Read the book: «Юмористические рассказы о привидениях»

Смешное привидение

Введение

Смешное привидение – явно современный персонаж. В ранней литературе призраки относились к себе очень серьезно и настаивали на надлежащем проявлении уважительного страха со стороны тех, кого они почитали своим появлением. Ожидалось, что смертный встанет, когда призрак войдет в комнату, и в случае, если он медлил с этим, его позвоночник сообщал о том, чего требовал этикет. В случае появления на улице, если мужчина не обнажал голову в благоговейном страхе, корни его волос напоминали ему о его небрежности. У женщины всегда было преимущество перед мужчиной в таких чрезвычайных ситуациях, поскольку ее локоны, будучи длинными и заколотыми наверх, не так легко сдвинуть с места, что может объяснить тот факт (если это факт!), что в художественной литературе женщины показали себя более сдержанными в присутствии призраков, чем мужчины. Или, возможно, женщина знает, что мужественный призрак, в конце концов, всего лишь мужчина, и поэтому может быть очарован до беспомощности, в то время как женщина может увидеть другую женщину насквозь и таким образом обезоружить. Большинство комических привидений, как ни странно, являются мужчинами. Не часто можно встретить женщин, расплывающихся в улыбке – возможно, потому, что они не любят, когда их выставляют на посмешище, даже после того, как они мертвы. Или, может быть, причина кроется в том факте, что мужчины написали большинство комических или сатирических историй о привидениях и по-рыцарски обошлись без более нежных оттенков. И очень мало смешных детских привидений – можно сказать, их почти нет, по сравнению с количеством взрослых. Число детей-призраков любого или всех типов пропорционально невелико, возможно, потому, что смерть ребенка кажется неестественной при любых обстоятельствах, в то время как делать из него мишень для шуток было бы бесчувственно.

Древние призраки были людьми с серьезными лицами. Они вообще не знали, как смеяться. Они были воспитаны в суровом подавлении легкомыслия, и, в свою очередь, они запугивали смертных до рабской покорности. Без сомнения, они думали о мужчинах и женщинах как о простых юнцах, которых нужно учить их месту, поскольку любой живой человек, каким бы дряхлым он ни был, считался бы несовершеннолетним по сравнению с вечным призраком.

Но в наши дни индивидуализма и радикального либерализма призраки, так же как и смертные, расширяют свои личности и наслаждаются большей свободой. Призрак теперь может называть свою тень своей собственной и проявлять любое настроение, какое ему заблагорассудится. Даже юные призраки женского пола, отказываются повиноваться хмурому циферблату часов и впадают в беззаботное веселье, отчего призрак миссис Гранди еще сильнее белеет от ужаса. В наши дни у привидений больше веселья и свободы, чем у живых. На самом деле, в наши дни быть мертвым – выгодно, потому что у призраков нет проблем с арендной платой, мертвецы не платят по счетам. Какой офицер добровольно стал бы преследовать призрачного жильца до его последнего пристанища, чтобы вручить ему повестку в суд? А предположим, что призрак, доставленный в суд, потребовал суда присяжных, состоящего из его коллег? Нет, очевидно, у смерти есть компенсации, не связанные с утешениями религии.

Чудо в том, что привидения так долго реализовывали свои возможности, улучшали свои преимущества. Призраки в классической и средневековой литературе были малярийными, испаряющимися существами, не способными ни на что, кроме угрозы, и смертные никогда бы не задрожали от страха при виде их хмурого вида, если бы знали, насколько они слабы. В лучшем случае призрак мог только греметь ржавым скелетом, или трясти заплесневелым саваном, или лязгать цепью – но поскольку смертные съеживались перед его демонстрациями, он не беспокоился. Если он хотел вызвать крайнюю степень страдания у своего хозяина, он угрожающе поднимал руку и произносил одно-два ветреных слова. Теперь требуется нечто большее, чтобы вызвать панику. Современный призрак хранит свой скелет в гараже или в каком-нибудь другом месте, где его чистят, смазывают маслом и поддерживают в хорошем рабочем состоянии. Современный призрак продал свою простыню старому барахольщику и одевается как при жизни. Теперь призрак научился хорошо проводить время, и он может заставить живых извиваться гораздо приятнее, чем в прошлом. Сегодняшнему привидению нравится насмехаться, даже когда он стонет от ужаса. Он знает, что в ужасе нет ни оружия, ни угрозы, которые можно было бы сравнить с насмешкой.

Подумайте, каким торжественным созданием был готический призрак! Как мало оригинальности и инициативы он проявлял и как зависел в острых ощущениях от собственной атмосферы! Его единственная апелляция была к позвоночному столбу. Призрак сегодняшнего дня также касается забавной кости. Он добавляет новые ужасы к тому, что его преследуют, но также и новые удовольствия. Современный призрак иногда может быть жизнерадостным существом, так же как он может быть, когда пожелает, устрашающим за пределами мечтаний классического или готического экземпляра. У него острое чувство юмора, и он любит хорошо пошутить над смертным, в то время как он может даже насладиться шуткой над самим собой. Хотя его веселье появилось сравнительно недавно – прошло меньше века с тех пор, как он научился улыбаться, – смеющийся призрак очень живой и спортивно активный. Некоторые из этих новых призраков, как известно, хорошая компания. Сегодня многие американцы хотели бы, чтобы их преследовали капитан и команда корабля-призрака Ричарда Мидлтона, которые приземлились на поле с репой и раздавали выпивку, пока не деморализовали жителей деревни и кладбища. После этой раздачи спиртных напитков, репа на том поле еще долго имела вкус рома после того, как корабль-призрак уплыл в синеву.

Современный призрак обладает не только юмором, но и едкой сатирой. Его шутка, вероятно, имеет более чем один смысл, и он может преследовать так коварно, может чувствовать себя как дома в кабинете или спальне своего хозяина, что человек действительно рад поболтать с ним – только чтобы слишком поздно узнать, что с его человеческих слабостей безжалостно содрали кожу. Пожалейте беднягу в Эйч-Си. История Баннера, например, о вмешивающемся призраке, который повторял герою все глупые и банальные вещи, которые он говорил днем, более того, призрак возвышался и раздувался при каждой избитой фразе. Призраки не только обладают ужасающе долгой памятью, но и обладают значительным преимуществом перед живыми в том, что они когда-то были смертными, в то время как мужчины и женщины, которых они преследуют, еще не были призраками. Предположим, каждого из нас преследовали бы его собственные бессмысленные высказывания? Правда, нам говорят, что когда-нибудь нам придется отчитываться за каждое пустое слово, но записывающие ангелы кажутся более сочувствующими, чем насмешливый призрак рядом с нами. Призраки могут более уместно, чем кто-либо другой, высмеять абсурдность некоторых заявлений о психических способностях, о чем свидетельствует восхитительная серьезность истории "Назад на землю", которая появилась на первой полосе новостей в "Нью-Йорк Сан" много лет назад. Я бы подумала, что некоторые из бесполезных, отсталых призраков-мальчиков-посыльных, о которых читаешь в наши дни, покраснели бы от стыда перед здравыми насмешками рыбака.

Современный веселый призрак высмеивает все – от старомодного призрака (он очень любит подшучивать над ним) до новейших психических проявлений. Он смеется над призраками, которые не являются экспертами в эффективном преследовании, и он очень забавляется над смертными за то, что они боятся призраков. Он любит потрясать перед вами мрачными ужасами прошлого, обнажая их пустую тщетность, и он ухитряется волшебным образом создавать для вас новые страхи, пока вы смеетесь над ним.

Новый призрак ненавидит условности и использует старые острые ощущения только для того, чтобы показать, от каких разряженных батареек они происходят. Его действительно электрические эффекты – это его собственные изобретения. Ему не нужны подземелья и монашеские кельи, чтобы развлекаться в них – только не ему! Ему не нужны ни тряпки, ни кости, ни звон цепей от его старого набора, чтобы начать свою карьеру. Сегодняшняя история о привидениях вызывает у вас необычные ощущения в позвоночнике, как в "Случайном призраке" Фрэнка Р. Стоктона, где поклонник на залитом лунным светом крыльце, пытаясь сказать своей избраннице, что он в ней души не чает, видит призрака ее свирепого дяди (который не умер!), бьющего пятками по перилам, и слышит его предостережение, что ему лучше поторопиться, поскольку живой дядя приближается. Трепет, с которым вы читаете о призраке в книге Эллис Паркер Батлер "Покойный Джон Уиггинс", который отдает свою деревянную ногу семье, которую он преследует, под предлогом того, что это слишком материалистично, чтобы носить ее с легкостью, и поэтому они должны позаботиться о ней за него, не совсем оставляет вас, даже когда вы обнаружите, что покойный Джон – мошенник, никогда не был призраком и не пользовался деревянной ногой. Но ужасающий трепет преследует вас, пока вы в это верите!

Новый призрак обладает более ловким и разносторонним языком, а также остроумием. В старой художественной литературе и драме о привидениях говорили редко, да и то просто как о призраках, а не как о личностях. А призраки, подобно королям в драме, обладали достоинством и должны были сохранять его в своей речи. Или, возможно, авторы сомневались в диалоге теней и пошли на компромисс в отношении нескольких величественных восклицаний как безопасно фантастических говорящих частей. Но сравните это употребление с грубой свободой некоторых современных привидений, таких как призрачный повар Джона Кендрика Бэнгса из Банглетопа, который опускает буквы "х" и искажает грамматику редким и забавным образом. Что касается меня, то я бы не хотела быть старомодным призраком, у которого нет шансов соответствовать стилям сленга. Подумайте о том, чтобы всегда, и только всегда, говорить на мертвом языке!

Смешной призрак не только современен, но и отчетливо американец. Естественно, существуют призраки всех национальностей, но призрак, который шутит над своим хозяином или над самим собой, янки по происхождению и развитию. Сухой юмор, комическое восприятие несочетаемого, готовность смеяться как над собой, так и над другими переходят в нематериальное, как характерные американские качества и сохраняются в их истинном виде. Я, конечно, не утверждаю, что американцы были единственными в этой области. Подборок на французском и английском языках в этом томе достаточно, чтобы доказать обратное. В рассказе "Нога мумии", Готье, присутствует юмор легкости и грации, такой же нежный, как сама маленькая ножка принцессы. Существуют различные английские истории о причудливых привидениях, некоторые из них о реальных призраках, а некоторые – о мистификации. Призраки-мистификации довольно многочисленны как в британской, так и в американской литературе, одним из ранних примеров такого рода является призрак Таппингтона в "Легендах Инголдсби". В выпусках журнала Блэквуда можно найти несколько примеров, хотя и не имеющих высокой литературной ценности.

Есть и другие британские рассказы о привидениях, например, в "Счастливом освобождении" Баринга-Гулда, где влюбленных вдову и вдовца преследуют ревнивые призраки их соответствующих супругов, пока призрачная пара не проникнется симпатией друг к другу и не решит позволить живым похоронить своих мертвых. Это наводит на мысль о более ранней и интересной истории Брандера Мэтьюза о призрачном ухаживании в "Призраках-соперниках". Средневековая и более поздняя литература дала нам много примеров любовной связи или брака между духом и смертным, но современному американцу оставалось только праздновать бракосочетание двух призраков. Подумайте о браке, когда вы знаете, что вы и другая сторона собираетесь жить долго и счастливо – независимо от того, счастливы вы или нет! Воистину, нынешние ужасы более страшные, чем прежние!

Рассказы Иден Филпоттс и Ричарда Мидлтона в этом сборнике демонстрируют разнообразие английского юмора, связанного с привидениями, и сами по себе занимательны. Зангвилл увлекательно написал о привидениях, а также смешную историю о Сэмюэле Джонсоне. И есть другие. Но факт остается фактом: несмотря на признанные и достойные восхищения примеры, юмористическая история о привидениях по большей части является американской по своему созданию и духу. Можно сказать, что Вашингтон Ирвинг положил начало этой моде в "скелетах и тенях", поскольку он подарил нам различных комических призраков, как реальных, так и вымышленных. Фрэнк Р. Стоктон подарил свой рассказ "Веселые привидения" с буйной и смеющейся ручкой. Дух в его “Случайном призраке” нагло бессмертен и вызвал череду последующих призраков. Джон Кендрик Бэнгс сделал так, чтобы темные регионы казались нам уютными и по-домашнему приятными, и создал призраков, настолько человечных и забавных, что мы с нетерпением ждем возможности стать одним из них. Мы испытываем совершенно добрососедские чувства к таким призракам, как бесполезное “последнее привидение”, созданных Нельсоном Ллойдом, поскольку мы ценим сатиру утонченного призрака Роуз О'Нил. Смелая концепция “Огнетушителя для призраков” Джелетта Берджесса полностью американская. Эта область все еще сравнительно ограничена, но ряд американцев проделали в ней выдающуюся работу. Призрак теперь носит пестрое вместо савана и трясет своими шутовскими колокольчиками, одновременно гремя костями. Я призываю любого читателя, каким бы ворчливым он ни был, дочитать рассказы в этом томе, испытывая более теплые чувства к призракам!

Д. С.

Нью-Йорк,

Март, 1921.

Огнетушитель для призраков

Автор: Джелетт Берджесс

Впервые идея возможности изготовления практичного огнетушителя от привидений была мне предложена агентом по недвижимости в Сан-Франциско.

– Есть одна вещь, – сказал он, – которая любопытным образом влияет на городскую собственность здесь. Вы знаете, что у нас довольно много убийств, и, как следствие, некоторые дома приобретают очень сенсационную и нежелательную репутацию. Эти дома почти невозможно сдать в аренду; вы едва ли сможете заставить приличную семью занять их бесплатно. У нас полно мест, которые, как говорят, населены привидениями. Это был мертвый груз, пока я случайно не заметил, что японцы не возражают против привидений. Теперь, всякий раз, когда у меня есть такое здание для аренды, я сдаю его японцам за символическую плату, и после того, как они снимают проклятие, я повышаю арендную плату, японцы съезжают, место очищено и снова на рынке.

