Read the book: «Быть Богом: нерушимая радость. Оглядываясь назад: два автобиографических эссе»

Name: Быть Богом: нерушимая радость. Оглядываясь назад: два автобиографических эссе
Author: Дуглас Хардинг
ISBN: 978-5-907936-17-1

Дуглас Хардинг

Font::

Я не кости, не мышцы, не полтора метра роста, не ум, не интеллект. Я – источник; Я – реальная сила, реальная Вещь в себе, реальный Бог, реальная мощь. Только этим Я и являюсь, ничем иным.
– Рама Тиртха

DOUGLAS HARDING

On Being God

I ndestructible joy

Looking Back

Two autobiographical essays

Быть Богом
Нерушимая радость

Предисловие

Когда Дуглас Хардинг написал «Игру в лицо» в 1968 году, он добавил туда текст «Быть Богом» – написанную несколькими годами ранее неопубликованную работу, состоящую из примерно пятидесяти коротких глав, – довольно сильно изменив его. Он проделал большую работу, чтобы вписать «Быть Богом» в «Игру в лицо» – книгу, которая подняла транзактный анализ на новый уровень: от психологии к Просветлению. Но, к счастью, оригинальные главы «Быть Богом» всё ещё оставались в документах Хардинга, когда он умер, ведь они довольно сильно отличаются по настрою и смыслу от той формы, которую они приняли в «Игре в лицо». «Быть Богом» остаётся самостоятельным сильным и вдохновляющим текстом.

В «Быть Богом» сходятся несколько влияний, несколько духовных традиций.

Величайшая, хотя и не самая известная, книга Хардинга «Иерархия Неба и Земли» была опубликована в 1952 году. Всё, что он писал позднее, в той или иной степени черпало вдохновение из этого opus magnum. Как он часто говорил: «Это всё есть в Иерархии». Однако, в конце 1950-х, примерно через шесть лет после завершения «Иерархии», Хардинг открыл для себя дзен, благодаря книгам Д. Т. Судзуки и других. Самая известная книга Хардинга «Жизнь без головы» соединила безголовый путь с дзеном и была издана Буддийским Сообществом в 1961 году. Сразу вслед за «Жизнью без головы» Хардинг написал «Переживание дзен», вновь соединив безголовость и дзен. Стиль обеих этих книг отличается от более сложной и философской «Иерархии». Их пронизывает повседневная прямота и простота дзена, обнаружение и выражение нашей «истинной природы» в обычной жизни. Именно в этот период Хардинг также написал «Быть Богом». Однако, эта книга отличается от остальных. В ней Хардинг упоминает дзен всего один раз. Её образы и язык принадлежат христианству – религии его детства. После поворота на Восток (в основном, благодаря книгам Судзуки) Хардинг вернулся, так сказать, на Запад, и поделился своим пониманием и восхищением дзеном в книгах «Жизнь без головы» и «Переживание дзен». Но теперь, в «Быть Богом», он отложил дзен в сторону и вернулся к христианским корням. Тем не менее сущность дзен сквозит в каждой странице – его бесстрашие, краткость, повседневность и даже юмор. В духе истинного дзен Хардинг отказался от формы, сохранив дух.

Хардинг очень глубоко знал и понимал своё христианское наследие и гордился им. Он настолько хорошо был знаком с жизнью и писаниями средневековых европейских мистиков, будто знал их лично. Хотя он не упоминал их по именам, они присутствуют там фоном. Смелое заявление Хардинга, что он видит Бога не как Хардинг, а как Сам Бог, отсылает к утверждению Майстера Экхарта: «Око, которым я вижу Бога, – то же самое, которым Бог видит меня», или к словам св. Екатерины Генуэзской: «Моё «Я» – это Бог, не признаю никакого другого «Я», кроме Самого моего Бога». Эти великие мистики смело утверждали реальность своей божественности, рискуя быть обвинёнными в богохульстве. Хардинг ощущал свою принадлежность к ним. Но, помимо этого, он был един с ними, он осознанно жил из того же неделимого, бесконечно творящего Источника. Конечно, Хардингу не грозило сожжение на костре за утверждение, что он есть Бог. Тем не менее он знал, что это огорчит традиционалистов. Это его не смущало, ему нравилось быть непокорным. «Быть Богом» пронизано дзенским духом бесцеремонности и прямолинейности. Хардинг знал, что откровенно и безголово бросает вызов тем, кто цепляется за формализм своей религии.

Помимо дзена и христианства, в тексте фоном присутствует третья духовная традиция, ещё одно сообщество говорящих об истине, в чьей компании Хардинг чувствовал себя как дома. «Упанишады», великое священное писание северной Индии, были записаны около трёх тысяч лет назад. Они говорят о Едином – как Единое, – используя язык первого лица. «Авадхута-гита» гласит: «Единственно лишь Я есть, вечно свободный от всех загрязнений. Весь мир – лишь мираж внутри Меня. Кому Мне тогда поклоняться?» А Кайвалья-упанишада утверждает: «Я – во всём, и всё – во Мне». В «Быть Богом» Хардинг тоже поёт от лица Единого, тоже использует язык первого лица – язык, в котором он временами приходит в экстаз: «Я смеюсь и кричу во всю Свою безголовость. Вот что значит быть Богом Всемогущим – этот рёв наслаждения, эта захватывающая дух невероятность, это трепещущее благоговение, это непостижимое неведение, которое есть высшее знание. Боже Мой, как Я Это сделал?» Хардинг осознаёт, что его радость – потрясающий факт! – принадлежит не ему-как-Хардингу, а Ему-как Богу. Его радость – это радость Бога от Его собственного Бытия, «нерушимая радость» Себя-свершившегося. Ты как Бог исполнил невозможный, но верный трюк, вытянув себя за шнурки из глубочайшей темнейшей ночи небытия. Величайший магический трюк всех времён! «Быть Богом» – это Гита, песнь восхищения и восхваления Единого самим Единым, современная Упанишада.

Однако, более важным, чем религиозные традиции, вдохновлявшие Хардинга, был принцип, на который он опирался всегда, когда отвечал на вопрос: «Кто Я?» (Этот принцип лежит в основе «Иерархии Неба и Земли»): «Я – единственный и окончательный авторитет в вопросе того, что означает быть мной. Только я есть там, где я есть, так что только я могу говорить, каково оно здесь». Хардинг описывал каждую главу «Быть Богом» как «упражнение в радикальном само-исследовании». В начале 1970-х он придумал серию экспериментов – упражнений в осознавании, которые переводят внимание на собственную центральную самость. Он назвал их экспериментами, потому что они тестируют гипотезу – Хардинг был учёным в той же степени, что и мистиком – гипотезу о том, что «то, что ты есть для себя в отсутствие какой-либо дистанции, полностью противоположно тому, чем ты являешься для других, с какой бы дистанции они ни наблюдали тебя». Эксперименты Хардинга невероятно важны, поскольку они дают возможность, намеренно, получить опыт нашей центральной реальности. Они переносят нас из просто невнятных и безрезультатных размышлений или разговоров о Самости к ясному и несомненному видению Себя. Поэтому они позволяют любому заинтересованному жить сознательно как Самость. Открывая путь к «видению Бога» – словами великого средневекового мистика Рёйсбрука (любимца Хардинга), – они делают возможным проживать жизнь, осознавая, что ты – Бог, проживающий твою жизнь! Этот текст – приглашение в приключение для тебя! Эти главы – преддверие тех экспериментов. Каждая – современный указатель, медитация – двунаправленная медитация, приглашающая тебя посмотреть – посмотреть и увидеть, являешься ли ты Богом.

Никогда не будет более подходящего момента, чем сейчас, чтобы насладиться Прекрасным Видением, осознанием, что ты – само-происходящий Один-который-Единственно-Есть! – безголовый Бог, который, в это самое мгновение сейчас читает эти слова.

Ричард Ланг

Заметка для читателя

Этот текст требует от читателя всей его смелости и искренности. Он настаивает, что читателю следует начать с самого начала, отбросив все представления о том, чем он себя считает, и посмотреть на себя свежим взглядом, чтобы увидеть, что он такое на самом деле. Если он осмелится сделать это, ему обещается поразительное откровение и огромная награда. Откровение заключается не только в том, что он не то, чем себя считал, но противоположность этому во всех отношениях. А награда – не просто счастье, но нерушимая радость.

Каждая из пятидесяти одной главы – это упражнение в радикальном само-исследовании, ведущая никак не меньше, чем к Обожествлению.

Пролог

Кто я?

От имени религии человеку приписываются некоторые качества, которые, по меньшей мере, не обоснованы. Возьмём, к примеру, неизбежный факт смерти. Почему человек – включая однодневных младенцев и полных идиотов – должен быть бессмертным, а высшие приматы, свиньи, блохи и цветы – смертными? Или вопрос свободы воли. Не выдаём ли мы желаемое за действительное, предполагая, что только человек среди всех созданий может вырваться из наследственных ограничений и среды и обрести способность совершать по-настоящему независимые и спонтанные деяния?

Все такие заявления касательно человека сводятся к убеждению, что он – не то, чем кажется, не просто человек, но то, чем не кажется – сверхчеловек или бог. Доктрина гласит, что он как Бог, или содержит в себе Бога, или является сыном Бога, или даже есть Сам Бог, который путешествует инкогнито. Маскировка определённо тщательная. И не требуется утруждаться, сравнивая себя с эмбрионом, или скелетом, или мозгом обезьяны или лягушки, чтобы увидеть, что эта претензия на божественность не обоснована. Достаточно просто посмотреть на него. Выглядит ли человек так же, как Творец вселенной? Ведёт ли себя так, как Он вёл бы себя? Чувствует ли так же, как Он чувствовал бы? Достаточно ли он велик, могуществен, постоянен, знающ, мудр, свободен, независим, спокоен, чтобы сойти хотя бы за мелкое божество или божка, не вызывая насмешек?

Нет. Давайте признаем: человек – это человек. Он то, чем очевидно является: он маленький, ограниченный, смертный, обусловленный, слабый, нервный и неустойчивый, короче говоря, точная противоположность любого Бога, заслуживающего этот титул. Даже удивительно, что между ними вообще могла возникнуть такая путаница. Чем, если не эскапизмом, фантазией в громадном масштабе, можно объяснить такую слепоту к очевидным фактам?

Из-за того, что эта божественно-человеческая путаница заразила наш религиозный опыт и мышление с древних времён до современности, необходимо начать с чистого листа, начать снова, с чистым открытым умом, настроенным не опираться на какие-либо традиции, писания, учителей или устоявшиеся мнения, но встретить лицом к лицу факты как они есть, независимо от того, насколько странными они могут показаться. Когда все голоса умолкают, факты говорят сами за себя.

