Read the book: «Приближение»

Name: Приближение
Author: Dowon Go
ISBN: 978-5-17-162319-7

Dowon Go

Font::

Go Dowon

Zoom In

* * *

«Если твои слова разойдутся с делом… то она вернется»

Пролог

Суён почувствовала, как по переносице стекает капля пота. Захотелось ее стереть, но мысль о работающих где-то камерах заставила сдержаться. Если слишком часто касаться лица, то все решат, что ты нервничаешь. А Суён меньше всего хотелось выглядеть дилетантом в глазах зрителей.

Продюсер Юн заверила, что сценарий есть, но придерживаться его необязательно – мол, это же реалити-шоу.

Суён удивилась: реалити-шоу? Разве не стоило позвать эксперта?

Продюсер Юн, видимо, и сама чувствовала себя неловко, потому что спросила в ответ:

– Вам же все подробно объяснили перед съемками?

Суён напрягла память, припоминая продюсера Пак Чинхи, которая с воодушевлением рассказывала концепцию и правила шоу.

Проблема была в том, когда и где проходил этот разговор.

Вторая среда каждого месяца – день, когда она обедает с ректором Ли Пёнуном. Эти встречи стали чем-то вроде традиции, которой они следуют вот уже почти два года.

Все началось тогда, когда Суён вернулась в Корею после получения докторской степени по криминальной и консультативной психологии и пыталась найти работу через немногочисленные знакомства в академической среде. Тогда ректор Ли предложил ей место приглашенного профессора.

Суён подумала, что ректор ее с кем-то путает, – он разговаривал с так, будто они знакомы давно. Но позже выяснилось, что они действительно знакомы: их связывала давняя и необычная история. Несколько лет назад, во время работы психологом в американской школе, Суён помогла подростку, находящемуся на грани самоубийства. Тем подростком оказался сын ректора Ли.

Тогда Суён была обязана сообщить родителям мальчика о случившемся. Однако отец его находился в Корее, на электронные письма не отвечал, поэтому Суён пришлось позвонить. Сначала ректор Ли принял ее за мошенницу, и Суён даже отправила ему копии своего диплома и лицензии. Сейчас это кажется излишним, но тогда она была менее опытной и чересчур усердной.

Она уже забыла об этом случае, а вот ректор Ли, похоже, помнил все до мельчайших деталей. Логично: осознание того, что твой ребенок пытался покончить с собой, – сильный удар для любого родителя. Даже если прошло много лет, такое не стирается из памяти.

Суён сказала, что нанимать ее на работу из-за их прежних отношений неэтично, но ректор Ли объяснил, что недавно в университете произошли изменения: несколько факультетов были расформированы и объединены, и теперь им требовались преподаватели на курс по психологии и по полицейскому администрированию. Проблема была в том, что специалисты в обеих областях обычно либо работали в полевых условиях, либо занимали более выгодные должности. Так получилось, что кто-то из общих знакомых порекомендовал Суён. По словам ректора Ли, их прежняя связь никак не повлияла на решение – просто так совпало.

Суён не давал покоя тот факт, что сын ректора когда-то был ее пациентом, но объяснение звучало убедительно. Работодателю глупо упускать возможность сократить расходы на оплату труда, наняв одного специалиста вместо двух, выглядело крайне выгодно – а Суён действительно подходила под требования: у нее были и образование, и квалификация в обеих областях. К тому же работа была не на полный день, что позволяло ей параллельно набираться опыта в других местах.

Был еще один фактор: Ёнчжи, которая только что поступила в среднюю школу. В глазах окружающих она будет не просто дочерью матери-одиночки, а дочерью университетского профессора. Это многое меняло.

Предложение ректора Ли было слишком заманчивым, чтобы от него отказаться.

С тех пор ректор начал приглашать ее на ужины. Для Суён он был одновременно и отцом ее бывшего пациента, и работодателем. А вот сам ректор Ли хотел быть ей другом.

Вначале это казалось неловким и вызывало беспокойство – что подумают другие? Однако на деле эти ужины ничем не отличались от обычных деловых встреч и со временем стали привычной частью ее расписания. Единственное, что начало раздражать ее с прошлого года, – ректор Ли время от времени приводил на их ужины посторонних.

Суён не раз просила предупреждать ее заранее, но каждый раз слышала лишь пустые обещания. В конце концов Суён перестала на него надеяться и научилась делать выводы из адреса ресторана, который ректор Ли отправлял ей заранее. Если они ужинали вдвоем, он выбирал новые изысканные рестораны – их объединяла любовь к хорошей кухне. Но если он приглашал еще кого-то, то выбирал рестораны с отдельными комнатами. Со временем Суён поняла эту закономерность и практически не ошибалась в своих предположениях.

Тот день не стал исключением.

У ресторана, который выбрал декан Ли, практически не было отзывов в интернете. Значит, встреча назначена не ради еды, а ради кого-то, с кем ее собирались познакомить. Поэтому, когда официант подвел Суён к нужной комнате и перед раздвижной дверью оказалось три пары обуви, она не удивилась.

Но стоило ей открыть дверь и войти внутрь, как лицо непроизвольно дрогнуло. Виной тому был мужчина, сидящий в самом углу. Лицо его постарело, морщины стали глубже, волосы тронула седина, но его невозможно было не узнать. Легкий шлейф мужского одеколона вызывал тошноту. Проглотив подступившую к горлу горечь, Суён заставила себя сделать шаг вперед. Память тела – страшная сила. Прошло семнадцать лет. Всего один день. Всего несколько часов. Но этот запах был таким же отчетливым, как тогда.

И внезапно она снова почувствовала себя той самой двадцатидвухлетней студенткой, которая верила, что может справиться с чем угодно.

– Ох, да вы прямо перепугались! Ректор Ли, неужели вы не предупредили?

Пак Тэхван рассмеялся и жестом пригласил Суён занять место. Она машинально села – совсем как тогда. Тогда и сейчас в его движениях была какая-то необъяснимая сила, заставляющая людей подчиняться.

За столом, уставленным закусками, сидела молодая коротковолосая женщина лет тридцати с небольшим. На чиновницу или офисного сотрудника она не походила. Встретившись с Суён взглядом, женщина широко улыбнулась.

– Я Пак Чинхи, продюсер развлекательного отдела UBC. Здравствуйте, профессор, много о вас слышала.

– А это депутат Пак Тэхван, – добавил ректор Ли, представляя мужчину. Вид у него был виноватый, будто он и правда сожалел о своем «сюрпризе», но Суён была слишком потрясена, чтобы как-то на это отреагировать.

Пак Тэхван. Тот же запах парфюма. Тот же приглушенный смех, отдающийся гулким эхом в голове.

Он непринужденно сказал:

– Ректор Ли показывал мне выпуск новостей с вашим участием, профессор. Я принял вас за актрису и сперва решил, что смотрю сцену из драмы. Вы такая красавица.

Взгляд, который когда-то был хищным и проницательным, с годами смягчился. Теперь, после четырех сроков в парламенте, Пак Тэхван научился прятать свою натуру.

Воспоминания всплыли сами собой.

Прошло столько времени, но… мысли, эмоции, учащенное сердцебиение, ощущения – все, что она давно спрятала в глубинах своего сознания, – вновь всплыли наружу.

Семнадцать лет назад Суён пришла к нему под именем своей подруги, мечтавшей стать актрисой. Возможно, Пак Тэхван узнал ее и этим замечанием дал понять, что все помнит. Но разве можно узнать человека только по лицу спустя столько времени? Насколько вероятно, что он свяжет ту наивную «актрису» с профессором криминальной психологии?

– …Поэтому, профессор Сим, мы бы хотели пригласить вас на наше шоу «Приближение». Что скажете?

Голос продюсера Пак Чинхи доносился словно издалека. Все внимание Суён было сосредоточено на Тэхване. Внутри нарастали страх и гнев, но она заставила себя дышать медленно и глубоко. Огляделась, фиксируя в памяти все, что ее окружало.

Это не та комната.

Не та ночь.

Взгляд медленно скользнул по Пак Чинхи – по высокому лбу, четким, выразительным чертам лица. Без макияжа она, возможно, напоминала бы Тэхвана еще больше. Судя по возрасту – где-то под шестьдесят, – он вполне мог приходиться ей дядей или дальним родственником.

Суён подавила бурю воспоминаний и заставила себя вернуться в реальность. Но к тому времени за столом уже повисло неловкое молчание.

Ректор Ли поспешил разрядить обстановку:

– Похоже, профессор Сим несколько растеряна… Может, вам стоит обсудить это позже, наедине?..

– Но это же отличная возможность. Разве можно ее упустить? – внезапно вмешался Тэхван, с улыбкой наполняя ее пустой стакан теплым рисовым отваром.

Суён постаралась ответить как можно спокойнее:

– Да, возможность отличная. Просто мне любопытно, почему вы решили предоставить ее именно мне, господин депутат.

– А вот это уже вопрос к продюсеру Пак. Я тут ни при чем.

Воздух в комнате стал натянутым, как струна. Это почувствовали все четверо.

Рядом ректор Ли осторожно сжал под столом ее запястье, безмолвно призывая ее не идти на конфликт.

Но Суён спокойно взяла стакан, который наполнил Тэхван, и ровным тоном ответила:

– Если вы здесь не ради своей родственницы, то мне еще любопытнее, зачем такой занятой человек, как вы, пришли на эту встречу, депутат Пак.

Продюсер Пак Чинхи мгновенно залилась краской, а ректор Ли посмотрел на Суён с явным укором.

Тэхван тем временем остался совершенно невозмутим.

– Честно говоря, я был против вашего участия в телешоу.

Против? Суён нахмурилась, не понимая, к чему он клонит.

Наслаждаясь ее замешательством, Тэхван добавил:

– На самом деле я хотел предложить вам кое-что другое, связанное с вашей специализацией в области психологического консультирования. Но ректор Ли настоял на том, чтобы вы сами сделали выбор. И вот мы здесь.

– Значит, ваше предложение несовместимо со съемками?

– Все зависит от вас, профессор. Возможно, после этого шоу не пустят в эфир.

– Звучит так, будто ваше предложение может угрожать моей репутации. Я бы хотела сначала услышать, о чем речь, депутат Пак.

– Вы познакомились с ректором Ли благодаря его сыну, верно?

Суён тут же поняла, что пора пересмотреть свои отношения с ректором Ли. Попытка самоубийства ребенка – тема, которую не затронешь в разговоре с хорошим знакомым. Если ректор посчитал нужным рассказать об этом Тэхвану, значит, они куда ближе, чем кажется. И тогда возникает вопрос: по какой причине ректор все это время держал ее рядом? Если он использовал ужины как предлог, чтобы сблизиться с Суён, чтобы наблюдать за ней, то по какой причине?

Суён попыталась отбросить подозрения и сосредоточиться на разговоре.

Если Тэхвану действительно нужен психолог, нет ничего странного в том, что ректор Ли порекомендовал именно ее. Но тогда почему он сказал, что после этого шоу, возможно, не пустят в эфир? Что именно он собирается предложить?

Но Тэхван внезапно сменил тему:

– Вы же слышали о многочисленных останках, найденных на горе Манвольсан? Подозреваемого уже задержали.

Что? Почему разговор вдруг зашел об этом деле?

Учитывая, что Тэхван никогда не бросался словами просто так, возможно, это как-то связано с его предложением.

«Многочисленные останки…»

Суён почувствовала, как сердце тревожно сжалось.

– Преступника-то поймали, но доказательств против нее нет, – ответил ректор Ли. – Полиция надеется получить признание, но она упорно молчит. А вчера попыталась покончить с собой в следственном изоляторе. Даже с адвокатом встречаться отказывается.

Десять дней назад из-за проливных дождей в районе вырубки леса в провинции Канвондо сошел оползень, и под слоем земли обнаружили более десяти тел. Обсуждения не утихали, случившееся стало главной темой в новостях и на интернет-форумах. Суён заинтересовалась этим делом после того, как дочь увидела сюжет по телевизору и рассказала о нем. К тому же сегодня утром ей позвонил знакомый детектив и сообщил, что следствию требуется психологический консультант.

Суён как раз обдумывала, стоит ли взяться за дело, и тут к нему проявил интерес Тэхван.

– Вы хотите, чтобы я встретилась с подозреваемым? Откуда такой интерес к серийному убийце, господин депутат?

– Трое из убитых – мои люди.

На несколько секунд за столом повисла тишина. Судя по ошеломленному лицу продюсера Пак, она об этом не знала.

Но Тэхван говорил спокойно, словно пересказывал чужую историю. И вскоре Суён поняла почему.

– За последние восемь лет пропали трое человек. По правде говоря, я даже не знал их лично и только недавно выяснил, что когда-то они работали на меня. Но…

Тэхван замолчал, погруженный в размышления. Суён внимательно смотрела на него. Похоже, ему и правда нужно, чтобы кто-то разговорил этого убийцу.

– На горе Манвольсан нашли семнадцать тел. Трое из них связаны со мной. Думаете, это просто совпадение?

– Значит, вы хотите…

– Узнать, были ли эти убийства заказными или нет. Если да – кто и почему отдал этот приказ.

Если это было заказное убийство, значит, преступник – наемный убийца? По крайней мере, сам Тэхван явно рассматривал такой вариант. Суён заглянула в его непроницаемые глаза, пытаясь понять, действительно ли он ее не узнает. Если нет – это предложение вполне логично. Но замечание о том, что принял ее за актрису, не давало Суён покоя…

– Конфиденциальная информация, полученная в ходе консультации, не подлежит разглашению. Даже если я что-то узнаю, то не смогу поделиться этим с вами, господин депутат.

Тэхван усмехнулся, словно ответ его позабавил.

– Мне и не нужно, чтобы вы чем-то со мной делились. Все, что я от вас прошу, профессор, – это чтобы вы делали свою работу. Заставьте ее говорить.

В тот вечер первым встал из-за стола именно Тэхван. Ректор Ли встал, чтобы проводить его. Он был вежлив и почтителен как никогда – настолько, что стало неприятно.

«Никого не пригласит без предупреждения, как же», – подумала Суён и взглянула на ситуацию под другим углом. Вот Тэхван вряд ли стал бы приглашать посторонних на встречу без согласования. Задумавшись, она поняла, что ректор Ли обращался с ней снисходительно, словно воспринимал как нечто само собой разумеющееся.

И вдруг ее осенило – точно так же она обошлась с продюсером Пак. Невольно обесценила ее как профессионала и выставила человеком, который без связей с влиятельными родственниками не способен даже найти гостей для шоу. Действия Суён были продиктованы отвращением к Тэхвану, но теперь ей стало неловко, что она отыгралась на невиновном.

Поэтому Суён догнала Пак Чинхи на парковке.

В глубине души она надеялась, что продюсер обиделась и откажется от своего предложения. Тогда Суён сможет сказать себе, что попыталась загладить вину, и забудет об этом неловком эпизоде. Но продюсер только обрадовалась.

Она объяснила, что речь идет не о постоянном участии, а об одном выпуске. Съемки должны были завершиться за время каникул. И если Суён действительно будет консультировать серийного убийцу, то ее пригласят снова. Им был нужен специалист, работающий в поле и способный появляться в эфире.

От настойчивых уговоров у Суён закружилась голова. Она всегда с трудом отказывала тем, кто действительно нуждался в ее помощи, как не смогла тогда отказать президенту Ли.

С той встречи прошел месяц. Она оставила в памяти неизгладимый след, но вот детали самого проекта словно вылетели из головы. Все потому, что последние четыре недели выдались слишком тяжелыми.