Эта тема заинтересовала меня, поскольку я не только ученый, но и философ-экспериментатор. Исследование тех явлений, которые лежат на пороге великого неизвестного, всегда было моей любимой областью исследований. Уже тогда я верил, что восточный ум, работая в направлениях, отличных от тех, которые преследуем мы, достиг знания, о котором мы мало знаем. Поэтому, думая, что у этих японцев, возможно, есть какой-то секрет, унаследованный от их туманного прошлого, я изучил этот вопрос.

Я не буду утруждать вас описанием инцидентов, которые привели к моему знакомству с Хоку Яманоти. Достаточно сказать, что я нашел в нем друга, который был готов поделиться со мной всеми своими знаниями о квазинауке. Я называю это так намеренно, поскольку наука, как мы, западные люди, используем этот термин, имеет дело только с законами материи и ощущений; наши ученые, по сути, не признают существования ничего другого. Буддийская философия, однако, идет дальше.

Согласно ее теории, душа семичастна, состоит из различных оболочек – что-то вроде чешуек лука, которые сбрасываются по мере перехода жизни из материального состояния в духовное. Первое, или низшее, из них – это материальное тело, которое после смерти разлагается и погибает. Далее следует жизненный принцип, который, покидая тело, рассеивается, как запах, и теряется. Менее грубым, чем это, является астральное тело, которое, хотя и нематериально, все же находится близко к консистенции материи. Эта астральная форма, освобожденная от тела при смерти, остается некоторое время в своем земном окружении, все еще сохраняя более или менее определенный отпечаток формы, в которой она обитала.

Именно этот пережиток прошлой материальной личности, эта изношенная оболочка, которая появляется, будучи гальванизированной в видимость жизни, частично материализованной, является призраком. Возвращается не душа, ибо душа, которая бессмертна, состоит из четырех высших духовных сущностей, которые окружают эго и переносятся в следующую жизнь. Таким образом, эти астральные тела не пугают буддистов, которые знают их только как тени, не обладающие реальной волей. Японцы, по сути, научились их уничтожать.

Хоку сообщил мне, что существует определенный порошок, который при сжигании в их присутствии преобразует их из разреженного, или полудуховного, состояния в состояние материи. Призрак, так сказать, осаживается и приобретает материальную форму, от которой можно легко избавиться. В этом состоянии его ограничивают и позволяют медленно распадаться там, где он больше не может вызывать раздражения.

Это многословное объяснение пробудило мое любопытство, которое не могло быть удовлетворено до тех пор, пока я не увидел, как применяется японский метод. Прошло совсем немного времени, прежде чем у меня появилась такая возможность. После особо отвратительного убийства, совершенного в Сан-Франциско, мой друг Хоку Яманоти подал заявление на получение дома, и после того, как полиция закончила осмотр, ему разрешили занять его на полгода по смехотворной цене в три доллара в месяц. Он пригласил меня разделить с ним его покои, которые были просторными и роскошно обставленными.

В течение недели ничего ненормального не происходило. Затем, однажды ночью, я был разбужен ужасающими стонами, за которыми последовал леденящий кровь вопль, который, казалось, доносился из большого шкафа в моей комнате, места последнего зверства. Признаюсь, я натянул на голову все покрывала и дрожал от ужаса, когда вошел мой японский друг, одетый в шелковую пижаму в цветочек. Услышав его голос, я выглянул и увидел, что он ободряюще улыбается.

– Ты какой-то очень глупый парень, – сказал он. – Я покажу тебе, как с ним бороться!

Он достал из кармана три конусообразных красных свитка, положил их на блюдце и поджег. Затем, держа дымящееся блюдо в вытянутой руке, он подошел к закрытой двери и открыл ее. Крики раздались снова, и, когда я вспомнил ужасающие подробности сцены, которая произошла в этой самой комнате всего пять недель назад, я содрогнулся от его безрассудства. Но он был совершенно спокоен.

Вскоре я увидел, как похожая на привидение фигура недавней жертвы выскочила из шкафа. Она заползла под мою кровать и забегала по комнате, пытаясь убежать, но ее преследовал Хоку, который размахивал своей дымящейся тарелкой с неутомимым терпением и ловкостью.

Наконец он загнал ее в угол, и призрак оказался за завесой пахучих испарений. Постепенно фигура становилась все более отчетливой, приобретая консистенцию тяжелого пара, несколько уменьшаясь в процессе работы. Хоку поспешно повернулся ко мне.

– Эй, трусишка, быстро принеси мне пару мехов! – скомандовал он.

Я побежал в его комнату и принес меха из его камина. Их он прижал плашмя, а затем, осторожно вставив один палец призрака в сопло и равномерно открывая ручки, он втянул часть анатомии несчастной женщины и ловко выпустил пар в большую банку, которая была установлена в комнате для этой цели. Потребовались еще две операции, чтобы полностью извлечь фантом из угла и опорожнить его в банку. Наконец передача была произведена, и сосуд надежно закупорен и запечатан.

– В прежние времена, – объяснил мне Хоку, – старики втягивали призрака ртом и аккуратно выплевывали его внутрь вазы. Современный метод более эффективен.

– Как долго продержится этот призрак? – поинтересовался я.

– О, может быть, около четырех-пяти лет, – был его ответ. – Призрак теперь превращается из духа в материю, и подпадает под законны обычной науки.

– Что ты собираешься с ней делать? – спросил я.

– Отправлю ее в буддийский храм в Японии. Ей окажут великую честь, – был ответ.

Моим следующим желанием было раздобыть немного призрачного порошка Хоку Яманоти и проанализировать его. Некоторое время мне это не удавалось, но после многих месяцев терпеливых исследований я обнаружил, что его можно получить во всех его основных качествах путем слияния формальдегида и гипофенилтрибромпропионовой кислоты в наэлектризованном вакууме. С этим продуктом я начал серию интересных экспериментов.

Поскольку мне стало необходимо обнаружить места обитания призраков в значительном количестве, я вступил в Американское общество психических исследований, получив таким образом желаемую информацию о домах с привидениями. Я постоянно посещал их, пока мой порошок не был усовершенствован и не доказал свою эффективность для поимки любого обычного призрака, взломавшего дом. Некоторое время я довольствовался простой стерилизацией этих призраков, но, поскольку я стал более уверен в успехе, я начал пытаться перенести призраков в сосуды, где их можно было бы транспортировать и изучать на досуге, классифицировать и сохранять для дальнейшего использования.

От мехов Хоку я вскоре отказался в пользу велосипедного насоса больших размеров, и, в конце концов, я сконструировал свой собственный, по схеме, которая позволяла мне вдыхать весь дух за один раз. С помощью этого мощного инструмента я смог сжать даже взрослого призрака в натуральную величину в двухлитровую бутылку, в горлышке которой чувствительный клапан (запатентованный) предотвращал побег призрака во время процесса.

Однако мое изобретение еще не было вполне готово. Хотя у меня не было проблем с поиском свежих призраков, то есть духов, которые все еще были почти однородны с материей, во время нескольких моих поездок за границу в поисках материала я обнаружил в старых усадьбах или разрушенных замках множество призраков, настолько древних, что они стали очень разреженными, будучи временами едва заметны невооруженным глазом. Такие неуловимые духи способны проходить сквозь стены и с легкостью ускользать от преследования. Мне стало необходимо раздобыть какой-нибудь инструмент, с помощью которого можно было бы удобно осуществлять их захват.

Обычный коммерческий огнетушитель подсказал мне, как можно решить проблему. Один из этих портативных ручных инструментов я наполнил соответствующими химикатами. При переворачивании ингредиенты смешивались в вакууме, и выделялся огромный объем газа. Он собирался в резервуар, снабженный резиновой трубкой с насадкой на конце. Поскольку весь аппарат был закреплен у меня за спиной, я мог направлять поток мощного осаждающего газа в любом желаемом направлении, причем поток контролировался с помощью небольшого запорного крана. С помощью этого гасителя привидений я получил возможность проводить свои эксперименты так далеко, как я хотел.

До сих пор мои исследования носили чисто научный характер, но вскоре меня начала интересовать коммерческая ценность моего открытия. Разрушительные последствия призрачных посещений для недвижимости побудили меня получить некоторое денежное вознаграждение от моего огнетушителя для призраков, и я начал рекламировать свой бизнес. Постепенно я стал известен как эксперт в своей первоначальной области, и к моим профессиональным услугам относились с таким же доверием, как к услугам ветеринарного хирурга. Я изготовил огнетушитель Gerrish Ghost в нескольких размерах и выпустил его на рынок, вслед за этим предприятием я представил свои заслуженно прославленные гранаты Gerrish Ghost. Эти ручные инструменты были созданы для хранения на стеллажах, удобно расположенных в загородных домах, на случай внезапной чрезвычайной ситуации. Одна граната, брошенная в любую призрачную форму, при разрыве высвободила бы достаточно формальдегида, чтобы коагулировать самый порочный дух, и образовавшийся пар мог бы быть легко удален из комнаты горничной с помощью обычной метлы.

Однако эта отрасль моего бизнеса никогда не приносила прибыли, поскольку появление призраков, особенно в Соединенных Штатах, редко случается. Если бы я мог изобрести не только средство, но и профилактику, я мог бы сейчас быть миллионером, но даже у современной науки есть пределы.

Исчерпав поле деятельности дома, я посетил Англию в надежде найти клиентов среди тамошних деревенских семей. К своему удивлению, я обнаружил, что владение семейным призраком рассматривалось как постоянное улучшение собственности, и мои предложения об услугах по избавлению домов от призрачных жильцов вызвали самое живое негодование. Спрос на ковры был выше, чем на мои услуги.

Разочарованный и обескураженный, я вернулся домой, чтобы продолжить изучение возможностей моего изобретения. Казалось, я исчерпал возможности использования нежелательных фантомов. Не мог бы я, подумал я, получать доход от торговли желанными призраками? Я решил возобновить свои расследования.

Хранящиеся в моей лаборатории туманные духи, которых я классифицировал, находились, как вы помните, в состоянии анабиоза. Фактически они были забальзамированными призраками, их неизбежное разложение скорее отсрочили, чем предотвратили. Таким образом, разнообразные привидения, которых я теперь хранил в герметически закрытых банках, находились в состоянии неустойчивого равновесия. Как только банки будут открыты и испарениям позволят рассеяться, первоначальное астральное тело со временем будет восстановлено, и восстановленный призрак продолжит свою предыдущую карьеру. Но этот процесс, когда он происходит естественным образом, занимает годы. Интервал был слишком большим для того, чтобы призрака можно было рассматривать с коммерческой точки зрения. Таким образом, моя проблема заключалась в том, чтобы создать из моей консервированной сущности призрак, который был бы способен немедленно приступить к делу и который мог бы преследовать дом, пока вы живете.

Только когда был открыт радий, я приблизился к решению моей великой проблемы, и даже тогда потребовались месяцы неустанного труда, прежде чем процесс был доведен до совершенства. Теперь хорошо известно, что эманации лучистой энергии, испускаемые этим удивительным элементом, бросают вызов нашим прежним научным представлениям о строении материи. Мне предстояло доказать, что вибрационная активность радия (амплитуды и интенсивность которого, несомненно, четырехмерны) вызывает своего рода аллотропную модификацию частиц того невесомого эфира, который, по-видимому, находится на полпути между материей и чистым духом. Это все, что мне нужно сделать в моем объяснении, поскольку полное обсуждение включает использование кватернионов и метода наименьших квадратов. Неспециалисту будет достаточно знать, что мои законсервированные фантомы, получив дозу радиации, при контакте с воздухом вновь обретут свою спектральную форму.

Возможное расширение моего бизнеса сейчас было огромным, ограниченное только трудностями в сборе необходимых запасов. К тому времени добыть призраков было почти так же трудно, как добыть радий. Обнаружив, что часть моих запасов испортилась, я теперь располагал всего несколькими дюжинами банок "привидений", многие из которых были низкого качества. Я немедленно приступил к пополнению своего сырья. Мне было недостаточно подбирать призраков то тут, то там, как можно было бы приобрести старое красное дерево; я решил закупать своих призраков оптовыми партиями.

Случайность благоприятствовала моему замыслу. Однажды в старом томе журнала Блэквуда я случайно наткнулся на интересную статью о битве при Ватерлоо. В ней, между прочим, упоминалась легенда о том, что каждый год, в годовщину знаменитой победы, крестьяне видели призрачные эскадроны, атакующие батальоны призрачных гренадер. Вот это была моя возможность.

Я тщательно подготовился к поимке этой рабочей партии фантомов в следующую годовщину боя. Прямо у рокового рва, поглотившего кавалерию Наполеона, я разместил отряд умелых помощников, снабженных скорострельными огнетушителями, готовых проложить знаменитую затонувшую дорогу. Я разместился с пожарным шлангом модели № 4 с четырехдюймовым соплом прямо на пути, по которому, как я знал, пойдет наступающая эскадрилья.

Это была прекрасная, ясная ночь, сначала освещенная кусочком молодой луны, но позже стемнело, если не считать бледного свечения звезд. На своем веку я видел много призраков – призраков в саду и на чердаке, в полдень, в сумерках, на рассвете, причудливых призраков и призраков печальных и впечатляющих, – но никогда я не видел такого впечатляющего зрелища, как эта ночная атака кирасир, скачущих во славе навстречу своей освященной временем гибели. Издалека французские резервы представляли собой туманную массу, похожую на низко лежащее облако или полосу тумана, слабо светящуюся, пронизанную флуоресцентными отблесками. По мере того, как эскадрон приближался в своей отчаянной атаке, отдельные фигуры солдат формировались сами по себе, и скачущие гвардейцы становились жуткими со сверхъестественным великолепием.

