Read the book: «Мятеж на "Баунти"»

Предисловие переводчика

«Мятеж на „Баунти“» Чарльза Нордхоффа и Джеймса Нормана Холла — один из тех романов, в которых историческое событие постепенно превращается в живой человеческий мир. За знакомым словом «мятеж» здесь стоят не только корабль, приказ и нарушение морского закона, но и люди, вынужденные выбирать между долгом, страхом, достоинством, дружбой и собственной совестью.

Авторы опирались на реальные события знаменитого плавания «Баунти», однако создали прежде всего художественное произведение. Поэтому читателю важно помнить о двойной природе книги: рядом с историческими фигурами Уильяма Блая и Флетчера Кристиана действует Роджер Байам — литературный герой, через которого мы видим корабельную жизнь, Таити, последствия мятежа, возвращение в Англию и драму военно-морского суда.

Работая над новым русским переводом, я стремился сохранить ясность и движение оригинального повествования, морскую атмосферу романа и различие голосов его героев. Особое внимание уделялось морской терминологии, названиям должностей и реалиям XVIII века, но при этом текст должен был оставаться естественным для современного русского читателя, а не превращаться в историко-морской справочник.

У этой книги есть и необыкновенная экранная судьба. Экранизация 1935 года с Кларком Гейблом, Чарльзом Лоутоном и Франчотом Тоуном получила премию Американской киноакадемии за лучший фильм и стала одной из самых знаменитых кинематографических версий истории «Баунти». Именно поэтому в настоящем издании после романа помещена большая иллюстрированная бонусная часть — о реальном маршруте корабля, людях «Баунти», Таити и Питкэрне, морском языке, суде над мятежниками, истории и кино.

Мне хотелось, чтобы читатель получил не только роман, но и возможность после последней страницы ещё немного остаться в его мире — увидеть, где заканчивается документ и начинается литература, как менялся образ участников мятежа и почему история небольшого корабля продолжает волновать людей более двух столетий.

Владимир Давыдов

Предисловие

23 декабря 1787 года вооружённое транспортное судно Его Величества «Баунти» вышло из Портсмута, отправляясь в одно из самых необычных, богатых событиями и трагических плаваний, какие когда-либо выпадали на долю английского корабля. Ему предстояло достичь острова Таити — или Отаити, как называли его в те времена, — лежащего в Великом Южном море, собрать там молодые хлебные деревья и доставить их в Вест-Индию. Предполагалось, что деревья приживутся на новом месте и со временем станут источником дешёвой и обильной пищи для чернокожих рабов английских плантаторов.

Рассказать о событиях этого плавания и составляет цель нашей истории. «Мятеж на „Баунти“», открывающий повествование, рассказывает о путешествии из Англии, долгом пребывании на Таити, пока собирали предназначенные для перевозки молодые хлебные деревья, об отплытии корабля в обратный путь, о самом мятеже и о судьбе тех членов команды, которые впоследствии вернулись на Таити. Большинство из них в конце концов были захвачены экипажем корабля Его Величества «Пандора» и в кандалах отправлены в Англию, где им предстояло предстать перед судом.

Рассказчиком этой части истории авторы сделали вымышленного персонажа — Роджера Байама, который вспоминает о случившемся уже в старости, после ухода в отставку из военно-морского флота. Реальным прототипом Байама был Питер Хейвуд; именно поэтому его имя исключено из приведённого в книге списка команды «Баунти». Судьба мичмана Байама во многом повторяет судьбу мичмана Хейвуда. Пользуясь свободой, которой располагает автор исторического романа, мы положили историю Хейвуда в основу биографии Байама, хотя, разумеется, не следовали ей во всех подробностях. Что же касается главного — мятежа и последовавших за ним событий, — здесь мы придерживались фактов, сохранившихся в документах Британского Адмиралтейства.

