. Я скрутилась на полу, прижав колени к груди. Проснулась я от ощущения пронизывающей мерзлоты, исходящей от сырых стен. Не заметив, как заснула, я снова очнулась с тяжелым грузом свинца в голове и с опухшими от слез глазами. Я чуть выпрямляю ноги, рассматривая свою испачкавшуюся в пыли бархатную юбку, некогда красившую меня на празднике. Слабенько хлопаю по пятнам, желая вернуть ей прежний вид, но тщетно. Да и руки меня не слушались из-за тяжести кандалов. Здесь, в самой глубокой дыре дворца, не было не окон, не света, не звуков — как будто ты потерян где-то в пустоте, где не существует времени и пространства. Я грустно улыбаюсь дрожащими губами, вспоминая, как, живя в Хауле, я ощущала себя запертой в стойле овцой. Тогда я не представляла, каково по-настоящему быть лишенной свободы. Помню дни, когда у меня не было забот: собирать грибы да ягоды в лесу, помогать маме на кухне, посещать уроки, а в остальное время делать все, что душа пожелает. А сейчас я пленница, и не могу ровным счетом ничего. Не знаю, как долго я валяюсь на холодном полу темницы, но уверена, что прошло не меньше суток.

Вдруг мне слышатся шаги с лестницы. Я стараюсь даже не дышать, чтобы насладиться звуками, ведь в полной тишине начинаешь сходить с ума. Я приподнимаюсь с пола и сажусь, всматриваясь вперед, где начинаются ступени. Подползаю ближе к прутьям и невольно обхватываю их ладонями, в ожидании, когда явятся гости.

Ко мне пришли Джуллиан и Августин. Они стоят рядом, укрытые одинаковыми белыми плащами, осматривают меня издалека. Если бы тогда в лесу, когда он был ранен, я нашла его в этих одеждах, то не стала бы даже думать о его спасении. То, как он высокомерно смотрит на меня, скрываясь за белой тканью, будоражит остывшую кровь. Но признаю, что холодный взгляд, серые бесчувственные глаза и до тошноты противный белый плащ — это все выглядит куда уместнее на Августе, нежели смех и улыбка.

Джуллиан подходит ко мне первый. Он встает впритык к клетке, и, не успеваю я отползти назад, как он хватается за шиворот платья и тянет меня ближе к себе. Я чувствую тепло его дыхания на щеке — оно кажется особо приятным после проведенной в темнице ночи — и невольно расслабляюсь.

— Она очень слаба. Плеваться огнем не станет, — вдруг говорит Джуллиан и отпускает меня. Он встает на ноги, достаточно насмотревшись на мое лицо, и копошится в карманах белых штанин. Я не понимаю, что они собираются делать, до тех пор, пока бородка ключа не оказывается в скважине. С недоверием смотрю за тем, как дверца медленно отодвигается в сторону. Не тороплюсь двигаться, боясь попасться в ловушку, но на нее нет и намека.

— Зачем вы пришли? — с осторожностью спрашиваю после минуты тишины. Выходить из клетки не спешу, мало ли, нарвусь на проблемы похуже, в сравнении с которыми ночь в темнице покажется сущей благодатью.

— Не нужно лишних вопросов. Никто не будет отчитываться перед тобой, — с раздражением говорит Август и отодвигает Джуллиана своими телом. Он подходит ближе и небрежно поднимает меня на ноги, силой заставляя идти к лестнице, но я противлюсь.

— Скажите, куда вы меня тащите! — выкрикиваю я, находясь на пороге винтовой лестницы. Джуллиан идет позади и, в отличие от Августа, мягко подталкивает меня к верху. Его теплая ладонь, облеченная в белую перчатку, придерживает меня за поясницу, пока сжатая вокруг цепей рука Августа бесцеремонно тянет меня вверх.

— Поверь, в месте, где мы тебя подержим, будет куда приятнее, чем в клетке, — радушно улыбаясь говорит Джуллиан и осматривает меня с ног до головы с тенью брезгливости, — а еще там можно будет принять ванну.

Август ничего не говорит, оно и понятно, почему — у него просто нет души. Он хуже выдуманной нечисти из Черного леса. Думаю о том, какой он ужасный, и сердито смотрю ему в спину весь оставшийся путь.