Хотя я знал, что они нематериальны и не имеют массы, я был в ужасе при их приближении, опасаясь быть сметенным копытами кошмаров, на которых они ехали. Как во сне, я бросился бежать, но в следующее мгновение они догнали меня, и я включил свой поток формальдегида. Затем я был ошеломлен взрывом облаков диких воинственных призраков.

Колонна пронеслась мимо меня, над берегом, погружаясь навстречу своей исторической судьбе. Обрыв был забит обезумевшими, карабкающимися призраками, когда шеренга за шеренгой спускались они в ужасную расщелину. Наконец ров наполнился корчащимися существами, и бойня была ужасной.

Мои помощники с огнетушителями стояли твердо, и хотя это зрелище почти выбило их из колеи, они собрали все свое мужество и одновременно направили потоки формальдегида в борющуюся массу фантомов. Как только ко мне вернулся разум, я занялся огромными резервуарами, которые приготовил для использования в качестве приемников. Они были снабжены механизмом, подобным тому, который используется в переносных кузницах, с помощью которого отсасывался тяжелый пар. К счастью, ночь была спокойной, и мне удалось наполнить дюжину цилиндров осажденными призраками. Разделение отдельных форм было, конечно, невозможно, так что люди и лошади смешались в ужасной смеси духов фрикасе. Впоследствии я намеревался вылить содержимое в большой резервуар и позволить отдельным призракам преобразоваться в соответствии с законами духовной сплоченности.

Обстоятельства, однако, помешали мне когда-либо достичь этого результата. Я вернулся домой и обнаружил, что меня ожидает заказ, настолько большой и важный, что у меня не было времени, чтобы заниматься моими кавалерийскими цилиндрами.

Мой заказчик был владельцем нового санатория для людей с нервными расстройствами, расположенного недалеко от некоторых лечебных источников в Катскиллсе. Его здание, к сожалению, находилось на месте некогда знаменитого летнего отеля, который, хотя и был заполнен постояльцами, сгорел дотла, погибло множество жизней. Незадолго до того, как пациентов должны были разместить в новом здании, было обнаружено, что это место до такой степени населено жертвами пожара, что делало его неудобным в качестве санатория. Поэтому были запрошены мои профессиональные услуги, чтобы превратить здание в подходящее жилище для выздоравливающих. Я написал владельцу, установив свою плату в размере пяти тысяч долларов. Поскольку моя обычная ставка составляла сто долларов за призрака, а при пожаре погибло более ста жизней, я счел эту цену разумной, и мое предложение было принято.

Работа в санатории была закончена через неделю. Я раздобыл сто два превосходных спектральных образца и по возвращении в лабораторию разложил их по жестяным банкам с рельефным рисунком и привлекательными цветными этикетками.

Однако мой восторг по поводу исхода этого дела вскоре сменился гневом и негодованием. Владелец санатория, обнаружив, что призраки из его заведения были проданы, потребовал скидку на контрактную цену, равную стоимости модифицированных призраков, переданных в мое владение. Этого, конечно, я не мог допустить. Я написал, требуя немедленной оплаты в соответствии с нашим соглашением, и в этом мне было категорически отказано. Письмо менеджера было крайне оскорбительным. По моим ощущениям со мной обращались не лучше, чем с Гамельнским крысоловом. И так же, как крысолов, я решил отомстить.

Я достал из кладовых двенадцать банок с призраками Ватерлоо и два дня обрабатывал их радием. Это я отправил в Катскиллс, выставив счет за газообразный водород. Затем, в сопровождении двух надежных помощников, я отправился в санаторий и предпочел, чтобы мое требование об оплате было удовлетворено немедленно. Я был изгнан с позором. Однако перед моим поспешным уходом я с удовлетворением заметил, что здание было заполнено пациентами. Томные дамы сидели в плетеных креслах на верандах, а хрупкие анемичные девушки заполняли коридоры. Это была больница для нервнобольных, которых малейшее беспокойство повергло бы в панику. Я подавил все свои лучшие чувства милосердия и доброты и мрачно улыбнулся, возвращаясь в деревню.

Та ночь была черной и пасмурной, подходящая погода для того столпотворения, которое я собирался устроить. В десять часов я загрузил фургон цистернами со сжатыми когортами, и, закутавшись в тяжелые пальто, мы поехали в санаторий. Когда мы приблизились, все было тихо; все было темно. Фургон был спрятан в сосновой роще, мы вынимали баки один за другим и размещали их под окнами первого этажа. Створки были немного открыты и приподняты достаточно, чтобы мы могли вставить резиновые трубки, соединенные с железными резервуарами. В полночь все было готово.

Я дал команду, и мои помощники побежали от бака к баку, открывая запорные краны. С шипением, как при выходе пара, огромные сосуды опорожнялись, извергая облака пара, которые при соприкосновении с воздухом сворачивались в странные формы, как яичный белок, когда его опускают в кипящую воду. Комнаты мгновенно наполнились расчлененными тенями людей и лошадей, отчаянно стремящихся соединиться со своими надлежащими частями.

Ноги бежали по коридорам в поисках своих соответствующих тел, руки дико извивались, пытаясь дотянуться до отсутствующих конечностей, головы мотались туда-сюда в поисках родных шей. Лошадиные хвосты и копыта взмахивали и спешили в поисках лошадей, пока, перестроившись, призрачные скакуны не поскакали галопом, чтобы найти своих всадников.

Если бы это было возможно, я бы остановил это буйство призраков задолго до этого, потому что это было более ужасно, чем я ожидал, но было уже слишком поздно. Съежившись в саду, я начал слышать крики проснувшихся и растерянных пациентов. В следующее мгновение входная дверь отеля распахнулась, и толпа истеричных женщин в дорогих ночных рубашках выбежала на лужайку и сбилась в визжащие группы.

Я убежал в ночь.

Я бежал, но люди Наполеона бежали вместе со мной. Побуждаемые, я не знаю, каким фатальным астральным притяжением, возможно, тонкой близостью создания к творцу, призрачные оболочки, движимые какой-то таинственной механикой духовного существа, преследовали меня с бессмысленной яростью. Сначала я искал убежища в своей лаборатории, но, как только я приблизился, зловещий блеск предвестил мне ее разрушение. Когда я подошел ближе, стало видно, что вся фабрика призраков объята пламенем; каждую минуту раздавался треск, когда перегретые банки с фантасмагорией взрывались и выбрасывали свое сверхъестественное содержимое в ночь. Эти освобожденные призраки присоединились к армии разъяренных воинов Наполеона и набросились на меня. Во всем мире не было достаточного количества формальдегида, чтобы утолить их яростную энергию. Во всем мире не было места, безопасного для меня от их посещения. Ни один огнетушитель призраков не был достаточно мощным, чтобы уничтожить сонм духов, которые преследовали меня с тех пор, и у меня не осталось ни времени, ни денег, чтобы создать новые скорострельные танки Gatling.

Меня не сильно утешила новость, что сто людей с нервными расстройствами были полностью вылечены с помощью ужасающего шока, который я применил.

Случайный призрак

Автор: Фрэнк Р. Стоктон

Загородная резиденция мистера Джона Хинкмана была для меня восхитительным местом по многим причинам. Это была обитель радушного, хотя и несколько импульсивного гостеприимства. Там были широкие, гладко подстриженные лужайки и высокие дубы и вязы; в нескольких местах были густые тени, а недалеко от дома был небольшой ручей, через который был перекинут деревянный мост; там были фрукты и цветы, приятные люди, шахматы, бильярд, аттракционы, прогулки, и рыбалка. Все это было очень хорошо, но ничего из этого не могло удержать меня в этом месте очень долго. Я был приглашен на сезон ловли форели, но, вероятно, закончил бы свой визит в начале лета, если бы в ясные дни, когда трава была сухой, солнце не слишком припекало и дул слабый ветер, я, прогуливаясь под высокими вязами в густой тени, не увидел очертания моей Мадлен.

Эта леди, по правде говоря, не была моей Мадлен. Она никогда не отдавала себя мне, и я никоим образом не владел ею. Но поскольку я считал обладание ею единственной достаточной причиной для продолжения моего существования, я в своих мечтах называл ее своей. Возможно, мне не пришлось бы ограничивать использование этого притяжательного местоимения моими грезами, если бы я признался даме в своих чувствах.

Но это было необычайно трудно сделать. Я не только боялся, как боятся почти все влюбленные, сделать шаг, который в одно мгновение положил бы конец тому восхитительному периоду, который можно назвать периодом любви, предшествующим допросу, и который мог бы в то же время прекратить всякое общение или связь с объектом моей страсти, но я, кроме того, ужасно боялся Джона Хинкмана. Этот джентльмен был моим хорошим другом, но потребовался бы более смелый человек, чем я был в то время, чтобы попросить его о подарке в виде его племянницы, которая была главой его семьи и, согласно его собственному частому заявлению, главной опорой его преклонных лет. Если бы Мадлен согласилась с моими общими взглядами на этот предмет, я, возможно, почувствовал бы побуждение открыть этот вопрос мистеру Хинкману, но, как я уже говорил ранее, я никогда не спрашивал ее, будет ли она моей или нет. Я думал об этих вещах в любое время дня и ночи, особенно ночью.

Однажды ночью я лежал без сна на большой кровати в своей просторной комнате, когда при тусклом свете молодой луны, который частично заполнял комнату, я увидел Джона Хинкмана, стоящего у большого кресла возле двери. Я был очень удивлен этим по двум причинам. Во-первых, мой хозяин никогда раньше не заходил в мою комнату; и, во-вторых, он уехал из дома тем утром и не собирался возвращаться в течение нескольких дней. Именно по этой причине в тот вечер я смог посидеть с Мадлен гораздо позже обычного на залитой лунным светом веранде. Фигура, несомненно, принадлежала Джону Хинкману в его обычной одежде, но в ней была какая-то расплывчатость, которая вскоре убедила меня, что это призрак. Был ли убит добрый старик? и приходил ли его дух, чтобы рассказать мне о содеянном и доверить мне защиту его сокровища? Мое сердце затрепетало от того, что я собирался подумать, но в этот момент фигура заговорила.

– Вы не знаете, – сказал он с выражением тревоги на лице, – вернется ли мистер Хинкман сегодня вечером?

Я подумал, что лучше сохранять внешнее спокойствие, и ответил:

– Мы его не ожидаем.

– Я рад этому, – сказал он, опускаясь в кресло, возле которого стоял. – За те два с половиной года, что я живу в этом доме, этот человек никогда раньше не отлучался ни на одну ночь. Вы не можете себе представить, какое облегчение это мне приносит.

И, говоря это, он вытянул ноги и откинулся на спинку стула. Его фигура стала менее расплывчатой, а цвета его одежды – более отчетливыми и очевидными, в то время как выражение удовлетворенного облегчения сменилось тревогой на его лице.

– Два с половиной года! – воскликнул я. – Я вас не понимаю.

– Прошло ровно столько времени, – сказал призрак, – с тех пор, как я впервые пришел сюда. Мой случай не совсем обычный. Но прежде чем я скажу что-нибудь еще об этом, позвольте мне спросить вас еще раз, уверены ли вы, что мистер Хинкман не вернется сегодня вечером.

– Я уверен в этом настолько, насколько вообще могу быть в чем-либо уверен, – ответил я. – Он уехал сегодня в Бристоль, за двести миль отсюда.

– Тогда я продолжу, – сказал призрак, – потому что я рад возможности поговорить с кем-то, кто меня выслушает, но если Джон Хинкман войдет и застанет меня здесь, я буду напуган до смерти.

– Все это очень странно, – сказал я, сильно озадаченный тем, что услышал. – Вы призрак мистера Хинкмана?

Это был смелый вопрос, но мой разум был настолько переполнен другими эмоциями, что, казалось, не было места для страха.

– Да, я его призрак, – ответил мой собеседник, – и все же я не имею права им быть. И это то, что заставляет меня чувствовать себя так неловко и так сильно бояться его. Это странная история, и, я искренне верю, она не имеет прецедентов. Два с половиной года назад Джон Хинкман был опасно болен в этой самой комнате. Одно время он зашел так далеко, что его действительно считали мертвым. Именно из-за слишком поспешного доклада по этому вопросу меня в то время назначили его призраком. Представьте мое удивление и ужас, сэр, когда после того, как я принял эту должность и взял на себя ее обязанности, этот старик ожил, стал выздоравливать и, в конце концов, восстановил свое обычное здоровье. Теперь мое положение было крайне щекотливым и смущенным. У меня не было силы вернуться к своему первоначальному невоплощению, и я не имел права быть призраком человека, который не был мертв. Мои друзья посоветовали мне спокойно сохранить свою должность и заверили, что, поскольку Джон Хинкман был пожилым человеком, пройдет совсем немного времени, прежде чем я смогу по праву занять ту должность, на которую меня выбрали. Но я говорю вам, сэр, – продолжал он с воодушевлением, – старикан выглядит таким же энергичным, как всегда, и я понятия не имею, как долго еще будет продолжаться это раздражающее положение вещей. Я трачу свое время, пытаясь убраться с дороги этого старика. Я не должен покидать этот дом, и он, кажется, повсюду следует за мной. Говорю вам, сэр, он преследует меня.

– Это действительно странное положение вещей, – заметил я. – Но почему вы его боитесь? Он не может причинить вам вреда.

– Конечно, он не может, – сказал призрак. – Но само его присутствие вызывает у меня шок и ужас. Представьте себе, сэр, как бы вы себя чувствовали, если бы мое дело было вашим.

Я вообще не мог себе такого представить. Я просто содрогнулся.