«Люди против моря», вторая часть повествования, рассказывает о капитане Блае и восемнадцати оставшихся ему верными людях, которых утром в день мятежа мятежники высадили с «Баунти» в открытый двадцатитрёхфутовый баркас шириной всего шесть футов девять дюймов. На этом крошечном судёнышке капитан Блай провёл своих людей через 3600 миль океана — от острова Тофоа (ныне чаще называемого Тофуа), входящего в группу островов Дружбы, или Тонга, до Тимора в Голландской Ост-Индии.

Сведения о ветрах и погоде в «Людях против моря» взяты непосредственно из журнала капитана Блая — кратких ежедневных записей, ставших главным литературным источником этой части повествования. История плавания рассказана от имени одного из переживших его участников — Томаса Ледварда, исполнявшего обязанности корабельного хирурга на «Баунти». Медицинские знания и опыт наблюдения за человеческими страданиями делали его особенно чутким и надёжным свидетелем.

«Остров Питкэрн», завершающий повествование, — пожалуй, самая необычная и романтическая его часть. После двух неудачных попыток обосноваться на острове Тупуаи — или Тубуаи, как теперь чаще пишется это название, — мятежники вернулись на Таити и разделились. Флетчер Кристиан, исполнявший обязанности лейтенанта «Баунти» и ставший зачинщиком мятежа, вновь поднялся на борт корабля и отправился в неизвестном направлении. Вместе с ним отплыли восемь его товарищей и восемнадцать полинезийцев — двенадцать женщин и шестеро мужчин. Они покинули Таити в сентябре 1789 года, и следующие восемнадцать лет о них ничего не было известно.

В феврале 1808 года американское промысловое судно «Топаз», зайдя на Питкэрн, обнаружило на этом клочке земли, считавшемся необитаемым, процветающую общину смешанного происхождения: несколько полинезийских женщин средних лет и более двадцати детей. Во главе их стоял седовласый английский моряк Александр Смит — единственный оставшийся в живых из пятнадцати мужчин, высадившихся здесь много лет назад. До нас дошло несколько различных и во многом противоречащих друг другу рассказов о том, что происходило на Питкэрне в течение восемнадцати лет, предшествовавших появлению «Топаза». Прямо или косвенно все они восходят к Александру Смиту, позднее называвшему себя Джоном Адамсом.

Впервые он рассказал эту историю капитану Фолджеру с «Топаза»; затем, в 1814 году, — капитанам Стейнсу и Пипону с английских фрегатов «Бритон» и «Тагус»; в 1825 году — капитану Бичи с корабля Его Величества «Блоссом»; и, наконец, в 1829 году — Ж. А. Моренхауту, автору «Путешествий по островам Великого океана». Позднее появились и другие свидетельства: в 1850 году Уолтер Броди записал рассказ Артура, сына Мэтью Квинтала, а Розалинд Янг в своей «Истории острова Питкэрн» привела некоторые подробности, сохранившиеся в памяти Элизы, дочери Джона Миллса, прожившей до девяноста трёх лет.

Все эти свидетельства заметно расходятся между собой. Поэтому авторы, тщательно изучив каждый из сохранившихся рассказов, приняли ту хронологию и последовательность событий, которые, по их мнению, наиболее убедительно объясняют связь причин и следствий. История первых лет жизни на Питкэрне была трагической — возможно, иначе и быть не могло. Пятнадцать мужчин и двенадцать женщин, принадлежавших к двум совершенно различным расам, оказались на маленьком острове, затерянном в одном из самых безлюдных уголков мира.

Десять лет спустя, несмотря на множество родившихся детей, в живых оставались лишь один мужчина и десять женщин. Из шестнадцати умерших пятнадцать погибли насильственной смертью. В этом сходятся все сохранившиеся свидетельства. И если временами в повествовании о Питкэрне кровь льётся слишком обильно и один ужас следует за другим, причина не в желании авторов сгущать краски. Такова была история Питкэрна.