Уже у выхода парни останавливаются; Августин поворачивается ко мне, и с лицом полным равнодушия, принимается расстегивать на мне кандалы. Прекрасно помню о том, что с ним о многом не поговорить, поэтому поворачиваюсь к Джуллиану с немым вопросом в глазах.

— Мы будем привлекать много внимания, если ты будешь идти в кандалах, — поясняет он, а после, с громким лязгом, кандалы падают на ступени. Мои руки кажутся мне невесомыми: все тело обращается пушинкой после снятых кандалов с ног, и последующие шаги ощущаются так, будто у меня за спиной порхают крылья.

Мы наконец вышли на первый этаж, и мой открытый глаз обжигается солнечным светом, льющимся из голых окон. С трудом удерживаю равновесие: я давно не ела, не пила, сил не оставалось даже на вздохи. Заметивший мою неуверенную походку Джуллиан тут же спешит мне помочь: его рука галантно опускается на мою талию, и я почти всем весом опираюсь на него. Август молча выглядывает на нас через плечо, но шагу не сбавляет. Первый этаж наполнен суетливыми служанками, придворными гонцами и парой мужчин в ливреях — все куда-то спешат. На нас не обращали внимание пока мы двигались вперед, к массивным дверям, открытым наружу, но вскоре путь перегородил мужчина более чем средних лет. Он возник в нарядном зеленом камзоле с золотыми пуговицами, к его груди была прижата стопка пергамента. Он вышел из арки, охраняемый стражей — три человека в доспехах — его круглые со старческим прищуром глаза твердо держались наших лиц. Тонкие губы старика высечены недовольной полоской и обрамлены длинными морщинами, что выходили из пушистых седых усов. Избиратели резко замедлили шаг, и я почувствовала, как напряглось тело Джуллиана. По нему не скажешь, что приход старого мужчины его встревожил — хотя я уверена, что так и было.

— Сенатор Уолтер, — говорят парни хором и делают низкий поклон. Впервые вижу, чтобы белые охотники опускали перед кем-то головы. Хотя и белых охотников я раньше-то не встречала. Мужчина продолжает недовольно смотреть, однако его глаза загораются злобой, когда встречаются с моими. Я глупо хлопаю ресницами, неуверенно трогая бархатную юбку пальцами, и вдруг рука Августа толкает мой корпус вниз. Я резво наклонилась и, выглянув из-под сальных локон, нашла лицо старика подобревшим. Всего-то нужно было упасть ему в ноги, чтобы не вызывать гнев.

— Джуллиан, лидер пятого отряда, — гаркает дядька, и его голос звучит как скрежет скважины в темнице, — куда вы так торопитесь, и что за причудливая дама с вами?

Я не разгибаюсь до тех пор, пока не замечаю, как парни встали прямо, и только потом позволяю себе выпрямиться.

— Ох, это..., — начинает Джуллиан льстивым тоном и смотрит на меня с улыбкой. Его рука медленно опускается на мои плечи, а глаза бегают по моему лицу, видимо, в поиске ответов. Он думает, как именно соврать сенатору, —...это моя леди. Она и правда чудная, — Мужчина хмыкает и напыщенно осматривает меня с головы до пят. Я неловко отряхиваю юбку и сжимаю губы, дабы не начать оправдываться перед ним за свой внешний вид, — Не смотрите на нее с презрением, моя дама была похищена прямо накануне нашего свидания. Я с трудом забрал ее из рук самонадеянного глупца, — продолжает сочинять на ходу Джуллиан, и я с удивлением слушаю эти байки. Краем глаза замечаю, как дернулся нос Августа — казалось, он пытается не засмеяться.

— И что же вы оба делаете с ней во дворце? — прогаркивает господин и с поразительными уровнем терпения продолжает выслушивать бредни Джуллиана. Тот, точно театрал, давит до последнего.

— К сожалению, украл ее один из солдат стражи, — с наигранной скорбью лепечет Джуллиан и неожиданно крепче прижимает меня к себе. Ничего не могу поделать с краснеющими от смущения щеками, — спрятал ее, как какую-то узницу, прямо в катакомбах дворца!

Сенатор смотрит на Августина, и я начинаю чувствовать зеницу недоверия в его взгляде. Он молчит, изучая лица Избирателей, и изредка поглядывает на меня. Представляю, каково его мнение обо мне, как о даме Джуллиана: растрепанная малолетка, вся в пыли и с перевязанным глазом.