Суён решила не выбирать между телешоу и консультированием. Она займется и тем, и другим. В тот день Суён осознала одну вещь. Она так пыталась держаться подальше от Тэхвана, но все ее усилия оказались напрасны. Его взгляд… Он словно говорил: «Я знаю твою слабость».

Его взгляд напомнил тот, которым ее встретил ректор Ли. Взгляд человека, который тебя знает. И знает твои слабые места.

Эта самодовольная, ухмыляющаяся физиономия… Если Тэхван действительно помнил ее, если спустя столько лет намеревался воспроизвести их прошлую динамику, то ей нужно приготовиться.

Серийный убийца убил троих людей Тэхвана. В случайность верилось с трудом. Если он выбрал именно их, значит, на то была причина. Но даже если Суён ее узнает – это не изменит ничего.

Тэхван не из тех, кого легко прижать к стенке.

Но, возможно, эта информация когда-нибудь пригодится. Тем более раз детектив, ведущий дело, сам вышел на связь. Оставалось только принять предложение и начать консультации.

Какими бы ни были мотивы Тэхвана, участие в таком громком деле могло сыграть Суён на руку и открыть новые возможности. Если все пройдет хорошо, то, даже если она решит дистанцироваться от ректора Ли или полностью разорвать с ним отношения, у нее не возникнет проблем с поиском новой работы.

Но все оказалось куда сложнее, чем Суён ожидала.

Суён привыкла работать и с преступниками, и с жертвами преступлений. Но этот случай оказался особенным.

Три недели, проведенные лицом к лицу с серийным убийцей, добавили Суён седых волос.

К счастью, этот изматывающий процесс завершился неделю назад. У Суён осталось неприятное чувство незавершенности, но расследование было закрыто, и через несколько дней должно было состояться первое судебное заседание. По сути, психологические консультации завершились одновременно со следствием.

Такое бывало редко, но Суён сама не стала настаивать на продолжении – сил у нее уже не осталось.

Где-то через три дня после окончания консультаций позвонила продюсер Пак.

– Профессор, здравствуйте! Это Пак Чинхи. Вы же помните, что согласились участвовать в нашем шоу?

Пак Чинхи уточнила, не изменила ли Суён своего решения.

Суён предпочла бы еще немного отдохнуть, но понимала: если не это, то все равно найдется что-то другое. Поэтому решила сдержать слово. Продюсер Пак сообщила место съемок и предложила прислать за ней машину. Однако Суён не собиралась раскрывать свой адрес, поэтому просто ответила, что доберется сама.

Это было четыре дня назад.

В день съемок Пак Чинхи на площадке не было. Суён встретила продюсер Юн и, не теряя времени, начала объяснять правила шоу. Информация обрушилась на Суён таким потоком, что она окончательно запуталась.

Она редко смотрела развлекательные программы, поэтому несколько раз переспрашивала одно и то же, прежде чем наконец разобралась.

Суть шоу оказалась простой: есть несколько участников, каждому из которых достается определенная роль – детектива или преступника. Задача – вычислить преступника. Если детективы справятся, то выигрыш получат они, если же преступнику удастся избежать разоблачения, то выигрыш его. Детективы могут объединяться в команды, но тогда им приходится делить награду между собой, а вот сам преступник может либо оставить все себе, либо взять в сообщники того, кто догадается о его личности.

В прошлых выпусках преступники несколько раз оказывались на грани провала, но благодаря психологическим манипуляциям и разобщенности участников им удавалось довести ситуацию до хаоса и выйти победителями.

Призовой фонд составлял полтора миллиона вон за выпуск.

Однако участники могли не забирать его, а поставить на следующую игру. В случае победы сумма удваивалась: участник получал три миллиона вон плюс полтора миллиона – всего четыре с половиной миллиона. Но в случае проигрыша все деньги сгорали.

По сути, система напоминала азартную игру. Даже те, кто не увлекался картами или ставками, не могли оторваться от экранов, наблюдая, как игроки мечутся между соблазном забрать деньги сразу или рискнуть и попытаться сорвать куш.

Рассказав о правилах, продюсер Юн с гордостью сообщила, что шоу получило рейтинг 18+ из-за реалистичных сцен преступлений и попало в ночной эфир. Вместо того чтобы смягчить формат, руководство решило сделать на этом акцент и оставить шоу в вечерней сетке вещания. Высокий рейтинг только подтвердил правильность этого решения.

Только после этого Суён смогла вставить вопрос о продюсере Пак.

– А, продюсер Пак? Недавно ее повысили до главного продюсера, так что она передала этот проект мне. Она хотела довести его до конца, но сверху надавили: мол, а кто тогда будет делать новый сезон? Вот то-то!

Поначалу продюсер Юн говорила серьезно, но к концу объяснения перешла на более легкий тон, понимая, что Суён, возможно, не до конца осознает всю подоплеку ситуации. После этого они направились к съемочной площадке.

По пути продюсер Юн вкратце рассказала еще несколько подробностей. Во-первых, все участники так или иначе связаны с криминалистикой. Во-вторых, улики и доказательства, необходимые для раскрытия дела, будут появляться прямо на месте по мере расследования. Но самое главное – ключ к победе заключается в сотрудничестве с другими. Без этого вычислить преступника почти невозможно.

К этому времени Суён почти смирилась с тем, что участвует в развлекательном шоу.

У входа на съемочную площадку продюсер Юн остановилась, и дальше Суён пошла одна. Слушая звук своих одиноких шагов, она сделала глубокий вдох и вошла в образ профессора криминальной психологии.

Суён внимательно огляделась. Съемочная площадка была оформлена под зал судебно-медицинской экспертизы, но здесь не ощущалось ни характерного запаха разложения, ни формалина и дезинфицирующих средств. Освещение выстраивалось так, чтобы внимание зрителей автоматически сосредоточивалось на одном месте – столе для вскрытия.

Она сделала несколько шагов вперед, рассматривая мужчину, склонившегося над муляжом тела. Взгляд скользнул к бейджику у него на груди.

Хан Чинхо.

Суён посмотрела не его лицо – и поняла, что действительно его помнит.

Почувствовал ее приближение, он, не поднимая голову, сразу начал брифинг:

– Причина смерти – обильная кровопотеря из-за перерезанной сонной артерии. Три ножевых ранения в шею. Орудие убийства – заостренное лезвие, шириной около пяти сантиметров и длиной примерно пятнадцать.

Спокойный, уверенный голос звучал убедительно. Пусть даже здравый смысл подсказывает, что сделать столь точный вывод по манекену невозможно, профессиональный тон сделал слова настолько достоверными, что Суён машинально кивнула: звучит логично. Лишь спустя мгновение до нее дошло, что, скорее всего, он просто зачитывает подготовленный текст.

Она помнила Чинхо по семинару, организованному Национальным институтом судебной экспертизы. Он держал микрофон и вел презентацию. Он выступал, и его голос, глубокий и мягкий, заставил Суён поднять голову и посмотреть на сцену. Но вот каким именно он был тогда, на сцене, она вспомнить не могла.

Говорили, что Хан Чинхо ушел из профессии. Кажется, он немного похудел, но Суён поймала себя на мысли, что даже так он выглядел слишком привлекательно, чтобы остаться незамеченным. Густые брови, прямой нос, выразительный взгляд – те самые черты, что притягивают внимание. На вид – тридцать с хвостиком.

В уголках глаз только начали появляться тонкие морщины, но вот в самих глазах тлел огонек, способный разгореться в любую секунду. Должно быть, Суён почувствовала это еще в их первую встречу. Почему же не запомнила?

Суён запоминала людей не по лицам, а по голосу, манере держаться, запаху, привычкам – так сложилось еще в детстве, когда она долго жила без очков, несмотря на ухудшающееся зрение. Ее семья не бедствовала, но родители были слишком отстраненными и равнодушными, чтобы можно было обратиться к ним с просьбой. Раз очки не были вариантом, маленькой Суён пришлось приспосабливаться. Со временем эта вынужденная адаптация превратилась в то, что теперь называли «острой наблюдательностью».

И вот Суён наблюдала.

Руками в латексных перчатках Чинхо перевернул «тело». Несмотря на то что перед ним лежал простой манекен, обращался он с ним так, словно это было настоящее тело, – бережно и с уважением. Она проследила за его руками, а потом опустила взгляд ниже, задерживаясь на повреждениях. От грудино-ключично-сосцевидной мышцы и до середины позвоночника тянулась длинная широкая ссадина, а рядом виднелись мелкие царапины и следы содранной кожи, будто тело волокли по неровной поверхности.

Суён прищурилась и наклонилась чуть ближе, рассматривая манекен. Сделано настолько реалистично, что сразу и не поймешь, что это ненастоящий труп.

Вспомнились слова продюсера Юн о том, что из-за реалистичности сцен и реквизита шоу получило возрастное ограничение 18+. Похоже, это было предупреждением – чтобы она морально подготовилась к тому, что увидит.

Чинхо работал с сосредоточенностью человека, проводящего настоящую судебно-медицинскую экспертизу. Он внимательно осмотрел раны на спине, с помощью ватной палочки собрал «образец» и поместил в длинную тонкую пробирку. На столе рядом уже лежало не меньше пяти запаянных пакетов с собранными «уликами» и контейнеров с ватными палочками.

Чинхо посмотрел в сторону края съемочной площадки, словно кого-то ждал. Он аккуратно рассортировал собранные улики, держа их лишь за края кончиками пальцев. Вскоре к нему подошел сотрудник съемочной группы, стараясь оставаться вне кадра, забрал улики и передал взамен желтую папку.

В реальном расследовании анализ инородных частиц на ватных палочках занял бы немало времени, но здесь все выглядело как простой обмен – своего рода напоминание зрителям, что это всего лишь развлекательное шоу.

Тем не менее атмосфера была куда серьезнее, чем ожидала Суён.

Она задумалась: не станет ли шоу такого формата своего рода учебным пособием для потенциальных преступников? Если знать, как проходит расследование после убийства, то можно понять, как избежать некоторых ошибок. В конце концов, в интернете уже полно роликов о том, как вскрыть замки. Конечно, маловероятно, что кто-то, планируя убийство, примет развлекательное шоу за руководство к действию… Разве что молодежь – они впитывают информацию, как губка.

Суён вдруг подумала о том, насколько осознанными кажутся все жесты Чинхо – бережное собирание образцов, аккуратное размещение их в пробирках. Интересно, эта тщательно отработанная методичность – часть его роли? Возможно, продюсеры попросили показать процесс максимально реалистично. Или же он просто слишком буквально воспринял фразу «работайте как обычно».

Мысль об этом пробудила другой вопрос: чем Чинхо занимался после того, как его фактически выгнали из Национального института судебной экспертизы после того, как он разоблачил какие-то внутренние нарушения. Такому человеку сложно – практически невозможно – устроиться на работу в той же сфере.

Чинхо открыл папку и быстро пробежался по ее содержимому. Передал стоявшей позади Суён, после чего снова склонился над телом, изучая кровоподтеки в области подколенной впадины манекена.

Суён принялась изучать материалы дела. В списке обнаруженных в ранах инородных частиц значились: земля, мелкие камни, кусочки травы и… коровьи экскременты.

Коровьи экскременты? Иначе говоря, навоз?

Значит, преступление было совершено не в крупном городе вроде Сеула, а в сельской местности.

Суён пока ничего не знала о жертве. Единственный, кто мог бы прояснить ситуацию, – Чинхо, который оказался здесь раньше. Она вспомнила слова, которые услышала от продюсера Юн перед тем, как зашла на съемочную площадку:

– Остальные участники снимаются с самого первого выпуска, уже три месяца, так что они успели немного узнать друг друга. А для вас это первый раз, поэтому вот вам совет: объединитесь с Хан Чинхо. Он быстрее всех находит улики – и понимает в этом больше остальных.

Теперь, глядя на ситуацию, Суён поняла, что это был не столько совет, который можно принять или проигнорировать, сколько указание на то, чего продюсеры от нее ждут. Она решила послушаться, но задавать Чинхо прямые вопросы о жертве или расследовании было не лучшей стратегией.

Если это не просто детективное телешоу, а психологическая игра, где участники манипулируют друг другом ради выигрыша, он вряд ли просто так станет делиться информацией.

Значит, сначала надо привлечь его внимание.

– Говорят, что в наши дни почти не бывает случаев, когда преступник не оставил бы после себя улик.

Хан Чинхо ушел из криминалистики после скандала. И вот теперь он снова играет ту же роль – только на экране. Люди, выбирающие необычную профессию, почти всегда имеют на то особые причины – и почти болезненную привязанность к своей деятельности. По крайней мере, по опыту Суён. Поднять тему, которая ему близка, казалось самым простым способом начать разговор.

Но Чинхо быстро сменил фокус на нее саму.

– Ну… Насколько я знаю, вы сейчас как раз выуживаете признания из подозреваемой, против которой не было ни единой улики.

«Вам-то самой не кажется, что участие в таком шоу – не самая уместная затея?» В его тоне явно звучал этот вопрос.

Суён задумалась, откуда он ее знает, но потом вспомнила о бейдже на шее, покачивающимся у нее на груди. А, вот в чем дело – увидел имя.

Специалист по серийным убийцам, эксперт в области криминальной психологии – именно так ее теперь знала широкая публика. Популярность пришла после того, как она представила общественности головоломки серийного убийцы, чьих жертв нашли на горе Манвольсан, и попросила о помощи с их разгадкой.

Упомянутая «подозреваемая, против которой не было ни единой улики» была той самой убийцей.

Суён пожала плечами:

– Психологические консультации и допросы закончились еще на прошлой неделе.

Чинхо посмотрел на манекен-труп и спокойно заметил:

– В теле всегда остается больше информации, чем люди думают. Полностью стереть следы практически невозможно, если заранее не знаешь, на что именно смотреть. Обычно преступники даже не осознают, сколько улик оставляют, избавляясь от тела. – Он поднял взгляд и продолжил:

– Да, в наши дни почти не бывает случаев, когда преступник не оставил бы после себя улик. Но дело даже не в том, что их не могут поймать. А в том, что не хотят.

На губах Чинхо мелькнула горькая усмешка.

Суён вспомнила, как год назад он взбудоражил весь Национальный институт судебной экспертизы.

Политик, обвиняемый во взятках и заказных убийствах, покончил с собой, прыгнув с крыши. Чинхо, который проводил вскрытие, указал на несоответствия между своими выводами и официальным отчетом. Он сообщил об этом, но его заявление просто проигнорировали. Более того, несмотря на подозрительные обстоятельства смерти, следствие даже не начинали.

Того политика прочили в будущие президенты, поэтому общественный резонанс был огромным. Прокуратура сделала вид, что собирает следственную группу, а потом все спустили на тормозах со словами, что поднявший шум судмедэксперт якобы просто пытался привлечь к себе внимание.

Суён не следила за этим делом – разве что по радио, когда слушала новости в машине, – и знала только, что в конечном итоге его просто замяли.

Тем временем в павильон вошел еще один мужчина и с явной насмешкой парировал:

– Назовете хотя бы одно такое дело?

Суён скользнула взглядом по бейджику.

Пэ Хёнчхоль.

На вид ему было лет пятьдесят, но он выглядел так, будто последние десять из них не расставался с сигаретами и бутылкой. Смуглый, с узкими глазами и непроницаемым взглядом. Детектив Пэ. Он уже давно отошел от службы, но здесь его все равно называли детективом.

Он встал прямо перед Чинхо. Казалось, еще немного – и дело дойдет до драки.

– Назовете хоть одного преступника, которого полиция так и не поймала?

Чинхо пожал плечами, даже не пытаясь оправдаться за свои слова.