Но итог тех первых бурных лет оказался не менее удивительным, чем сама цепь случайностей, приведшая к заселению острова. Все, кому посчастливилось побывать в колонии Питкэрн в первой четверти XIX века, единодушно свидетельствовали: перед ними словно ожила картина золотого века. Читатель, заинтересованный в источниках, посвящённых мятежу на «Баунти», найдёт исчерпывающую библиографию книг, статей и неопубликованных рукописей в приложении к книге Джорджа Маканесса «Жизнь вице-адмирала Уильяма Блая», изданной фирмой «Ангус и Робертсон» в Сиднее, Австралия.

Среди основных источников, которыми пользовались авторы, были: «Протокол разбирательства военного суда по делу лейтенанта Уильяма Блая и некоторых членов его команды, созванного для выяснения причин гибели корабля Его Величества „Баунти“»; «Рассказ о мятеже на борту корабля Его Величества „Баунти“» Уильяма Блая; «Путешествие в Южное море» Уильяма Блая; «Мятеж и пиратский захват корабля Его Величества „Баунти“» сэра Джона Барроу; «Остров Питкэрн и его жители» Уолтера Броди; «Мятежники с „Баунти“ и их потомки на островах Питкэрн и Норфолк» леди Белчер; «Блай с „Баунти“» Джеффри Роусона; «Плавание корабля Его Величества „Пандора“» Э. Эдвардса и Дж. Гамильтона; «Жизнь вице-адмирала Уильяма Блая» Джорджа Маканесса; «История острова Питкэрн» Розалинд Янг; «Второе путешествие капитана Блая в Южные моря» И. Ли; «Регистрационная книга острова Питкэрн»; «Исторические документы Нового Южного Уэльса»; путешествия Кука, Хоксворта и Бичи; «Исследования Полинезии» Эллиса; «Древний Таити» Теуры Генри; а также «Воспоминания о Питере Хейвуде».

Два превосходных исследования современных потомков мятежников с «Баунти» с точки зрения антропологии принадлежат доктору Гарри Шапиро — «Потомки мятежников с „Баунти“» и «Наследие „Баунти“. Мы хотим также выразить сердечную благодарность мистеру Н. К. Уайету, чьи иллюстрации придали истории «Баунти» и её людей столько красок и живой выразительности. Июнь 1940 года. Дж. Н. Х.Ч. Н.

Главные герои романа

Уильям Блай (капитан)

Сложный, противоречивый и драматичный персонаж, исторический капитан корабля. С одной стороны, он блестящий, высококлассный штурман и моряк, искренне преданный интересам Британской короны. С другой стороны, его деспотичный характер, мелочные придирки, жестокая дисциплина и несправедливость по отношению к команде, особенно в вопросах пайков и наказаний, доводят экипаж до точки кипения. Его воля и стойкость проявляются позже, когда выброшенный в шлюпку капитан совершает легендарный переход через океан.

Флетчер Кристиан (старший помощник / штурман)

Главный антагонист Блая по ту сторону конфликта, благородный, образованный и гордый офицер. Изначально он друг и сподвижник Блая, но постоянное унижение человеческого достоинства и невыносимо тяжёлые условия службы превращают его в лидера мятежников. Кристиан умом понимает всю катастрофичность и незаконность своего шага — измена родине карается смертной казнью, — но внутренний надлом и отчаяние толкают его на бунт.

Роджер Байам (рассказчик)

Молодой мичман, от лица которого во многом ведётся повествование. Интеллигентный, наблюдательный и сочувствующий юноша. Байам искренне любит море и приключения, привязывается к Таити и оказывается в трагическом положении: во время бунта он физически не принимает активного участия в захвате корабля на стороне мятежников, но из-за стечения обстоятельств и долгого пребывания на острове оказывается перед лицом британского военно-морского суда.

Эдвард Янг и другие члены экипажа

Яркая палитра матросов и офицеров: среди них есть как преданные долгу и капитану люди, так и озлобленные или запутавшиеся матросы. Они создают живой фон эпохи, показывая, как атмосфера на корабле способна расколоть дружный коллектив на фанатичных приверженцев порядка, отчаянных бунтовщиков и несчастных нейтральных заложников судьбы.