– И если кто-то вообще должен быть неправомерным призраком, – продолжало видение, – было бы гораздо приятнее быть призраком какого-нибудь другого человека, а не Джона Хинкмана. В нем есть вспыльчивость характера, сопровождаемая легкостью оскорбления, которую редко встретишь. И что случилось бы, если бы он увидел меня и узнал, а я уверен, что он узнал бы, как долго и почему я жил в его доме, я едва могу себе представить. Я видел его в порывах страсти; и, хотя он причинял людям, на которых обрушивался, не больше боли, чем причинил бы мне, они, казалось, сжимались перед ним.

Все это, как я знал, было очень правдиво. Если бы не эта особенность мистера Хинкмана, я, возможно, с большей охотой поговорил бы с ним о его племяннице.

– Мне жаль вас, – сказал я, потому что я действительно начал испытывать симпатию к этому несчастному призраку. – Ваш случай действительно трудный. Это напоминает мне о тех людях, у которых были двойники, и я полагаю, что человек часто действительно очень злится, обнаружив, что есть другое существо, которое олицетворяет его.

– Ой! Эти случаи совсем не похожи, – сказал призрак. – Двойник или доппельгангер живет на земле с человеком; и, будучи точно таким же, как он, он, конечно, создает всевозможные проблемы. Со мной все совсем по-другому. Я здесь не для того, чтобы жить с мистером Хинкманом. Я здесь для того, чтобы занять его место. Так вот, Джон Хинкман очень разозлился бы, если бы узнал об этом. Разве вы не думаете, что это было бы так?

Я немедленно согласился.

– Теперь, когда он ушел, я могу немного успокоиться, – продолжал призрак, – и я так рад возможности поговорить с вами. Я часто заходил в вашу комнату и наблюдал за вами, пока вы спали, но не осмеливался заговорить с вами из страха, что, если вы заговорите со мной, мистер Хинкман услышит вас и войдет в комнату, чтобы узнать, почему вы разговариваете сами с собой.

– Но разве он не услышал бы вас? – спросил я.

– О, нет! – сказал другой. – Бывают моменты, когда кто угодно может видеть меня, но никто не слышит меня, кроме человека, к которому я обращаюсь.

– Но почему вы хотели поговорить со мной? – спросил я.

– Потому что, – ответил призрак, – мне нравится иногда разговаривать с людьми, и особенно с кем-то вроде вас, чей разум настолько встревожен, что вас вряд ли испугает визит одного из нас. Но я особенно хотел попросить вас оказать мне услугу. Насколько я могу судить, есть все шансы, что Джон Хинкман проживет еще долго, и мое положение становится невыносимым. Моя главная цель в настоящее время – добиться перевода, и я думаю, что вы, возможно, сможете быть мне

полезны.

– Перевод! – воскликнул я. – Что вы имеете в виду под этим?

– Я имею в виду, – сказал другой, – вот что: теперь, когда я начал свою карьеру, я должен быть чьим-то призраком, и я хочу быть призраком человека, который действительно мертв.

– Я думаю, это было бы достаточно просто, – сказал я. – Возможности должны возникать постоянно.

– Вовсе нет! Вовсе нет! – быстро сказал мой собеседник. – Вы понятия не имеете, какая спешка и давление возникают в ситуациях подобного рода. Всякий раз, когда появляется вакансия, если я могу так выразиться, на корабль-призрак поступают толпы заявок.

– Я понятия не имел, что такое положение вещей существует, – сказал я, очень заинтересовавшись этим вопросом. – Должна быть какая-то регулярная система или порядок очередности, по которому вы все могли бы сменять друг друга, как клиенты в парикмахерской.

– О боже, это вообще никуда не годится! – сказал другой. – Некоторым из нас пришлось бы ждать вечно. Всякий раз, когда предлагается хорошая вакансия, всегда возникает большой ажиотаж – хотя, как вы знаете, есть некоторые позиции, которые никому не понравятся. И именно из-за того, что я слишком торопился по такому поводу, я попал в свое нынешнее неприятное положение, и я подумал, что, возможно, вы поможете мне выбраться из него. Возможно, вы знаете случай, когда возможность появления корабля-призрака обычно не ожидалась, но которая могла представиться в любой момент. Если бы вы дали мне короткое уведомление, я знаю, что мог бы организовать перевод.

– Что вы имеете в виду? – воскликнул я. – Вы хотите, чтобы я покончил с собой? Или совершил убийство в ваших интересах?

– О, нет, нет, нет! – сказал другой с туманной улыбкой. – Я не имею в виду ничего подобного. Конечно, есть любовники, за которыми наблюдают с немалым интересом, известно, что такие люди в моменты депрессии предлагали очень желанные корабли-призраки, но я не думал ни о чем подобном в связи с вами. Вы были единственным человеком, с которым я хотел поговорить, и я надеялся, что вы могли бы дать мне какую-нибудь полезную информацию, а взамен я буду очень рад помочь вам в вашем любовном романе.

– Вы, кажется, знаете, что у меня есть такой роман, – сказал я.

– О, да! – ответил другой, слегка зевнув. – Я не мог бы находиться здесь столько, сколько был, не зная всего об этом.

Было что-то ужасное в мысли о том, что за мной и Мадлен наблюдал призрак, даже, возможно, когда мы вместе бродили по самым восхитительным и уединенным местам. Но, с другой стороны, это был совершенно исключительный призрак, и у меня не могло быть к нему возражений, которые обычно возникали бы в отношении существ его класса.

– Я должен идти сейчас, – сказал призрак, вставая. – Но я увижу вас где-нибудь завтра вечером. И помните – вы помогаете мне, а я помогу вам.

На следующее утро у меня возникли сомнения относительно целесообразности рассказывать Мадлен что-либо об этом разговоре, и вскоре я убедил себя, что должен хранить молчание на эту тему. Если бы она знала, что в доме есть привидение, она, вероятно, немедленно покинула бы это место. Я не упомянул об этом и так контролировал свое поведение, что я совершенно уверен, что Мадлен никогда не подозревала о том, что произошло. В течение некоторого времени я желал, чтобы мистер Хинкман приехал домой, по крайней мере, на день. В таком случае я подумал, что мне было бы легче собраться с духом и заговорить с Мадлен на тему нашего будущего совместного существования, и теперь, когда возможность для такой речи действительно представилась, я не чувствовал себя готовым воспользоваться ею. Что бы со мной стало, если бы она мне отказала?

Однако у меня возникла мысль, что если я вообще собираюсь говорить, то сейчас самое время. Она, должно быть, знала, что во мне зреют определенные чувства, и не была безрассудна в своем желании уладить этот вопрос тем или иным способом. Но мне не хотелось делать смелый шаг в темноте. Если она хотела, чтобы я попросил ее отдаться мне, она должна была дать мне какую-то причину предполагать, что она сделает этот подарок. Если бы я не видел никакой вероятности такой щедрости, я бы предпочел, чтобы все осталось так, как было.

В тот вечер я сидел с Мадлен на залитой лунным светом веранде. Было почти десять часов, и с самого ужина я заставлял себя признаться в своих чувствах. Я не был твердо настроен сделать это, но хотел постепенно достичь нужного момента, когда, если перспектива покажется радужной, я смогу заговорить. Моя спутница, казалось, понимала ситуацию – по крайней мере, мне казалось, что чем ближе я подходил к предложению, тем больше она, казалось, ожидала его. Это, безусловно, была очень критическая и важная эпоха в моей жизни. Если бы я заговорил, я бы сделал себя счастливым или несчастным навсегда, а если бы я промолчал, у меня были все основания полагать, что леди не даст мне другого шанса сделать это.

Сидя таким образом с Мадлен, немного поговорив и очень напряженно размышляя над этими важными вопросами, я поднял глаза и увидел призрака менее чем в дюжине футов от нас. Он сидел на перилах крыльца, одна нога была вытянута перед ним, другая свисала вниз, когда он прислонился к столбу. Он был позади Мадлен, но почти передо мной, так как я сидел лицом к даме. К счастью, Мадлен смотрела на пейзаж, потому что я, должно быть, выглядел очень испуганным. Призрак сказал мне, что он увидит меня как-нибудь этой ночью, но я не думал, что он появится, когда я буду в компании Мадлен. Если бы она увидела дух своего дяди, я не мог бы отвечать за последствия. Я не издал ни единого восклицания, но призрак, очевидно, увидел, что я встревожен.

– Не бойся, – сказал он, – я не позволю ей увидеть меня; и она не сможет услышать, что я говорю, если я не обращусь к ней, чего я не собираюсь делать.

Полагаю, я выглядел благодарным.

– Так что вам не нужно беспокоиться об этом, – продолжил призрак, – но мне кажется, что вы не очень хорошо справляетесь со своим делом. На вашем месте я бы высказался, не дожидаясь больше. У вас никогда не будет лучшего шанса. Вас вряд ли прервут; и, насколько я могу судить, леди, похоже, расположена выслушать вас благосклонно; то есть, если она когда-либо намеревалась это сделать. Неизвестно, когда Джон Хинкман снова уедет; конечно, не этим летом. Если бы я был на вашем месте, я бы никогда не осмелился говорить о любви с племянницей Хинкмана, если бы он был где-нибудь поблизости. Если он поймает кого-нибудь, предлагающего руку и сердце мисс Мадлен, то это будет ужас.

Я был полностью согласен со всем этим.

– Мне невыносимо думать о нем! – воскликнул я вслух.

– Думать о ком? – спросила Мадлен, быстро поворачиваясь ко мне.

Здесь была неловкая ситуация. Длинная речь призрака, на которую Мадлен не обратила внимания, но которую я слышал совершенно отчетливо, заставила меня забыться.

Нужно было быстро объясниться. Конечно, было бы нехорошо признаваться, что я говорил о ее дорогом дяде; и поэтому я поспешно назвал первое имя, которое пришло мне в голову.

– Мистер Виларс, – сказал я.

Это утверждение было совершенно правильным, потому что мне было невыносимо думать о мистере Виларсе, джентльмене, который в разное время уделял много внимания Мадлен.

– С вашей стороны неправильно так отзываться о мистере Виларсе, – сказала она. – Он удивительно хорошо образованный и разумный молодой человек, и у него очень приятные манеры. Он рассчитывает быть избранным в законодательный орган этой осенью, и я не удивлюсь, если он добьется своего. Он преуспеет в законодательном органе, потому что всякий раз, когда мистеру Виларсу есть что сказать, он точно знает, как и когда это сказать.

Это было сказано очень спокойно и без малейшего проявления обиды, что было вполне естественно, потому что, если Мадлен была обо мне хорошего мнения, она не могла испытывать неудовольствия из-за того, что я испытывал неприятные эмоции по отношению к возможному сопернику. В заключительных словах содержался намек, который я не замедлил понять. Я был совершенно уверен, что если бы мистер Виларс был на моем теперешнем месте, он заговорил бы достаточно быстро.

– Я знаю, что неправильно иметь такие представления о человеке, – сказал я, – но я ничего не могу с этим поделать.

Леди не упрекнула меня, и после этого она, казалось, даже смягчилась. Что касается меня, то я почувствовал сильное раздражение, поскольку не хотел признаваться, что какие-либо мысли о мистере Виларсе когда-либо занимали мой разум.

– Вам не следует так говорить вслух, – сказал призрак, – иначе вы можете попасть в беду. Я хочу, чтобы у вас все шло хорошо, потому что тогда вы, возможно, будете расположены помочь мне, особенно если мне представится случай оказать вам какую-либо помощь, на что я надеюсь.

Мне очень хотелось сказать ему, что он ничем не мог бы мне так сильно помочь, как своим немедленным отъездом. Признаваться в любви молодой леди, рядом с которой на перилах сидит призрак, и этот призрак является призраком страшного дяди, сама мысль о котором в таком положении и в такое время заставляла меня дрожать, было трудным, если не невозможным, делом для исполнения, но я воздержался говорить, хотя, возможно, хотел.

– Я полагаю, – продолжал призрак, – что вы не слышали ничего, что могло бы принести мне пользу. Конечно, мне очень хочется услышать; но если вам есть что мне сказать, я могу подождать, пока вы не останетесь одни. Я приду к вам сегодня ночью в вашу комнату или останусь здесь, пока леди не уйдет.

– Вам не нужно ждать здесь, – сказал я. – Мне вообще нечего вам сказать.

Мадлен вскочила на ноги, ее лицо раскраснелось, а глаза горели.

– Ждать здесь! – крикнула она. – Как вы думаете, чего я жду? Действительно, вам нечего сказать! Я так думаю! Что вы должны мне сказать?

– Мадлен! – Воскликнул я, шагнув к ней, – позволь мне объяснить.

Но она уже ушла.

Для меня это был конец света! Я яростно повернулся к призраку.

– Жалкое существо! – Я плакал. – Ты все испортил. Ты очернил всю мою жизнь. Если бы не ты…

Но тут мой голос дрогнул. Я больше ничего не мог сказать.

– Вы несправедливы ко мне, – сказал призрак. – Я не причинил вам вреда. Я пытался только ободрить и помочь вам, и это ваша собственная глупость причинила вам вред. Но не отчаивайтесь. Такие ошибки, как эти, можно объяснить. Сохраняйте храброе сердце. До свидания.

И он исчез с перил, как лопнувший мыльный пузырь.

Я мрачно лег в постель, но в ту ночь не видел никаких видений, кроме тех, что вызывали отчаяние и страдание в моих жалких мыслях. Слова, которые я произнес, прозвучали для Мадлен как самое низкое оскорбление. Конечно, она могла дать им только одно толкование.