– Мы на телевидении. Не стоит поливать грязью полицейских, – сказал детектив Пэ.

– Простите.

Извинение прозвучало как чистая формальность.

Покачав головой, детектив Пэ перевел недовольный взгляд на Суён. Увидев, как его лицо расплылось в ухмылке, та машинально сделала шаг назад.

– А у нас тут новенькая.

С явной снисходительностью он протянул ей черную папку, которую держал в руках.

– В честь первого дня.

Суён оценивающе посмотрела на папку. Детектив Пэ помахал ей, явно настаивая, чтобы она ее взяла. Он совсем не выглядел человеком, с которым Суён хотела бы заключить союз, но ей нужны хоть какие-то зацепки. Выглядеть идиоткой перед камерами, не понимая, что происходит, – не вариант.

После коротких раздумий Суён взяла папку. В ту же секунду детектив Пэ протянул руку, явно собираясь забрать желтую папку, которую она держала, но Чинхо его остановил.

– Эта моя. Профессор Сим папку еще не получила.

– Но вы показали ей свою? Похоже, и вы теперь решили собирать команду. – В голосе детектива Пэ Хёнчхоля прозвучала смесь удивления и насмешки.

Суён, уже собиравшаяся открыть папку, краем глаза посмотрела на мужчин. Они друг друга на дух не переносят.

Детектив Пэ смотрел на Чинхо холодно, а тот даже не пытался скрыть презрение.

– Будьте осторожны, профессор, – бросил детектив Пэ. – Этот тип пойдет на все, чтобы выиграть.

Суён вспомнила слова продюсера Юн: Чинхо уже месяц подряд выигрывает каждый выпуск и, судя по замечанию детектива о команде, забирает весь призовой фонд себе. Но даже если так, разве можно так откровенно враждовать перед камерами? Или продюсеры намеренно позволяют напряжению расти?

Как только эта мысль проскользнула у нее в голове, в павильон вошел один из сотрудников съемочной группы и объявил десятиминутный перерыв.

Детектив Пэ тут же развернулся и ушел. Чинхо тоже вскоре покинул зону видимости камер.

Суён осталась одна.

Она перевела взгляд на папку в руках и, не теряя времени, открыла ее. Отдохнуть сейчас вряд ли получится, а правила не запрещали изучать улики во время перерыва. Суён никогда не испытывала угрызений совести, нарушая правила, если они были недостаточно четко прописаны.

На первой странице значились сведения о жертве: Чхве Ильсоп, сорок четыре года, мужчина, бывший детектив. Четыре года назад ушел в отставку. Причина указана не была, но его уход совпал со смертью жены. Возможно, это было как-то связано с его работой.

В деле указывалось, что Чхве Ильсоп проходил лечение у психиатра из-за проблем с управлением гневом, но всего два месяца – довольно короткий срок. Возможно, бросил терапию на середине.

У него осталось двое детей: пятнадцатилетний сын и одиннадцатилетняя дочь. После ухода из полиции он использовал выходное пособие, чтобы открыть автомастерскую и содержать семью.

Автомастерскую? Суён невольно нахмурилась. Что-то в этом показалось ей странно знакомым, но почему? Откуда это чувство? «Кто он? Почему кажется, что я его знаю? Но это ведь просто вымышленная жертва, как она может напоминать кого-то реального?»

Взгляд скользнул к манекену на столе для вскрытия. Тело было покрыто множеством ссадин и глубоких порезов, словно его тащили по грубой поверхности. Вокруг шеи виднелись темные багровые следы – такие остаются от толстой, туго затянутой веревки.

Чинхо упомянул только причину смерти, но ничего не сказал про эти раны. Но даже без его объяснений Суён казалось, что она знала, откуда взялись эти следы. Сердце болезненно сжалось.

Нет, не может быть. Развлекательное шоу не станет разбирать реальные преступления.

Но перед глазами снова и снова всплывал один и тот же образ: мужчина с затянутой вокруг шеи толстой веревкой, волочащийся по грунтовой дороге.

Суён зажала рукой рот, пытаясь унять дрожь. Взгляд метнулся обратно к черной папке.

Просто совпадение. Всего лишь похожие детали. То дело было связано с Пак Тэхваном – разве продюсеры бы стали вытаскивать на свет его грязное белье? Тем более что этим выпуском занималась Пак Чинхи, его племянница!

Суён направилась к съемочной группе. Нужно найти сценариста и напрямую спросить, откуда взялся этот сюжет. Убедиться, что это не тот самый случай.

Внезапно путь преградил Хан Чинхо.

Суён попыталась обойти его, но он схватил ее за руку и шагнул к ней. Они оказались так близко, что Суён услышала его дыхание. Нет – голос, настолько тихий, что он сливался с дыханием.

– Они не знают, что это произошло на самом деле.

От его прикосновения по коже пробежали мурашки. Суён попыталась вырваться, но Чинхо только сильнее сжал ее запястье. Их взгляды встретились. Откуда он знает, что это произошло на самом деле? И почему съемочная группа не в курсе?

Суён хотела спросить об этом вслух, но губы не слушались. Она застыла, не в силах пошевелиться.

Чинхо наклонился еще ближе и прошептал ей на ухо:

– Держите себя в руках, профессор. Вам есть что терять.

За декорациями начали собираться члены съемочной группы.

Перерыв подходил к концу.

Глава 1

Сокхи рассеянно смотрела на кондиционер.

Он включался строго за десять минут до прихода психологического консультанта.

Последние три недели, несмотря на жару, Сокхи часами сидела в этой душной допросной. Кондиционер работал исправно, но включали его только перед приходом психолога.

Сокхи давно поняла, что следователи делают это намеренно, но при этом не хотят, чтобы кто-то со стороны заметил.

Сейчас кондиционер не должен был работать. Встречи с психологом закончились еще на прошлой неделе. Больше никто не приходил.

Но в мертвой тишине вдруг раздался знакомый гул. Холодный воздух коснулся лица. Кожа мгновенно высохла, капли пота испарились.

Странно. Почему его включили?

Через десять минут дверь открылась и в комнату вошел следователь. Он швырнул папку на стол и, тяжело вздохнув, сел напротив.

Неужели стало настолько жарко, что они решили включить кондиционер?

Сокхи перевела взгляд на папку. На обложке ничего не было – только след от сорванной наклейки. Сокхи раскрыла ее. Внутри лежали допросные протоколы – шестнадцать страниц, по одной на каждый день.

Следователь молча наблюдал за ней, скрестив руки на груди.

Сокхи начала перечитывать собственные признания. Наручники мешали переворачивать страницы, но вскоре она приноровилась.

На протяжении всех семнадцати убийств Сокхи порой думала о своем отце – детективе. В последний раз они виделись тогда, когда отец отвез ее к бабушке с дедушкой. Его молчаливая спина навсегда отпечаталась в памяти. Сокхи тогда было семь лет. Незадолго до этого в дом ворвался незнакомец и убил ее мать.

Сокхи стала свидетелем всего, слышала каждое слово, спрятавшись в кухонном шкафу, куда мать успела ее затащить. Слышала, как та умоляла о пощаде. Слышала голос убийцы. Слышала, как нож снова и снова вонзался в тело. Слышала, как мамино дыхание становилось все тише… пока окончательно не затихло.

Она рассказала отцу обо всем, что услышала. Пыталась рассказать и следователю, но отец заставил ее замолчать. Слова, которые произнес убийца, были предупреждением – предупреждением от человека, который этого убийцу нанял.

Сокхи знала это. Но не могла смириться. Отец, который прогнулся под угрозами, который ничего не сделал, – казался ей трусом.

В знак протеста она каждый день забиралась в сырой, пропахший плесенью шкафчик под кухонной раковиной. Даже ребенком Сокхи понимала: она должна запомнить все, что слышала той ночью. И, сидя в этом тесном пространстве, снова и снова прокручивала в голове чужие голоса.

Отец отвел ее к психиатру, которому Сокхи пересказала все, что слышала в ту ночь, словно разыгрывала спектакль по ролям. Она воспроизводила каждую интонацию, каждое слово с пугающей точностью.

– Я поговорю с мужем. Я скажу ему, чтобы он прекратил. Пожалуйста, пощадите нас…

– Мы пытались его убедить. Но он не слушает. Что нам остается? Те, кто мнят себя борцами за справедливость, не понимают, пока не увидят кровь.

– Пожалуйста, не трогайте наших детей. Умоляю…

– У тебя двое детей, да? Значит, две попытки. Эй, мелочь! Передай отцу слово в слово: «Если не остановишься, следующей будет твоя дочь».

Долгое время врач сидел молча, не зная, как на это реагировать. Потом поговорил с отцом Сокхи и заявил, что та пережила сильнейшую травму, и ее источник – ее собственный дом, место, которое должно было быть безопасным. Чтобы оправиться, Сокхи нужно физически дистанцироваться от этого места. Проще говоря, она больше не может там жить.

Вскоре ее отправили к бабушке и дедушке по материнской линии. Тогда, когда отец вез ее к родственникам, она и видела его в последний раз. Его молчаливая спина навсегда отпечаталась в памяти.

Долгие годы отец оставался для нее непонятным человеком. Почему он не дал Сокхи рассказать полиции все, что та видела и слышала? Почему отправил ее подальше?

С возрастом Сокхи начала строить догадки, но были вещи, которые можно было понять, только услышав их от самого отца.

Что он сделал, что привело к смерти матери? Кем был тот человек?

Но возможности получить ответы больше не было. От бабушки с дедушкой Сокхи попала в приют, а потом – в приемную семью. Ее отец пропал без вести и был объявлен умершим.

О том, что случилось на самом деле, Сокхи узнала только позже, когда нашла брата – единственного оставшегося в живых родственника. Тело так и не смогли найти.

Он рассказал ей о последних минутах жизни их отца. Его избивали до последнего вздоха. Вспоминая это, брат несколько раз останавливался и тяжело дышал, словно заново переживал тот момент.

После смерти матери отец Сокхи взял длительный отпуск. Несмотря на все улики, преступника не могли арестовать или предать суду. И дело было не только в угрозах семье. Преступник обладал властью – достаточной, чтобы заставить исчезнуть даже очевидные доказательства.

Выслушав рассказ брата, Сокхи сделала вывод: если она хочет найти виновного, то должна действовать иначе, чем ее отец.

Сокхи знала, что во многом пошла в него. Ловкость и выносливость, острый взгляд, позволяющий вычислять преступников, упрямство и бесстрашие, необходимые для слежки и преследования, – все это Сокхи унаследовала от отца.

Но если он стал детективом, то Сокхи – убийцей. Впрочем, она не думала, что так уж от него отличается. Просто она применяет свои таланты иначе. Семнадцать убийц, которых она остановила, – людей, которые убили бы еще больше, если бы не она, – лишь укрепили ее в этой мысли. Полиция не смогла их остановить. Не смогла поймать. А вот Сокхи – смогла.

У нее был план. И пусть полиция этого пока не обнаружила, все шестнадцать убийств, за исключением первого, имели одну общую черту.

В двадцать лет, расследуя дело отца, Сокхи наткнулась на интервью с судьей. Журналист спросил, несет ли общество ответственность за рост числа тяжких преступлений среди подростков. Судья ответил: «В мое время семьи были большими. Сейчас все иначе. Роль семьи ослабла, воспитание передали школам, но справляются ли школы? Как бы учителя ни старались наставить детей на путь истинный, через год они уходят, и на их место приходят новые. Думаю, снижение возраста преступников напрямую связано с этими изменениями. Я не говорю, что всех спасет правильное воспитание в семье. [Смеется.] Суть в другом: прежде, чем искать виноватых, нужно понять, в чем корень проблемы. А потом устранить его».

Прочитав это, Сокхи впервые задумалась: как бы сложилась ее жизнь, если бы она осталась с отцом? Если бы мама не погибла, а она не оказалась бы у бабушки и дедушки, в приюте, в чужих домах? Если хотя бы один человек остановил ее, прежде чем она убила впервые?

В тот день Сокхи решила: она сделает все, чтобы преступники на своей шкуре ощутили, каково это – когда твой самый безопасный уголок превращается в кошмар.

Она станет их кошмаром.

С тех пор прошло восемь лет. План шел гладко.

До недавнего времени.

Прошлая зима выдалась необычайно теплой. Из-за этого при избавлении от тел приходилось соблюдать куда большую осторожность, чем в предыдущие годы. Дождь лил слишком долго, настолько, что по всей стране объявляли предупреждения о сходе оползней.

Два года назад рядом с местом, где Сокхи закапывала тела, началось строительство новой трассы. Она могла бы выбрать другое место, но не стала. Потому что верила в принцип: самое темное место – под фонарем. Она не учла только одно – что из-за затяжных ливней почва может осыпаться. Дожди были слишком сильными, переносить тела было невозможно. Если грунт обрушится, их обнаружат почти сразу. Нужно было думать, как действовать дальше.

«Что, если меня найдут? Что, если обнаружат хотя бы одно тело?» – думала Сокхи каждую ночь.

Это был своего рода мысленный тренинг. Она прокручивала в голове худшие сценарии, просчитывала, как их предотвратить, что для этого нужно сделать, как вести себя в случае провала. Такая подготовка помогала ей оставаться хладнокровной в критических ситуациях.

Как сейчас.

Сокхи замерла, перелистывая страницы допросного протокола. Первое убийство…

У нее была феноменальная память. Если бы ее попросили пересказать содержимое папки от первой до последней страницы, она бы сделала это без единой ошибки.

Но вот эмоции и чувства – другое дело. Они выцветают – как старые фотографии. Какими бы ужасными ни были воспоминания, со временем они блекнут.

Сокхи закрыла глаза.

Чтобы вспомнить эмоции, она начала с воспоминаний об ощущениях.

Глава 2

Солнце быстро село, и горный воздух похолодел. Обычно лес пах хвоей, но сейчас он был наполнен запахом крови. Сокхи сидела на груди потерявшего сознание мужчины. Камень, который она держала в обеих руках, был покрыт мокрым мхом и грязью. Не обращая внимания на сломанные, кровоточащие ногти Сокхи сжала камень покрепче и с силой опустила на лоб мужчины.

Она ощутила под руками крушение чего-то мягкого и одновременно твердого. Брызнула горячая жидкость. От боли мужчина пришел в сознание и попытался сопротивляться, но Сокхи снова приложила его камнем.

В тот миг в ее голове оставалась только одна мысль: «Если я проиграю, то умру!»

С каждым ударом по рукам пробегала дрожь. Тело мужчины судорожно задергалось, после чего задрожало и, наконец, обмякло.

Сокхи посмотрела на его размозженную до неузнаваемости голову. Дыхание у нее вскоре успокоилось. Испытывала она раскаяние, страх или тревогу из-за того, что убила человека? Трудно сказать. Но на ум пришел вопрос, который с тех пор не давал покоя: «Можно ли избежать преднамеренного убийства?»

Мужчина был насильником и опытным убийцей, однако даже он не смог справиться с шестнадцатилетней девчонкой, которая твердо вознамерилась его убить. Насколько более беспомощными были его жертвы? Например, дочь владельца этой горы, которую он изнасиловал и убил?

Сокхи помнила ее руки. Белые, нежные, теплые и приятно пахнущие. Каждый раз, когда та протягивала к ней ладошки, Сокхи хотелось спросить: «Почему ты так добра ко мне?» Но она никогда не спрашивала.