Глава I

Лейтенант блай

Другие народы нередко упрекают англичан в нелюбви к переменам, и, пожалуй, это справедливо: Англия особенно дорога нам именно теми чертами природы и уклада жизни, которые меньше всего меняются с течением времени. Здесь, на западе страны, где я родился, люди немногословны, крепко держатся своих убеждений и ещё более, чем их соотечественники в других краях, не любят всяческих новшеств. Дома моих соседей, коттеджи арендаторов, даже рыбачьи лодки, выходящие в Бристольский залив, по-прежнему строятся по образцам более простой эпохи. И старому человеку, сорок лет из своих семидесяти трёх проведшему в море, простительно с некоторой нежностью относиться к местам своей юности и радоваться тому, как мало изменило их время.

Нет людей более приверженных традиции, чем те, кто проектирует и строит корабли, — разве только те, кто на них плавает. А поскольку штормы в море случаются реже, чем воображают некоторые сухопутные жители, жизнь моряка состоит главным образом из ежедневного выполнения одних и тех же обязанностей — определённым образом и в определённое время. Сорок лет такой жизни сделали меня рабом привычки, и я до сих пор, почти против собственной воли, живу по часам. Мне совершенно незачем каждое утро вставать в семь, и всё же в семь часов я неизменно уже одеваюсь. Мой экземпляр Times дошёл бы до меня и в том случае, если бы я не приказывал к десяти оседлать лошадь, чтобы съездить в Уотчет за почтой. Но привычка сильнее меня, а в старой Тэкер, моей экономке, она обрела надёжного союзника: я с тайным весельем замечаю, как моя неизменная размеренность облегчает ей работу, и потому она всячески старается её поддерживать.

О том, чтобы уйти на покой, Тэкер и слышать не желает. Хотя теперь ей, должно быть, уже около восьмидесяти, ходит она всё ещё проворно, а в чёрных глазах по-прежнему вспыхивает отблеск прежнего озорства. Мне было бы приятно поговорить с ней о тех временах, когда моя мать ещё была жива, но стоит мне попытаться вызвать её на воспоминания, как она без промедления ставит меня на место. Слуга и хозяин — а до церковного кладбища обоим уже рукой подать! Теперь я одинок; когда не станет Тэкер, я останусь совсем один.

Семь поколений Байамов жили и умирали в Уитикомбе; в окрестностях Куантокских холмов наше имя известно пятьсот лет, а то и больше. Я последний из рода. Странно думать, что после моей смерти оставшаяся частица нашей крови будет течь в жилах индианки, живущей в Южных морях.

Если верно, что полезная жизнь человека заканчивается в тот день, когда его мысли начинают всё чаще обращаться к прошлому, значит, последние пятнадцать лет, прошедшие с тех пор, как я оставил службу во флоте Его Величества, я прожил почти напрасно. Настоящее утратило для меня и вес, и реальность, а размышления о будущем, как я с некоторым сожалением обнаружил, не приносят ни радости, ни тревоги. Но сорок лет, проведённых в море, включая бурную эпоху войн с датчанами, голландцами и французами, так щедро наполнили мою память, что теперь мне не нужно большего удовольствия, чем возможность беспрепятственно странствовать по прошлому.

Мой кабинет расположен высоко в северном крыле Уитикомба. Из его высоких окон видны Бристольский залив и далёкий зелёный берег Уэльса, и именно отсюда я отправляюсь в эти путешествия во времени. Рядом с креслом стоит камфорный ларец, а в нём хранится дневник, который я веду с 1787 года, когда впервые вышел в море мичманом. Мне достаточно вынуть из ларца несколько исписанных листов — и я вновь чувствую едкий запах порохового дыма, обжигающую лицо ледяную крупу шторма в Северном море или тихую красоту тропической ночи под созвездиями Южного полушария.