Что касается объяснения моих действий, то это было невозможно. Я снова и снова обдумывал этот вопрос, лежа без сна той ночью, и решил, что никогда не расскажу Мадлен о фактах дела. Для меня было бы лучше страдать всю свою жизнь, чем для нее знать, что призрак ее дяди бродит по дому. Мистер Хинкман был в отъезде, и если бы она знала о его призраке, ее нельзя было бы заставить поверить, что он не умер. Она может не пережить шока! Нет, мое сердце могло бы обливаться кровью, но я бы никогда ей не сказал.

Следующий день выдался погожим, ни слишком прохладным, ни слишком теплым; дул нежный ветерок, и природа улыбалась. Но с Мадлен не было ни прогулок, ни поездок верхом. Она, казалось, была очень занята в течение дня, и я почти не видел ее. Когда мы встречались за едой, она была вежлива, но очень тиха и сдержанна. Она, очевидно, определилась с линией поведения и решила предположить, что, хотя я был очень груб с ней, она не поняла значения моих слов. Конечно, было бы вполне уместно, если бы она не знала, что я имел в виду под моими выражениями прошлой ночью.

Я был подавлен и несчастен, говорил мало, и единственной светлой полосой на черном горизонте моего горя был тот факт, что она не казалась счастливой, хотя и изображала безразличие. Залитая лунным светом веранда в тот вечер была пуста, но, бродя по дому, я нашел Мадлен в одиночестве в библиотеке. Она читала, но я вошел и сел рядом с ней. Я чувствовал, что, хотя я и не мог сделать этого полностью, я должен в какой-то мере объяснить свое поведение прошлой ночью. Она спокойно выслушала мои несколько натянутые извинения за те слова, которые я употребил.

– Я не имею ни малейшего представления, что вы имели в виду, – сказала она, – но вы были очень грубы.

Я искренне отрицал любое намерение быть грубым и заверил ее с теплотой речи, которая, должно быть, произвела на нее некоторое впечатление, что грубость по отношению к ней была бы для меня невозможным действием. Я много говорил на эту тему и умолял ее поверить, что, если бы не одно препятствие, я мог бы говорить с ней так откровенно, что она все поняла бы.

Некоторое время она молчала, а потом сказала, как мне показалось, гораздо более ласково, чем говорила раньше:

– Это препятствие каким-либо образом связано с моим дядей?

– Да, – ответил я после небольшого колебания, – это в какой-то мере связано с ним.

Она ничего не ответила на это и сидела, глядя в свою книгу, но не читая. По выражению ее лица я подумал, что она несколько смягчилась по отношению ко мне. Она знала своего дядю так же хорошо, как и я, и, возможно, думала, что, если бы он был препятствием, мешавшим мне говорить (а было много способов, которыми он мог быть этим препятствием), мое положение было бы настолько тяжелым, что это оправдывало бы некоторую дикость речи и эксцентричность в манерах. Я также видел, что теплота моих частичных объяснений оказала на нее некоторое влияние, и я начал верить, что, возможно, было бы хорошо, если бы я высказал свое желание без промедления. Независимо от того, как она воспримет мое предложение, мои отношения с ней не могли быть хуже, чем они были прошлой ночью и днем, и было что-то в ее лице, что вселяло в меня надежду, что она забудет мои глупые восклицания накануне вечером, если я начну рассказывать ей свою историю любви.

Я придвинул свой стул немного ближе к ней, и как только я это сделал, призрак ворвался в комнату из дверного проема позади нее. Я говорю "ворвался", хотя ни одна дверь не распахнулась, и он не издал ни звука. Он был дико возбужден и размахивал руками над головой. В тот момент, когда я увидел его, мое сердце упало у меня внутри. С появлением этого дерзкого призрака всякая надежда покинула меня. Я не мог говорить, пока он был в комнате.

Я, должно быть, побледнел; и я пристально смотрел на призрака, почти не видя Мадлен, которая сидела между нами.

– Вы знаете, – воскликнул он, – что Джон Хинкман поднимается на холм? Он будет здесь через пятнадцать минут; и если вы занимаетесь чем-то вроде признаний в любви, вам лучше поторопиться. Но это не то, что я пришел вам сказать. У меня великолепные новости! Наконец-то я переведен! Не прошло и сорока минут, как нигилисты убили русского дворянина. Никто никогда не думал о нем в связи с немедленным появлением корабля-призрака. Мои друзья немедленно подали заявку на эту ситуацию для меня и добились моего перевода. Я ухожу, пока этот ужасный Хинкман не поднялся на холм. Как только я окажусь в новом месте, я отброшу это ненавистное подобие. До свидания. Вы не можете себе представить, как я рад, что наконец-то стал настоящим чьим-то призраком.

– О! – Воскликнул я, поднимаясь на ноги и простирая руки в полном отчаянии, – я бы хотел, чтобы ты была моей!

– Я твоя, – сказала Мадлен, поднимая на меня свои полные слез глаза.

Нога мумии

Автор: Теофиль Готье

Я лениво забрел в лавку одного из тех торговцев старинными диковинками – “безделушками”, как говорят на этом парижском арго, совершенно непонятном в других местах Франции.

Вы, без сомнения, часто заглядывали в витрины некоторых из этих магазинов, которых стало много с тех пор, как стало так модно покупать антикварную мебель, что самый скромный биржевой маклер чувствует себя обязанным иметь комнату, обставленную в средневековом стиле.

Здесь есть что-то, что одинаково относится и к лавке торговца старым железом, и к складу торговца, и к лаборатории химика, и к мастерской художника: во всех этих таинственных нишах, куда сквозь ставни проникает лишь слабый полумрак, самая очевидная антикварная вещь – это пыль: паутина более натуральная, чем кружева, а старая мебель грушевого дерева более современная, чем красное дерево, которое только вчера прибыло из Америки.

Этот магазин безделушек был настоящим Кафарнаумом; все эпохи и все страны, казалось, встречались там. Этрусская терракотовая лампа стояла на шкафу Буль с панелями из черного дерева, украшенными простыми нитями инкрустированной меди: герцогиня времен правления Людовика XV небрежно вытянула свои изящные ноги под массивным столом Людовика XIII с тяжелыми спиральными дубовыми ножками и резьбой в виде переплетенных цветов и гротескных фигур.

В углу блестел украшенный орнаментом нагрудник миланского доспеха из Дамаска. Полки и пол были завалены фарфоровыми купидонами и нимфами, китайскими обезьянками, вазами бледно-зеленой эмали, чашками дрезденского и старого севрского производства.

На зубчатых полках буфетов поблескивали огромные японские таблички с красными и синими узорами, обведенными золотом, рядом с эмалями Бернара Палисси с рельефными змеями, лягушками и ящерицами.

Из разгромленных шкафов падали каскады серебристо поблескивающего китайского шелка, мерцающая парча, превращенная в светящиеся бусинки косым солнечным лучом; в то время как портреты всех эпох улыбались сквозь пожелтевший лак в более или менее потускневших рамах.

Торговец настороженно следовал за мной по извилистым проходам, петляющим между грудами мебели, защищаясь руками от опасного взмаха фалд моего пальто, наблюдая за моими локтями с тревожной заботой антиквара и ростовщика.

Он был странной фигурой этот торговец, Огромный череп, гладкий, как колено, был окружен редким ореолом белых волос, которые, напротив, подчеркивали лососевый оттенок его лица и создавали ложное впечатление патриархальной благожелательности, исправляемое, однако, блеском двух маленьких желтых глаз, которые двигались в своих орбитах, как два луидора, плавающих на ртути. Изгиб носа придавал ему орлиный силуэт, что наводило на мысль о восточном или еврейском типе. Его руки, длинные, тонкие, с выступающими венами и сухожилиями, похожими на струны скрипки, с ногтями, похожими на когти на перепончатых крыльях летучей мыши, двигались со старческой дрожью, на которую было больно смотреть, но эти нервно подрагивающие руки были тверже стальных клешней или клешней омара, когда они брали в руки какой-нибудь драгоценный предмет, чашу из оникса, венецианское стекло или блюдо из богемского хрусталя. У этого любопытного старика был такой насквозь раввинский и каббалистический вид, что, судя по одному его виду, его бы сожгли на костре три столетия назад.

– Не купите ли вы что-нибудь у меня сегодня, сэр? Вот малайский крис с лезвием, которое колышется, как пламя; посмотрите на эти канавки, из которых капает кровь, эти зубы, обращенные вспять, чтобы вырывать внутренности при извлечении оружия; это прекрасный образец свирепого оружия, и он станет интересным дополнением к вашим трофеям; этот двуручный меч очень красив – это работа Джозефа де ла Герца; и этот колишемард с резной гардой – какая превосходная работа!

– Нет, у меня достаточно оружия и орудий резни; я хотел бы иметь маленькую фигурку, любой предмет, который можно было бы использовать в качестве пресс-папье, потому что я не выношу эти заурядные бронзовые изделия, которые продаются в канцелярских магазинах, которые неизменно можно увидеть на столе каждого.

Старый гном, роясь среди своих старинных изделий, выставил передо мной несколько старинных бронзовых экспонатов, псевдоантичных, фрагменты малахита, маленьких индуистских и китайских идолов, нефритовых обезьян, воплощений Брахмы и Вишну, удивительно подходящих для цели едва ли божественной – удержания бумаг и писем на месте.

Я колебался между фарфоровым драконом, покрытым созвездиями бородавок, его челюсти были украшены зубами и клыками, и отвратительным маленьким мексиканским фетишем, реалистично изображающим бога Вицлипуцли, когда заметил очаровательную ножку, которую сначала принял за фрагмент какой-то античной Венеры.

У нее был тот красивый желтовато-красноватый оттенок, который придает флорентийской бронзе ее теплый, живой вид, столь предпочтительный по сравнению с зеленоватыми тонами обычной бронзы, которые легко можно было принять за статуи в состоянии разложения; атласный блеск сиял на ее изгибах, отполированных любовными поцелуями двадцати столетий. Это, должно быть, была коринфская бронза, работа самого прекрасного периода, отлитая, возможно, самим Лисиппом.

– Эта нога подойдет, – сказал я торговцу, который посмотрел на меня с ироничным, лукавым выражением лица, когда он протянул мне предмет, который я просил, чтобы я мог рассмотреть его более тщательно.

Я был удивлен его легкостью. Это была не металлическая ступня, а на самом деле ступня из плоти, забальзамированная ступня, ступня мумии; при ближайшем рассмотрении можно было различить зернистость кожи и почти незаметный отпечаток переплетения бинтов. Пальцы были тонкими, изящными, с идеальными ногтями, чистыми и прозрачными, как агат; большой палец, слегка отделенный от остальных, в античной манере приятно контрастировал с положением других пальцев и создавал впечатление свободы и легкости птичьей лапы. Подошва, слегка испещренная почти невидимыми линиями, показывала, что она никогда не касалась земли и не соприкасалась ни с чем, кроме тончайших циновок, сотканных из нильского камыша, и мягчайших ковриков из шкуры пантеры.

– Ха, ха! Вы желаете ногу принцессы Хермонтис, – сказал торговец со странным, издевательским смехом, уставившись на меня своими совиными глазами. – Ха, ха, ха, для пресс-папье! Оригинальная идея! Идея художника! Если бы кто-нибудь сказал старому фараону, что нога его обожаемой дочери будет использоваться в качестве пресс-папье, особенно в то время, когда он вырубал гранитную гору, чтобы поместить в нее тройной гроб, раскрашенный и позолоченный, покрытый иероглифами и прекрасными изображениями суда над душами, это действительно удивило бы его, – продолжал маленький странный торговец вполголоса, как будто разговаривая сам с собой.

– Сколько вы возьмете с меня за этот фрагмент мумии?

– Ах, столько, сколько я смогу получить, потому что это превосходное произведение; если бы у меня был к нему интерес, вы не смогли бы получить его меньше чем за пятьсот франков – дочь фараона! Иначе не могло бы и быть.

– Конечно, такое не часто встретишь, но все же, сколько вы хотите за это? Однако сначала я хочу ознакомить вас с одним фактом, который заключается в том, что мое состояние состоит всего из пяти луидоров. Я куплю все, что стоит пять луидоров, но ничего дороже. Вы можете обыскать карманы моего жилета и самые потайные ящики моего бюро, но, кроме того, вы не найдете ни одной жалкой пятифранковой монеты.

– Пять луидоров за ногу принцессы Хермонтис! Это очень мало, на самом деле слишком мало для настоящей ноги, – сказал торговец, качая головой и закатывая глаза своеобразным вращательным движением. – Очень хорошо, возьми это, и я добавлю внешнее покрытие, – сказал он, заворачивая ногу в лоскут старого Дамаска – очень красивый лоскут, настоящий Дамаск, который никогда не перекрашивался; он прочный, но при этом мягкий, – пробормотал он, лаская потертую ткань, в соответствии с привычкой каждого торговца хвалить предмет столь малой ценности, что он сам считал его годным только для того, чтобы раздавать.

Он опустил золотые монеты в нечто вроде средневекового мешочка, который был пристегнут к его поясу, в то время как он повторял:

– Нога принцессы Хермонтис будет использована в качестве пресс-папье!

Затем, устремив на меня свои фосфоресцирующие зрачки, он сказал голосом, пронзительным, как вопли кошки, которая только что проглотила рыбью кость:

– Старый фараон будет недоволен; он любил свою дочь, это дорогой для него человек.

– Вы говорите о нем так, как будто вы его современник; сколько бы вам ни было лет, вы не восходите к египетским пирамидам, – со смехом ответил я с порога магазина.

Я вернулся домой, довольный своей покупкой.

Чтобы сразу же воспользоваться покупкой, я положил ногу достопочтимой принцессы Хермонтис на стопку бумаг – наброски стихов, неразборчивые мозаики из зачеркнутых слов, незаконченные статьи, забытые письма, размещенные в ящике стола, ошибка, часто допускаемая рассеянными людьми; эффект был приятным, причудливым и романтичным.