Сокхи всегда держалась особняком. Ни с кем не сближалась и не стремилась сблизиться и в конце концов стала объектом для пересудов. Семья, в которой она жила, держала скотобойню. По утрам, перед школой, Сокхи наблюдала за тем, как течет кровь, и запах ее впитывался в кожу, одежду, волосы. Когда кто-то наконец узнал о скотобойне, слухи разлетелись мгновенно. С того дня, стоило Сокхи пройти мимо, кто-то обязательно корчился и театрально давился, словно его вот-вот вырвет.

Однако все это не имело значения. После смерти матери Сокхи жила с ощущением, будто все происходящее – это просто затянувшийся сон, который вот-вот закончится. Ее отправили из дома родственников в приют, ее травили другие дети, ее без объяснений переселяли из одной семьи в другую – однако все это не имело никакого значения. Пока Сокхи считала происходящее просто сном, то могла принять все, что с ней происходит.

С годами убеждать себя в нереальности происходящего становилось все сложнее, но она все равно надеялась, что завтра проснется в своем доме – там, где ее будут ждать мама и папа.

Реальность напоминала зыбкий сон, который в любой миг может исчезнуть, и потому Сокхи держалась отстраненно, ни к чему и ни к кому не привязываясь. Единственной, кто мог подойти к ней, запросто взять под руку или положить голову ей на плечо, была ее одноклассница Хён. Хён должна была учиться в старшей школе, но она попала в аварию и долго пролежала в больнице, из-за чего не успела выпуститься. Сокхи не слушала большую часть ее болтовни. Тогда весь ее мир был сосредоточен на преступлениях. После занятий она пропадала в школьной библиотеке. Ее интересовали книги по криминалистике, судебной психологии, анатомии и биологии. Отчасти это было связано с тем, что ее отец был детективом. Отчасти – с попытками понять, что произошло в ту ночь.

Перелистывая страницы, Сокхи снова и снова прокручивала в голове случившееся. Кем был тот человек? Куда и как он ударил маму? Почему она должна была умереть?

Книги не давали ответов, но Сокхи не могла остановиться. Потому что боялась, что стоит остановиться – и шанс поймать убийцу исчезнет навсегда.

Однажды одна из одноклассниц с отвращением посмотрела на анатомический атлас, лежащий у Сокхи на парте, и сказала:

– Вот начитаешься и сама кого-нибудь прибьешь.

Эти слова почему-то резанули сильнее, чем обычные насмешки. Сокхи не смогла пропустить их мимо ушей. Она хотела было объяснить, что просто пытается понять, почему люди умирают, но ощущение было таким, будто ее резко выдернули из сна – и все приглушенные чувства разом обострились.

Первым, что она почувствовала, был гнев. Хотелось вырвать той девчонке язык. Сокхи каждое утро разделывала тела животных, и человеческое вряд ли так уж сильно отличается.

И тут раздался тихий голос с соседней парты:

– Нет. Сокхи хочет спасать людей, поэтому читает такие книги.

Сокхи, напряженная до предела, замерла. Она ведь читала эти книги не ради спасения людей. И все же странное напряжение внутри ослабло, словно кто-то потушил разгорающееся пламя. Желание наброситься на одноклассницу схлынуло так же быстро, как появилось.

Хён как ни в чем не бывало схватила ее за руку и переплела их пальцы, будто пыталась успокоить. Сокхи никогда никого к себе не подпускала и с новоявленной соседкой по парте тоже держалась холодно. Но руку не выдернула.

Она не понимала эту девочку. Все хотела спросить: «Почему ты так добра ко мне?» – но боялась услышать в ответ: «Просто мне тебя жаль». Потому и не спрашивала.

В какой-то момент Хён начала ходить с ней в библиотеку. Сокхи закатывала глаза, наблюдая, как та, не прочитав и страницы, засыпала, уткнувшись лбом в стол.

– Сокхи, когда я с тобой, мне кажется, что сама становлюсь умнее, – однажды пошутила Хён, проснувшись.

Сокхи молча пододвинула ей книгу, которую только что взяла с полки в разделе художественной литературы.

Дом Хён стоял у подножия гор. Она говорила, что вся прилегающая территория принадлежит ее семье.

– Повезло тебе, – пробормотала Сокхи, глядя на их дом. – Такой большой.

– Так переезжай к нам!

– Не шути так. Для того, кто постоянно переезжает, это совсем не смешно.

– А если я не шучу? Тогда бы ты согласилась?

Хён, казалось, была особенно взволнована, когда тянула Сокхи в дом. Тогда же Сокхи впервые встретила ее родителей. Они были похожи на Хён – такие же добрые, открытые. После ужина Сокхи пригласили остаться на ночь, но ей пришлось уйти – утром нужно было работать на скотобойне.

Идя домой по бетонной дороге, освещенной редкими фонарями, она вдруг осознала: ее сонная, притупленная реальность изменилась. Теперь все чувствовалось иначе.

Она всегда надеялась, что ее жизнь – просто затянувшийся сон. Что она проснется и окажется в родительском доме. Однако реальность была бесконечно далека от этой мечты. Ведь на самом деле… Не было никакого сна. Жизнь была настоящей. Но теперь это больше не пугало.

Сокхи впервые с радостью смотрела в будущее. Перемены проникли в ее жизнь незаметно. Когда-нибудь она обязательно скажет Хён то, что так хотела сказать.

Но теперь это «когда-нибудь» никогда не наступит.

Из-за него.

Убийство было тщательно спланировано. Полиция облажалась еще на этапе первоначального расследования, что дало Сокхи достаточно времени.

Она давно заметила этого мужчину. В первый раз – почувствовала его взгляд в автобусе по дороге в школу. По утрам в нем ездили в основном ученики и учителя – знакомые лица, которые она видела каждый день. Однако этот человек был незнакомцем. В дорогом, аккуратном костюме, он был похож на преподавателя. Хён, похоже, даже не замечала его скользких, осторожных взглядов, и Сокхи заслонила ее своей сумкой, собираясь выждать момент и столкнуться с этим типом лицом к лицу.

Но когда автобус остановился и часть школьников высыпала наружу, он уже исчез. Сокхи прищурилась, высматривая его в толпе. Он стоял среди ребят, смотрел на автобус.

Их взгляды встретились. Его глаза были маслянисто-темными, как панцирь таракана.

На следующий день в автобусе его не было.

И через день тоже.

Сокхи снова увидела его неделю спустя – в магазине канцелярии и сувениров.

В их небольшом городке такой магазин был один, туда часто заглядывали школьницы, но не Сокхи – у нее карманных денег не водилось. А вот Хён ходила туда каждую неделю и тащила с собой Сокхи, с удовольствием рассматривала разные безделушки и покупала – и себе, и подруге. Сначала Сокхи просто уступала ей, но со временем это стало для них чем-то вроде традиции.

Мужчина стоял у входа, рядом со стендом с головными уборами. На этот раз не в костюме – в ветровке и джинсах, отчего выглядел совсем иначе. Он делал вид, что примеряет кепки, но на самом деле наблюдал через узкое горизонтальное зеркало. Почувствовав на себе взгляд, Сокхи резко обернулась. Мужчина как раз натягивал очередную кепку. Их взгляды встретились снова – в отражении зеркала.

Она схватила Хён за руку и потащила прочь.

– Ты видела того парня, который стоял за нами и примерял кепки?

– Нет. А что?

– Он все время смотрел на тебя. Кто это? Ты его знаешь?

Хён бросила взгляд в сторону магазина, но мужчина, который только что стоял там, уже исчез.

Уже второй раз. Можно ли списать на совпадение?

– Думаю, за тобой кто-то следит.

– Тот парень, о котором ты говорила?

– Да, он снова на тебя пялился. Неделю назад я видела его в автобусе, а теперь он появился здесь.

– Может, просто по пути оказался.

– Ему лет тридцать! Что он забыл в магазине, куда ходят только школьницы? Он даже дальше прилавка не пошел, просто торчал у кепок и все это время наблюдал за тобой!

– Может, он реально кепку выбирал?

Хён, похоже, ни на секунду не насторожилась. Сокхи почувствовала, как грудь сжимается от удушающего раздражения. Она глубоко выдохнула – в этом выдохе сквозило осуждение.

Хён поняла это и передернула плечами, а потом неожиданно резко огрызнулась:

– Ты перегибаешь палку. Читаешь только о преступниках, вот тебе они везде и мерещатся!

– А тебя вообще не пугает, что за тобой таскается какой-то подозрительный тип? Просто будь осторожнее!

– И как, скажи на милость? – Хён впервые повысила голос.

Сокхи сжала губы, потому что ей было нечего ответить. Она знала, что этот мужчина опасен, и не понимала, как Хён может быть такой беспечной.

– Опасные люди, несчастные случаи… Разве можно от всего уберечься? Такие вещи невозможно предотвратить простой осторожностью! Если что-то случится, значит, я буду сама виновата?

– Дело не в том, кто виноват! Я говорю, что он опасен, и тебе следует быть осторожнее! Почему ты так тупишь?!

– Когда я лежала в больнице после аварии, я постоянно думала: что бы было, если бы я была осторожнее? Все говорят одно и то же: будь осторожнее! Значит, я сама во всем виновата?

Преступления и несчастные случаи – не одно и то же. Если можно избежать опасности, разве не стоит попытаться?

Сокхи снова тяжело выдохнула. Хён резко выдернула свою руку из ее и отвернулась. Несколько секунд постояла, а потом шагнула вперед.

– Я не хочу сегодня в библиотеку. Увидимся завтра.

Сокхи не пошла за ней. Не стала ее останавливать. Она злилась – на то, что Хён проигнорировал ее предупреждение, отмахнулась от угрозы.

«Это все из-за книг? Неужели я перегибаю палку?» – Мысль о том, что Хён видит в ней просто параноика, неприятно кольнула.

Оставшийся день Сокхи прокручивала в голове их разговор. Потом натянула одеяло на голову. И только тогда накатило сожаление.

Может, Хён права, и она действительно перегибает палку?..

В автобусе он просто смотрел. В магазине… может, он правда выбирал кепку.

И, что самое главное, Сокхи впервые услышала, что Хён чувствовала после аварии.

Она все еще считала, что опасных людей лучше избегать, но все же решила извиниться первой. Даже придумала, что скажет, когда увидит утром Хён.

Но утром, когда она ждала на остановке, Хён так и не пришла.

В классе ее тоже не было.

Неприятное чувство сдавило грудь.

Сокхи уже собиралась выбежать из класса, когда ее окликнул староста.

– Классный звал тебя в учительскую.

Еще даже первый урок не начался.

– Ты вчера шла домой с Хён? Когда вы разошлись?

– Почему вы спрашиваете?

– Ее родители сообщили, что она вчера не вернулась домой. Они сказали, что вы всегда уходите вместе. Где вы были вчера? Мы пытались дозвониться до твоих родителей, но номер оказался недействительным. Раз уж ты здесь, оставь нам актуальные контакты.

Казалось, кто-то с силой ударил Сокхи по голове. Все звуки вокруг исчезли. Мысли в голове стали белым шумом.

Сокхи резко вскочила.

Классный что-то кричал ей вслед, но она не слышала.

Не взяв ни сумку, ни учебники, она выбежала из школы.

«А что, если я была права? Что, если этот мужчина действительно охотился на Хён? Что, если он ее забрал?»

Казалось, Сокхи стояла на краю чего-то необратимого. Чувство было ужасающе знакомым.

Таким же, как тогда.

Когда убили маму.

Ты понимаешь, что все идет под откос, но не можешь ничего сделать.

Полная беспомощность.

Глухая паника.

Страх, что уже слишком поздно.

Родители Хён выглядели так, будто не спали всю ночь. Они уже подали заявление о пропаже, и полицейские расспросили их обо всем: рост Хён, вес, недавние фотографии, во что она была одета.

А еще полицейские искали Сокхи – последнего человека, который видел Хён, – но не могли с ней связаться.

Когда она записывала контактные данные в школьных документах, то указала вымышленные адреса и телефоны своих приемных родителей.

Она не была настоящим членом этой семьи. Ее держали как помощницу на скотобойне. В доме жили еще пятеро таких же приемных детей.

И было одно негласное правило: не создавать проблем опекунам. Сокхи давно догадывалась, что ее удочерение было не совсем законным. И что именно поэтому ее приемные родители так боятся полицию.

Несмотря на это, Сокхи все же пошла в полицию.

Но следователя, ведущего дело, на месте не было. Он не мог работать только над одним расследованием.

Сокхи ждала четыре часа, прежде чем он появился. Потом рассказала ему о странном мужчине. Следователь внимательно выслушал ее рассказ, но потом заявил, что дважды увидеть кого-то – один раз в автобусе, другой в магазине – недостаточно, чтобы считать его подозреваемым.

– Мы не можем начать расследование только из-за того, что кто-то посмотрел на школьницу.

А Сокхи никак не могла доказать, что этот человек был опасным.

Полиция тем временем даже не установила, где Хён видели в последний раз. В отличие от Сеула или других крупных городов, здесь камер наблюдения почти не было. Стоило отойти чуть дальше центра, и найти работающую почти невозможно.

Но почему следователь даже не захотел проверить информацию о подозрительном человеке?

«Я не могу полагаться на полицию и просто ждать. Я должна найти ее сама. Но с чего начать?»

Никаких требований выкупа семье не поступало, значит, это не похищение ради денег.

И не побег.

Родители Хён уже начинали допускать самое страшное – торговлю людьми.

Сокхи не могла выбросить из головы эти маслянистые, черные, нечеловеческие глаза мужчины. Самое страшное было в том, что Сокхи не знала – он держит Хён в плену или уже убил. Она снова вспомнила тот день в автобусе. Она никогда не встречала его раньше и не видела после. Он никогда не ездил на этом маршруте.

Тогда почему он оказался там в тот день?

Следил за Хён?

Если он кружил вокруг нее в магазине, значит, успел узнать ее расписание? Что, если он спланировал все заранее?

В памяти всплыла фраза из учебника по криминальной психологии:

«Вероятность стать жертвой преступления крайне мала, но для человека, который стал жертвой, эта вероятность составляет 100 %».

Хён была права: такие вещи нельзя предотвратить простой осторожностью.

Сокхи до сих пор помнит первое утро после исчезновения Хён.

По правилам приемной семьи дети должны были быть дома к девяти вечера, поэтому, как бы тяжело ни было, Сокхи пришлось подчиниться. Но стоило представить, что может происходить с Хён, как оставаться на месте становилось невозможным.

Она закончила утреннюю работу на бойне раньше обычного, переоделась в повседневную одежду вместо школьной формы и уже собиралась выйти, когда ее остановил старший брат. В первое мгновение она подумала, что он узнал о ее визите в полицию. Если он действительно узнал, что Сокхи ходила в полицию… то ей это с рук не сойдет.

Старший брат – не по крови, но так его здесь называли. Дети уважали его больше, чем приемных родителей. Тем было на всех наплевать, от них веяло холодом и напряжением, они держали детей в постоянном страхе.

Но брат был другим. Строгий, но справедливый. Он слушал их. У него всегда находилось время, он был своим.

В отличие от остальных детей, которые покидали этот дом сразу после совершеннолетия, брат оставался здесь уже много лет. Он следил за всеми приемными детьми. И они доверяли ему больше, чем взрослым.

Сокхи тоже быстро привыкла к нему, когда попала в этот дом. Его нельзя было назвать мягким, но рядом с ним было спокойнее.

Но позже она поняла, кем он был на самом деле. И что скотобойня была не просто скотобойней.

Помимо переработки мяса, там под видом продукции распространяли наркотики и запрещенные вещества. А еще…

Там проходила отбраковка и обучение. Старший брат рассказал ей об этом лично. Это случилось несколько месяцев назад. Он разбил голову девочке, которая пыталась сбежать.