По вечерам, когда все незначительные обязанности стариковского дня остаются позади и я в одиночестве и молчании заканчиваю ужин, меня охватывает приятное предвкушение, знакомое приезжему, который в первый вечер в Лондоне с удовольствием решает, в какой театр отправиться. Не пережить ли мне заново старые сражения? Кампердаун, Копенгаген, Трафальгар — эти названия грохочут в памяти, словно залпы тяжёлых орудий. И всё же в последнее время я всё чаще перелистываю дневник ещё дальше назад, пока не дохожу до потрёпанных, испачканных страниц записей юного мичмана — до истории, которую значительную часть своей жизни пытался забыть.

В летописи флота этот эпизод не слишком значителен, а с точки зрения историка — и того меньше. И всё же для меня он стал самым странным, самым ярким и самым трагическим событием всей моей службы.

Я давно собирался последовать примеру других офицеров в отставке и употребить слишком обильный досуг старости на то, чтобы, опираясь на дневник, подробно рассказать хотя бы об одном эпизоде моей морской жизни. Вчера вечером решение наконец было принято. Я напишу о своём первом корабле — «Баунти», о мятеже на его борту, о долгих месяцах, проведённых мной на острове Таити в Южных морях, и о том, как меня в кандалах доставили домой, предали военно-полевому суду и приговорили к смерти.

На сцене той давней драмы столкнулись две натуры — два человека, столь же сильные и загадочные, как никто из встреченных мною за всю жизнь: Флетчер Кристиан и Уильям Блай. Когда ранней весной 1787 года мой отец умер от плеврита, мать почти ничем не выдала своего горя, хотя их совместная жизнь — в эпоху, когда семейные добродетели были не в большой моде, — отличалась редким счастьем. Она разделяла интерес к естественным наукам, благодаря которому отец удостоился чести стать членом Королевского общества, но в душе оставалась сельской женщиной и гораздо больше любила жизнь в Уитикомбе, чем искусственные развлечения столицы.

Осенью мне предстояло отправиться в Оксфорд, в колледж Магдалины, где прежде учился отец. И в то первое лето материнского вдовства я впервые по-настоящему узнал её не только как мать, но и как удивительно приятного спутника, обществом которого невозможно было пресытиться. Женщин её поколения учили беречь слёзы для чужих страданий, а собственные невзгоды встречать улыбкой. Доброе сердце и пытливый ум делали её разговор то занимательным, то философским — смотря по обстоятельствам; и, в отличие от нынешних молодых дам, её научили ещё одной полезной вещи: когда нечего сказать, молчание тоже может быть приятным.

В то утро, когда пришло письмо сэра Джозефа Бэнкса, мы гуляли по саду, почти не разговаривая. Стоял конец июля. Небо было голубым, тёплый воздух благоухал розами — одно из тех редких английских утр, благодаря которым мы готовы мириться с нашим климатом, который иностранцы, возможно не без оснований, называют худшим в мире. Я думал о том, как необыкновенно хороша мать в чёрном платье — с густыми светлыми волосами, свежим цветом лица и тёмно-синими глазами.

По дорожке легко спешила Тэкер, её новая горничная, черноглазая девушка из Девона. Она присела перед матерью в реверансе и протянула серебряный поднос с письмом. Мать взяла его, словно извиняясь, взглянула на меня и, присев на садовую скамью, стала читать.

— От сэра Джозефа, — сказала она наконец, дочитав письмо и положив его рядом. — Ты ведь слышал о лейтенанте Блае, который плавал с капитаном Куком в его последнюю экспедицию? Сэр Джозеф пишет, что сейчас он в отпуске и гостит у друзей неподалёку от Тонтона. Он с удовольствием провёл бы у нас вечер. Твой отец был о нём очень высокого мнения.

Мне было семнадцать — долговязому, нескладному юнцу, слишком быстро выросшему и довольно ленивому и телом, и умом. Но эти слова словно ударили меня электрическим током.