— Ваши вкусы на дам меняются с пугающей скоростью, — все, что отвечает старик, прежде чем обойти нас стороной. Парни переглядываются, и я замечаю облегчение на их лицах. Мы делаем еще несколько шагов к выходу, как вдруг тот же сенатор вновь окрикивает нас, — Ах да. Джуллиан, сенатор Алакин искал вас этим утром. Не задерживайтесь.

Подарив мужчине радушную улыбку, Джуллиан вежливо кланяется и вновь поворачивается к нам.

— На будущее, придумай более убедительную легенду для появления Леи, Август, — негодует Джуллиан, — никто в здравом уме не поверит, что меня могут связывать романтические отношения с одноглазой простолюдинкой.

— Правда? Скажи это сенатору Уолтеру, — ехидным смешком отвечает Августин, и его лидер недовольно закатывает глаза.

После неловкой стычки мы выходим на улицу, и мой глаз снова раздражается о полуденное солнце. Снаружи нас ждала колесница, куда Август поспешил меня затолкать. Нелепо приземлившись на подушку из темно-зеленой ткани, я двигаюсь ближе к краю и с угрюмым видом смотрю наружу.

Поездка была тихой первые пару минут, а затем я набралась смелости и спросила, смогу ли увидеться с братом, на что Август ответил грубо и сухо. Твердое нет. Интересно, что я ожидала услышать.

— Ты, наверное, не знала, но полномочия короля Воранда последнее время не особо велики, — невзначай произнес Джуллиан и пересекся взглядами с Августом, что сидел напротив нас, — последний год страной управляет Правящий Сенат. Избиратели вольны жить, как пожелают, но и мы находимся в их власти. Ты поживешь у одного из сенаторов, Баула Хорвата.

— Моего отца, — резко добавил Август, не отрывая серых глаз от мелькающих вдоль дороги домов.

Я невольно поежилась. Мне не хотелось думать вообще — я была слаба и голодна. Надеюсь, там, куда меня везут, мне позволят хотя бы испить воды.

— Лиза и Роланд нашли еще одну Пламенную. Этим утром они отправились в восточные трущобы на окраине столицы, а вернулись с дивной рыжеголовой девочкой, — опять невзначай доносит Джуллиан, слегка ухмыляясь. Я для себя понимаю, кто Лиза, а кто Роланд, — пока мы здесь носимся с этой прелестной взрывоопасной леди, они выполняют нашу работу.

— Премного им благодарен.

— Сделаем вид, что это было искренне.

Август ему не отвечает. Он продолжает сердито смотреть вдаль, и на этот раз желаю заговорить я.

— Я еду с вами совсем не связанная, вам не страшно ли? — я говорю тихо, не находя в себе смелости поднять на них глаза. Джуллиан кладет пальцы на мой подбородок, легким взмахом поднимая мое лицо к своим изумрудным глазам.

— Дорогая, ты едва на ногах стоишь, чего тебя бояться? — он произнес это с пугающей улыбкой и таким нежным голосом, что хотелось заплакать. Джуллиан придвинулся ближе ко мне и на этот раз Август позволил себе оторваться от вида и взглянуть в нашу сторону, — но, если ты посмеешь пустить хоть одну искру в поместье сенатора Хорвата, поверь, твоя голова мигом слетит с плеч. И вероятно, палачами будем мы с Августином.

Большего знать мне и не надо. Я отворачиваюсь к окошку, решив наконец помолчать. Меня трусит от собственной беспомощности: я ничего не знаю об окружающем мире и о своих способностях. В свои шестнадцать я даже не умею толком держать меч, а про стрельбу из лука вообще молчу. Интересно, как с таким набором я собираюсь дать отпор Избирателям, чтобы убежать из столицы вместе с братом.

Спустя долгие часы — очень долгие, я думала, что умру от голода и усталости — колесница, минуя заросли мелких домов, подъезжает к раскидистой усадьбе. Она стояла посреди полей, чьи границы очерчивал лазурный горизонт. Я хмурюсь, рассматривая темно-фиолетовые, почти черные стены, и понимаю, что этот дом совсем не похож на дома в Лире. Когда мы вышли из колесницы, нас окружили скромные лачуги с деревянными крышами. Жилье прислуживающих крестьян.