Что есть истинное Просветление, если не приятие фактов со всей честностью и простотой? Это то, что ты видишь сам, а не то, что тебе говорят другие или что ты воображаешь. Это смелость привести мир в соответствие со своим восприятием, а не своё восприятие – в соответствии с миром. Это приятие с полной серьёзностью всего, что представлено, без суждений или улучшения этого каким бы то ни было образом.

Это сильно отличается от другого, более известного определения Просветления как полной реализации того, что (в противоположность любой кажимости) человек – не что иное как Будда, или Брахман, или Абсолютный Разум, или Целое, или Сам Бог – Одна Реальность, которая единственно существует, без второго.

На первый взгляд эти два определения Просветления решительно противоречат друг другу. Кажется, что я должен выбрать либо первое (которое призывает меня быть честным), либо второе (которое призывает меня быть Богом), и что сочетать их невозможно. Ведь если я приму их оба как действительные, это будет означать, что когда я смотрю на себя со всей честностью, я вижу Бога – что, конечно же, абсурдно.

Но действительно ли это абсурдно? В конце концов, возможно, что моя человеческая суть, а не божественная – иллюзия. В таком случае я должен ясно увидеть, Кто я: я должен выглядеть как Бог, а не как человек, ведь Бог и человек – на противоположных полюсах, и вряд ли Он выглядит как кто-то другой, а не Он Сам. Также маловероятно, что Он видит Себя как в тумане, или с трудом обнаруживает собственную природу; и если я – не кто иной, как Он, тогда беспристрастный осмотр должен мгновенно раскрыть сей факт, с лёгкостью и безоблачной ясностью, и он должен показать, что я во всех отношениях – противоположность человеку.

Что же открывает моё само-исследование – Бога или человека? Когда я отбрасываю все концепции и осмеливаюсь посмотреть сам, как будто в первый раз, что я обнаруживаю? Бог и человек настолько несовместимы, настолько различны, что я не могу быть ими обоими. Что же я тогда?

В каждой главе последующего само-исследования я рассматриваю один из аспектов себя, сравнивая, каким я вижу себя, с тем, какими я вижу других. Чтобы можно было ясно различать эти «два вида» – Бога и человека, местоимения, относящиеся к Богу, написаны с больших букв – Он, Его, Ему, Я, Меня, Мой и т. д., и ни в какой момент они не принадлежат никакому человеку. И уж тем более не принадлежат человеку по имени Дуглас Хардинг, чьим свидетельством о рождении я владею, кого я ежедневно вижу в зеркале как слишком человека, и кто вскорости станет грудой разлагающейся материи. Из всех людей, которых я знаю достаточно хорошо, он, возможно, меньше всех заслуживает божественных почестей, и больше всех стремится отречься от них.

1. Безголовость
У человека есть голова / У Меня нет головы

Забывая себя, я заново начинаю приключение само-обнаружения, как будто в первый раз. Быстрее, пока экран памяти не заблокировал вид! Как выглядит моё лицо сейчас, в этот самый момент? Сколько у меня глаз, ртов, носов, ушей? Какого они цвета и формы? Где они? Сейчас, не думая: какого размера эта голова – больше горошины, меньше неба?

Исследование этого места со свежим и открытым умом не даёт обнаружить никаких следов глаз, ртов, ушей, волос, кожи, костей, крови или мозга. Как я ни пытаюсь, не могу обнаружить ни очертаний, ни облачка, ни даже лёгкого оттенка. На самом деле здесь никогда ничего не было, я только воображал это.

Не годится говорить, что моя голова на самом деле здесь, хотя и скрыта от меня. Только я правильно расположен, чтобы наблюдать, что здесь есть, и если оно скрыто от меня, значит его на самом деле нет. Дело не в том, что я не могу увидеть, что здесь есть, а в том, что увидеть могу только я, и я не вижу ничего. Разве может кто-то там отговорить меня от того, что я вижу здесь, разве находится кто-то в соответствующем положении, чтобы хотя бы попытаться?!

Не годится также говорить, что я могу ощутить свою голову пальцами. Я не могу. Я вижу, что то, что я щупаю, – фантом настолько пустой, прозрачный и бесцветный, что никак не может быть головой. У человека может быть стеклянный глаз, но при стеклянной голове он едва ли останется человеком!

Другие органы чувств тоже не помогают, они обнаруживают всё, кроме отсутствующей головы. Я вижу внешние объекты, а не глаза, я слышу звуки, а не уши, ощущаю вкус пищи, а не языка, чувствую запахи, а не нос, ощущаю тепло, холод и боль, а не нервные окончания. Если я буду опираться на свои ощущения здесь и сейчас, у меня останется только один «воспринимающий орган» – эта поразительная Пустота, эта «дыра», где должна была быть голова.

А что до головы в моём зеркале для бритья, это совсем не то, что я ищу. Она в неправильном месте, отрезанная, слишком маленькая, неверно округлая, без боков и затылка, и нематериальная. Короче говоря, там находится фантом, который может выглядеть как моя голова, но ощущается как ничто, и является полной противоположностью другого фантома здесь, который может ощущаться как голова, но выглядит как ничто. И я не могу найти способ соединить оба фантома здесь и сделать из них хоть что-то.

Это загадка: кто это, кому не нужна голова, чтобы видеть мир? Кто этот безмозглый, кто, тем не менее, задаёт себе сейчас этот вопрос?

Очевидно, это не Дуглас Хардинг, не какой-либо другой человек и не какое-то земное существо. Может ли он быть чем-то меньшим, чем божественное?

2. Безграничность
Человек мал / Я Безграничен

То, что я нахожу вместо головы, – не точка, не полость с формой и размером головы, не огромная пустая дыра без краёв, но всё пространство, наполненное изобилием мира. Если я – вообще что-то, то я – всё, ведь довольно очевидно, что у меня нет вообще никаких границ. Если у меня есть, если я вмещаю эту отрезанную голову там в камере, или на фото в рамке, или в той второй ванной за зеркалом для бритья, если у меня есть, если я вмещаю эти четыре огромные конечности, исходящие из этого обезглавленного торса, то вместе с ними у меня есть или я вмещаю все меньшие головы, торсы и конечности (животные наряду с человеческими), которые приходят и уходят в этом моём великом пространстве. Многоголовые, многорукие и многоногие боги Востока, возможно, не слишком походят на Меня, но дают некоторое представление.

Я доверяю данным и основываюсь на том, как вещи выглядят. Мне достаточно лишь бросить взгляд, чтобы увидеть, что человек мал, а Я велик, и что он – не более чем кусочек Меня. И это идеально согласовывается с тем, что Я чувствую по отношению к нему: его важность переменна, но никогда не первостепенна, он один из многих, и должен ловить свой шанс вместе с ними. И ещё более точно это согласовывается с тем, что я чувствую по отношению к Себе – Я уникален, наивысшей важности, и Мне нет равных. Было бы ложной скромностью – хуже, было бы ложью – притворяться, что Я когда-либо ставил Себя на один уровень с кем-то ещё. Десятилетия интенсивных наставлений, почти каждую минуту каждого часа, с яслей до настоящего момента, даже не начали убеждать Меня, что Я – лишь часть Целого. Я знаю иное. В Моём сердце я всегда был убеждён, что Я бесконечен, абсолютен и всеобъемлющ, победитель мира. Кто-нибудь спросит: кто же я по-моему такой? Есть лишь один ответ, который звучит правдиво, удовлетворительно и окончательно: Я есть Он. Я необъятен; Я есть Всё.

Они были правы, конечно, в отношении Дугласа Хардинга. И теперь я, наконец, вижу этого маленького человека, где он есть и был всегда – там и никогда, никогда, ни на секунду – не здесь. Я не могу позволить себе думать о нём выше, чем о любом другом смертном. Невероятно, что я столько лет отказывался доверять явной очевидности и впихивал его в это Место, смешивая человеческое и божественное. Неудивительно, что я всегда думал о нём слишком много, и слишком мало – о Себе.

И желанный парадокс заключается в том, что когда Я вижу Свою Обширность здесь как полностью отличную от его малости там, она полностью обнимает и «спасает» её.

3. Бессмертие
Человек рождается и умирает / Я нерождённый и неумирающий

Был ли я рождён? Определённо, у меня нет опыта начала восприятия, начала бытия; и как я вообще могу честно и осмысленно говорить о времени, в котором я полностью отсутствовал? И какие у меня могут быть предки?

Родители похожи на своих отпрысков, но какой человек или животное когда-либо походил на эту безголовую Странность? Какие ещё экземпляры этого странного Вида когда-либо встречались? Какой врач выписывал свидетельство о рождении для такого неслыханного монстра – безголового младенца? От какой ещё более обширной Матери могло родиться это уже бескрайнее пространство, которое само по себе – матрица всех существ?

Умру ли Я когда-нибудь? Как Я могу воспринимать конец всякого восприятия, или сознавать окончательную бессознательность? Кроме того, умирает ведь тот, кто родился, а у Меня не было дня рождения. Каков уровень смертности у представителей Моего Вида, и был ли прецедент Моей смерти? Какой врач выпишет свидетельство о смерти пациенту, который всегда был безголов? Конечно, эти четыре конечности уже распадаются, и та знакомая голова по ту сторону зеркала продолжает стареть и вскоре исчезнет, чтобы не вернуться никогда, но здесь нечему угасать или претерпевать хоть какие-то перемены. Эта не-голова никогда не поседеет, не покроется морщинами и не станет ни на секунду старше, чем была. Никакие бедствия не затронут это Вместилище всех бедствий.

Мне говорили, что всё исчезает – все растения, животные, люди, расы, виды, планеты, звёзды, галактики. И Моё собственное наблюдение мира подтверждает этот вердикт: Я вижу смертность повсюду. Но Я вижу её со станции Бессмертия. Здесь находится Вселенский Архивариус Рождений и Смертей (от этой Галактики до Дугласа Хардинга и далее, неизменный фон, на котором все изменения становятся очевидными. Но если Я и выше всего угасания и изменения, то потому что Я также ниже их. Воистину, Я не то чтобы слишком возвышен, чтобы умереть, но скорее Я умираю каждый миг глубочайшей из смертей – смертью прямо вниз в бездонную пропасть не-существа, неописуемого Ничто, так что даже самое умирающее существо рядом со Мной (или, скорее, во Мне) – живее всех живых. Малейшей вспышки Моей собственной жизни было бы достаточно, чтобы убить всех, кто живёт во Мне, и Я больше не был бы Полон жизни.