— Он плавал с капитаном Куком! Непременно пригласи его! Мать улыбнулась.

— Я так и думала, что ты обрадуешься.

Экипаж отправили заблаговременно, передав мистеру Блаю записку с приглашением отужинать с нами этим вечером, если обстоятельства позволят. Помню, как после этого я вместе с сыном одного из наших арендаторов отправился кататься на своей лодке по Бриджуотерскому заливу во время прилива — и как мало удовольствия получил от прогулки. Все мои мысли были заняты предстоящим гостем, а часы до обеда тянулись бесконечно.

Пожалуй, я любил читать больше большинства моих сверстников. Самой дорогой для меня была книга, которую отец подарил на десятилетие, — рассказ доктора Хоксворта о путешествиях в Южные моря. Три тяжёлых тома в кожаных переплётах я знал почти наизусть; с таким же увлечением прочёл и французское описание путешествия месье де Бугенвиля.

Сегодня трудно представить, какой интерес вызывали тогда первые рассказы об открытиях в Южных морях, о нравах и обычаях жителей Отаити и Овайхи — так в те времена называли эти острова. Учение Жан-Жака Руссо, которому впоследствии суждено было привести к столь печальным и далеко идущим последствиям, находило последователей даже среди весьма влиятельных людей. Вошло в моду убеждение, будто истинные добродетель и счастье можно найти лишь среди людей, живущих в естественном состоянии, свободных от всяческих ограничений.

А когда Уоллис, Байрон, Бугенвиль и Кук вернулись из своих путешествий с пленительными рассказами о Новой Кифере, счастливые жители которой, избавленные от проклятия Адама, проводят дни в песнях и танцах, идеи Руссо получили новый толчок. Даже мой отец, настолько погружённый в астрономические исследования, что почти утратил связь с окружающим миром, жадно слушал рассказы своего друга сэра Джозефа Бэнкса и часто обсуждал с матерью, интересовавшейся ими не меньше его, достоинства того, что он называл «естественной жизнью».

Меня же философия занимала куда меньше приключений. Подобно другим мальчишкам, я мечтал плавать по неведомым морям, открывать острова, которых ещё нет на картах, и торговать с добродушными островитянами, принимавшими белых людей за богов. От одной мысли, что вскоре я буду разговаривать с офицером, сопровождавшим капитана Кука в его последнем путешествии, — с настоящим моряком, а не учёным вроде сэра Джозефа, — я весь день ходил как во сне.

И когда наконец подъехал экипаж и из него вышел мистер Блай, я не был разочарован. Блай находился тогда в расцвете сил. Он был среднего роста, крепко сложен и уже слегка склонен к полноте, хотя держался прекрасно. Обветренное лицо было широким, рот — твёрдым, тёмные глаза — необыкновенно выразительными. Густые напудренные волосы высоко поднимались над благородным лбом. Чёрную треуголку он носил поперёк головы; камзол ярко-синего сукна с белой отделкой украшали золотые пуговицы с якорями и длинные, по тогдашней моде, фалды. Жилет, бриджи и чулки были белыми. Старинный морской мундир прекрасно подчёркивал достоинства хорошо сложенного мужчины.

Голос Блая — сильный, звучный и немного резкий — создавал впечатление необыкновенной жизненной энергии. В его осанке чувствовались решительность и мужество, а взгляд выдавал уверенность в себе, какой обладают очень немногие. Признаки сильного и властного характера смягчались высоким лбом человека недюжинного ума и приятной, лишённой всякой претенциозности манерой держаться на берегу. Когда экипаж остановился перед нашим домом и лакей спрыгнул с козел, я уже ждал гостя у входа. Я представился, и Блай протянул мне руку с улыбкой.

— Значит, вы сын своего отца. Какая потеря! Его имя было известно каждому, кто всерьёз занимается навигацией.

Вскоре спустилась мать, и мы отправились обедать. Блай с большим уважением говорил о трудах моего отца по определению долготы, а через некоторое время разговор естественно перешёл к островам Южных морей.