— Поместье Хо́рватов. Сенатор Баул Хорват потомок древнего рода, что держит власть в городе Восход, построенном на востоке королевства. Правление городом он передал в руки своему младшему брату, милорду Нилу Хорвату, а сам подался в сенаторы, получив в столице землю. На его ферме растут крупы, овощи, фрукты. Еще недалеко отсюда имеются загоны с животными, — Джуллиан нерасторопно вещает, так, будто я на помолвочных смотринах. Замечаю невысокие колонны у входа; когда мы подошли ближе, они приняли очертания скульптур, сделанных в виде солнечных ангелов, что держали широкий козырек второго этажа над входными дверьми.

Оборачиваюсь назад и вижу золотые поля пшеницы, на которых работали крестьяне — их было больше, чем семян в подсолнухе. Видимо, они все подчиняются отцу Августина. Меня пробирает дрожь от осознания, насколько велик титул семьи Хорватов. Он был не просто богат, его отец сенатор, в руках которого столько земли, что на ней можно построить отдельный город. В изумлении таращусь в лицо Августа, но он хмуро смотрит на двери, раздраженно ожидая, когда мы войдем в дом.

— Сенатор Хорват получил мое послание, но я буду вынужден повториться, — ровно произносит Август, когда мы наконец проходим вовнутрь. Удивительно, но никто не придерживает нам двери и не спешит встречать молодых господ — в поместье Баула Хорвата оказалось не так много слуг.

Мы стояли в гостиной в ожидании отца Августина. Я оглядывала просторную комнату, отмечая, что внутри поместье не более радостное, чем снаружи: лениво обвожу взглядом черные изящные кресла с изогнутыми спинками, стены из темного дерева с серебряными вставками в виде узора веток ивы, камин из белого камня, что выделялся девственной белизной — богато, но скромно. Впереди — прямая лестница, откуда спускался сам сенатор Хорват: полноватый, высокий мужчина, полностью одетый в черное, как и все его поместье.

— Господин сенатор, — парни хором кланяются, но в этот раз я не отстаю. Его лицо похоже на замерзшее море; теперь я понимаю, от кого Август наследовал эту черту — смотреть на людей с отталкивающим холодом. Если глаза юноши напоминали густой туман, то глаза Баула выглядели точно корочка льда покрывшая озеро поздней зимой.

— Неужто я вижу родного сына в своем доме. Какая честь. Это и есть та девушка, которую ты просил приютить? — мужчина говорит стальным тоном, и Август молча кивает. Баул Хорват не изучает меня, казалось, ему было достаточно посмотреть на меня единожды, и то вскользь. Он указывает на кресло, приглашая сесть, и я, стараясь не медлить, следую за белыми плащами, игнорируя легкое головокружение.

— Почему ты решил привести ее сюда, а не в свое поместье? — с отцовской строгостью спрашивает сенатор, изредка косясь в мое уставшее лицо. Боюсь даже предположить, как плохо я выгляжу.

— В Белом квартале ей будет небезопасно, — кратко отвечает Август, и меня накрывает облегчение от осознания, что мы будем спать не под одной крышей. Хотя, так было бы проще его убить.

— Ты так уверен, что я не извещу о ней других сенаторов? — с незаметной ухмылкой, выглядывающей из густой бороды, спрашивает Хорват старший и внимательно следит за реакцией сына.

— Уверен, — все также немногословно отвечает тот.

— Мне льстит твое доверие, — Хорват пожимает плечами. Я полагала, краткий допрос окончен — но мерзлые голубые глаза сенатора говорили об обратном. Он внимательно смотрел в лицо сына, словно они общаются с ним в мыслях, — Карен, — вдруг говорит Баул, смотря за мою спину. Возле прохода в горницу показалась немолодая женщина, одетая в увесистое коричневое платье с белым фартуком, — отведи нашу гостю в купальню и подай ей чистые одежды, — служанка послушно подходит ко мне и протягивает руку, обтянутую морщинистой и по старчески дряблой кожей, — мы с сыном переговорим наверху, надеюсь у тебя, Джуллиан, еще остались неотложные дела.

— Разумеется, сенатор, — хохотнул лидер, медленно поднимаясь с дивана, — меня ожидает другой сенатор во дворце.

Служанка по имени Карен уводит меня наверх, и последнее, что я вижу: как Джуллиан вальяжной походкой покидает поместье, и как оба Хорвата неспешно топают по лестнице вверх.