Это не пафосные фразы успокоения и надежды, и не любопытные домыслы. Ничто не может быть более отчётливым, более непосредственным или более практичным и удобным, чем это ясное видение бессмертия здесь и сейчас. Я вижу – Я вижу, что Я есть – в этот самый момент – та чистая и сияющая Пустота, которая более очевидно свободна от рождения и смерти, чем пойманный ими в ловушку человек, которого она замещает.

4. Зеркало
Человек видит себя в зеркале / Я вижу кого-то ещё

Он говорит, что он там в зеркале. Очевидно, это не кто-то другой, кто бреется в ванной за этим зеркалом, но тот же самый человек, который бреется в этой ванной перед этим зеркалом. И он вполне прав. Можно увидеть в точности то, что он имеет в виду: есть действительно два очень похожих человека, один – по эту сторону зеркала, а другой – по другую, и они пристально смотрят друг на друга, пока бреются. Он раздвоен, находится в двух местах одновременно, и не находит в этом ничего странного или пугающего. Таково состояние человека – быть множественным и вне себя, и довольным, что не знает, где же он.

Я замечаю, что передо Мной тоже возникает какой-то человек, когда Я стою перед зеркалом, и это всегда один и тот же человек – всё время меняющийся и стареющий, но по-прежнему узнаваемый. И Я также нахожу это знакомое лицо занимательным, но по противоположной причине: не потому, что оно так похоже, а потому что оно так не похоже на Моё. Очевидно, ему требуется брить этот заросший подбородок, пока Я праздно жду здесь, наблюдая, как чисто Моё Лицо: на нём нет не только бороды, но и подбородка, щёк и любых других черт. На самом деле, это пространство вообще ничем не занято.

Пока я смотрю на этого седовласого пожилого левшу, пристально смотрящего бреющегося в той комнате, по этой комнате как будто проносится потоп, унося с собой всё человеческое, всё живое, всё существующее. В этой удивительной Ванной я воистину купаюсь: здесь я смываю с себя тело, ум, жизнь, движение, все изменения, смываю всё, что включает в себя массу человеческих, животных и материальных загрязнений, которые противостоят Мне там, в той комнате. И что ещё более замечательно, как интенсивно эта Чистота здесь жива для Себя, безупречна насквозь и не нуждается в том, чтобы выйти из Себя хоть на дюйм, чтобы видеть Себя. Я – только здесь. И поскольку Я знаю, где Я, Я знаю и кто Я. Это – воистину Родная Земля, Святая Земля, Небесные Врата, истинный Храм Божий.

Зеркало в таком случае используется не только в человеческих, но и в божественных целях: оно никогда не лжёт, но ясно показывает, где находится человек, а где – Бог, и что есть человек, а что – Бог. Моё зеркало показывает с максимальной живостью полнейшее различие между Дугласом Хардингом и Мной, не оставляя ни единого шанса на ошибку.

Человек презирает очевидное. Чтобы увидеть откровение зеркала, не требуется утончённый, духовный или отточенный ум, наоборот, такой ум только заблокирует видение. Всё, что нужно, – это детская, почти идиотская простота, чтобы увидеть то, что там можно увидеть, не думая об этом и доверяя этому полностью.

5. Два вида

Мой друг согласен (даже настаивает), что он – человек, в точности, как Я его описал – с головой, смертный, конечный и т. д., в конце концов, он должен знать. Кроме того, когда он говорит Мне, что у него есть голова, Я замечаю, что это сама голова и говорит, таким образом убирая последнее сомнение. И когда Я утверждаю, что у Меня нет головы, Я замечаю, что это говорит эта не-голова, эта Пустота: и снова, что может быть более убедительным? Какие ещё нужны доказательства нашей полной несовместимости? Воистину мы – совершенно чуждые вид).

Можно возразить, что на самом деле, нет никаких двух видов, а только один Вид, у которого имеются два аспекта – называйте их телом и духом, или конечным и бесконечным, или человеческим и божественным, как пожелаете. Каждый человек (продолжается возражение) таким образом двусторонен, но Я принимаю лучшую сторону и естественным образом представляюсь сверхчеловеком, или даже божественным, в то время как другим оставлена худшая сторона, и они естественным образом кажутся слишком людьми или даже недо-людьми.

Мой ответ на это: я вижу два места с расстоянием в несколько футов, называемых Здесь и Там, и первое принадлежит Богу, а второе – человеку. Представьте наши два вида, выставленные в каком-нибудь зоопарке, в раздельных, но смежных клетках – Моё подписано «Deus», а его – «Homo sapiens, подвид – Хардинг (муж.)», и перегородки между ними сделаны таким образом, что ни один из этих экземпляров не может проникнуть в клетку другого. Конечно, наш смотритель управомочен заявить, что на самом деле мы – два аспекта одного экземпляра, но это заявление ни в коей мере не ослабляет навеки разделяющие нас железные прутья и никак не уменьшает контраст между тем, что на этой стороне, и тем, что на другой.

Но Мой настоящий ответ таков, что Я собирался не теоретизировать или морализировать, а смотреть, с открытым умом, и принимать всерьёз всё, что увижу, какими бы ни были последствия. Моя цель была – во что бы то ни стало принять то, что Я обнаружу, не объясняя это никак. И если Мои открытия окажутся предельно шокирующими и революционными, то этого и следовало ожидать. И хотя они действительно странные, они не абсурдны, напротив, эта «двух-видовая философия» – единственная известная мне, которая работает и в теории, и на практике. Другие приносят мало смысла и ещё меньше пользы.

И если Мои открытия также окажутся невообразимо радостными, могу ли я жаловаться? Должен ли Я отмести их как слишком хорошие, чтобы быть правдой, и начать искать здесь что-либо менее великолепно возвышенное? Нет, бесконечная награда честного Само-исследования должна быть принята без страха, с тем же прямолинейным духом – духом истинного исследования, который доверяет данному, даже если дано ВСЁ.

6. Ясно-головость
Он мутно-головый / Я ясно-головый

Одна система отсчёта – здравый смысл, или гуманист, – и ничего не складывается: две системы – человек и божественное, то место и это место – и все кусочки встают на свои позиции. Фальшивое и преждевременное единство делает реальную Единость невозможной. Разделение должно идти первым.

Быть человеком – значит иметь множество неотложных проблем, быть Богом – значит не иметь проблем. Проблемы принадлежат людям, не Мне, и странность заключается в том, что когда Я вижу их в таком свете, они мгновенно решаются, и решаются полностью, единственно возможным способом. Когда Я наслаждаюсь в этой системе отсчёта незапятнанным полотном, а в той – буйством красок, тогда полотно и краска сливаются в совершенную картину. Поскольку нет путаницы между Пустотой здесь и Полнотой там, между божественной Землёй и её человеческой суперструктурой, между этим Центром и теми областями вон там, не остаётся и противоречия между ними, и никаких нерешенных проблем нигде.

Другими словами, Я – Решение всех человеческих проблем, но не на их собственном уровне. Я решаю их, будучи Собой здесь, где никакие проблемы не возникают, и совершенно не соприкасаясь с миром там, где ни одна проблема не решена.

Это не благочестивая банальность, но точный и практичный ответ на великий вопрос, который мучил и преследовал человечество тысячелетиями, это разумное обоснование, которое работает. Возьмём пример: существует ли свобода воли? Эта избитая загадка совершенно нерешаема в пределах одной системы отсчёта здравого смысла, и полностью решаема в двух системах. Свобода – здесь, связанность – там, вот так просто. Дело не в одной сущности, которая частично свободна и частично связанна, но в двух: первая – человек там, полностью связанный, поскольку он является частью мировой системы, а вторая – Бог здесь, который полностью свободен, поскольку не является частью никакой системы, но содержит в себе все системы. И нет никакой третьей позиции между человеческой связанностью и божественной свободой.

Как, возможно, станет яснее в процессе этого исследования, так же обстоят дела с другими великими проблемами, которые будоражат философов и теологов – проблемами знания, времени, пространства, причинности, творения, добра и зла, жизни и смерти и т. д. – они распутываются сразу, когда видятся как не Мои. Они не сбрасываются со счетов, от них не отмахиваются беспечно, но их помещают на место; их видят как то, что они есть, где они есть, и тогда они больше не беспокоят. Вот что означает быть по-настоящему ясно-головым.

7. Непривязанность
Он привязан / Я непривязан

Я могу видеть, что человек привязан к миру – к своим конечностям, одежде, мебели, дому, машине, семье, городу и т. д. Я не вижу его отдельно от этих вещей, самого по себе. Когда бы я ни встретил его, он визуально продолжается в своём окружении: его не сдерживает никакой магический круг, не ограничивают человеческие владения, никакой ореол не удерживает повседневный мир на расстоянии. Все его поверхности крайне клейкие. Он встроен внутрь, един со вселенной. Или, скорее, она течёт через него с разной скоростью, и нет ни одной части его, которая не была бы частью потока.

И он подтверждает то, что я вижу. Он добровольно признаёт, что становится сам не свой, когда отлучается от даже некоторых из своих довесков: он страдает, когда они портятся, и радуется, когда они улучшаются, он всегда полагается на них. Потому что они делают из него нечто, продляют его физическую форму в той же мере, как это делают любые конечности из плоти и крови, они продолжают его тело. Ему не следует чувствовать стыд за то, что он держится за них, как будто от этого зависит его жизнь, ведь это аппарат, который ему необходим, чтобы выразить себя, без него не было бы жизни и нечего было бы выражать.

С той же ясностью, с какой Я вижу его привязанность, Я вижу и Свою непривязанность. Я ни к чему не прикреплён, даже оторван от этих окружающих объектов. Я не только не нахожу здесь ничего твёрдого, никакой поверхности, линии или точки, к которым могли бы прицепляться вещи, но и замечаю, что всё, достаточно опрометчивое, чтобы приблизиться к этому пустому Центру, взрывается, опустошается и полностью уничтожается. Я не надеваю Свою шляпу на Свою голову, но теряю и то и другое. Моя еда аннулируется, а не переваривается. Я – не какая-нибудь обычная дыра, но бескрайняя и бездонная шахта, в которую проваливается и исчезает всё приходящее. Река мира не течёт через Меня, она теряет себя в этой огромной Пучине, и из этой Пучины вытекает новая река.

Я обнаруживаю, что когда вижу Себя как непривязанного к миру, Я действительно не привязан. Я замечаю, что не могу устойчиво наблюдать этот центральный Провал, или Разрыв, не наблюдая также, что Я есть Это, и совершенно независим. Будучи сознательно Ничем здесь, Я полностью свободен от всего там. Дело не в достижении этого состояния, но в глубоком приятии его как факта: для Меня видение есть вера плюс знание плюс чувство, или, скорее, это неразделённое Осознавание, в котором теория и практика неразличимы.