— Правда ли, — спросила мать, — что жители Таити так счастливы, как полагал капитан Кук?

— Ах, мадам, счастье — слишком большое слово! — ответил наш гость. — Правда, им почти не приходится тяжело трудиться, да и те немногие лёгкие работы, которыми они занимаются, по большей части выполняются по собственной воле. Но, избавленные от страха перед нуждой и от всякой благотворной дисциплины, они ни к чему не относятся всерьёз.

— Мы с Роджером, — заметила мать, — изучали идеи Жан-Жака Руссо. Как вам, вероятно, известно, он полагает, что истинное счастье доступно человеку лишь в естественном состоянии. Блай кивнул.

— Мне рассказывали о его идеях, хотя, к сожалению, я слишком рано оставил школу и французского не выучил. Но если простому моряку позволено высказаться о предмете, более подходящем философу, я убеждён, что истинное счастье возможно лишь среди дисциплинированного и просвещённого народа. Что же до жителей Таити, то, хотя страх нужды им действительно незнаком, их жизнь подчинена тысяче нелепых ограничений, с которыми ни один цивилизованный человек мириться не стал бы. Все эти запреты образуют своего рода неписаный закон, который они называют табу…

— …и вместо разумной дисциплины устанавливают причудливые и несправедливые правила, вмешивающиеся едва ли не в каждый поступок человека. Думаю, несколько дней, проведённых среди людей в «естественном состоянии», могли бы заметно изменить взгляды месье Руссо.

Он умолк и повернулся ко мне.

— Значит, вы знаете французский? — спросил он, словно приглашая меня вступить в разговор.

— Да, сэр.

— Отдам ему должное, мистер Блай, — вмешалась мать. — У Роджера настоящий дар к языкам. Во Франции или Италии его вполне могли бы принять за местного, а теперь он ещё занимается немецким. В прошлом году он получил приз по латыни.

— Вот бы мне такой дар! — рассмеялся Блай. — Господи, я бы скорее вышел навстречу урагану, чем теперь стал переводить страницу Цезаря! А задача, которую поставил передо мной сэр Джозеф, пожалуй, ещё труднее. Думаю, нет беды, если я скажу вам, что вскоре снова отправляюсь в Южные моря.

Увидев наш интерес, он продолжил: — Четыре года назад, после заключения мира, меня вывели из состава флота, и с тех пор я служил в торговом море. Вест-индский купец мистер Кэмпбелл доверил мне командование своим судном «Британия». Во время плаваний среди пассажиров нередко бывали влиятельные плантаторы, и мне много раз приходилось рассказывать им всё, что я знаю о хлебном дереве, которое прекрасно растёт на Таити и Овайхи. Некоторые вест-индские купцы и плантаторы решили, что его плоды могли бы стать дешёвой и полезной пищей для их рабов, и подали прошение Короне с просьбой снарядить судно для перевозки хлебных деревьев с Таити на острова Вест-Индии. Сэр Джозеф Бэнкс одобрил эту мысль и поддержал её. В значительной мере благодаря его участию Адмиралтейство теперь готовит к плаванию небольшое судно, а по его рекомендации меня вернули на службу и поручили командование. Выйти мы должны до конца года.

— Будь я мужчиной, — сказала мать, и глаза её вспыхнули от интереса, — я бы упросила вас взять меня с собой. Вам наверняка понадобятся садовники, а я могла бы ухаживать за молодыми растениями. Блай улыбнулся.

— Лучшего помощника я и не пожелал бы, мадам. Правда, ботаник у меня уже есть — Дэвид Нельсон, который плавал в том же качестве с капитаном Куком в его последней экспедиции. Мой корабль, «Баунти», превратят в настоящий плавучий сад и снабдят всем необходимым для ухода за растениями, поэтому в успехе самой перевозки я почти не сомневаюсь. Гораздо труднее другая задача, которую поставил передо мной наш общий друг сэр Джозеф. Он настойчиво просил использовать месяцы на Таити для того, чтобы лучше изучить островитян, их обычаи и собрать более полный словарь и грамматику их языка, чем удавалось прежде. Особенно полезным для моряков в Южных морях, по его мнению, был бы словарь. Но в составлении словарей я разбираюсь не больше, чем в греческом, а человека, пригодного для такой работы, на борту у меня нет.