***

Баул Хорват задумчиво потирает подбородок. Его глаза направлены на сына, их разделял дубовый стол и один толстый книжный том. Кабинет сенатора был полон пергамента и старого оружия, которое годилось скорее в коллекцию, чем на поле боя. Висящий над камином меч томно поблескивал мутной сталью, лежащий в прозрачной витрине арбалет покрылся толстым слоем пыли. Стены дома отца давили на Августина. Когда они беседовали на первом этаже, воспоминания колючей проволокой впивались в мозг. Он не мог не смотреть на лестницу, под которой шли едва заметные очертания тайной двери в подвал. В нем когда-то была заточена его мать. Он снова осекся о стены подвала — они нарисовались в голове без его ведома. Август с трудом увернулся от голоса матери, ударивший ему по вискам, когда он шел по ступеням. Ее дух давно покинул поместье, но призраки прошлого торчали из каждого кирпича, и Августин плотно сжимал челюсти, прогоняя призраков прочь. Он жмурится, когда всплывает ведение, в котором мать расчесывает свои рыжие локоны.

— Так значит ты намерен использовать эту девушку в своих великих планах? — низкий тон сенатора возвращает парня обратно в кабинет.

— Почти, — Август тянется за чашкой горячей ягодной настойки. Она остыла, но парень все равно спешил смочить пересохшие губы, — ее зовут Лея Хайворд. Пока ей неведомо то, за что я хочу бороться, но уверен, мы с ней мыслим одинаково. Вскоре она преисполнится моими благородными идеями, и вместе мы сможем изменить древние порядки в королевстве.

Отец усмехается и качает головой. Эти благородные идеи не дают ему покоя вот уже десять лет. Поначалу он думал, годы наделят сына мудростью и очистят разум от юношеской жажды справедливости, но Августу уже двадцать три, а эта жажда с возрастом становится только сильнее. Украдкой он слышал о том, что сын обрастает дружбой с военными: простыми солдатами и офицерами, и среди прочих имен он слышал имя Дарлина Рифера, именитого воина. Тогда Баул понял, что Августин ни за что не отступит, и вести о его дружбе с военными были скверным знаком.

— Моя длинная жизнь научила меня одному — все, что золотом блестит в твоих глазах, ржавчиной отдает в чужих, — взор Баула строг, если смотреть на него в ответ, можно порезаться. Он не стремился к спору, лишь давал почву для раздумий, как делал всегда. Он знал, о чем пылает сердца сына, и его решительность порой напоминала Баулу самого себя в молодости. Когда он смотрел на сына, не мог не видеть в его лице свое отражение.

— Моя цель мила далеко не каждому, — согласился Август, и его взгляд вдруг ожесточился, — думаю, ты сыграл большую роль в ее появлении.

Баул ни повел даже бровью, пускай слова сына его задели. Он смиренно выдохнул и почти незаметно напряг челюсть. Он понимал, что детство Августа оставило на нем неизгладимый след, и понимал, что этот след больше напоминает шрам. Ему не хватит всей жизни, чтобы искупить свои грехи, так считал Баул Хорват.

— Та девушка, Лея, она юна и невинна. Кажется, она совсем не понимает, что к чему. Тебе придется постараться заставить ее помогать тебе.

— Наши отношения пока складываются не лучшим образом, — Август облокотился о спинку кресла, — она желает мне смерти. Я с ней крайне строг. Но только так я обучу ее дисциплине. Вскоре она поменяет свое мнение, — медленный пульс отбивал ритм в горле, — она... она та, кого я искал. Человек, за которым я гнался последние восемь лет, человек, чье существование считалось глупой легендой, сейчас омывается в твоей купальне, отец.

Последние слова были сказаны шепотом. Тогда сенатор начинал осознавать, о чем говорит сын — но до последнего не желал признавать, что это случилось. То, что Август искал с пятнадцати лет, то, о чем слышал с рождения от матери, и то, из-за чего вступил в орден Избирателей. Баул Хорват не верил, что сказки, о которых он слышал от Лидии Хорват, оказались правдой.

Они были похожи с сыном во многом — холодными глазами, холодным непреступным сердцем и холодной раненой душой. Но было нечто, что огромной пропастью разделяло их — это стремление к переменам, которое двигало младшим, и которое безумно пугало старшего.