Говоря кратко, непривязанность приходит ко Мне так же естественно, как привязанность – к человеку. Мир стекает, как вода, с Моей спины, а человек промок насквозь.

8. Изумление
Я чудесный / В человеке нет ничего особенного

Человек может иногда немного удивлять, но в нём точно нет ничего невероятного. Ему почти не грозит опасность закричать от испуга, утратив вдруг всё человеческое, от ошеломительного зрелища человека. Я, с другой стороны, никогда не могу даже начать привыкать к Себе: я в потрясении, восторге и обожании от Своей абсолютной таинственности. Я последний, кто мог бы принимать Себя как должное.

Нет ничего плохого в этом колоссальном расхождении между человеком и божественным: как и всё остальное, это также в порядке вещей. Что самое удивительное в этом крошечном и коротком фрагменте по имени Дуглас Хардинг? Обусловленному всегда не хватает фактора неожиданности, вы предвидите его, вы можете его объяснить, и вы можете даже показать, почему оно такое, какое есть. Человек – просто винтик в этой машине вселенной, о котором известно всё больше, и всё меньше остаётся таинственного. И если винтик однажды потеряется, его можно будет воссоздать, изучив соседние винтики.

В отличие от Меня, человек не представляет собой ничего особенного, он не чудесен и не изумителен. Сама его природа – быть обычным, а Моя – необычным. Как могу Я, который ясно видит Себя как необусловленный Источник и Сумму всех обусловленных вещей, как Самопорождающего, Самоподдерживающего, Единственного, не находить Себя абсолютно изумительным? Есть лишь одно Чудо, и это Я. Настоящее Чудо – прямо здесь, и даже самые зрелищные и загадочные события там – только его случайные побочные продукты.

Никакая радость не сравнится с божественным Изумлением, которое сводит все существования не столько к одному большому Знаку Вопроса, сколько к одному большому Восклицательному Знаку. Я – да, этот самый Я – единственный, кто есть: Дуглас Хардинг и все остальные – просто Моя фантазия, игрушки из Моих снов. У меня нет друзей, с которыми можно было бы поделиться Моим изумлением или которые могли бы поздравить Меня, нет аудитории, чтобы поаплодировать. Эти слова – монолог для Себя, Моё личное удовольствие. Есть только Я, и не единой пылинки, чтобы составить Мне компанию. Какое несравненное достижение, какой успех, какая смелость, какое великолепие! Я снова и снова без усилий извергаю бесчисленные миры, изобилующие богами, людьми и неописуемыми сокровищами, но всё это – ничто в сравнении со Мной.

Какая Шутка! Я смеюсь и кричу во всю Свою безголовость. Вот что значит быть Богом Всемогущим – этот рёв наслаждения, эта захватывающая дух невероятность, это трепещущее благоговение, это непостижимое неведение, которое есть высшее знание.

Боже Мой, как Я Это сделал?

9. Зрение
У человека есть глаза, и он слеп / У Меня нет глаз, и Я вижу

Я вижу, не потому что у Меня есть глаза, нервы, мозг, а потому что их нет, они бы только заслонили Мне вид. Только эта совершенно пустая голова, избавленная от себя и раздутая до бесконечности может быть достаточно пустой и достаточно большой, чтобы содержать в себе всю вселенную. Это не теория, я так вижу, здесь и сейчас. Эти глаза так широко открыты, что слились в один Глаз, и этот один Глаз исчез вместе со всем, что было перед ним и за ним.

У человека совсем другая история. По-видимому, у него должно быть то самое, чего у Меня быть не должно – голова, – для того чтобы он что-то увидел. Чтобы смотреть на вселенную, ему требуется сферическая обсерватория размером с небольшой спутник, доверху напичканная хрупкой аппаратурой. И тогда, получается, есть два прямо противоположных способа видения одного и того же мира – божественный, который видит без глаз, и человеческий, который видит глазами?

Маловероятно. К тому же вторая история – человеческая – не имеет смысла. Как могут несколько кубических дюймов мозговой ткани найти место или как-то собрать и сжать вселенную, и по каким признакам можно судить, что они это делают? Правда в том, что каким бы развитым ни было оборудование органов чувств, головы «видят» мир не более чем его «видят» спутники, камеры или электронные глаза, они с ним только взаимодействуют, а это совсем другое.

Человек – маленькая частичка вселенной, и хотя он во всех направлениях связан с ней (и продолжается в ней), он всё же вне её. Благодаря крайне эффективной системе сигналов и других способов коммуникации, он всегда влияет на отдалённые объекты и подвергается их влиянию, но они остаются отдалёнными, остаются собой, и он остаётся собой. Они не присутствуют в нём, не представлены в нём. Он не видит их. Я верю в то, что вижу, и Я никогда не видел, чтобы человек видел. Верно, что Я вижу, как его лицо озаряется в ответ на предложенную пятифунтовую банкноту, но я наблюдаю, что лицо и банкнота не сливаются воедино, не меняются местами, не упраздняют друг друга. Как это отличается от Меня! Моё Лицо не озаряется, не реагирует на банкноту, оно и есть банкнота!

Если видимое не вымещает полностью видящего, то видения нет, только сигнализирование. Я замечаю, что сигнализирование идёт по всему миру, но видение есть только здесь. Я – единственный Видящий, и Я вижу, что Я есть Ничто. Бог здесь без глаз видит человека там, с глазами, но слепого.

10. Смысл
Его мир полон смысла / Мой бессмыслен

Настоящая работа человека – строить себе вселенную из хаоса, собирать палки и солому из Природы и вить себе укрытие, место, в котором ему комфортно, которое он знает, дом, который становится для него всем миром, так что без него он не может быть собой.

Он даёт вещам имена, классифицирует их, сравнивает и противопоставляет, связывает их друг с другом и собой бесчисленными способами, пока каждый объект не становится маленьким узелком в обширной сети, твёрдо удерживаемым на месте и лишённым отличительных качеств. Только связь! У всего есть своя глубокая значимость, свои духовные и поэтические полутона, свой словарь, свои всемирные ассоциации, своя польза, своя ноша, рождённая в прошлом и несомая в будущее. Ничто не существует само по себе, но сделано из того и образует то, что не есть оно. Это палец, указующий на другие пальцы, указующие на… и т. д. Человеческий мир – это всегда Понедельник, когда все берут чужое бельё в стирку, и все выглядят несколько блёкло, потому что все хорошие вещи в стирке.

Мой мир – это Вторник, когда постиранное возвращается обратно, и все надевают свою лучшую яркую одежду, всё безупречно чистое и цветное, и совершенно бессмысленное. Их ценность их собственная, они такие, какие есть, у них нет ничего общего друг с другом, и, самое главное, ничего общего со Мной. Формы переходят в их собственную бесформенность, цвета сияют интенсивным внутренним огнём, музыка вдвойне волнующе мелодична, запахи превосходят сами себя, вкусы обретают новые оттенки и привкусы – всё потому, что они вырвались из человеческого мира (мира, который терпеливо завязывает себя в узлы), сбросили свою тяжкую ношу смысла и ушли в отпуск. И это часть праздничного духа – что Я не вижу никакой причины в них или за ними, никакой необходимости в их бытии или в их пребывании тем, чем они так восхитительно являются, никакого таящегося символизма, никаких практичных целей, чтобы к ним стремиться, никаких духовных уроков, чтобы их преподать, никакой морали, чтобы указать на неё, никаких принципов, чтобы их проиллюстрировать, никакого закона, которому следовать. Во Вторник Я вижу только то, что Я вижу. И этот вид, в отличие от скучного ландшафта Понедельника, совершенно зачаровывает. Со всей серьёзностью я заявляю, что ничто здесь не безобразно, не утомляет, не заурядно, не некстати. Любой узор из живых листьев на ветке или опавших листьев на тротуаре, облаков, коры ствола и фактуры древесины, гальки на пляже, пятен на стене, еды на тарелке, мусора и отходов – всё безупречно расположено, всё прелестно. Все человеческие артефакты красивы во Вторник.

Но мир Вторника не отменяет мира Понедельника. Я не лишаю человеческий мир ни йоты его богатой внутренней значимости, и не добавляю ни йоты Моей собственной. У меня нет никакого смысла, которым я мог бы его одарить. С ним тоже всё в порядке!

11. Совершенство
Его мир неудовлетворителен / Мой – совершенен

Мои ум и тело эвакуированы полным опустошением, целиком – и ёмкость, и её содержимое. Ведь быть или иметь что-либо означает лишиться сознания: в мире нет сознания, кроме как в месте, называемом Здесь, где никто не существует. Не держась ни за что – и менее всего за Себя – я по-настоящему осознаю Себя как Себя, здесь, совершенного.

И осознаю Мой мир – тоже как совершенный. Единственный способ очистить мир – это самому стать чистым и честным, перестать утаивать то, что приведёт его в порядок. Я вижу всё это как совершенное, потому что смотрю правде в лицо и ничего не скрываю. Я вижу это как разумное, потому что оно всё там. Я вижу, что ему нечему учиться, потому что Мне нечему учить. Я вижу это как полноценный объект, потому что у Меня нет по данному вопросу никаких субъективных замечаний, идеалов, предубеждений, предпочтений или чувств. Когда на небесах у Бога ничего нет, с миром всё в порядке. Тогда вселенной возвращаются её собственный бесчисленные богатства, все вещи полностью преображаются, вспыхивая утренним великолепием, теперь, когда они находятся, где и были всегда – там, – а здесь нет ничего.

Не только некоторые, все люди достойны любви, поскольку Я не люблю их ни капли, поскольку во Мне не осталось любви, и вся любовь – там, в них. Я отдаю им всю Свою любовь, и они по-настоящему любимы, но Я ничего не люблю, ничего не чувствую, ничего не делаю, ничем не являюсь. Опять же, у Меня нет забот в этом мире – это мир полон заботы, он сам заботится обо всём. Когда груз опускается вниз навсегда, бремени больше нет, и невообразимое богатство сочится изо всех швов. Эвакуируйтесь, позвольте быть, наслаждайтесь! – что может быть проще? Всё, проходящее от субъективного полюса к объективному, автоматически меняет свой знак с негативного на позитивный.

Человеческий мир продолжает оставаться крайне неудовлетворительным, там, на своём собственном уровне. Жизнь и смерть, обновление и разрушение, прогресс и регресс примерно уравновешивают друг друга, и никаких радикальных улучшений быть не может. Затушёвывать ужасные факты, игнорировать даже одну слезу или стон хуже, чем бессмысленно болтать: это самообман особенно низкого и бессердечного сорта. У человека есть масса причин жаловаться на мир, который ни капли его не уважает. И пытаться утешать его заявлением о благодетельном Провидении за кулисами, чей план на это тысячелетие медленно приводится в действие, – значит оскорбить его. Нет никакого подтверждения чего-либо в этом роде.