Раздавил ее череп у Сокхи на глазах. И пока Сокхи смотрела на лужу крови на земле, он просто объяснил, как здесь все устроено.

Он был добр только к тем, кто подчинялся. Но если кто-то пытался разрушить систему, он это не прощал. Даже если этим «кем-то» был один из своих.

Поэтому, когда он сказал: «Иди за мной», – в голове мгновенно вспыхнула мысль бежать.

Но смысла в этом не было. Ее все равно поймают.

Сокхи послушно пошла следом. Брат остановился у заднего двора бойни. Она – в нескольких шагах позади, слегка опустив голову. Его голос прозвучал над самой макушкой.

– Говорят, у вас в школе пропала девчонка.

Сокхи не ответила.

– Твоя подруга?

В его голосе было напряжение, и у Сокхи резко заколотилось сердце. В памяти лихорадочно пронеслись все правила, установленные в этом доме. Было ли запрещено заводить друзей? Нет. Не было. Но что-то внутри подсказывало, что говорить правду нельзя.

Брат, не сводя с нее взгляда, сунул руку в карман и что-то достал. Разжал пальцы.

И мир на секунду остановился.

«ЧАН ХЁН».

Это был ее школьный пропуск. Сокхи машинально потянулась к нему, но старший брат отдернул руку.

Она замерла, глядя на него с побелевшим лицом. Сердце застучало где-то в горле.

Первое правило. Никогда не лгать. И она только что его нарушила.

Старший брат медленно замахнулся. Сокхи хотела зажмуриться, но заставила себя смотреть прямо на него.

Некоторые люди только злятся сильнее, когда видят страх. Брат был одним из них. Его логика была такой: «Если тебе нечего скрывать, почему ты боишься?»

Сокхи смотрела в упор, не отводя глаз. Брат так же медленно опустил руку, поднеся пропуск к уровню ее глаз.

– Чан Хён… Чан Хён… – Он повторил имя вполголоса, словно пробовал его на вкус. – По имени и не скажешь, что девочка.

– Почему он у тебя? – голос Сокхи дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Это сделал ты?..

– Я? С чего бы?

– Если не ты, то почему он у тебя?

– Вы были близки? Я слышал, ты ходила в полицию.

Сокхи была уверена, что виноват тот мужчина. Но тогда как пропуск оказался у старшего брата?

Она не знала. Но одна мысль, холодная, как лезвие ножа, пробралась в сознание: вдруг Хён пострадала из-за того, что подружилась с ней? В этом доме не работали обычные правила.

Сокхи чувствовала: брат не собирался ничего рассказывать. Она рванулась вперед, пытаясь выхватить пропуск.

– Скажи мне, что с ней произошло?!

– А что ты сделаешь, если узнаешь?

Силой она не могла победить его руки и запястья, закаленные годами работы. Как только она это поняла, брат ровным, безразличным голосом задал вопрос:

– Убьешь?

Эти слова прозвучали так, будто он сознавался в убийстве Хён. Ярость вспыхнула внутри, словно огонь, готовый сжечь все вокруг. Как он посмел?! Сокхи вцепилась ногтями ему в запястье и резко дернула на себя. Он пошатнулся, пригнулся – Сокхи забралась на него, обхватила ногами шею и принялась душить.

Однако на этом все закончилось. Старший брат резко развернулся и бросился на землю, увлекая Сокхи за собой. Боль выбила воздух из легких. Она не могла дышать. Спина, плечи, все тело болело так сильно, что она не могла даже пошевелиться.

Старший брат схватил Сокхи за подбородок, посмотрел ей в глаза и, тяжело дыша, хрипло произнес:

– Он должен сдохнуть. Этот ублюдок, который убил твою подругу.

– Что?..

– Вставай.

Сквозь прозрачную пластиковую крышу рынка пробивался солнечный свет. Несколько лет назад здесь провели масштабную реконструкцию: заделали разбитый цементный пол, заменили старые вывески на новые. Это было частью крупного городского проекта по возрождению традиционного рынка.

А два года назад власти приняли решение о сносе, и владельцы лавок либо переехали в крупные супермаркеты в новом районе, либо вовсе покинули город. Одна из мясных лавок, которую снабжала товаром скотобойня Сокхи, исчезла именно тогда. Несмотря на поддержку со стороны города, многие торговцы, вложившие деньги в реконструкцию, выступили против сноса. Сокхи помнила, как проходила мимо площади, когда там собрались люди на демонстрацию.

Все магазины, а вместе с ними и квартиры над торговыми помещениями давно опустели. Уже больше двух лет рынок стоял заброшенным, ходили слухи, что здание вот-вот снесут. Некогда здесь, среди нескольких тесно расположенных зданий, в рыночные дни кипела жизнь, но теперь даже подростки, слоняющиеся по пустырям, обходили это место стороной.

Ходило много слухов. Говорили, что внутри незаконно живут иностранные рабочие. Или что причина закрытия – вовсе не снос, а загадочные смерти, которые случались в этих зданиях. Или что здесь уже нашли несколько трупов, но полиция тихо замяла дело…

Слухи разрастались, обрастали домыслами, но не были полностью ложными. После закрытия рынка это место стало убежищем для детей, которые «выпустились» со скотобойни. И теперь они контролировали, кто может сюда войти.

Правда, скрывавшаяся за городскими страшилками, была именно такой – группы молодых парней, привыкших к крови, кромсанию плоти и перемалыванию костей. Работа на бойне была не просто трудом, а подготовкой. Проверкой: сможешь ли подчиняться приказам, не задавая вопросов.

Сокхи знала, что после окончания средней школы перестанет работать на скотобойне. Вместо этого она начнет помогать здесь. Она не понимала, чем именно придется заниматься, но чувствовала: обычной жизни, как у ее одноклассников, у нее не будет.

Она до сих пор не знала, кто стоит за бойней и какие задачи ей предстоит выполнять, но иногда задумывалась – изменится ли что-то, если она узнает? В глубине души ее пугало, что правда лишь затянет ее еще глубже.

Сокхи хотела разорвать все связи, пока еще не стало слишком поздно. Она решила сбежать, прежде чем придет ее очередь «выпуститься» с бойни, – так же, как когда-то сделала ее приемная сестра. Но в отличие от сестры, она поклялась, что у нее все получится. Что она выживет. Ее решимость немного пошатнулась после того, как у нее появилась подруга, но она знала, что все равно должна уйти. И все же слова старшего брата о том, что ее «дебют» состоится раньше, чем ожидалось, заставили ее похолодеть.

Она молча следовала за братом по пустынному рыночному переулку, стараясь не издавать никаких звуков. Ее стоптанные кеды и так не шумели, но она все равно двигалась осторожно, не поднимая даже облачка пыли.

Было девять утра. Магазины в городе еще не открылись, а широкая дорога рядом с рынком опустела после утреннего часа пик. Светофоры продолжали переключаться, хотя теперь в этом не было никакого смысла.

В самую тихую часть дня брат повел ее на второй этаж рыночного комплекса. Здание, изначально задуманное как смешанная застройка с магазинами внизу и жилыми помещениями наверху, имело запутанную планировку. Городская реконструкция затронула только нижние этажи, но стоило подняться выше, как запущенность становилась очевидной.

Сокхи шла следом за братом, но внезапно обернулась. Она не слышала ни шороха ткани, ни шагов, но кто-то двигался за ними почти бесшумно. Если бы не вытянувшаяся вдоль стены тень, она бы его не заметила.

Юноша выглядел лишь на несколько лет старше нее. Почувствовав ее настороженность, он натянуто улыбнулся, словно пытаясь сказать, что бояться нечего. Но прежде чем Сокхи успела что-то сделать, брат вмешался.

– Никаких разборок среди своих. Познакомитесь позже.

Дойдя до конца длинного коридора, он вытащил ключ и открыл дверь комнаты 217.

– Заходи.

Выражение лица ее брата было совершенно непроницаемым, но именно это тревожило больше всего. Сокхи медленно переступила порог, настороженно осматриваясь в темноте. Света не было, и каждый шаг казался опасным.

Как включить свет?

Она только начала оглядываться в поисках выключателя, когда позади раздался щелчок, и дверь захлопнулась. Вздрогнув, она резко обернулась, и в тот же миг над головой замигала белая флуоресцентная лампа.

Окна были наглухо забиты досками, и без искусственного освещения в комнате царила бы полная темнота. Первое, что бросилось в глаза, – это ряд мониторов, не меньше десятка, выстроенных в линию, словно в школьном компьютерном классе.

Брат, который и включил свет, сел за монитор у самого входа. Парень, который следовал за Сокхи, теперь лениво прислонился к стене. Несмотря на включенный свет, Сокхи еще мгновение стояла на месте, а потом медленно направилась к брату.

На экране появилось множество папок с датами, расположенных по годам, месяцам и числам. Брат выбрал одну и какое-то время пролистывал содержимое. Наконец, курсор остановился на вчерашней дате. Щелчок – и перед ними открылась новая папка с пронумерованными файлами. Без колебаний брат открыл одну из них. Внутри было пять AVI-файлов.

Он запустил четвертый.

На экране вспыхнуло черно-белое видео. Сокхи невольно подалась вперед, вглядываясь в экран. На записи что-то двигалось в темноте. Единственное, что выделялось, – белая рубашка. Кто-то сидел на корточках?

Из колонок донесся приглушенный звук.

– А-а… пожалуйста, спасите…

Голос дрожал от страха и рыданий.

Ошибки быть не могло.

Это Хён.

По спине пробежал холодок, волосы на затылке встали дыбом. Сердце застучало так яростно, что казалось, еще немного – и пробьет грудь.

Сокхи вспомнила, как сидела под кухонной раковиной, слушая предсмертные крики матери. Воспоминание смешалось с реальностью, перед глазами поплыло. Она крепко сжала край стола, чтобы не потерять равновесие.

Потом на видео появился человек.

Это был он.

Тот самый мужчина в ветровке.

– Почему ты меня игнорируешь? А? Смотри сюда, сука. Опять молчишь? Эй, эй!

Раздался глухой удар – звук, с которым кулак врезается в плоть. Сокхи резко зажмурилась, но удары продолжались. Она заставила себя открыть глаза и посмотрела выше экрана, на путь к папке. Папка с этим видео была помечена как «Комната 213». Они находились в 217-й. Значит, та комната была где-то рядом.

Сокхи отшатнулась было от монитора, но брат схватил ее за локоть. Быстро, ловко, словно прихлопнув комара. Она пошатнулась, но удержалась на ногах. Брат спокойно произнес:

– Посмотри на дату.

Сокхи перевела взгляд на экран.

Вчерашнее число.

Желудок сжался от ярости. Она не знала, кто этот мужчина и что именно произошло, но слова брата по дороге сюда все расставили по местам.

«Тебе нужно убить его. Того, кто убил твою подругу».

Этот человек убил Хён. И пока Хён умирала, те, кто сидел здесь, просто смотрели.

На экране снова раздался голос. Хён, которая не сделала ничего плохого, молила о пощаде, извинялась, умоляла сохранить ей жизнь.

А потом раздался треск рвущейся ткани. Сокхи не выдержала. Она схватила монитор и с силой швырнула его на бетонный пол. Глухой треск. Дисплей раскололся. Но ей этого было мало. Дыхание сбилось, в груди все кипело, внутри все горело так сильно, что она не сразу поняла, что в глазах стоят слезы.

Прошло несколько секунд, прежде чем она сумела выдавить:

– Вы могли сообщить в полицию.

Со стороны двери послышался голос:

– А зачем нам тогда камеры?

– Что?..

– Если бы это всплыло, мы бы все были в жопе. Зачем, по-твоему, мы вообще их установили?

Парень, который раньше неловко улыбался, теперь выглядел раздраженным. Вздохнул, словно ему было лень все объяснять, и продолжил:

– Здесь никто не сидит и не следит за записями. Мы просто отпугиваем людей, чтобы сюда никто не совался, но камеры… Камеры нужны, чтобы следить за нами, а не за посторонними.

– Значит, вы не знали? Ты вообще понимаешь, как это звучит?! Этот урод планировал похищение. Думаешь, он просто так сюда забрел? Он крутился здесь какое-то время, и никто его не заметил?!

Она кричала, но брат оставался невозмутимым.

– Не веришь – твое дело. Но ты тоже права: если бы он не следил за нашими передвижениями, то не смог бы так идеально подгадать время. Пока не допросим его, не узнаем, что знает он.

Сокхи похолодела. Человек умер. А брат с этим парнем говорили так спокойно, как будто это ничего не значило.

Она содрогнулась, а брат, будто ничего не замечая, наконец озвучил причину, по которой привел ее сюда.

– Так вот… Тебе нужно его поймать. Я даю тебе шанс отомстить. Мы не знаем, что этот ублюдок сделал с девушкой, которую убил, и куда увез тело. Разобраться в этом – твоя задача.

– А если просто сообщить в полицию?

– Разве у нас есть доказательства?

– У нас есть видео. Что может быть убедительнее?

– Записи, сделанные незаконно, не имеют доказательной силы.

Брат был прав. Сокхи смутно помнила, что записи, сделанные без согласия, не могут использоваться в суде. Если обратиться в полицию без доказательств, это закончится только тем, что допросу подвергнут ее саму. А эти люди… Какими бы связями они ни обладали, рисковать они точно не станут. Сокхи захлестнула новая волна ярости.

Пока она молча боролась с эмоциями, юноша у стены небрежно бросил на стол плотный конверт с документами.

Сокхи прожигала его взглядом, но он лишь пожал плечами.

– Если хочешь его поймать, тебе нужно знать, где он живет и чем занимается. Теперь и ты в деле. Раз уж начала, работать придется со мной.

Эти слова прозвучали как приговор. Они ясно давали понять: это только первый шаг, ее втягивают во что-то большее. От этой мысли ее передернуло, но жгучее желание открыть конверт и узнать, кем был мужчина с видео, оказалось сильнее.

Сокхи выдохнула, пытаясь успокоиться.

И протянула руку к конверту.

Старший брат сказал думать об этом как об охоте. Сокхи мельком задумалась, обучал ли он такой «охоте» других детей, но быстро отбросила эту мысль.

Слова «тебе нужно его поймать» могли означать, что убийцу нужно доставить сюда, но нет. Напротив, именно сюда приводить его не следовало. То же касалось и скотобойни. Другими словами, никто из «своих» не должен оказаться втянут в это дело.

Голова шла кругом. Сокхи чувствовала себя потерянной, но вскоре осознала кое-что важное. Этот человек уже знает, кто она. Они несколько раз встречались, и она постоянно была рядом с Хён. Он видел ее лицо, знал, что она близка с той девочкой, которую убил. Она идеально подходила под его следующий выбор.

Поэтому Сокхи решила использовать себя как приманку.

Согласно информации из конверта, этот человек был медбратом и работал посменно. В новую больницу он перевелся всего два месяца назад.

Название больницы показалось Сокхи знакомым. Именно туда Хён приходила на осмотры. В такие дни родители забирали ее прямо от школы, поэтому Сокхи никогда не сопровождала подругу. Скорее всего, Хён встречала этого человека в больнице. Может, они даже разговаривали.

Он не просто был способен убить – он уже убивал. Предсказать, как поведет себя человек, который однажды перешел черту, было невозможно. Он будет знать, как атаковать. Как защититься. Как увернуться. Она должна быть готова к худшему.

Сокхи вернулась на скотобойню. Ей нужны были оружие и инструменты. Первым делом она собрала транквилизаторы и дротикомет, который использовали для успокоения буйных быков и свиней. Возможно, у нее не будет шанса применить их, но лучше перестраховаться.