Чрезвычайно восхищенный этим украшением, я спустился на улицу и прогуливался со всей важностью и гордостью, свойственными человеку, который имеет невыразимое преимущество перед прохожими, которых он толкает локтями, обладая фрагментом принцессы Хермонтис, дочери фараона.

Я думал, что люди, у которых, как у меня, нет такого подлинно египетского пресс-папье, были объектами насмешек, и мне казалось, что разумному человеку подобает держать ногу мумии на своем столе.

К счастью, встреча с несколькими друзьями отвлекла меня от восторгов по поводу моего недавнего приобретения. Я пошел с ними ужинать, потому что мне было бы трудно ужинать в одиночестве.

Когда я вернулся ночью, с несколько затуманенным воздействием нескольких бокалов вина сознанием, слабый аромат восточных духов деликатно пощекотал мои обонятельные нервы. Комнату наполнял запах натрона, битума и мирры, в которых парасхиты, бальзамировавшие умерших, омывали тело принцессы; это был тонкий, но проникающий аромат, который четыре тысячи лет не могли рассеять.

Мечта о Египте была вечной; его запахи обладают твердостью гранита и сохраняются так же долго.

За короткое время я выпил все из черной чаши сна; на час или два все оставалось во мраке; Забвение и Небытие погрузили меня в свои мрачные волны.

Тем не менее туманность моего восприятия постепенно рассеивалась, сны начали слегка касаться меня в своем безмолвном полете.

Глаза моей души открылись, и я увидел свою комнату такой, какой она была на самом деле. Я мог бы поверить, что проснулся, если бы у меня не было смутного сознания, что я сплю и что вот-вот произойдет что-то очень необычное.

Запах мирры усилился, и у меня слегка разболелась голова, что я вполне естественно приписал нескольким бокалам шампанского, которые мы выпили за неведомых богов и за наш будущий успех.

Я внимательно осматривал свою комнату с чувством ожидания, которое не было ничем оправдано. Каждый предмет мебели был на своем обычном месте; лампа, мягко затененная молочной белизной своего матового хрустального шара, горела на консоли, акварели светились из-под богемского стекла; шторы висели тяжелыми ниспадающими складками; все наводило на мысль о спокойствии и дремоте.

Тем не менее, через несколько мгновений тишина в комнате была нарушена, деревянная обшивка украдкой заскрипела, покрытое золой полено внезапно вспыхнуло голубым пламенем, а поверхности досок казались металлическими глазами, наблюдающими, как и я, за тем, что должно было произойти.

Случайно мой взгляд упал на стол, на который я положил ногу принцессы Хермонтис.

Вместо того чтобы оставаться в состоянии неподвижности, свойственном ноге, которая была забальзамирована в течение четырех тысяч лет, она двигалась взволнованно, подергиваясь, прыгая по бумагам, как испуганная лягушка; можно было подумать, что она соприкасается с гальванической батареей; я отчетливо слышал быстрое постукивание маленькой пятки, твердой, как копыто газели.

Я остался довольно недоволен своей покупкой, потому что мне нравятся неподвижные пресс-папье. Кроме того, мне показалось очень неестественным, что ноги передвигаются без ног, и я начал чувствовать что-то очень похожее на страх.

Внезапно я заметил движение одной из складок моих занавесок и услышал топот, похожий на тот, который издает человек, прыгающий на одной ноге. Должен признаться, что мне становилось то жарко, то холодно. Я чувствовал, как таинственный ветерок обдувает мою спину, и что мои волосы встали дыбом так внезапно, что это заставило мой ночной колпак подскочить на несколько градусов.

Занавески приоткрылись, и я увидел приближающуюся самую странную фигуру из всех возможных.

Это была молодая девушка, такого же кофейного цвета, как танцовщица Амани, и совершенной красоты чистейшего египетского типа. У нее были раскосые миндалевидные глаза с бровями, такими черными, что они казались голубыми; ее нос был точен, почти по-гречески изящен; ее можно было бы принять за коринфскую бронзовую статую, если бы ее выдающиеся скулы и довольно африканская полнота губ не указывали, без сомнения, на иероглифическую расу, которая обитала на берегах Нила.

Ее руки, тонкие, веретенообразные, как у очень юных девушек, были опоясаны каким-то металлическим украшением и браслетами из стеклянных бусин; ее волосы были скручены в маленькие шнурки; на груди висел идол из зеленой пасты с кнутом, сплетенным из семи кнутов, как у Исиды, проводнице душ, на ее лбу сияло золотое украшение, а на медных щеках были видны легкие следы румян.

Что касается ее костюма, то он был очень странным.

Представьте себе пагне, сделанное из узких полосок, испещренных красными и черными иероглифами, утяжеленное битумом и, по-видимому, принадлежащее только что распеленанной мумии.

В одном из тех полетов фантазии, которые обычно случаются во сне, я слышал хриплый, грубый голос торговца безделушками, монотонно повторявшего фразу, которую он так загадочно повторял в своем магазине.

– Старый фараон будет недоволен. Он очень любил свою дочь, это дорогой для него человек.

Одна странная деталь, которая вряд ли была обнадеживающей, заключалась в том, что у призрака была только одна нога, другая была сломана в лодыжке.

Она подошла к столу, где нога мумии ерзала и металась с удвоенной энергией. Она прислонилась к краю, и я увидел, как ее глаза наполнились жемчужными слезами.

Хотя она ничего не говорила, я полностью понимал ее чувства. Она посмотрела на ногу, потому что это действительно была ее собственная, с выражением кокетливой грусти, что было чрезвычайно очаровательно, но нога продолжала прыгать и бегать, как будто ее приводили в движение стальные пружины.

Два или три раза она протягивала руку, чтобы схватить ее, но безуспешно.

Затем между принцессой Хермонтис и ее ногой, которая, казалось, была наделена собственной индивидуальностью, начался очень причудливый диалог на древнем коптском языке, на котором, возможно, говорили тридцать веков назад среди сфинксов Земли Сир; к счастью, в ту ночь я прекрасно понимал коптский.

Принцесса Хермонтис произнесла голосом сладким и трепетным, как звон хрустального колокольчика:

– Что ж, моя дорогая маленькая ножка, ты всегда убегаешь от меня, но я заботилась о тебе наилучшим образом; я омывала тебя ароматной водой в алебастровом тазу; я натирала твою пятку пемзой, смешанной с пальмовым маслом; твои ногти были подстрижены золотыми ножницами и отполированы зубом гиппопотама; я тщательно подбирала для тебя раскрашенные и вышитые сандалии с загнутыми вверх пальцами, которым завидовали все молодые девушки Египта; на большом пальце ты носила кольца, изображающие священного скарабея, и ты поддерживала одно из самых легких тел. Этого могла бы пожелать ленивая нога.

Нога ответила надутым, полным сожаления голосом:

– Ты хорошо знаешь, что я больше не принадлежу себе. Меня купили и за меня заплатили; старый торговец знал, что делал. Он затаил на тебя обиду за то, что ты отказалась выйти за него замуж. Это трюк, который он сыграл с тобой. Араб, который силой вскрыл твою царскую гробницу в подземных ямах Фиванского некрополя, был послан туда им. Он хотел помешать тебе присутствовать на встрече теней в городах нижнего мира. У тебя есть пять золотых, чтобы выкупить меня?

– Увы, нет! Мои драгоценности, мои кольца, мои кошельки из золота и серебра – все это было украдено у меня, – со вздохом ответила принцесса Хермонтис.

– Принцесса, – воскликнул я тогда, – я никогда не завладевал ничьей ногой несправедливо; даже если у вас нет пяти луидоров, которых она мне стоила, я с радостью верну ее вам; я был бы несчастен, если бы я был причиной хромоты столь очаровательной девушки, как принцесса Хермонтис.

Я произнес эту речь в изысканной манере трубадура, которая, должно быть, поразила прекрасную египтянку.

Она посмотрела на меня с выражением глубочайшей благодарности, и ее глаза засветились голубоватыми огоньками.

Она взяла свою ногу, которая на этот раз подчинилась, и, как женщина, собирающаяся надеть туфли, с большой ловкостью приладила ступню к ноге.

Закончив эту операцию, она сделала несколько шагов по комнате, как бы желая убедиться, что на самом деле она больше не хромает.

– Ах, как счастлив будет мой отец, тот, кто был так несчастен из-за моего увечья – тот, кто со дня моего рождения заставил целую нацию работать, чтобы выдолбить такую глубокую могилу, чтобы он мог сохранить меня нетронутой до того высшего последнего дня, когда души должны быть взвешены на весах Аменти! Пойдем со мной к моему отцу, он будет счастлив принять тебя, потому что ты вернул мне мою ногу.

Я нашел это предложение вполне естественным. Я нарядился в халат огромного размера, который придавал мне чрезвычайно царственный вид, я поспешно надел пару турецких тапочек и сказал принцессе Хермонтис, что готов следовать за ней.

Прежде чем отправиться в путь, Хермонтис сняла со своего ожерелья маленькое изображение из зеленой пасты и положила его на разбросанные по столу бумаги.

– Это не более чем правильно, – сказала она с улыбкой, – что я должна заменить ваше пресс-папье.

Она протянула мне свою руку, которая была мягкой и прохладной, как кожа змеи, и мы ушли.

Какое-то время мы мчались со скоростью стрелы сквозь туманное пространство, в котором справа и слева от нас мелькали почти неразличимые силуэты.

На мгновение мы не увидели ничего, кроме моря и неба.

Через несколько минут на фоне горизонта появились высокие обелиски, колонны, наклонные очертания сфинкса.

Мы уже прибыли.

Принцесса провела меня к склону горы из красного гранита, в которой было отверстие, настолько низкое и узкое, что, если бы оно не было отмечено двумя монолитами, покрытыми причудливой резьбой, его было бы трудно отличить от трещин в скале.

Хермонтис зажгла факел и пошла впереди.

Коридоры были вырублены в живой скале. Стены с панелями, покрытыми иероглифами и изображениями аллегорических процессий, должно быть, были делом тысяч рук на протяжении тысячелетий; коридоры бесконечной длины заканчивались квадратными комнатами, в середине которых были устроены ямы, в которые мы спускались с помощью кошек или винтовых лестниц. Эти ямы вели нас в другие комнаты, из которых открывались другие коридоры, украшенные в той же причудливой манере ястребами-перепелятниками, змеями, свернувшимися кольцами, символическими тау, педумами и барисами, удивительными произведениями, которые никогда не должен видеть ни один живой глаз, бесконечными легендами в граните, которые знают только мертвые.

Наконец мы достигли зала, такого огромного, такого безграничного, такого неизмеримого, что его границы невозможно было различить. Насколько хватало глаз, тянулись ряды гигантских колонн, между которыми сверкали багровые звезды желтого света. Эти сверкающие точки света открывали неисчислимые глубины за их пределами.

Принцесса Хермонтис, все еще держа меня за руку, любезно поприветствовала мумии своих знакомых.

Мои глаза постепенно привыкли к тенистым сумеркам, и я начал различать окружающие меня предметы.

Я видел восседающих на своих тронах королей подземных рас. Это были величественные старики или высохшие, сморщенные, как пергамент, и почерневшие от нафты и битума. На головах у них были золотые украшения, а их нагрудники и горжетки сверкали драгоценными камнями; их глаза были неподвижны, как у сфинкса, а их длинные бороды были выбелены снегами столетий. Позади них стояли их забальзамированные подданные в жестких и скованных позах египетского искусства, навечно сохраняя позы, предписанные иерархическим кодексом. За спинами испытуемых современные им кошки, ибисы и крокодилы, ставшие еще более чудовищными из-за своих одеяний. Они мяукали, били крыльями и открывали и закрывали свои огромные челюсти в глупых гримасах.

Там были все фараоны – Хеопс, Хефрен, Псамметих, Сесостри, Аменотеф, все темнокожие правители страны пирамид и царских гробниц; на еще более высокой платформе восседали на троне цари Хронос и Ксиксутрос, современники потопа, и Тубал-Каин, который предшествовал этому.

Борода короля Ксиксутроса отросла до такой длины, что уже семь раз обвилась вокруг гранитного стола, к которому он прислонился, погруженный в задумчивость, словно во сне.

Дальше вдалеке, сквозь смутный проход, сквозь туманы вечности, я смутно увидел семьдесят двух царей доадамитов с их семьюдесятью двумя народами, исчезнувшими навсегда.

Принцесса Хермонтис, позволив мне несколько мгновений насладиться этим головокружительным зрелищем, представила меня фараону, своему отцу, который кивнул мне самым величественным образом.

– Я нашла свою ногу, я нашла свою ногу! – воскликнула принцесса, хлопая в ладоши со всеми признаками неудержимой радости. – Этот господин вернул ее мне.

Расы Кхеме, расы Нахаси, все расы, черные, бронзовые и медноокрашенные, повторили хором:

“Принцесса Хермонтис нашла свою стопу”.

Сам Ксиксутрос был глубоко тронут.

Он поднял свои тяжелые веки, погладил усы и посмотрел на меня своим взглядом, заряженным веками.

– Клянусь Омсом, адским псом, и Тмеей, дочерью Солнца и Истины, вот храбрый и достойный молодой человек, – сказал фараон, протягивая ко мне свой скипетр, который заканчивался цветком лотоса. – Какого вознаграждения ты желаешь?

Нетерпеливо, с той дерзостью, которая бывает в мечтах, где нет ничего невозможного, я попросил у него руки принцессы Хермонтис. Ее рука в обмен на ногу показалась мне противоположным вознаграждением, в достаточно хорошем вкусе.

Фараон широко раскрыл свои стеклянные глаза, удивленный моей любезностью, а также моей просьбой.