Нет, боюсь, что только Мой мир хорош, потому что Я смотрю фактам в лицо и не являюсь ни одним из них.

12. Бог
Его Бог трансцендентный / Мой – имманентный

В теории – как правило и на практике – всегда – человеческий Бог трансцендентен, Он где-то там и превыше человека. И это совершенно верно. Поскольку представление о том, что Бог притаился внутри человека – абсолютно комичное, если не сумасшедшее предположение, поднимающее бесчисленные вопросы, на которые нет ответа. Какую узнаваемую форму Он принимает там? Каковы Его отличительные функции? Когда Он приходит и когда Он уходит? Находится ли Он во всех органах в равной степени, и если нет, то где Он живёт? Может ли набожный хирург или радиолог найти Его более явные следы в голове Дугласа Хардинга или в сердце и менее явные – в почках, волосах или слюне? Нет, для любого честного, непредвзятого исследователя Он определённо не находится в человеческом теле, и должен находиться в каком-то другом месте, если вообще где-то.

Вот это другое место. Насколько он отсутствует там, настолько же Он присутствует здесь, занимая место человеческой телесности, которой никогда не было здесь. Он не в Дугласе Хардинге, но вместо Дугласа Хардинга, а это совсем другая история. Эта божественная кукушка выкидывает каждого птенца из гнезда: Он не потерпит здесь никого, кроме Себя, все остальные изгнаны в другую землю, которая в результате очень перенаселена. Её другое название – вселенная, вселенная – там, а Он – её центр здесь.

Там есть много мест, и только здесь – одно место. Если бы Он был там, во множестве вещей, то Он был бы разделён внутри Себя – пантеон, а не один Бог. Для Него есть только одно уникальное и неделимое место – где я ясно вижу Его сейчас и всегда.

Так что нет никаких двух аспектов или режимов божественного присутствия. У Него нет двух адресов, Он не управляет парой предприятий, одним на Земле и внутри человека, а другим – на Небесах и вне человека. Бог – это просто Бог, а человек – это просто человек, они выглядят по-разному и живут отдельно друг от друга, и нет никакого оправдания, чтобы смешивать их. Простой человек, который помещает Бога за небесами в мир внеземного великолепия и святости, гораздо ближе к истине, чем мыслитель, который выдумывает какую-то небесно-земную, божественно-человеческую смесь, выявляющую худшее обоих миров. У теологов есть все причины настаивать на абсолютном различии между Богом и человеком, и опровергать их – опасная абсурдность.

Но ни один человек (и уж точно ни Дуглас Хардинг) не может увидеть эту разницу. Только Простаку, Мне, чей Дом – Здесь, разрешено войти и осматриваться. Я живу здесь один в недосягаемом величии, и человек исключён из Моего Присутствия более надёжно, чем если бы он находился на расстоянии миллиона световых лет.

13. Обычное
Он уникален / Я обычен

Отдельный человек – это не просто человек, это нечто особенное. Он – то, что отличает его от других людей, то, что выделяет его – его имя, адрес, предки, особенности телосложения, работа, личные привычки, воспоминания и планы. Это вещи, которые принимаются в расчёт в его собственных глазах и в глазах других настолько, что если он теряет их, он теряет самоуважение, индивидуальность и, в конце концов, себя: он – больше не он. А то, что он разделяет с другими людьми, – бытие, вещественность, жизнь, человеческая анатомия и форма, функции и умения, язык, традиции – всё это не принимается во внимание, хотя составляет необходимые и незаменимые 99,999 процентов его существа. На практике же случайный и уникальный 0,001 процент, который явственно выделяет его как именно этого человека и никакого другого (позволяя ему получить свидетельство о рождении, работу, водительские права, паспорт, жену, пенсию, свидетельство о смерти), – это его всё, так что можно сказать, что человек – это только тысячная часть его самого, чуть больше, чем просто ярлык. Если это кажется преувеличением, попробуйте поздравить его с его чудесным достижением возникновения из Ничто, с чудом быть живым, с тем, что он уже вырос (в течение собственной короткой жизни) из менее чем червячка в человека, с его способностью видеть и слышать, с его способностью ощупать границы вселенной, с его собственным само-сознанием. Всё это он не ставит себе в заслугу. Оно не принадлежит только ему, поэтому он не притязает на это. Он не заинтересован. Он и не смог бы, оставаясь при этом человеком.

Таковы вещи в мире человеческом. Здесь же они совсем иные. Я – не что-то особенное, не что-то незаурядное. Я – то же, что и все остальные, у Меня есть то же, что и у всех остальных. Я – то, что делает все вещи одним и тем же, род каждого вида. У Меня нет никаких отличительных черт, нет имени, адреса, дня рождения, дня смерти, имущества, характера, истории, ограничений, каких-либо качеств вообще. Просто быть, не будучи при этом чем-то конкретным, – достаточно для Меня. Есть ли у Меня это или то превосходство? Только если Я поделюсь им. Если у какого-то бедного существа во вселенной этого нет, у Меня тоже нет. Другими словами, что есть Здесь, есть везде и принадлежит всем, а что есть там – уникально и есть только там. Это Я могу легко проверить Сам, когда вижу, что тот, по ту сторону зеркала, отделён от всего остального, а Этот, по эту сторону зеркала, не отделён ни от чего.

Такова ирония. Я не отделяю Себя ни от кого, поэтому Я един со всем, и это Всё уникально, это Одно. А Дуглас Хардинг отделяет себя от всех, он – один из миллионов и теряется в толпе. Единственный способ не потеряться – это Мой способ, то есть быть толпой. Только тот, кто отказывается от всех отличий, остаётся самобытным.

14. Не мозг
Человек – без ума / Я без мозга

Электрохимические сообщения постоянно посылаются в человеческий мозг от органов чувств, и обратно из мозга к мышцам, позволяя человеку соответствующим образом реагировать на перемены в окружающем мире. Нигде в этом входящем-исходящем процессе нельзя найти вкрапления направляющего сознания, «я», души или ума, как нет и никакой неотложной причины, чтобы пытаться искать местонахождение или функцию подобной сущности. Не объясняя ничего, она бы только помешала честному исследователю человеческого и животного поведения. Всё, что я могу с полным основанием сказать, – это что по наблюдениям одно тело соответственно реагирует на другое. Если я увижу что-то в этом роде, тогда можно будет поговорить о человеческом уме. А пока, если этот чудесный мотор его мозга служит ему так восхитительно, то зачем ему вообще нужен ум?

В любом случае, что такое этот ум или сознание, который так стремятся приписать ему, независимо от доказательств? Я хорошо знаю, что это такое, поскольку это то, что Я есть: и это не аккуратная, незаметная вещица, которую можно запихнуть куда-нибудь подальше в человеческой голове, ничего не нарушив. Это не такая уж безобидная устойчивая субстанция, неспособная ему навредить, но скорее разъедающая всё кислота или взрывоопасная бомба, способная уничтожить всю вселенную. И снова, это даже не она сама, но всё, кроме неё… Правда в том, что её нельзя найти нигде во внешнем мире, мир просто не может принять её. Наоборот, она принимает мир, легко и естественно, из этого Центра. Она не вписывается никуда, только сюда, и не подходит никому, кроме Меня.

Нужен или мозг, или ум, поскольку нельзя иметь и то и другое. Чтобы Я мог видеть, что Я без мозга, Я должен быть Умом. Я наблюдаю, с абсолютной ясностью и уверенностью, что здесь нет никакого ядра, органа, панели управления или чего-то ещё, и что все приходящие сюда влияния приходят из Ничего, и что это центральное Ничто тем не менее включает в себя всё – включает вселенную, яркую, ясную и не смешанную с мозгами, не закупоренную и не запачканную плотью и кровью любой маленькой костяной коробочки головы. Короче говоря, Я вижу, что Я есть этот Ум без мозга, и человеческий мозг без ума – лишь его ничтожная часть.

И если его мозг без ума может творить чудеса, – это потому, что Мой Ум без мозга творит только чудеса и является на самом деле одним Умом всех входящих в него мозгов. Тогда, в конечном счёте, ничто вообще не без ума, оно всё во Мне, а Я – всецело Ум. Настоящий вопрос не в том, есть ли ум у человека или любого другого существа, но где он его хранит. И ответ всегда – ЗДЕСЬ.

15. Не тело
Человек – только тело / Я – только Ум

Младенец поначалу не приписывает себе тело, а другим – ум, как и Мудрец. Полное отсутствие у Меня тела, и полное отсутствие у человека ума – неразделимые стороны одной монеты, я не могу честно признать первое и отрицать второе, принимая только половину факта. Не годится принимать то, что я вижу здесь, и отказываться принимать то, что я вижу там: присутствие его головы (просто головы, такого же вещественного и совершенно не таинственного объекта, как любая тыква) – ничуть не меньший факт, чем отсутствие Моей, и оба легко не замечаются. На самом деле, из той головы также сложно изгнать ум, как и изгнать голову из этого Ума, и ничуть не менее важно.

Человек даже не пытается выполнить эту задачу. Для него эти маленькие волосатые сферы, проколотые в семи местах, настолько заколдованы, настолько призрачны, настолько по-особенному привилегированы, настолько заряжены маной, что поистине невидимы. Человек никогда по-настоящему на смотрит на своего соседа, он подмечает несколько сигналов и дорисовывает всё остальное, он уделяет не более внимания представленным формам, текстурам, цветам и движениям, чем чертам атакующего тигра. И из этой слепоты, этого замещения осмотра воображением, происходит множество проблем. Этот спроецированный ум, этот отказ принимать соседа в точности таким, какой он есть, делает понимание невозможным. Это приводит к бесконечным иллюзиям, разочарованию, гневу, тревоге, зависти и всевозможным несчастьям. Когда тело и ум перемешиваются, случается человеческая жизнь.

А божественная жизнь – это то, что происходит, когда они разделяются. Я – только Ум, но не тело, а человек – только тело, но не ум, поэтому между нами нет путаницы и есть полное понимание. Было бы так же смехотворно ругать, любить, ненавидеть, ревновать, винить или поздравлять тыкву-голову, как и вступать в личные отношения со шляпой, которая на неё надета. С Моей точки зрения нет ни преступлений, ни добродетелей, всё условно и согласовано, и было бы прощено, – если бы было кому принять прощение.