Раз она собиралась использовать себя как приманку, нужно было подготовить ловушку или устроить засаду. Но где? Бойня не подходила. Операционная тоже.

Ее вдруг поразила простая истина: в этом месте можно было творить любые преступления, скрывать любые следы – и никто бы не узнал. Именно поэтому через бойню прошло столько детей, а слухов так и не появилось. Проблемные. Слабые. Лишние. Они просто исчезали.

Сокхи тяжело вздохнула, заряжая дротикомет. Все казалось сном. Реальность отдалялась, стиралась, и происходящее перестало быть странным. Казалось, сон закончится, и все вернется на свои места.

Проблема в том, что это чувство заставляло верить, что она может сделать все что угодно – и последствий не будет. То, с какой легкостью брат предложил ей убить человека, и то, как она сама сейчас готовилась к этому, было ненормально.

Но даже понимая это, она не могла просто сидеть сложа руки. Видео, которое она не смогла досмотреть, от которого отпрянула, швырнув в сторону, не выходило у нее из головы. Образ Хён навсегда врезался в ее память.

Городская больница, где работал этот мужчина, находилась в новом районе. Автобус, на котором обычно ездили Сокхи и Хён, ехал в противоположном направлении. Значит, тем утром мужчина специально сел не на тот автобус.

Сокхи вошла в здание и записалась на прием в психиатрическое отделение, где работал этот человек. В отличие от других отделений, переполненных пожилыми пациентами, здесь в очереди сидели всего три человека. Она увидела, как мужчина поднялся со своего места, чтобы позвать следующего пациента. Их взгляды встретились. Он на секунду застыл, растерявшись, но быстро взял себя в руки и с улыбкой пригласил пациента в кабинет. Сокхи сдержала горький смешок. Такой обычный, даже доброжелательный. А ведь он был убийцей.

Когда подошла ее очередь, она намеренно смотрела ему прямо в глаза, подходя ближе. Он тоже не отвел взгляда.

Пройдя мимо, она вошла в кабинет и нарочно оставила дверь чуть приоткрытой.

Доктор, не отрываясь от монитора, задал стандартный вопрос:

– Что вас беспокоит?

Она уже слышала этот вопрос. Перед тем как попасть на бойню. Перед тем как ее отправили к приемным родителям.

Тогда она тоже сидела в кабинете психиатра.

С отцом.

Она столько раз мысленно возвращалась к тому дню. Но теперь в голове всплыл не отец, не умершая мать, не брат, чье лицо она уже почти не помнила. Она думала о подруге, которая когда-то тоже сидела здесь.

В дождливые или туманные дни Хён часто мучилась от боли – последствие аварии. Теперь, вспоминая, Сокхи осознала: каждый раз, когда они стояли на пешеходном переходе, Хён прижималась к ней, обнимая со спины. Тогда ей казалось, что Хён просто любит обниматься, но, может, на самом деле она все это время боялась.

Хён приходила сюда лечиться – и встретила того, кто ее убил.

Даже сейчас Сокхи не могла до конца осознать, что Хён больше нет. Казалось, стоит ей завтра прийти в школу, и Хён снова будет сидеть рядом как ни в чем не бывало.

Даже после того видео. Даже после того, как услышала ее голос. Все еще казалось, будто это просто кошмар.

Но ей придется признать, что смерть Хён была реальной, как и смерть матери. В этом состоянии, когда реальность казалась зыбкой, слишком легко можно потерять бдительность.

Сокхи медленно разжала губы.

– Я видела, как убивают мою подругу.

Через десять минут врач выписал ей рецепт и посоветовал немедленно обратиться в полицию, если это правда.

Сокхи кивнула.

– Я так и сделаю.

Когда она вышла из кабинета, ее встретила не он, а медсестра.

Началась пересменка.

Интервал между автобусами из нового района до квартала, где жили Сокхи и Хён, составлял тридцать минут.

Стоя на остановке, Сокхи какое-то время разглядывала расписание на стене, когда вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Резко обернулась, но никто не смотрел в ее сторону. Показалось? Или нервы начали сдавать? Но ощущение, что он где-то рядом, не проходило.

Прибыл автобус, но мужчина так и не появился. Сокхи без колебаний вошла внутрь. Возможно, он не слышал, что она сказала в кабинете. А даже если слышал, мог бы быть осторожен и не действовать опрометчиво.

Она заняла место у окна, но едва успела устроиться, как кто-то постучал в закрытую переднюю дверь. Автобус уже тронулся, но водитель притормозил и открыл дверь снова. Как и следовало ожидать, в автобус зашел именно он.

Сокхи закрыла глаза, делая вид, что спит. Она сидела, прислонившись к стене, так что поза выглядела естественно. Мужчина сел прямо за ней. Она почувствовала, как его рука легла на спинку ее сиденья, и пальцы оказались опасно близко к ее шее. За шумом двигателя едва слышно доносился тихий звук – мужчина тихо насвистывал какую-то мелодию.

Сокхи вышла из автобуса неподалеку от дома Хён. Позади раздались шаги. Не оборачиваясь, она ускорила шаг. Шаги тоже ускорились, почти догоняя ее. Учитывая, что у мужчины был более широкий шаг, догнать ее было лишь вопросом времени.

На повороте, отмеченном уличным фонарем, Сокхи резко сорвалась с места и побежала. Из-за того, что дорога шла в гору, дышать стало тяжелее. Она не оборачивалась, сосредоточившись на звуках. Мужчина уже не скрывал, что преследует ее. Дом Хён был все ближе.

Перед тем как отправиться в больницу, Сокхи уже подготовила ловушку на холме за домом. Специально отправила родителей Хён в полицейский участок. Черного седана во дворе не было – значит, они еще не вернулись.

Она пронеслась мимо дома и устремилась к холму. В горах солнце садится рано, и небо уже приобрело желтый оттенок. Добравшись до густого леса, Сокхи внезапно остановилась и обернулась.

Что-то было не так.

Шагов больше не было слышно.

Затаив дыхание, она прижалась к стволу дерева и осторожно посмотрела вниз, туда, откуда пришла. Мужчина стоял у входа на тропу, вытирая ладонью вспотевший лоб. Он смотрел на дом Хён. Лицо его было задумчивым.

Пальцы Сокхи сжались на шершавой коре, ногти вонзились в древесину. Мужчина переводил взгляд с дома на холм, явно размышляя.

Почему она не закричала, если дом был так близко?

Сокхи поняла свою ошибку слишком поздно. Мужчина отвернулся от холма, подозревая неладное. Если он уйдет, второго шанса не будет.

Ноги подкашивались, но Сокхи заставила себя спуститься по склону, выхватывая из сумки дротикомет. Первый заряд – дозировка для взрослого мужчины. Второй – смертельный. Чтобы узнать, где спрятано тело, она должна попасть с первого выстрела.

Услышав ее шаги, мужчина резко развернулся.

Сокхи замерла на расстоянии выстрела и прицелилась. Она никогда раньше не стреляла по людям. Рука слегка дрожала. Попадет ли она?

Игла была достаточно толстой, чтобы пробить шкуру коровы или свиньи, а в загоне животные не представляли угрозы. Не нужно было предугадывать их движения, а большая мишень позволяла не промахнуться. Но сейчас все было иначе.

Внезапный порыв ветра пронесся сквозь лес, отбросив ее волосы назад. В тот же миг мужчина бросился вперед.

Сокхи машинально нажала на спусковой крючок. Мужчина не остановился. Игла не попала в цель.

Стиснув зубы, Сокхи выстрелила снова. Она знала, что не справится с ним в открытой схватке. Особенно когда он мчался на нее во весь рост. Но он был уже слишком близко.

Он схватил ствол дротикомета и рванул его в сторону. Потом со всей силы ударил Сокхи по виску. Острая боль пронзила голову, но прежде, чем она успела осознать случившееся, он схватил ее за волосы.

– Совсем страх потеряла, сука?!

Голос был тем же, что Сокхи слышала на видео. Не дав ей опомниться, он с силой ударил ее по лицу. Голова резко мотнулась в одну сторону, потом в другую. Думать было некогда. Жгучая, оглушающая боль затопила сознание. Сокхи вскинула руку, заблокировав следующий удар, и со всех сил вонзила пальцы ему в глаза. Мужчина взревел и схватился за лицо. Сокхи вырвалась и бросилась вверх по склону.

Позади раздался яростный рев – он погнался за ней.

Сокхи заранее отметила дерево, у которого поставила ловушку, но сейчас в панике не могла ничего разглядеть. Казалось, что вместо того, чтобы заманить его в ловушку, она вот-вот угодит в нее сама. Все, что она так тщательно продумывала, теперь казалось жалкой импровизацией. Горы быстро погружались во тьму. Изношенные кеды скользнули по толстому слою мха. В тот же миг мужчина схватил ее за плечо – и оба потеряли равновесие, кубарем полетев вниз по крутому склону.

Его тяжелое, прерывистое дыхание жгло ей ухо. Руки судорожно рвали тонкую ткань ее одежды, и перед глазами тут же всплыла Хён. В ушах снова зазвучали ее рыдания, умоляющие о пощаде. Но смех этого ублюдка был в сотни раз страшнее.

Пока он тянулся ниже, его внимание на секунду ослабло. Сокхи лихорадочно нащупала под грудью крупный камень и впилась в него пальцами, раздирая ногти.

Шанс выпал раньше, чем она ожидала. Стоило мужчине схватить ее за плечо, чтобы перевернуть, как Сокхи швырнула ему в лицо пригоршню земли. Он дернулся, замешкался, и тот же миг она подняла камень и со всей силы обрушила ему на голову.

Мужчина пошатнулся и рухнул, но Сокхи не остановилась. Перехватив камень обеими руками, забралась сверху и начала молотить по голове, снова и снова. Скользкий, покрытый мхом камень с глухими ударами вминался в его череп, пока что-то внутри не треснуло, а на кожу не брызнуло что-то теплое и вязкое. Глухие удары слились с влажными, омерзительными хлюпающими звуками. Когда тело под ней наконец обмякло, в лесу уже воцарилась кромешная тьма. Скользкий, пропитанный кровью камень выпал из ее ослабевших рук и шлепнулся в траву. Воздух, еще недавно наполненный свежестью зелени, теперь густо тянул запахом крови.

Сокхи спустилась к дому Хён.

Первой ее увидела мать Хён. Увидела – и застыла в ужасе: Сокхи была вся в крови. В ее глазах мелькнула страшная догадка. Вскоре выбежал отец Хён – и тоже замер, глядя на залитую кровью девушку.

Сокхи молча повела их обратно в горы. Сгущалась тьма. Луч фонаря осветил изуродованный труп мужчины, и родители Хён остановились как вкопанные.

Перед схваткой Сокхи успела включить диктофон и записать его бессвязные бормотания. Казалось жестоким заставлять их это слышать, но выбора не было. Они должны знать. Запись проигралась до конца, и Сокхи выключила плеер. Голос ее звучал спокойно:

– Он пытался убить меня.

Она опустила глаза на руки, покрытые запекшейся коркой. От крови они казались чужими, грязными. Провела ногтями по коже, соскребая засохшие пятна. Крошки крови осыпались, но она продолжала тереть все сильнее.

Мать Хён взяла ее за руки. Ее прикосновения были такими же мягкими и теплыми, как прикосновения Хён.

– Меня теперь посадят? – тихо спросила Сокхи.

По щекам женщины покатились крупные слезы.

Но в этих заплаканных глазах Сокхи увидела решимость. Вновь всхлипнув, она произнесла с неожиданной уверенностью:

– Нет. Я не позволю.

Слезы падали на руки Сокхи, смешиваясь с засохшей кровью. Женщина снова заплакала.

– Мне жаль… и спасибо, Сокхи.

Сокхи не знала, что сказать, поэтому просто молчала. Чуть поодаль отец Хён упал на землю, закрыв лицо руками, и тоже зарыдал. В темнеющем лесу Сокхи просто сидела рядом с ними, заняв место их потерянного ребенка.

В ту ночь на горе появилась первая могила. В полицию никто не сообщил.

Год спустя, в семнадцать лет, Сокхи подожгла место, которое называлось «скотобойней». Точнее, устроила взрыв газа. Это был единственный способ освободиться – и от старшего брата, и от операционного центра Ённама.

А потом, в двадцать, приняв решение отомстить, она снова начала наведываться в тот дом.

Когда Сокхи, которую все считали погибшей во взрыве, вдруг появилась, родители Хён застыли, будто увидев призрак. Но вскоре, не требуя никаких объяснений, просто крепко ее обняли.

С тех пор Сокхи время от времени заглядывала к ним. Их отношения были странными. Они были благодарны ей, но при этом испытывали тревогу – как будто боялись ее инстинктивно. Сокхи это понимала, но продолжала приходить. До тех пор, пока они бы сами не попросили ее остановиться.

Но этого не случилось. В конце концов, это Сокхи отдалилась первой.

Она вспомнила их последнюю встречу.

После оползня, который сошел из-за недельных проливных дождей, муниципальные службы начали разбор завалов и наткнулись на человеческие останки. Как только Сокхи услышала об этом по новостям, она сразу поняла: расследование неизбежно. Разумеется, рано или поздно полиция заинтересуется владельцем земли, где зарыли тела.

Накануне этого Сокхи зашла к ним и заставила пообещать: если полиция придет с расспросами, они скажут, что ничего не знают. От начала и до конца. Они никогда не встречали ее.

Если бы они думали только о собственной безопасности, то вряд ли бы согласились на столь крайние меры. Но Сокхи понимала, что ими двигало. Вина. Они считали, что, закрыв глаза на ее первое убийство, сами позволили ей стать монстром. Что это они породили серийного убийцу.

Поэтому Сокхи произнесла вслух то, что они, должно быть, осознавали уже давно:

– Тетушка, ты ведь всегда меня боялась, да?

Женщина покачала головой. Но стоило Сокхи сказать, что найдут еще шестнадцать тел, в ее глазах мелькнул знакомый страх. Тот самый, который появлялся каждый раз, когда Сокхи приходила сюда. Мужчина выглядел не лучше. Сокхи не понимала, как они вообще все это время терпели ее рядом.

– Обычно, если кто-то знает убийцу в лицо, он идет в полицию, а не разыскивает его сам.

Все эти годы они избегали этой темы, потому что не могли ее вынести. Гибель их дочери. Гибель того мужчины. Только теперь Сокхи озвучила правду, которую они давно подозревали, но предпочитали не признавать.

– Я с самого начала была не такой, как остальные.

Для нее эта пара напоминала о Хён, а Хён была той самой точкой отсчета, возвращавшей ее к воспоминаниям о себе – той, кем она была до того, как стала убийцей. Возможно, для них сама Сокхи была напоминанием об их погибшей дочери.

Но когда Сокхи вернулась в этот дом, у нее была четкая цель. Ей нужно было место, где можно было хоронить новые тела, и люди, которые, даже если заметят, не пойдут в полицию. Вначале она, возможно, хотела просто побыть среди обычных людей, пожить обычной жизнью, но со временем главной причиной стало нечто другое. Она приходила, чтобы убедиться, что они не заговорят.

Когда это изменилось?

Сокхи крепко зажмурилась. В отличие от Хён, эта пара напоминала ей не о прошлом, а о первом убийстве. Они были людьми, которые вместе с ней закопали под землей невыносимую тайну.

– Вы же всегда знали, да? Почему я приходила сюда снова и снова.

Они просто закрывали на это глаза, позволяя тайнам накапливаться слой за слоем.

– Так что просто продолжайте делать то же, что и сейчас.