— Как вы намерены идти, сэр? — спросил я. — Через мыс Горн?

— Попытаюсь, хотя к тому времени сезон восточных ветров будет уже на исходе. Возвращаться с Таити будем через Ост-Индию и мыс Доброй Надежды.

Мать взглянула на меня, после чего мы поднялись из-за стола, и она оставила нас. Блай колол грецкие орехи, понемногу пил мадеру моего отца и в той приятной манере, которой умел пользоваться на берегу, расспрашивал меня о языках. Наконец он, кажется, остался доволен ответами, допил вино и покачал головой слуге, собиравшемуся наполнить бокал снова. В эпоху, когда едва ли не большинство офицеров флота Его Величества злоупотребляли вином, Блай отличался умеренностью.

Наконец он заговорил: — Молодой человек, как вам понравилась бы мысль отправиться со мной? С того самого мгновения, когда он впервые упомянул экспедицию, я не мог думать ни о чём более желанном, но прямой вопрос застал меня врасплох.

— Вы серьёзно, сэр? — пробормотал я. — Такое возможно?

— Это должны решить вы и миссис Байам. Я с удовольствием найду для вас место среди моих молодых джентльменов.

Тёплый летний вечер был не менее прекрасен, чем прошедший день. Когда мы присоединились к матери в саду, она и Блай продолжили разговор о предстоящем путешествии. Я понимал, что он ждёт, пока я сам расскажу о его предложении, и наконец, воспользовавшись паузой, собрался с духом.

— Мама, лейтенант Блай был так добр, что предложил мне отправиться вместе с ним.

Если она и удивилась, то ничем этого не показала, а лишь спокойно повернулась к гостю.

— Вы сделали Роджеру большую честь. Но может ли неопытный мальчик быть вам действительно полезен?

— Из него выйдет моряк, мадам, не сомневайтесь! Как говорят старые моряки, мне нравится, как он скроен. А его способности к языкам мне очень пригодятся.

— Как долго вас не будет?

— Возможно, два года.

— Он собирался осенью в Оксфорд, но, полагаю, университет может подождать. — Она повернулась ко мне с лёгкой насмешкой. — Ну, сэр, что скажете?

— Если вы позволите, я ничего не желаю сильнее.

В сумерках мать улыбнулась мне и слегка похлопала по руке.

— Тогда я согласна. Последней стала бы удерживать тебя. Путешествие в Южные моря! Будь я мальчишкой и согласись мистер Блай взять меня, я бы сама сбежала из дому на его корабль!

Блай коротко и резко рассмеялся и с восхищением посмотрел на мать.

— Из вас вышел бы превосходный моряк, мадам. Готов спорить — вы ничего не боитесь.

Было решено, что я присоединюсь к «Баунти» в Спитхеде, однако погрузка запасов, провианта и окончательное оснащение судна затянулись настолько, что осень уже подходила к концу, когда корабль наконец оказался готов к отплытию. В октябре я простился с матерью и отправился в Лондон: заказать форму, навестить старого мистера Эрскина, нашего поверенного, и засвидетельствовать почтение сэру Джозефу Бэнксу.

Из тех дней особенно ясно запомнился мне один вечер в доме сэра Джозефа. В моих глазах он был почти романтическим героем: красивый, румяный мужчина сорока пяти лет, президент Королевского общества, спутник бессмертного капитана Кука, друг индейских принцесс, исследователь Лабрадора, Исландии и Великого Южного моря. После обеда он провёл меня в кабинет, стены которого были увешаны необычным оружием и украшениями из далёких стран, и взял со стола несколько рукописных листов.