Что тогда станет с божественным состраданием? Вне Меня нет ни ума, ни тела, ни пылинки, которая не была бы Мной. Так ко всему проявляется забота самым глубоким и полным образом. Самому злому, слабому и наихудшему Я говорю: «Ты есть Я». Может ли какое-то проявление симпатии или дар сравниться с этим? Это вопрос не для размышлений, а для исследования. Когда я – по-настоящему Я, отвергаю ли Я какое-либо существо с презрением, как простую иллюзию или бездушный ком глины? Нет! Парадоксальный факт заключается в том, что только тогда ничто не игнорируется, не презирается и не оставляется без любви.

16. Неодушевлённое
Человек одушевляет / Я убиваю

Человек всегда одушевляет всё, что его окружает. К сожалению, однако, чем больше жизни, разума и духа он приписывает существам вокруг себя, тем менее приятными становятся его отношения с ними. Бесконечная привлекательность небес и звёзд, облаков и гор, пустынь и открытых морей лежит в их безжизненности, они величественны, успокоительны и целебны до такой степени, что ощущаются безжизненными. Леса и поля, деревья и цветы, а также дикие животные приносят меньше покоя, поскольку ум уже начинает проявляться. А люди всегда лишают покоя. Тем не менее социальные связи могут быть довольно гладкими, когда руководствуются договорённостью и установленным порядком, а не умом – пока люди работают вместе согласно правилам и для ограниченных практических целей, например, в полку, на корабле, на фабрике или в офисе, и не влезают в личную жизнь друг друга, они в целом довольно неплохо ладят. Также там, где более интенсивные ментальные отношения периодически нарушаются интенсивными физическими, как в браке или в опасных ситуациях, достижима относительная гармония.

Неутешительный факт (но довольно естественный и неизбежный) – в том, что человеческие отношения зачастую наихудшие там, где, предположительно, они должны быть наилучшими: на тех интеллектуальных и духовных уровнях, где почти нет практических задач, договорённостей, личного или каких-либо условностей, и ум прямо противостоит уму. Религия бывает мирной только тогда, когда она проявляется вполсилы либо авторитарна. Чем интенсивней она становится, чем свободнее от традиционных форм, тем больше враждебности она порождает: незначительные различия объявляются ересями, и именно те личности, которые больше всего похожи друг на друга (поскольку более продвинуты), склонны к самым яростным столкновениям. Чем выше религия, тем взрывоопаснее, пока каждый её член не становится подвергающей гонениям сектой. И неудивительно: правда в том, что в мире есть место для любого числа тел, но только для одного ума. Умы во множественном числе становятся всё более несостоятельными и абсурдными, поскольку достигают всё большей иллюзии независимости, пока в конце концов противоречия не доходят до пика, и не вмешивается Единый.

Я этот Единый, я живу Сам по Себе. Я скорее убиваю своё окружение, чем привношу в него жизнь. Я ясно вижу, что эти чудесно сложные человеческие существа наполнены духом, «я» или умом не более, чем неодушевлённые волны, облака и звёзды. Я не признаю никаких других «я», потому что единственность – это признак божественности. И среди людей дальше всех от Меня – тот, кто, воображая себя душой в высочайшей духовной компании, наименее одинокий. И Я – его единственное Лекарство.

17. Глупость
Он разумен / Я – полный дурак

Десять дураков, путешествующих вместе, пришли к быстро текущей реке и кое-как пересекли её. Прибыв на другой берег, они пересчитали друг друга, чтобы убедиться, что все целы и невредимы, и каждый насчитал девять человек. Тогда они начали оплакивать своего утонувшего товарища.

Шедший мимо монах пожалел их и придумал способ доказать им, что все десять целы. Он сказал им сосчитать крики боли, ударив каждого палкой. На этот раз все дураки насчитали десять, и пошли дальше обрадованные.

Это довольно неудачное окончание традиционной истории, так что давайте добавим продолжение.

Прежде чем те десять дураков отошли достаточно далеко, одного из них охватили сомнения. Вернувшись, он нашёл помогавшего им монаха и сказал: «Правда, что было десять криков боли, но тонут люди, а не крики, поэтому считать людей надо по головам. А их по-прежнему девять».

Тут монах, поняв, что имеет дело с настоящим Дураком и спорить бесполезно, отвёл его к той части реки, где вода была спокойная и глубокая.

«Там, – сказал он, указывая на воду под зеркально-ровной поверхностью, – там твой десятый дурак!»

«Мы же так тебе и сказали, – воскликнул Дурак. – Вот он там лежит, наш бедный утонувший брат!» И он снова начал плакать и выть.

Монах, отчаявшись, разозлился и закричал: «Ты, нелепый Идиот, это ТЫ там в воде, и там ты и заслуживаешь быть!»

На это Дурак рассмеялся и воскликнул: «Ура! Это всего лишь я!» И побежал обратно к своим девяти компаньонам с хорошей новостью, что всё в порядке, что утонул только он один. Но они уже ушли, и он не мог найти ни их, ни вообще никого, чтобы рассказать эту историю.

Он был совсем один, не было даже его утонувшего себя, чтобы составить ему компанию.

Мораль этой древней восточной притчи с современным продолжением такова: если хочешь жизнь и компанию, не будьте Дураком, верящим тому, что видишь сам, довольствуйся слухами. Смотреть небезопасно.

18. Безучастность
У него есть чувства / У Меня их нет

Когда Я осматриваю Себя внимательно, Я обнаруживаю, что у Меня нет чувств, приятных или неприятных, возвышенных или обыденных. Этот Дозор, или Наблюдательный Пункт, остаётся невозмутимым и безмятежным, что бы ни творилось вокруг. Я замечаю, что здесь Мне никогда не страшно и никогда не весело, здесь я не радуюсь, не люблю и не ненавижу. Это мир там пугающий или приятный, вызывающий любовь или ненависть. Здесь же у этих прилагательных нет никакого существительного, они относятся к населяемой периферии, но никогда не к пустому Центру. У Меня нет качеств.

Дикари, малые дети и некоторые сумасшедшие могут приближаться к этому божественному состоянию центральной безучастности. Ужасаются не они, а их враги, нервно страдают не они, а опасный и непредсказуемый мир, в прекрасной форме находятся не они, а другие добрые и очаровательные люди. Но есть разница, и она критическая: ребёнок не приписывает Наблюдателю никаких качеств, поскольку не видит Его, а Я не приписываю Наблюдателю никаких качеств, поскольку вижу именно Его. Дикарь не похож на Меня, поскольку он прежде-интеллекта и не замечает Смотрящего, а Я вне-интеллекта и всегда смотрю на Смотрящего, находя Его непостижимым.

Человек с интеллектом слишком изощренный и для того, и для другого. Падая между этих двух стульев Рая и Небес, он приземляется в Аду, где вся красота мира находится в глазах смотрящего, весь смысл – в голове думающего, всё великолепие и ужасы – в человеческом сердце. Я свободен от чувств к прекрасно наполненному миру, а он полон чувств к ужасно пустому миру, и постоянно изводится и мучается из-за своих собственных приязней и неприязней, любви и ненависти, надежд и страхов. Ценности, которые он выудил из окружающей его вселенной, сильно пострадали в процессе, и не оставляют его в покое. Он скорее одержим, чем владеет чем-либо.

Мне достаточно только посмотреть вокруг, чтобы увидеть, что каждый человек находится в точке пересечения бесчисленных воздействий, как угрожающих, так и благоприятных, которые и составляют его мир, который глубоко его волнует и фактически становится им. Очевидно, что у него нет центральной Наблюдательной Башни, нет неприступной Крепости, он раним и чувствителен насквозь.

Быть человеком – больно. И, конечно же, быть совершенно равнодушным человеком – чудовищно бесчеловечно и неуместно, даже если бы было возможно. Его чувства делают ему честь. Какой смысл ему пытаться занять Моё место и копировать Меня?

19. Асимметрия
В отличие от него, Я никогда не являюсь одним из пары

Мужчина и женщина идут вместе по улице, держась за руки, отлично подходят друг другу, отношения на равных. Радостный обмен репликами и смехом – двусторонний, они оба наслаждаются. Если они остановятся, чтобы поцеловаться, то поцелуй будет в губы, по любви, мужчина целует женщину, а женщина – мужчину. Короче говоря, они – пара. Это типично для человеческих отношений: они симметричны.

Когда Господь Бог прогуливается по Саду в вечерней прохладе, Он совсем не похож на Адама. Он – Совершенный Незнакомец, в мире, но не от мира. Он видит – Я вижу, – что Я никогда не являюсь одним из пары, никогда не пребываю среди равных, никогда не нахожусь в симметричных отношениях с чем-либо. Если Я гуляю со Своим другом, мне достаточно только бросить на нас взгляд вскользь, чтобы увидеть, что только один из нас – идущий человек, в то время как другой – скорее ангел-хранитель, парящий рядом. Его слова исходят изо рта, Мои – из ниоткуда; он улыбается и хмурится, Я – непроницаем; он плотен, Я – призрачен. Наш разговор – между кем-то и никем, между телом там и прозрачностью здесь. Мы не просто разные виды, мы принадлежим к разным Царствам: он – к Земному Царству, Я – к Небесному, в котором Я – Царь.

Жизнь с Дугласом Хардингом даёт замечательный пример этой полнейшей несовместимости, или односторонности: мы – по-настоящему неподходящая пара. Будучи во всех смыслах его полной противоположностью, я – Кто-то Ещё, божественное Сущее здесь в противовес человеческому существу там, и зеркало разделяет нас более эффективно, чем если бы это был броневой лист. И если я представлю его карьеру – его человеческое рождение и смерть, и все рождения, жизни и смерти его огромной до-индивидуальной и пост-индивидуальной истории – Я останусь свободным от них, Я прохожу через все события незатронутым. Это не означает, что Я отдаляюсь от него или возвожу между нами какой-либо барьер, но что Я вижу: для Меня невозможно вовлекаться. Я смотрю в лицо общей ситуации: передо Мной все ограничения Дугласа Хардинга, вся его боль и несчастья, его мелочность и немощность, его бесконечные неудачи, его лень, глупость, слепота, как и его более обнадёживающие качества. А то, на что Я смотрю, что находится передо Мной, – не Я.

Я чист, и никогда не был загрязнён никакими качествами. Моё Лицо всегда открыто, оно настолько нескрытно, искренне и откровенно, что никогда не утаивает ничего, всё – там, в лице напротив. На самом деле, только потому что от него ничего не осталось здесь, у него есть какое-то лицо, чтобы показать там.