Расследование длилось больше месяца, но детективы так и не заинтересовались ее связью с владельцами земли. Сокхи испытала облегчение. Как бы ни сложилось дальше, эти люди были единственными, кому она никогда не хотела причинять вред.

Глава 3

Сокхи подняла глаза от последней страницы протокола.

Прошло уже немало времени. В комнате для допросов уже некоторое время работал кондиционер, и воздух стал ощутимо прохладным. Следователь, который все это время сидел напротив, скрестив руки и наблюдая за ней, достал из блокнота ручку. Их взгляды встретились – он явно ждал, пока Сокхи закончит читать.

– Госпожа Ём Сокхи, если в протоколе есть несоответствия с вашими показаниями, то сообщите об этом. Если же вы со всем согласны, то подпишитесь внизу каждой страницы.

Сокхи расписалась, закрепила ручку на папке и закрыла ее. Потом подняла взгляд на следователя и спросила:

– Значит, вам больше неинтересно, почему я убила этих людей?

В шестнадцати протоколах отсутствовал последний элемент принципа «пяти W» – Why. Почему¹. Поначалу и полиция, и психоаналитик пытались выяснить мотивы Сокхи, но после седьмого допроса перестали об этом спрашивать – при наличии железных улик мотивы кажутся не столь важными. Но Сокхи хотела прояснить этот вопрос.

Следователь внимательно посмотрел на нее, словно решая, стоит ли отвечать. Потом спокойно произнес:

– Личности жертв установлены, убийства подтверждены, умысел доказан. У нас на руках все улики. Мотив важен, пока преступник на свободе. Потом он теряет значение. Но если хотите добавить что-то к своим показаниям, то я выдам вам чистый лист.

Сокхи призналась, чтобы остановить расследование, и ответ следователя подтвердил: полиция и прокуратура довольствовались установлением ее вины и не собирались копать дальше.

Как она и рассчитывала.

Сокхи подняла руки, показывая, что ей нечего добавить. Следователь собрал документы, поднялся и сказал:

– Подождите немного. Скоро подойдет психоаналитик.

Сокхи перевела взгляд на кондиционер на потолке. Логично. Кто-то должен был прийти.

Сеансы психотерапии закончились еще на прошлой неделе, но эта женщина почему-то снова здесь. У Сокхи были предположения, но она надеялась, что ошибается.

У нее оставался козырь. Его не должны обнаружить.

Впервые за долгое время у нее пересохло во рту, а пульс чуть ускорился. Она посмотрела на следователя, выходящего за дверь, и в следующий миг заметила, как кто-то обхватил ладонью дверной косяк.

В проеме появилась женщина лет сорока с волнистыми короткими волосами и скромным макияжем, который не скрывал выразительных черт лица.

Психоаналитик Сим Суён вошла в комнату для допросов.

Глава 4

Сим Суён приходила сюда, в допросную прокуратуры Восточного округа, на протяжении каких-то двух недель, но за это время настолько привыкла к маршруту от парковки до кабинета, что могла бы пройти его с закрытыми глазами.

После того как сеансы с Сокхи подошли к концу, Суён отложила все запланированные приемы на неделю-другую. Работа оказалась куда тяжелее, чем она ожидала. Каждый день приходилось выкладываться на полную: анализировать каждую эмоцию, каждую реакцию, пока это не вошло в привычку – настолько, что Суён невольно начала присматриваться ко всем вокруг. Тогда она поняла, что ей нужен перерыв.

Как только Суён приняла это решение, в голове словно выключился рубильник – внимание рассеялось, отключилось. Первый признак выгорания. Проводить сессии ежедневно на протяжении шестнадцати дней вместо стандартного одного раза в неделю – самоубийственная нагрузка. Неудивительно, что ее накрыло. Не стоило так надрываться. Да и вообще, в последнее время Суён делала многое из того, чего не стоило бы. Несмотря на это, три дня назад она вернулась сюда – из-за Хан Чинхо, бывшего судмедэксперта, с которым участвовала в записи передачи.

В тот день съемки прошли без участия Суён: ее скрутил приступ гастрита – вероятно, накопленный стресс дал о себе знать. Она попала в отделение неотложной помощи, где ей поставили капельницу, а потом отпустили. Суён уже выходила из отделения, когда ей позвонил Хан Чинхо. Он сказал, что съемки закончились, и предложил встретиться. У Суён тоже были к нему вопросы, так что она согласилась. Они договорились увидеться в кафе недалеко от ее дома, однако потом Чинхо сообщил, что тема слишком серьезная, чтобы обсуждать ее в общественном месте. С учетом того, что его лицо уже мелькало на телевидении, а ее – в связи с делом Сокхи – разошлось по соцсетям, Суён согласилась. К тому же тема, которую она хотела обсудить, – связь между телешоу и реальными делами – была довольно щекотливой.

Они встретились в машине, и Суён услышала от Чинхо то, что ожидала меньше всего.

Он заговорил о Сокхи. А точнее, заявил, что семнадцать головоломок, которые она давала Суён во время сеансов психоанализа, содержат зашифрованные сообщения – инструкции, адресованные кому-то снаружи.

Для Суён, которая ожидала услышать о съемках, слова Хан Чинхо стали полной неожиданностью. Она потребовала объяснений: откуда он узнал об этом, почему рассказал ей, а не сообщил куда следует, и что за инструкции передавались кому-то снаружи.

Но Хан Чинхо уклонился от большинства вопросов, сказав, что пока не может ничего сказать. А потом ответил на чей-то звонок и просто исчез.

Суён металась между желанием заявить на него и соблазном сделать вид, что ничего не слышала.

А сегодня утром Суён получила письмо из прокуратуры, в котором напоминали о переносе даты слушания – ее вызвали в суд в качестве свидетеля обвинения. Письмо сопровождалось схемой проезда к зданию суда и настоятельной рекомендацией не опаздывать. Суён знала дату заседания, но напрочь о нем забыла, пока письмо не вернуло ее в реальность.

Суд уже завтра. Оставалось только одно – идти в прокуратуру и разобраться во всем самой.

Но следователь отказался пускать Суён к обвиняемой, напомнив, что сеансы психоанализа уже закончились.

– Я сразу сказала, что не могу проводить сеанс в допросной, где нас будут подслушивать! Но мне не оставили выбора. В итоге у нас с подзащитной не было ни одного нормального сеанса. Ее направили ко мне как пациента с суицидальными наклонностями. Вот не встречусь я сегодня с Ём Сокхи, а завтра она совершит самоубийство. Кто возьмет на себя ответственность?

Слово «ответственность» заставило следователя замешкаться.

– Ладно. Один час, – нехотя согласился он.

Он убедился, что камера наблюдения и записывающее устройство отключены. А чтобы никто не смог их снова активировать, Суён забрала у него ключ.

Впервые Суён вошла в комнату для допросов, не беспокоясь ни о зеркале, за которым могли скрываться наблюдатели, ни о включенном микрофоне.

Холодный воздух заставил ее вздрогнуть. Похоже, кондиционер работал на полную мощность. Волосы на макушке Сокхи слегка колыхались – холодный воздух дул прямо на нее. Подойдя ближе, Суён подняла ладонь над ее головой, проверяя направление потока, и тихо вздохнула.

– Почему вы ничего не сказали? Вам же холодно.

Сокхи посмотрела на нее так, будто не сразу поняла, о чем речь.

Суён осторожно взяла ее за руку, помогла встать и передвинула стул туда, где поток воздуха не достанет. Сокхи снова села, и на лице у нее было то же выражение, что и при их первой встрече – смесь настороженности и любопытства.

– Помните, что я сказала при нашей первой встрече? Что не могу проводить сеансы в таких условиях?

* * *

В день первого сеанса Суён получила сообщение с указанием явиться в прокуратуру Восточного округа, что само по себе было странно – обычно сеансы психоанализа проходят в следственном изоляторе, а не в здании прокуратуры. Дальше стало еще интереснее. Вместо помещения для встреч Суён провели к комнате для допросов. Она попросила предоставить помещение для встреч адвоката с клиентом, но дежурный офицер отказал – мол, у помещений разное назначение.

Вопиющее нарушение. Разобравшись, Суён выяснила, что Сокхи отказалась от адвоката. Что ж, это объясняло, почему все происходило с таким пренебрежением к процедурам. Адвокат был единственным, кто мог бы воспрепятствовать тому, чтобы консультации проводились в таких неподходящих условиях.

Суён остановилась перед дверью допросной. У нее было два варианта: встретиться с женщиной, которая ждет внутри, и провести сеанс или же настоять на недопустимости подобной ситуации и отказаться.

Она вошла. Не для того, чтобы начать сеанс, а чтобы сказать, что если Сокхи не будет защищать свои права, то за нее этого никто не сделает. Посоветовала обратиться к адвокату, чтобы добиться более подходящих условий для проведения консультаций.

Но Сокхи ответила на это предложение странной улыбкой – смесью любопытства и нежелания. Что останавливает ее, если речь идет о ее же благе?

Но не успела Суён задать этот вопрос, как Сокхи заговорила. Это были ее первые слова после недели молчания на допросах.

– Вы кажетесь хорошим человеком, профессор. Хотите сыграть со мной в игру?

– Одна загадка – одно признание. Скажите, который сейчас час?

– Четыре пополудни.

– Давайте встречаться в это время каждый день. Если завтра к четырем вы отгадаете мою загадку, то я сделаю одно признание. Прокурор предъявил мне обвинение в семнадцати убийствах. Значит, у вас есть семнадцать дней, чтобы услышать мои признания. По одному в день.

– А если не отгадаю?

– Тогда одна из этих семнадцати историй так и останется нерассказанной. Никто никогда не узнает ее. Если примете правила игры, я буду делать все, что вы скажете. Хотите провести сеанс психоанализа? Будет вам сеанс психоанализа. Что угодно. Почему я вообще это предлагаю? Вы же психоаналитик. Пришли, чтобы выслушать меня. Но просто взять и все рассказать – слишком скучно.

Прежде Суён видела в Сокхи подозреваемую, подвергшуюся жесткому обращению со стороны полиции. Женщину, которая дважды пыталась покончить с собой в изоляторе и упрямо хранила молчание. Более того, Пак Тэхван лично настаивал, чтобы кто-то заставил ее заговорить. Суён не могла избавиться от мысли, что на нее могли давить и другими способами – например, используя сокамерников для слежки или подкупая надзирателей, чтобы выбить признание грубой силой. Когда Сокхи впервые предложила свою игру с вопросами, Суён на мгновение подумала, что она пытается передать ей некое зашифрованное послание.

Однако довольно быстро стало ясно – нет, дело не в этом.

Поначалу голос Сокхи был сухим и отстраненным, но постепенно в нем появилось странное удовольствие, даже ритм речи изменился. И тогда Суён нутром почувствовала: перед ней не невинная жертва. Человек, который удерживает правду о погибших, чтобы использовать в качестве разменной монеты, не может быть невиновен.

Замечание о том, что если ответ окажется неправильным, то обстоятельства смерти одной из семнадцати жертв останутся неизвестными, говорило об одном: Сокхи прекрасно понимает ужас своих преступлений. Она не бездушная психопатка, которой пугает желтая пресса. Она хорошо разбирается в людях – и, скорее всего, умело манипулировала ими всю жизнь.

Теперь Суён поняла, почему детектив так отчаянно искал психоаналитика, который бы ее разговорил. Поняла, почему офицер отказался выделить переговорную. Почему следственная группа во что бы то ни стало хочет услышать их разговор. Каждый, кто сталкивался с Сокхи, испытывал одинаковую тревогу – и понимал, что такого человека нельзя выпускать обратно в общество.

Суён чувствовала то же.

Перед тем как зайти в комнату для допросов, она получила от следователя материалы по делу. В документах были указаны возраст, пол, профессия, причины смерти и состояние тел уже опознанных жертв. Для психоаналитика такие сведения явно выходят за рамки допустимого.

Суён поняла, что следователи воспринимают ее скорее как профайлера. Один даже вскользь обмолвился, что Суён выбрали именно потому, что она – профессор криминальной психологии, что отличало ее от других специалистов.

Она отказалась от предложенных материалов, опасаясь, что заранее полученная информация может исказить восприятие и заставит упустить важные детали. Однако следователь настоял и всучил ей папку. Суён открыла ее прямо перед Сокхи.

Четырнадцать мужчин. Три женщины. Семеро числились пропавшими без вести.

Семьи некоторых активно их разыскивали, расклеивали объявления, надеясь хоть на какую-то зацепку. Суён помнила, как буквально на днях видела интервью с одной из таких семей по новостям.

Сокхи смотрела на фотографии жертв. Они выглядели совершенно обычными: тренер по фитнесу, офисный работник, школьник, курьер, сотрудник Национального собрания… Их было сложно соотнести с останками, изображенными на других снимках.

На странице отчета с фотографиями тел значилось: «Ровные срезы на костях указывают на расчленение для удобства транспортировки». Суён подняла взгляд на Сокхи. Та сидела напротив, тоже изучая фотографии. Она развернула страницу со снимками жертв и придвинула к Сокхи.

– Ём Сокхи, вы превратили эти смерти в игру. Вы понимаете, как это выглядит?

В равнодушных глазах Сокхи мелькнула тень эмоции. Она накрыла ладонью одно из лиц на фото. Губы ее растянулись в улыбке, но побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение.

– Профессор, в этой игре на кону моя жизнь.

Согласно отчету, самое старое тело было захоронено по меньшей мере десять лет назад.

Сейчас Ём Сокхи двадцать восемь. Десять лет назад ей было всего восемнадцать.

Если заключение Национальной судебно-медицинской службы было верным, то Сокхи начала убивать еще до совершеннолетия – и ни разу не попалась. В отчете говорилось, что на найденных останках не было ни единой улики, способной указать на конкретного подозреваемого.

Семнадцать идеальных убийств. Разве такое вообще возможно?

Суён задумалась. Принять или отвергнуть ее предложение? В конце концов, расследование – не ее дело. Она не детектив, а психоаналитик, и ее задача – добиться того, чтобы Сокхи заговорила.

– Если я приму ваше предложение, то вы действительно выполните все, о чем я попрошу?

Психоаналитик не должен играть в игры, которые навязывает ему пациент. Его работа – выяснить, откуда эти игры берутся, разобраться в стоящих за ними эмоциях и мотивах. Но вместо того, чтобы строго придерживаться профессиональной роли, Суён решила принять условия Сокхи. Сейчас инициатива у нее в руках. Лучший выход – воспользоваться ситуацией таким образом, чтобы создать наиболее выгодные условия для разговора.

– Тогда помимо загадок и признаний у нас будут настоящие сеансы. Разве не этого вы хотели – чтобы вас кто-то выслушал?

Сокхи долго смотрела на Суён. Взгляд ее был не задумчивым – скорее испытующим. Через несколько минут она медленно кивнула и, посмотрев в сторону двустороннего зеркала, сказала:

– Можно мне ручку и бумагу? Нужно записать задачу.

В одной счастливой вилле 4×5 живут пятеро соседей.

Если на цветочной клумбе второго этажа, где распустился девятый красный цветок, находится правая рука соседки, то чья левая рука окажется на песчаной отмели шестого этажа, когда распустится десятый синий цветок?

После того как Суён принесла следственной группе первую загадку, они даже подключили отдел по расследованию интеллектуальных преступлений, чтобы ее расшифровать. Предложение Сокхи само по себе было неожиданным, но загадка оказалась еще более странной. В ней не было ни математических расчетов, ни логики, ни шифров – она казалась бессмысленным ребусом без каких-либо закономерностей.