– Из какой ты страны и каков твой возраст?

– Я француз, и мне двадцать семь лет, почтенный фараон.

– Двадцать семь лет! И он желает жениться на принцессе Хермонтис, которой тридцать веков! – воскликнули хором все троны и все круги наций.

Одна только Хермонтис, похоже, не сочла мою просьбу неподобающей.

– Если бы тебе было даже две тысячи лет, – продолжал старый фараон, – я бы с радостью даровал тебе принцессу, но разница слишком велика. Кроме того, у наших дочерей должны быть мужья, которые будут жить долго, а вы больше не знаете, как сохранить себя. От последних людей, которые были доставлены сюда едва ли пятнадцать веков назад, теперь не осталось ничего, кроме щепотки пепла. Смотри! Моя плоть тверда, как базальт, мои кости – стальные прутья. Я буду присутствовать в последний день с тем телом и чертами, которые были у меня при жизни. Моя дочь Хермонтис просуществует дольше, чем бронзовая статуя. Но к тому времени ветры развеют последние крупицы твоей пыли, и сама Исида, которая знала, как восстановить фрагменты Осириса, вряд ли смогла бы воссоздать твое существо. Посмотри, какой я все еще бодрый и как велика сила моей руки, – сказал он, пожимая мне руку на английский манер так, что его кольца врезались мне в пальцы.

Его хватка была такой сильной, что я проснулся и обнаружил своего друга Альфреда, который тянул меня за руку и тряс, чтобы заставить встать.

– О, смотри сюда, ты, сводящий с ума спящий! Должен ли я затащить тебя на середину улицы и запустить фейерверк рядом с твоим ухом, чтобы разбудить тебя? Сейчас полдень. Разве ты не помнишь, что обещал заехать за мной и сводить посмотреть испанские картины месье Агуады?

– Святые небеса! Я совсем забыл об этом, – ответил я, поспешно одеваясь. – Мы можем отправиться туда немедленно, приглашение у меня здесь, на столе.

Я подошел, чтобы взять его; представьте мое изумление, когда я увидел не ногу мумии, которую купил накануне вечером, а маленькую фигурку из зеленой пасты, оставленную на ее месте принцессой Хермонтис!

Призраки-соперники

Автор: Брандер Мэтьюз

Добрый корабль мчался по своему пути через спокойную Атлантику. Согласно маленьким картам, которые компания щедро раздала, это был обратный путь, но большинство пассажиров направлялись домой после летнего отдыха, и они считали дни до того, как смогут надеяться увидеть огни острова Файр. На подветренной стороне судна, удобно укрытая от ветра, прямо у двери капитанской каюты (которая днем принадлежала им), сидела небольшая группа возвращающихся американцев. Герцогиня (она была в списке казначея как миссис Мартин, но ее друзья и знакомые называли ее герцогиней Вашингтон—сквер) и малышка Ван Ренсселер (она была достаточно взрослой, чтобы голосовать, если бы ее пол имел право на это, но как младшая из двух сестер она все еще была ребенком в семье) – герцогиня и малышка Ван Ренсселер обсуждали приятный английский голос и не неприятный английский акцент мужественного молодого лорда, который собирался в Америку ради спорта. Дядя Ларри и дорогой Джонс заключали пари на завтрашний рейс корабля.

– Ставлю два к одному, что он не сделает 420, – сказал дорогой Джонс.

– Принимаю, – ответил дядя Ларри. – Мы сделали 427 на пятый день в прошлом году.

Это был семнадцатый визит дяди Ларри в Европу, и, следовательно, это было его тридцать четвертое путешествие.

– И когда вы добрались? – спросила малышка Ван Ренсселер. – Меня ни капельки не волнует пари, главное, чтобы мы поскорее приехали.

– Мы пересекли мелководье в воскресенье вечером, всего через семь дней после того, как покинули Квинстаун, и бросили якорь у Карантина в три часа утра в понедельник.

– Я надеюсь, что на этот раз мы этого не сделаем. Кажется, я совсем не могу заснуть, когда судно останавливается.

– Я мог, но не спал, – продолжал дядя Ларри, – потому что моя каюта была самой первой на судне, а двигатель, который опускал якорь, был прямо у меня над головой.

– Итак, вы встали и увидели восход солнца над заливом, – сказал дорогой Джонс, – и электрические огни города, мерцающие вдалеке, и первый слабый проблеск зари на востоке, прямо над фортом Лафайет, и розовый оттенок, который мягко распространялся вверх, и…

– Вы возвращались вместе? – спросила герцогиня.

– Поскольку он ездил тридцать четыре раза, вы не должны думать, что у него монополия на рассветы, – парировал дорогой Джонс. – Нет, это был мой собственный восход солнца, и к тому же он был очень красивым.

– Я не сравниваю рассветы, – спокойно заметил дядя Ларри, – но я готов поддержать веселую шутку, вызванную моим восходом солнца, против любых двух веселых шуток, вызванных твоим.

– Я неохотно признаюсь, что мой восход солнца вовсе не вызвал веселой шутки.

Дорогой Джонс был честным человеком и не стал бы выдумывать веселую шутку под влиянием момента.

– Вот тут-то и звонит мой восход, – самодовольно сказал дядя Ларри.

– Что это была за веселая шутка? – таков был вопрос малышки Ван Ренсселер, естественный результат женского любопытства, возбужденного таким художественным образом.

– Ну, дело вот в чем. Я стоял на корме, рядом с патриотически настроенным американцем и прогуливающимся ирландцем, и патриотически настроенный американец опрометчиво заявил, что нигде в Европе вы не увидите такого восхода солнца, и это дало ирландцу его шанс, и он сказал: "Да, вы не видите восход, пока мы с ним не покончим".

– Это правда, – задумчиво сказал дорогой Джонс, – у них там действительно есть кое-что получше, чем у нас; например, зонтики.

– И платья, – добавила герцогиня.

– И предметы старины, – таков был вклад дяди Ларри.

– И у нас в Америке действительно есть кое-что гораздо лучше! – запротестовала малышка Ван Ренсселер, еще не испорченная каким-либо поклонением изнеженным монархиям деспотической Европы. – У нас много вещей, которые намного вкуснее, чем в Европе, особенно мороженое.

– И хорошеньких девушек больше, – добавил дорогой Джонс, но на нее не взглянул.

– И привидений, – небрежно заметил дядя Ларри.

– Призраков? – спросила герцогиня.

– Привидений. Даю слово. Призраков, если вам так больше нравится. У нас самые качественные призраки…

– Вы забываете милые истории о привидениях на Рейне и в Шварцвальде, – перебила мисс Ван Ренсселер с женской непосредственностью.

– Я помню Рейн и Шварцвальд и все другие пристанища эльфов, фей и гоблинов, но для хороших честных привидений нет места лучше дома. И что отличает нашего призрака – spiritus Americanus – от обычного литературного призрака, так это то, что он отвечает американскому чувству юмора. Возьмем, к примеру, рассказы Ирвинга. "Всадник без головы" – это комическая история о привидениях. И “Рип ван Винкль” – подумайте, какой юмор, и какой хороший юмор, есть в рассказе о его встрече с командой гоблинов из людей Хендрика Хадсона! Еще лучшим примером этого американского способа обращения с легендами и тайнами является чудесная история о призраках-соперниках.

– Призраки-соперники! – хором спросили герцогиня и малышка Ван Ренсселер. – Кем они были?

– Разве я никогда не рассказывал вам о них? – ответил дядя Ларри, и в его глазах вспыхнул огонек приближающейся радости.

– Поскольку рано или поздно он обязательно расскажет, нам лучше смириться и услышать это сейчас, – сказал дорогой Джонс.

– Если ты не будешь более терпимым, я вообще не буду этого рассказывать.

– О, расскажи, дядя Ларри! Ты же знаешь, я просто обожаю истории о привидениях, – взмолилась малышка Ван Ренсселер.

– Давным-давно, – начал дядя Ларри, – на самом деле, несколько лет назад, в процветающем городе Нью-Йорк жил молодой американец по имени Дункан – Элифалет Дункан. Как и его имя, он был наполовину янки, наполовину шотландец, и, естественно, он был адвокатом и приехал в Нью-Йорк, чтобы пробить себе дорогу. Его отец был шотландцем, который приехал, поселился в Бостоне и женился на девушке из Салема. Когда Элифалету Дункану было около двадцати, он потерял обоих своих родителей. Его отец оставил ему достаточно денег, чтобы начать жизнь, и сильное чувство гордости за свое шотландское происхождение; видите ли, в Шотландии в семье был титул, и хотя отец Элифалета был младшим сыном младшего сына, все же он всегда помнил и всегда просил своего единственного сына помнить, что его родословная была благородной. Его мать оставила ему свою полную долю "янки" и маленький старый дом в Салеме, который принадлежал ее семье более двухсот лет. Она была Хичкок, а Хичкоки обосновались в Салеме с 1-го года. Это был пра-пра-прадед мистера Элифалета Хичкока, который был выдающимся человеком во времена увлечения салемским колдовством. И в этом маленьком старом доме, который она оставила моему другу Элифалету Дункану, водились привидения.

– Призрак одной из ведьм, конечно? – перебил дорогой Джонс.

– Ну, как это мог быть призрак ведьмы, если все ведьмы были сожжены на костре? Ты никогда не слышал, чтобы у кого-нибудь, кто сгорел, было привидение, не так ли? – спросил дядя Ларри.

– Во всяком случае, это аргумент в пользу кремации, – ответил дорогой Джонс, уклоняясь от прямого ответа.

– Это так, если тебе не нравятся призраки, а мне нравятся, – сказала малышка Ван Ренсселер.

– И мне тоже, – добавил дядя Ларри. – Я люблю призрака так же нежно, как англичанин любит лорда.

– Продолжай свою историю, – сказала герцогиня, величественно пресекая все посторонние разговоры.

– В этом маленьком старом доме в Салеме водились привидения, – продолжил дядя Ларри. – И очень выдающийся призрак, или, по крайней мере, призрак с очень выдающимися качествами.

– Каким он был? – спросила малышка Ван Ренсселер, дрожа от предвкушения восторга.

– В нем было много особенностей. Во-первых, он никогда не показывался хозяину дома. В основном он ограничивался посещениями незваных гостей. За последние сто лет это отпугнуло четырех свекровей подряд, но никогда не вторгался в жизнь главы семьи.

– Я предполагаю, что этот призрак был одним из мальчиков, когда он был жив и во плоти. – Это был вклад дорогого Джонса в рассказывание истории.

– Во-вторых, – продолжал дядя Ларри, – его появление никого не пугало в первый раз. Только во время второго визита видящие призрака пугались так, что они редко набирались смелости для третьей встречи. Одной из самых любопытных особенностей этого благонамеренного ведьмака было то, что у него не было лица – или, по крайней мере, никто никогда не видел его лица.

– Возможно, он скрывал свое лицо под вуалью? – спросила герцогиня, которая начала вспоминать, что ей никогда не нравились истории о привидениях.

– Это было то, чего я так и не смог выяснить. Я расспросил нескольких людей, которые видели призрака, и никто из них не смог мне ничего рассказать о его лице, и все же, находясь в его присутствии, они никогда не замечали его черт и никогда не замечали их отсутствия или сокрытия. Только потом, когда они попытались спокойно вспомнить все обстоятельства встречи с таинственным незнакомцем, они осознали, что не видели его лица. И они не могли сказать, были ли черты скрыты, или им чего-то не хватало, или в чем была проблема. Они знали только, что этого лица никто никогда не видел. И независимо от того, как часто они могли видеть призрака, они никогда не постигали эту тайну. По сей день никто не знает, было ли лицо у призрака, который раньше обитал в маленьком старом доме в Салеме, или что у него было за лицо.

– Как ужасно странно! – сказала малышка Ван Ренсселер. – И почему призрак ушел?

– Я не сказал, что он ушел, – ответил дядя Ларри с большим достоинством.

– Но ты сказал, что раньше он обитал в маленьком старом доме в Салеме, поэтому я предположила, что он переехал. Не так ли? – спросила молодая леди.

– Всему свое время. Элифалет Дункан проводил большую часть своих летних каникул в Салеме, и призрак никогда его не беспокоил, потому что он был хозяином дома – к большому его отвращению, потому что он хотел сам увидеть таинственного арендатора. Но он никогда его не видел, никогда. Он договорился с друзьями, чтобы они звонили ему, когда он появится, и он спал в соседней комнате с открытой дверью; и все же, когда их испуганные крики будили его, призрак исчезал, и его единственной наградой было услышать укоризненные вздохи, как только он возвращался в постель. Видите ли, призрак думал, что со стороны Элифалета было нечестно добиваться представления, которое было явно нежеланным.

Дорогой Джонс прервал рассказчика, встав и поплотнее укутав ноги малышки Ван Ренсселер тяжелым пледом, потому что небо теперь было пасмурным и серым, а воздух – влажным и пронизывающим.

– Одним прекрасным весенним утром, – продолжал дядя Ларри, – Элифалет Дункан получил замечательную новость. Я говорил вам, что в Шотландии у семьи был титул, и что отец Элифалета был младшим сыном младшего сына. Так вот, случилось, что все братья и дяди отца Элифалета умерли, не оставив потомства мужского пола, за исключением старшего сына старшего сына, и он, конечно же, носил титул и был бароном Дунканом из Дункана. Итак, прекрасная новость, которую Элифалет Дункан получил в Нью-Йорке одним прекрасным весенним утром, заключалась в том, что барон Дункан и его единственный сын катались на яхте на Гебридских островах, попали в черный шквал и оба погибли. Итак, мой друг Элифалет Дункан унаследовал титул и поместья.

– Как романтично! – сказала герцогиня. – Так он был бароном!