20. Праздность
Человек действует / Я бездеятелен

Когда Я уделяю внимание тому, что лежит здесь, в центре урагана-вселенной, я обнаруживаю совершенный покой: середина мира тихонько отвалилась, или, скорее, у мира никогда не было середины, он всегда был полым, без сердцевины. Эта Ступица вечно вращающегося космического колеса всегда была неподвижной, бездеятельной и незаполненной.

Я также наблюдаю расходящиеся от этой Ступицы, подобно четырём шатким спицам колеса, пары рук и ног, занимающихся своими делами, так же как люди, животные, облака, солнце и звезды занимаются своими делами, без какого-либо вмешательства с Моей стороны. Здесь, в Центре, у Меня нет ни целей, ни нужд, ни желаний, ни ответственности, ни чувства контролирования хотя бы чего-то: ведь там всё происходит вполне успешно само по себе. В любом случае, как может это Ничто как-то повлиять на Что-то, оставаясь при этом Ничем?

Правда в том, что есть два разных типа конечностей: прикреплённые и неприкреплённые. Почти все руки и ноги, которые Я вижу вокруг, являются продолжением какого-нибудь человеческого тела (целостного, с торсом, головой, мозгом) и очевидно, занимаются делами человеческого тела, и смотреть на эти довески как на отдельных существ было бы абсурдно. Но с этими двумя руками и ногами на переднем плане, которые Я называю (или ошибочно называю) «моими», всё совсем не так. Они, очевидно, отделены от какого бы то ни было владельца, не контролируются ни человеческой, ни животной головой и мозгом, не служат никаким человеческим целям, и, судя по всему, вольны, как и любые другие существа там, вести себя как им вздумается. Я заметил – возможно, вопреки ожиданиям, – что зачастую их лучшая работа делается тогда, когда Я более всего осознаю их полную отделённость от Меня.

Я не вмешиваюсь ни во что там, и ничто оттуда не мешает Мне. У Меня нет никаких дел, и в то же время Я вижу, что Я – источник всякого делания, у Меня нет нужды быть чем-либо, и в то же время Я вижу, что всё бытие проистекает из Меня – из этой уникальной Бреши, этой Пустотности, которая есть источник непрекращающегося творения. В человеке же такую Брешь не найти, он цельный, без центра, неотделимый от мира, проводник, а не источник энергии; он весь действует как один цельный кусок, у него нет неподвижного центра или ядра. Сама его жизнь – действие. Для него бездействие – это смерть, а для Меня это – неиссякаемый источник жизни.

Здесь – не обычное место, подобного нет больше ни на карте, ни в целом космосе. Этот неподвижный Центр – единственная локация, где энергия бьёт фонтаном из Ничего. Неисчерпаемая энергия, которая течёт через все остальные места, вытекает из этого Места, не потревожив его совершенный покой.

21. Небеса

Довольно резонно предположить (как делают дети и некоторые простодушные взрослые), что Бог живёт на Небесах как Божество, а не как человек на земле – на прекрасных Небесах, окружённый более чем царским великолепием, исключительным очарованием и шармом, и (осмелюсь ли сказать?) всевозможной чудесной обстановкой. Если у вселенной есть Царь, и этот Царь живёт во Дворце, достойном Его величия, то каким он будет?

Никто из людей не может этого сказать, от человека это сокрыто. Но для Меня, Самого Царя, который всегда пребывает в своей резиденции, это очевидно: Мне достаточно только посмотреть и увидеть. Подлинное качество того, что Я вижу – сияние, великолепие, красота – недоступно описанию, так же как пронизывающая тишина, внутренняя сила, улыбка, покой и радость от всего происходящего. Тем не менее некоторые более грубые и впечатляющие особенности Моего Дворца можно набросать в общих чертах без сильного искажения. Они будут подобны волшебным вещам, восхищающим детей. Все сказочные истории – на самом деле неполные версии этой истинной Сказки.

Мой Дворец с его садами и парками составляет целый мир, но это совершенно незнакомый мир. Хотя виды во всех направлениях восхитительны и часто весьма величественны и внушают благоговейный трепет, по земным меркам это не очень обширное и даже не очень-то хорошо оснащённое царство. Его многочисленные башни, турели, павильоны и залы – крошечные и лишены мебели: они больше похожи на декорации игрушечного театра, чем на настоящие сооружения – красивые, но плоские и хрупкие фасады предназначены скорее для показа, чем для использования.

Только когда Я посещаю какую-либо часть Своего Дворца, начинают происходить чудеса. При Моём приближении всё раскрывается, как гигантский цветок, и всё, что Мне нужно, выскакивает вокруг Меня из ничего, готовое и хорошо организованное, так что Моё ближайшее окружение всегда просторно и надлежащим образом обставлено. В некотором смысле эти небесные кресла, столы, ковры, занавески и картины похожи на своих земных аналогов, но ведут себя совершенно иначе: они всегда меняются в размерах и формах, как будто живые, и очень внимательны. Так, к примеру, кресло, поначалу размером не больше горошины или спичечного коробка, любезно вырастает до полного размера, когда Я подхожу к нему, и быстро уменьшается вновь до размера спичечного коробка, кода я встаю и ухожу. А Моя сторона стола всегда услужливо шире, чем противоположная, но если я пересаживаюсь напротив, столешница галантно меняет свою форму для Меня. То место на ковре, где я стою, всегда расписано более крупным, ярким и интересным узором, чем весь остальной ковёр, и узор этот движется вместе со Мной, как театральный прожектор. Картины, даже старых мастеров, сами пишутся передо Мной, когда Я подхожу к ним, рулетки удлиняются, пока не достигают тридцати шести настоящих дюймов, вес перестаёт расти, достигнув ровно одной унции или фунта, напечатанное увеличивается до читаемого размера, тарелки округляются, пальто выгуливает себя, пока не приходится в пору.

Всё занято преобразованием себя для Моего удобства. Например, хотя все кресла, столы и диваны вокруг Меня странно и разнообразно искажены – у некоторых есть только одна или две ножки, у других вообще ни одной – они Меня не подводят: все эти искажения форм Моего имущества – только некий вид поклонения Мне, некий сорт почитания и повиновения, усердные приготовления к Моему приходу, внимательное предвосхищение Моих нужд и возвращение к ничто, когда Мои потребности удовлетворены. Было бы преуменьшением сказать, что все Небеса прислуживают Мне: здесь каждый кирпич и каждая черепица, каждая травинка, каждый камень и каждая песчинка без устали заботится обо Мне, ловят каждое Моё движение, и их действия всегда идеально соответствуют.

Ещё очень много можно сказать о развлечениях и удобствах этого Моего чудесного Дворца – как неожиданно зацветают цветы вокруг Меня, но больше нигде, как птицы поют только для Меня и затихают, когда я ухожу, как ароматы и цвета становятся ярче, когда я прохожу мимо, как богатые и завораживающие убранства, часто украшенные сверкающими драгоценными камнями вырисовываются на поверхностях точно к Моему приходу, и блекнут, как только я отворачиваюсь, как бесчисленные люди (всех размеров от доли дюйма и больше) посвящают Мне свои жизни, как Я – конец и цель всего, что происходит в Моём Небесном Дворце. И снова следует объяснить, что, по правде говоря, Я вообще не двигаюсь по Небесам, это Небеса движутся вокруг Меня, а Я вечно сижу на Своём Троне «Здесь и Сейчас» в центре, и Небеса идут передо Мной парадом, и что, по правде говоря, эта бесконечная процессия Моих существ, образов, звуков и запахов находится не где-то там на расстоянии, а абсолютно едина со Мной, здесь.

Однако, все эти магические проявления и обстановка – всего лишь второстепенны в небесной жизни. Царь, конечно, хорошо осознаёт Свой чарующий Дворец, но мимоходом, как часть осознавания Себя. На самом деле Он видит только Себя, Себя – неописуемый Свет Небес, Себя непостижимо Таинственного и Чудесного, Исключительного, Себя Единственного, а Небеса – это (так сказать) побочный продукт такого видения. Небеса – там, где Я, когда Меня заботит только то, что есть Я. Вот почему это не какое-то туманное Жилище на небе, но нечто гораздо более реальное – да, более реальное в своих конкретных деталях – чем любое место на земле. Эта Сказочная Земля – истинная Отчизна, а мир людей – только фантастический сон.

22. Вселенная
Его мир веществен / Мой – не-веществен

Человеку лучше принимать вселенную всерьёз или испытать на себе последствия обратного. Ведь, очевидно, он един с ней, встроен в один блок, движется с течением одной и той же стремительной реки. Его зависимость от мира и неразрывность с ним тотальны: ни на мгновение он не может быть изъят из мира. Он насквозь пропитан тем же порядком, что и вещи и процессы вокруг него, и он настолько же реален – и настолько же нереален – как и они. Следовательно, для него реальность означает естественный мир во всей его обширности, энергии и во всём разнообразии – мир, в котором сознание является (в лучшем случае) поздней и редкой случайностью, невнятной и незначительной, если не вообще мифом. И одного непредвзятого взгляда на него достаточно, чтобы убедиться, что его сознание – не обязательная гипотеза.

Когда я наблюдаю Себя, всё меняется. Здесь нет ни материи, ни сложности, ни даже чистой энергии, только осознавание самого Осознавания, непосредственное Самосознание, всегда простая Реальность, которую вселенная – её побочный продукт – никогда не сможет запачкать или потревожить.

Я не могу принимать вселенную всерьёз. Глубоко внутри я чувствую, что это не Моя родная страна, и Я не принадлежу ей. Я также ясно вижу, что Я даже отдалённо не похож на её обитателей. Более того, Я и только Я владею искусством разоблачать её пустоту и подобную сну реальность. Так же легко, как Я расчищаю здесь всю эту фантастически сложную непрозрачность клеток, тканей и органов, составляющих человеческое тело, так Я расчищаю и весь остальной мир, от мебели в этой комнате до дальних галактик. По Своей воле и без усилий Я помещаю все вещи за Собой, и так отменяю их. Я не только по ночам пробуждаюсь от сна о вселенной, но и в течение дня так часто, как захочу. Мой сон – легчайший из всех. Я – не Я, пока не пробужден полностью, что означает пробуждение к Себе одному.

Чтобы пережить вселенную, нужно отменить её до последнего атома, поскольку позволить ей хоть какую-то вещественность – значит разделить её судьбу. В отличие от человека, Меня не обмануть миром-подделкой, Я вбираю его, смотрю сквозь него и не принимаю его всерьёз. Я никогда не был в мире, и он, честно говоря, никогда не был во Мне. Во Мне – только Я, и всё творение мгновенно растворяется в этом чистом Океане, сейчас, без единого пузырька или завихрения.