На следующий день, в четыре часа пополудни, Суён пришла к Сокхи с пустыми руками. Она так и не смогла найти ответ.

Сокхи с разочарованным видом заметила:

– Похоже, вам в общем-то все равно. На вашем месте я бы сделала все, чтобы найти ответ.

На второй день было созвано срочное совещание. Суён тоже пригласили – формально потому, что именно она приняла и выполняла условия, предложенные Сокхи.

Совещание затянулось, но ни к чему не привело. Главный прокурор раздраженно спрашивал, зачем вообще подыгрывать преступнице, и категорически отказался разгадывать «головоломку», заявив, что у следствия нет времени на игры серийного убийцы. Но информация уже просочилась в прессу. Теперь, когда об этом писали в новостях, всех интересовало одно: что будет с репутацией прокуратуры и полиции, если они не смогут выяснить и истинную подоплеку происходящего?

Тогда Суён импульсивно предложила: раз уж статья вышла, и публика знает о загадке, почему бы не привлечь ее?

Она тут же столкнулась с потоком возражений, но, сославшись на следующую встречу, покинула совещание. Спустя два часа ей пришло сообщение от одного из детективов следственной группы: они решили последовать ее совету и объявили публичный сбор ответов. Реакция общественности оказалась неожиданно бурной. Почтовый ящик для сообщений буквально разрывался от количества писем.

Обрабатывать такой поток информации в одиночку было невозможно, и один из детективов помогал Суён сортировать ответы. Однако даже вдвоем они не понимали, какие критерии использовать для выбора правильного ответа.

Держа ворох распечатанных листов, детектив в отчаянии развел руками:

– Профессор, да тут невозможно выбрать что-то одно.

– Нам и не нужно выбирать одно. Давайте возьмем все ответы, которые выглядят хоть сколько-нибудь логичными.

Ровно в четыре часа дня Суён вошла в комнату для допросов и молча разложила перед Сокхи распечатанные ответы. Когда листы ровными рядами заполнили весь стол, Сокхи перевела взгляд на Суён.

– Искать иголку в пустыне сложно, но я не думала, что кто-то начнет перекапывать песок, – произнесла она то ли восхищенно, то ли насмешливо.

Суён никак не отреагировала и села напротив.

Наступил черед Сокхи. Она поднялась и начала медленно просматривать ответы, двигаясь слева направо, сверху вниз. Добравшись до пятого ответа в третьем ряду, она вдруг замерла, ее лицо, до этого безразличное, дрогнуло – на мгновение в глазах мелькнуло удивление.

Суён незаметно скосила взгляд на тот ответ, который привлек внимание Сокхи. Но та уже смотрела дальше. Через некоторое время она протянула руку к одной из распечаток – не той, что привлекла ее внимание. Она протянула лист Суён и спросила:

– С чего начнем? С показаний или с сеанса?

По договоренности сначала должна была состояться консультация, а потом – обещанное признание. Суён достала подготовленные толстые бланки с заданиями, OMR-карты и три анкеты. Она собиралась провести тест MMPI–II (многофакторный тест личности, позволяющий объективно оценить уровень тревожности, депрессии, антисоциальных и параноидальных черт) и тест на завершение предложений, который дает представление о самооценке, отношении к семье и обществу. Прокурор также запросил психологическое заключение для представления в суд, но Суён прежде всего хотела лучше понять состояние Сокхи.

Сокхи без сопротивления включилась в процесс тестирования. Она быстро и сосредоточенно заполнила анкету MMPI–II, как усердная студентка на экзамене. Но при выполнении теста на завершение предложений о семье она задержалась. Особенно над пунктом, касающимся матери. Она оставила его на потом, сперва заполнив другие, и долго смотрела на пустую строчку, прежде чем наконец вписать ответ.

Но Суён не торопилась делать выводы. Она знала, что некоторые люди умеют мастерски контролировать свою манеру поведения даже во время психологических тестов.

На протяжении следующих пятнадцати дней Суён полностью посвятила себя Ён Сокхи – подозреваемой в серии жестоких убийств.

Она почти не занималась домашними делами, у нее не было времени даже поговорить с дочерью. Суён отложила всю свою обычную жизнь на «потом», которое наступит через эти пятнадцать дней. Ёнчжи справлялась сама – готовила себе еду, ходила в школу и на дополнительные занятия.

Суён внимательно следила за отправителем ответа, который привлек внимание Сокхи, но так и не был выбран. Этот человек стабильно присылал решения с одного и того же адреса. Сокхи задерживалась на его ответах дольше остальных, но никогда их не выбирала.

Суён осторожно упомянула об этом детективу, который помогал ей сортировать письма, предположив, что отправитель может быть знаком с Сокхи. Следственная группа немедленно попыталась связаться с ним. Ответ пришел после пятого письма: отправитель заявил, что решил попробовать разгадать загадку забавы ради, и отказался встречаться с полицией.

– Одних подозрений недостаточно, чтобы выбить ордер, – покачал головой детектив.

Через несколько дней он сообщил Суён, что отследить отправителя не удалось. Письма отправлялись со взломанного почтового аккаунта, а настоящий владелец не знал о взломе. То, что кто-то взломал чужую почту, чтобы скрыть свою личность, выглядело подозрительно. Следственная группа попыталась копнуть глубже, но не смогла узнать ничего нового.

Больше письма с того адреса не приходили. И больше не появлялось ответов, которые вызвали бы у Сокхи хоть какую-то реакцию.

Суён подумывала было спросить об этом, но боялась, что тогда сеанс превратится в допрос, и потому воздержалась. Тем временем Сокхи исправно заполняла протоколы допросов, детально описывая то, как совершала убийства. Большинство жертв были мужчинами, и, чтобы компенсировать разницу в физической силе, Сокхи использовала различные инструменты – например, электрошокер, альпинистский блок и стальной трос.

Опираясь на ее показания, следственная группа искала вещественные доказательства. Большую их часть Сокхи успела уничтожить, но несколько ключевых улик найти удалось: записи с камер наблюдения недалеко от одного из мест преступлений, окровавленное орудие убийства и инструменты, использованные для избавления от тел.

Пока обвинение укрепляло свою позицию, Суён продолжала проводить сеансы психоанализа, каждый из которых длился ровно пятьдесят минут – стандартная продолжительность таких сеансов. Суён пыталась вывести Сокхи на разговор о повседневной жизни, семье, друзьях, романтических отношениях и детстве… но та искусно уходила от ответов, искажала факты и путала правду с ложью, заставляя сомневаться в достоверности ее рассказала. Суён приходилось проверять каждое сказанное слово, сопоставляя его с материалами, которые удалось собрать следственной группе, чтобы понять, где правда, а где – вымысел.

Сокхи прямо заявила, что не собирается избегать ни смертной казни, ни пожизненного заключения. По результатам MMPI–II ее индекс депрессии был таким же высоким, как у пациентов с тяжелой клинической депрессией. Казалось, она смирилась со своей судьбой.

Но Суён не давал покоя один вопрос: почему Сокхи вдруг решила дать показания? Путь к почти неизбежному обвинительному приговору для нее начался только после того, как она заговорила. Прежде у нее был шанс выкрутиться. Она это знала, потому и молчала. Но почему вдруг решила заговорить? И почему именно после встречи с Суён?

Суён тревожило то, что ее появление совпало с резкой переменой в поведении Сокхи. Должна быть причина. Но какая?

За неделю работы она выяснила, что у Сокхи не было ни семьи, ни друзей, ни возлюбленного. Согласно документам, она была единственным ребенком, а ее родители умерли десять лет назад.

Сокхи жила в однокомнатной квартире в районе университетского кампуса, где ее окружали студенты, не обращавшие внимания на соседей. Хозяин квартиры, с которым Сокхи заключила договор аренды через агентство, утверждал, что даже не встречался с ней лично.

Она существовала как призрак. И при этом годами убивала людей.

После шестого признания главный следователь отметил, что Сокхи следовала определенному паттерну – два-три убийства в год, в основном зимой, иногда осенью. Весной и летом она не убивала – возможно, из-за того, что в это время тела быстро разлагаются.

Суён знала, что человек, зависимый от убийств, не стал бы так долго сдерживаться из-за подобных «технических» деталей. Сокхи убивала методично, почти как по расписанию, как будто это была работа.

Вспомнив слова Тэхвана, Суён задумалась: возможно, Сокхи убивала по заказу? После изучения ее финансового состояния это предложение казалось довольно логичным. Запросы в Трудовую инспекцию и Налоговую службу показали, что у Сокхи не было официальных источников дохода. При этом она меняла жилье каждые шесть месяцев и исправно платила аренду.

Когда Суён напрямую спросила, на что она жила, Сокхи ответила коротко:

– Фриланс. Я выполняла разные поручения, которые людям не хотелось делать самим.

Хотелось спросить, входили ли в эти «поручения» убийства, но Суён сдержалась. Психоаналитики не должны задавать такие вопросы. Допросы – забота следователей. На протяжении встреч с Сокхи ей постоянно приходилось напоминать себе, что она – психоаналитик, а не профайлер. Однако держаться в рамках этой роли было непросто.

На седьмой день, когда обсуждался вопрос о том, чтобы раскрыть личность Сокхи общественности, та неожиданно призналась, что имя и регистрационный номер, которыми она пользовалась, принадлежали женщине, которую она убила в двадцать лет. Сокхи уже рассказывала об этой жертве в одном из своих признаний.

На вопрос о ее настоящем имени она не ответила. Проверка отпечатков пальцев тоже ничего не дала – следственная группа зашла в тупик. Один из детективов предположил, что личность Сокхи была аннулирована еще до того, как ее отпечатки успели внести в базу данных.

Тем временем СМИ и общественность требовали раскрытия имени и лица преступницы, но… имени, которое можно было бы раскрыть, просто не существовало. Суён не входила в следственную группу, однако давление ощущала и она. Никто так и не смог установить личность Сокхи, и раскрытие так и не состоялось. Власти не могли позволить, чтобы имя жертвы стало известно как имя убийцы. Родители убитой женщины, чьей личностью пользовалась Сокхи, уже скончались, но у нее оставались родственники, которые наверняка подняли бы шум, узнав правду.

В своих показаниях Сокхи ни разу не написала, по какому принципу выбирала жертв и почему убивала именно их. До того как удалось найти вещественные доказательства, следствие пыталось разобраться в ее мотивах, но, как только появились улики, которые перевешивали любое признание, к причинам потеряли интерес.

«При расследовании семнадцати убийств наибольшее значение имеет эффективность», – заявил прокурор.

Почему Сокхи жила так, словно ее не существовало?

Пятнадцати дней оказалось слишком мало, чтобы заглянуть в душу человека, который прожил жизнь, не оставляя следов. К тому времени, как «игра» подошла к концу, большинство вопросов Суён так и остались без ответов. Она была уверена, что сможет обнаружить что-то важное во время сеансов, но ошиблась. Несмотря на все усилия, в итоге осталась лишь гнетущая пустота.

В отличие от нее, главный следователь был вполне доволен. Конечно, он тоже задумывался о том, зачем Сокхи затеяла эту «игру», но философски считал: некоторые тайны лучше оставить неразгаданными – хотя бы ради собственного спокойствия. К тому же у них были все доказательства, необходимые для суда.

Возможно, он был прав.

После двух недель изнурительной гонки Суён решила, что пора взять перерыв. С тех пор прошло семь дней.

– Разве в таком месте, где за каждым углом есть глаза и уши, можно говорить спокойно и откровенно? Вот почему, когда вы впервые предложили загадать мне загадку, я подумала: а вдруг это сигнал о помощи?

На бесстрастном лице Сокхи появилась широкая усмешка. Суён уже знала – так Сокхи улыбается тогда, когда что-то скрывает.

– У вас богатое воображение.

– Думаете, это просто мое воображение?

– А что еще? Удалось ли вам разгадать, что же означает мой «сигнал»?

– Кому-то удалось. Вы знали, да? Что ответ найду не я.

Сокхи промолчала.

– Этот человек попросил остановить вас, Сокхи.

Сокхи медленно отвела взгляд и уставилась в пустоту. Казалось, она о чем-то задумалась. Суён наблюдала за малейшими изменениями в выражении ее лица. Едва заметное подергивание уголков губ, чуть нахмуренные брови… Но прежде чем она успела разобрать эмоции до конца, все исчезло.

Сокхи посмотрела прямо на нее и спросила:

– Это не кажется вам странным? Почему он не остановил меня сам, а попросил об этом вас?

В тот день, когда Хан Чинхо пришел на встречу, они с Суён остались сидеть в машине. Он передал ей лист бумаги с распечатанным черновиком письма. Человеком, который взломал чужую почту и отправил полиции разгадку, оказался именно он, Хан Чинхо. Но почему? Если он что-то знал, то почему не сообщил полиции?

Перед тем как выйти из машины, он бросил всего одну фразу:

– Остановите ее.

Хан Чинхо не дал никаких объяснений. Просто свалил на нее такую ответственность и исчез. Суён злилась, но проигнорировать услышанное не могла. Почему он не остановил Сокхи сам? Почему втянул в ее?

Сокхи ответила так, будто ответ напрашивался сам собой:

– Потому что… если кто-то узнает, что мы знакомы, то ему грозит опасность.

Суён вспомнила полный сожаления взгляд Чинхо. Он действительно хотел, чтобы Сокхи остановили. Слова об опасности заставили Суён подумать о Пак Тэхване. Том самом человеке, который просил ее разговорить Сокхи.

Суён проследила за взглядом Сокхи – тот скользнул в сторону двустороннего зеркала.

– Сегодня за стеклом никого нет. Никто нас не слышит. Поэтому скажите: что вы собираетесь сделать? Почему вас нужно остановить?

После долгой паузы Сокхи наконец заговорила:

– Если нас действительно никто не слышит… Тогда я и правда могу вам это сказать, профессор.

В следующее мгновение Сокхи вскинула руку, схватила Суён за затылок и, не давая опомниться, дернула на себя. Казалось, она собирается впечатать ее лбом в стол, но остановилась в самый последний миг – буквально в миллиметре от твердой поверхности. Горячее дыхание опалило ухо, Суён почувствовала, как по спине пробежал холодок, и невольно дернулась, пытаясь вырваться.

Сокхи прошептала почти неслышно:

– Вы правы. Были те, кто разгадал мой сигнал… потому что я заранее объяснила, как это сделать. И один из этих людей находится рядом с вами, профессор.

Рядом?

Суён застыла. По телу пробежал озноб, дурное предчувствие стянуло грудь тугим узлом.

Сокхи продолжила тем же тягучим, почти ласковым тоном:

– Профессор Сим Суён… Два года назад вы приехали в Корею после смерти матери, чтобы уладить ее дела. Все это время вы воспитывали дочь в одиночку, без мужа… Вы настолько заняты, что даже не знаете, с кем она встречается и чем занимается.

Суён не понимала, о чем она говорит. Или не хотела понимать. Но тело осознало услышанное быстрее, чем разум. Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Суён попыталась посмотреть на Сокхи. Глаза покраснели от прилива крови.

«Вы настолько заняты, что даже не знаете, с кем она встречается и чем занимается».

Эти слова гулко отдавались в голове в такт стремительно учащающемуся сердцебиению.

Сокхи нанесла завершающий удар:

– Знаете ли вы, где Ёнчжи сейчас?

1.Принцип пяти W (5W) – метод сбора и анализа информации, основанный на пяти ключевых вопросах: Who? (Кто?), What? (Что?), When? (Когда?), Where? (Где?) и Why? (Почему?). Используется в журналистике, расследованиях и аналитике для получения полной картины события.

The free sample has ended.