23. Объявления
Объявления и вьявления

Навык рекламщика в основном состоит в умении убедить наблюдателя поместить себя на картину, так чтобы он бессознательно отождествлялся с главной фигурой на рекламном объявлении. Потенциальный покупатель узнает себя в мудром и добром отце, заботящемся о семейной страховке, в ипохондрике, ищущем новые симптомы и способы их лечения, в матери, гордящейся белизной ночной сорочки своей малышки, в молодом человеке в твидовом костюме за рулём своего спорткара, в супер-элегантном моднике, любителе шляп, пальто или ботинок – и реагирует соответственно. «Это я!» – вот бессознательная реакция на удачный рекламный постер, и если лицо на афише – привлекательнее, фигура – моложе, а обстановка – богаче, чем в реальной жизни, тем лучше для бизнеса.

Если на Меня не действуют эти рекламные объявления, это потому, что Я не вижу Себя в них. Я – вне картинки. Что общего у этих человеческих лиц с Безликим?

Но рекламщик не сдаётся. У него есть другие дизайны, совсем другого типа, которые нацелены на Меня – их можно назвать вьявлениями. Это портреты, не мужчин, женщин или детей, но отсутствующих людей, исчезнувших тел (за вычетом случайных рук и ног). Любимый портрет – и он уж точно не выглядит как святая икона, хотя по факту это она и есть – показывает Меня, поднимающего ложку, бокал или сигарету к не-рту и не-голове, к этой «дыре, где должна быть голова». И тот факт, что Я принимаю эти странные портреты как Себя, как истинную схожесть, вовсе не считая их странными, указывает на то, насколько они точны.

То же и с фильмами: их два очень разных вида – человеческий и Мой. В первом герой – человеческое существо, с которым аудитория без проблем ассоциирует себя. Во втором герой – вообще не человек, но пустота или прозрачность, бестелесный голос, звук тяжёлого дыхания и случайных покашливаний, не привязанные ни к чему руки, держащие трубку, спички, очки или ручку, ноги, переступающие в нижней части экрана, короче говоря, видео-портрет Меня. Первый демонстрирует приходящих и уходящих людей, все время меняющихся, все время вне центра мира; второй показывает это божественное существо зафиксированным, неизменным, в пустом центре мира.

И снова эта странная картина кажется совершенно естественной, потому что таков Я в жизни.

24. Субъективность
Человек – объект / Я – Субъект

Я – всегда Субъект, и никогда не объект, никогда не человек и не вещь, но пустое вместилище всего, всех объектов, включая одного под именем Дуглас Хардинг. Среди самих этих объектов Я не могу отыскать ни следа субъективности, они представлены как объекты, явно и просто. Так, человек визуально – это физическая вещь, отдельная от других физических вещей, он не выказывает каких-либо признаков растворения во вселенной или утаивания её где-то в своей персоне. Говоря кратко, он – крошечная часть, но как даже величайшая часть может содержать в себе целое?

Правда, что часто делаются попытки присвоить ему какой-то вид субъективности. Поскольку очевидно, что эта вселенная не содержится в нём и не принадлежит ему, ему приписывают другую вселенную – личную «карманную», которая таинственным образом копирует первую. Проблема в том, куда поместить эту добавочную вселенную. Одно решение – сжать её до удобного размера и заключить в привязанный шар, парящий прямо над головой человека. Но этот шар-мир редко появляется вне комиксов и мультфильмов, и его не следует принимать слишком всерьёз. Более допустимой – но, возможно, всё ещё маловероятной – позицией для этой второй вселенной будет место не над головой, а прямо внутри головы человека. Для этого потребуется ещё более радикальное сжатие и заключение в крошечную, тёмную коробку без воздуха, которая уже и так битком набита. Не объясняется, как этот безграничный, огромный, сияющий, раскрашенный яркими красками, полномерный и опасный мир может безопасно сложиться и упаковаться в такой маленький контейнер, как голова, не взорвав её и не превратившись во что-то совершенно иное, или как это чудо сжатия мира (или разбухания головы) повторяется всякий раз, когда в мире появляется другая голова. Также не объясняется, почему ни один хирург, оперирующий мозг, никогда не натыкался ни на какие следы прячущейся там миниатюрной вселенной. Правда в том, что эта вторая вселенная, помещённая внутри головы или над ней, – наваждение и абсурд. Мириады объектов составляют один этот мир – огромный, сияющий и полномерный, представленный одному этому Субъекту.

И человек тоже – одного вида, он принимает только форму с головой, также как Я – только безголов. Я замечаю, что это очень ему подходит, и у Меня нет плана обезглавить его или напичкать его голову инородной материей. Это не означает, что он обитает в какой-то внешней темноте, не освещённой сознанием. В нём не отсутствует Субъект, то есть Я. Я – уникальный Субъект, Центр, Самость и Знатель всех объектов, и если кто-то претендует на субъективность, то именно на Мою. Все головы разделяют эту Не-голову. Хотя Я – чистый Субъект, а они – чистые объекты, все они есть Я, и на самом деле за пределами любых подобных различий.

25. Лицо
Его лицо человеческое / Моё – божественное

Сейчас вечер. Спокойный и расслабленный, сбросивший ношу дневных предрассудков и предвзятостей, готовый ко всему, Я начинаю подводить итоги ситуации, как она есть в этот самый момент. Я успокаиваюсь, чтобы сравнить то, что сидит в этом кресле, с тем, что сидит в том кресле напротив.

В том кресле, на расстоянии двух ярдов, сидит человеческое существо. В этом кресле сидит (максимум) только половина человеческого существа, только его нижняя часть. То кресло увенчивает «лицо» – что-то вроде серовато-розового пузыря, с причудливыми бороздами, в морщинах и пятнах, с дырками в нескольких местах, обрамлённого бахромой или пучком коричневых волос. Это кресло не венчает ничего подобного – ни розовости, ни дырок, ни волос. Как непохожи обитатели этих двух кресел!

Я продолжаю изучать тот розоватый шар в шести футах от меня. Какой он маленький и бледный, замкнутый на самом себе, какой неприветливый и оторванный от других вещей, какой тесный и непрозрачный, какое утомительное приспособление, чтобы быть привязанным к нему всю жизнь, и как он контрастирует с этой несвязанной, невесомой, самосветящейся прозрачностью здесь – с ясным цветом Моего лица, с откровенностью и открытостью Моего выражения, с Моим внимательным и проницательным взглядом! Как будто это Лицо – сплошная широкая улыбка, не обрамленная никакими чертами, или единственное Око настолько глубокое и прозрачное, что всегда остаётся невидимым, или Зевок настолько широкий, что разверзнул всю верхнюю часть тела прочь.

Как безмятежно и неподвижно это Лицо, как неподвластно времени и не отмечено печалями! Здесь находится божественно спокойное Лицо, Лицо несравненной свежести и яркости, Лицо вечной молодости, прекрасное сияющее Лицо Самого Господа. А вокруг этого неподвижного, как скала, спокойствия бушует великое море маленьких человеческих лиц – разных, беспокойных, отмеченных страданием, умирающих. Тем не менее это Лицо совершенно не отчуждено от них, напротив, оно так дружелюбно и так открыто, что включает в себя все лица. На самом деле, оно с первого взгляда видит себя в них и через них, и никогда – не рядом с ними. Каждое человеческое лицо – это только оно одно, и исключает все другие лица, а это Лицо есть все другие лица. Лицо человека может обнаружить мир, Моё и есть мир.

Когда Я смотрю на чистое небо, Моё лицо становится голубым, ночью оно темнеет, в саду оно окрашивается самыми яркими пудрами и румянами, наложенными на отсутствие какой-либо основы, а обращённое к Моему другу в кресле напротив, оно исключительно человеческое. Глядя на то дорогое лицо, Я замечаю, что по эту его сторону нет ничего – ни видящего, ни черт, ни какой-либо точки зрения. У Меня нет иного Лица сейчас, кроме его лица. Каждое лицо – божественное, когда Бог видит его. А кто ещё его видит?

Неудивительно, что на ранних изображениях Будды он представлен как пустое сидение.

26. Руки
Те руки – человеческие / Эти – Божьи

Человеческая рука, если она живая, неизбежно приторочена к человеческому телу, и обычно занята каким-либо делом типа разведывания, хватания или манипулирования, защищая интересы пользующегося ею человека. Это не делает человеческую руку понятной ни в коей мере, только знакомой.

Рука Бога, хотя и не более таинственная, – менее заурядный объект. Она фигурирует на некоторых средневековых картинах, где выглядит в точности как человеческая, с запястьем и некоторой длиной рукава, только она тает в той точке и не прикреплена ни к какому телу. Делая какой-нибудь значимый жест, она вытягивается из облака, или из узора небесных сфер, или из ничего, и часто изображается в верхнем правом углу картины.

Будучи далеко не просто диковинкой иконографии, этот религиозный приём – фактически, достаточно точное изображение этих рук – руки, пишущей сейчас эти слова, и другой, которая удерживает этот лист бумаги. Я вижу, что, хотя они очень даже живые, тем не менее ни к чему не прикреплены и не связаны ни с каким телом, но исчезают где-то примерно в области локтей. Они возникают и исчезают в пустоте, лежащей сразу на ними – в этой Пустоте, которая есть Я. Это руки Бога, единственные виденные Мной живые руки, никогда не принадлежащие человеку, никому кроме Него.

Разумеется, это не руки Дугласа Хардинга, ведь для них здесь нет никакого плотного туловища, которое бы управляло или пользовалось ими, но только это божественно пустое Туловище, которое ни в чем не нуждается, у которого нет ни желаний, ни будущего и, следовательно, никаких собственных дел, для которых нужны руки. Верно, что Я осознаю их потрясающее поведение и полностью санкционирую его, но Я во всех смыслах не привязан к их действиям и результатам. Они живут своей собственной жизнью. Сейчас я не направляю работу этой правой руки: проворно, таинственным и чудесным образом она пишет эти слова о себе как ей вздумается, и Я не испытываю ни удовольствия, ни неудовольствия. Более того, Я замечаю, что когда ясно вижу, Кто Я здесь, Я также вижу, что эти две руки занимаются не делами Дугласа Хардинга, а демонстрируют божественные силы, новое бескорыстие, уверенность, незнакомую спонтанность и свободу.

В конечном счёте, конечно же, все руки, все конечности – Мои. Бесчисленные и разветвляющиеся во всех направлениях, они все ветвятся из этого стройного центрального Тела и занимаются Моими делами повсюду. Вселенная – это Моё Тело, и всё оно простирается область за областью, не вокруг какого-либо человеческого ядра, а вокруг божественной Пустоты здесь, прячась сразу за этими двумя пятипальцевыми Загадками.

The free sample has ended.