– Ну, – ответил дядя Ларри, – он мог бы стать бароном, если бы захотел. Но он не выбирал.

– Он еще и большой дурак! – назидательно сказал дорогой Джонс.

– Ну, – ответил дядя Ларри, – я в этом не так уверен. Видите ли, Элифалет Дункан был наполовину шотландцем, наполовину янки, и у него были два взгляда на эту удачу. Он придержал язык о своей неожиданной удаче, пока не смог выяснить, достаточно ли шотландских поместий, чтобы сохранить шотландский титул. Вскоре он обнаружил, что это не так, и что покойный лорд Дункан, женившись на деньгах, поддерживал такое состояние, какое мог, за счет доходов от приданого леди Дункан. И Элифалет решил, что предпочел бы быть сытым адвокатом в Нью-Йорке, безбедно живущим за счет своей практики, чем голодающим лордом в Шотландии, скудно живущим на свой титул.

– Но он сохранил свой титул? – спросила герцогиня.

– Ну, – ответил дядя Ларри, – он держал это в секрете. Я знал об этом, и еще один или два друга. Но Элифалет был слишком умен, чтобы написать на своей табличке ”Барон Дункан из Дункана, адвокат и советник по правовым вопросам".

– Какое отношение все это имеет к твоему призраку? – уместно спросил дорогой Джонс.

– Никакого к этому призраку, но это имеет отношение к другому призраку. Элифалет был очень сведущ в знаниях о духах, возможно, потому, что ему принадлежал дом с привидениями в Салеме, возможно, потому, что он был шотландцем по происхождению. Во всяком случае, он специально изучил призраков, белых леди, банши и привидений всех мастей, чьи высказывания, поступки и предупреждения записаны в анналах шотландской знати. На самом деле, он был знаком с привычками каждого уважаемого призрака из числа шотландских пэров. И он знал, что к личности обладателя титула барона Дункана из Дункана был привязан призрак Дункана.

– Значит, помимо того, что он был владельцем дома с привидениями в Салеме, он также был человеком с привидениями в Шотландии? – спросила малышка Ван Ренсселер.

– Именно так. Но шотландский призрак не был неприятным, как салемский призрак, хотя у него была одна общая особенность со своим трансатлантическим собратом-привидением. Он никогда не появлялся перед владельцем титула, точно так же, как другой никогда не был виден владельцу дома. На самом деле призрака Дункана вообще никогда не видели. Это был всего лишь ангел-хранитель. Его единственной обязанностью было лично присутствовать при бароне Дункане из Дункана и предупреждать его о надвигающемся зле. Традиции дома рассказывали, что бароны рода Дункан снова и снова испытывали предчувствие несчастья. Некоторые из них уступали и отказывались от затеянного ими предприятия, и оно печально проваливалось. Некоторые были упрямы, ожесточали свои сердца и безрассудно шли навстречу поражению и смерти. Ни в одном случае лорд Дункан не подвергался опасности без справедливого предупреждения.

– Тогда как получилось, что отец и сын пропали на яхте у Гебридских островов? – спросил дорогой Джонс.

– Потому что они были слишком просвещенными людьми, чтобы поддаться суеверию. До наших дней дошло письмо лорда Дункана, написанное его жене за несколько минут до того, как они с сыном отправились в плавание, в котором он рассказывает ей, как тяжело ему пришлось бороться с почти непреодолимым желанием отказаться от поездки. Если бы он послушался дружеского предупреждения семейного призрака, письмо было бы избавлено от путешествия через Атлантику.

– Призрак уехал из Шотландии в Америку сразу после смерти старого барона? – с большим интересом спросила малышка Ван Ренсселер.

– Как он попал сюда, – спросил дорогой Джонс, – в третьем классе или как пассажир каюты-люкс?

– Я не знаю, – спокойно ответил дядя Ларри, – и Элифалет не знал. Поскольку ему ничего не угрожало, и он не нуждался в предупреждении, он не мог сказать, дежурил призрак или нет. Конечно, тот все время был начеку. Но он так и не получил никаких доказательств его присутствия, пока не отправился в маленький старый дом в Салеме, незадолго до четвертого июля. Он взял с собой друга – молодого парня, который служил в регулярной армии со дня обстрела форта Самтер, и который думал, что после четырех лет небольших неприятностей на юге, включая шесть месяцев в Либби, и после десяти лет борьбы с плохими индейцами на равнинах, вряд ли он сильно испугался бы призрака. Так вот, Элифалет и офицер весь вечер просидели на крыльце, курили и обсуждали пункты военного права. Чуть позже двенадцати часов, как раз когда они начали думать, что пора ложиться спать, они услышали самый ужасный шум в доме. Это был не визг, или вой, или вопль, или что-то еще, чему они могли бы дать название. Это была неопределенная, необъяснимая дрожь и содрогание звука, который с воем вылетел из окна. Офицер был в Колд-Харборе, но на этот раз почувствовал, что ему становится холоднее. Элифалет знал, что это был призрак, который обитал в доме. Когда этот странный звук затих, за ним последовал другой, резкий, короткий, леденящий кровь по своей интенсивности. Что-то в этом крике показалось Элифалету знакомым, и он был уверен, что он исходил от семейного призрака, предупреждающего призрака Дунканов.

– Правильно ли я понимаю, что ты намекаешь на то, что оба призрака были там вместе? – с тревогой спросила герцогиня.

– Они оба были там, – ответил дядя Ларри. – Видите ли, один из них принадлежал дому и должен был быть там все время, а другой был привязан к личности барона Дункана, и должен был следовать за ним. Где бы тот ни был, там был и этот призрак. У Элифалета едва было время подумать об этом, когда он снова услышал оба звука, не один за другим, а оба вместе, но что-то подсказало ему, какой-то инстинкт, который у него был, что эти два призрака не согласились, не поладили друг с другом, не совсем поладили; на самом деле, что они ссорились.

– Ссорящиеся призраки! Не может быть! – таково было замечание малышки Ван Ренсселер.

– Это благословение – видеть, как призраки живут вместе в единстве, – сказал дорогой Джонс.

И герцогиня добавила:

– Это, безусловно, послужило бы лучшим примером.

– Вы знаете, – продолжал дядя Ларри, – что две волны света или звука могут интерферировать и вызвать темноту или тишину. Так было и с этими соперничающими духами. Они взаимодействовали, но не создавали тишины или темноты. Напротив, как только Элифалет и офицер вошли в дом, сразу же началась серия спиритических проявлений – обычный темный сеанс. Заиграли на тамбурине, зазвенел колокольчик, и по комнате разнеслось пение пылающего банджо.

– Где они взяли банджо? – скептически спросил дорогой Джонс.

– Я не знаю. Материализовали это, может быть, так же, как они сделали с бубном. Вы же не думаете, что тихий нью-йоркский адвокат держал запас музыкальных инструментов, достаточный, чтобы укомплектовать труппу бродячих менестрелей, только на случай, если пара призраков придет устроить ему вечеринку-сюрприз, не так ли? У каждого ведьмака есть свое собственное орудие пытки. Мне сообщили, что ангелы играют на арфах, а духи наслаждаются банджо и тамбуринами. Эти призраки Элифалета Дункана были призраками со всеми современными усовершенствованиями, и я предполагаю, что они были способны создать свое собственное музыкальное оружие. Во всяком случае, они были там, в маленьком старом доме в Салеме, в ту ночь, когда Элифалет и его друг спустились вниз. И они играли на них, и они звонили в колокольчик, и они стучали здесь, там и везде. И они продолжали это делать всю ночь.

– Всю ночь? – спросила с благоговением пораженная герцогиня.

– Всю ночь напролет, – торжественно сказал дядя Ларри, – и следующую ночь тоже. Элифалет так и не сомкнул глаз, как и его друг. На вторую ночь офицер увидел призрак дома; на третью ночь он появился снова; а на следующее утро офицер собрал свой рюкзак и сел на первый поезд до Бостона. Он был жителем Нью-Йорка, но сказал, что скорее поедет в Бостон, чем снова увидит это привидение. Элифалет совсем не испугался, отчасти потому, что он никогда не видел ни местного, ни титульного призрака, а отчасти потому, что он чувствовал себя в дружеских отношениях с миром духов, и его было нелегко напугать. Но, потеряв три ночи сна и общество своего друга, он начал проявлять некоторое нетерпение и думать, что дело зашло достаточно далеко. Видите ли, хотя в каком-то смысле он и любил призраков, но больше всего они ему нравились по одному. Два призрака – это слишком много. Он не был склонен создавать коллекцию привидений. Он и один призрак были компанией, но он и два призрака были толпой.

– Что он сделал? – спросила малышка Ван Ренсселер.

– Ну, он ничего не мог сделать. Он подождал некоторое время, надеясь, что они устанут, но он устал первым. Видите ли, для призрака естественно спать днем, но человек хочет спать по ночам, а они не позволили бы ему спать по ночам. Они продолжали непрерывно пререкаться и ссориться; они проявлялись и проводили темные сеансы так же регулярно, как старые часы на лестнице пробивали двенадцать; они стучали и звонили в колокола, они били в бубен, они играли на банджо, и, что хуже всего, они ругались.

– Я не знала, что духи пристрастились к сквернословию, – сказала герцогиня.

– Как он узнал, что они ругались? Мог ли он их слышать? – спросил дорогой Джонс.

– В том-то и дело, – ответил дядя Ларри. – Он не мог их слышать – по крайней мере, не отчетливо. Слышались невнятные бормотания и сдавленный рокот. Но впечатление, произведенное на него, заключалось в том, что они ругались. Если бы они выражались вслух, он бы не возражал против этого так сильно, потому что знал бы худшее. Но ощущение, что воздух был полон подавленной ненормативной лексики, было очень утомительным, и, выдержав это в течение недели, он с отвращением сдался и отправился в Белые горы.

– Я полагаю, оставив их бороться, – вставила малышка Ван Ренсселер.

– Вовсе нет, – объяснил дядя Ларри. – Они не могли бы поссориться, если бы он не присутствовал. Видите ли, он не мог оставить титульного призрака, а домашний призрак не мог покинуть дом. Когда он уехал, он забрал с собой призрак семьи, оставив призрак дома на месте. Призраки не могут ссориться, когда их разделяет сотня миль, так же как и люди.

– И что случилось потом? – спросила малышка Ван Ренсселер с изрядным нетерпением.

– Произошла самая удивительная вещь. Элифалет Дункан отправился в Белые горы, и в вагоне железной дороги, идущей к вершине горы Вашингтон, он встретил одноклассника, которого не видел много лет, и этот одноклассник познакомил Дункана со своей сестрой, и эта сестра была удивительно хорошенькой девушкой, и Дункан влюбился в нее с первого взгляда, и к тому времени, как он добрался до вершины горы Вашингтон, он был так глубоко влюблен, что начал задумываться о своем собственном ничтожестве и задаваться вопросом, сможет ли она когда-нибудь проявить к нему хоть немного заботы – совсем немного.

– Я не думаю, что это так уж чудесно, – сказал дорогой Джонс, взглянув на малышку Ван Ренсселер.

– Кто она была? – спросила герцогиня, которая когда-то жила в Филадельфии.

– Ее звали мисс Китти Саттон из Сан-Франциско, и она была дочерью старого судьи Саттона из фирмы Пиксли и Саттон.

“Очень респектабельная семья”, – согласилась герцогиня.

– Надеюсь, она не была дочерью той крикливой и вульгарной старой миссис Саттон, с которой я познакомился в Саратоге однажды летом четыре или пять лет назад? – сказал дорогой Джонс.

– Вероятно, так оно и было, – ответил дядя Ларри.

– Она была ужасной старухой. Мальчики обычно называли ее мать Горгона.

– Хорошенькая Китти Саттон, в которую влюбился Элифалет Дункан, была дочерью матери Горгоны. Но он никогда не видел мать, которая была во Фриско, или Лос-Анджелесе, или Санта-Фе, или где-то на Западе, и он часто видел дочь, которая была в Белых горах. Она путешествовала со своим братом и его женой, и когда они переезжали из отеля в отель, Дункан ехал с ними и заполнял квартет. Перед концом лета он начал подумывать о том, чтобы сделать предложение. Конечно, у него было много шансов отправиться на экскурсии, как это было каждый день. Он решил воспользоваться первой же возможностью и в тот же вечер повел ее кататься при лунном свете на озеро Виниписеоги. Когда он подсаживал ее в лодку, он решил сделать это, и у него мелькнуло подозрение, что она тоже знала, что он собирается это сделать.

– Девушки, – сказал дорогой Джонс, – никогда не катайтесь ночью на лодке с молодым человеком, если только вы не собираетесь принять его предложение.

– Иногда лучше отказать ему и покончить с этим раз и навсегда, – безразлично сказала малышка Ван Ренсселер.

– Когда Элифалет взялся за весла, он почувствовал внезапный озноб. Он попытался стряхнуть это с себя, но тщетно. У него начало расти сознание надвигающегося зла. Не успел он сделать и десяти гребков, а он был сильным гребцом, как почувствовал таинственное присутствие между собой и мисс Саттон.

– Был ли это призрак ангела-хранителя, предостерегающий его от брака? – перебил дорогой Джонс.

– Так оно и было, – сказал дядя Ларри. – И он уступил этому, сохранил спокойствие и отвез мисс Саттон обратно в отель со своим невысказанным предложением.

– Он еще больший дурак, – сказал дорогой Джонс. – Потребуется не один призрак, чтобы удержать меня от предложения, когда я приму решение.

И он посмотрел на малышку Ван Ренсселер.

– На следующее утро, – продолжал дядя Ларри, – Элифалет сам проспал, а когда спустился к позднему завтраку, то обнаружил, что Саттоны уехали в Нью-Йорк утренним поездом. Ему захотелось немедленно последовать за ними, и он снова почувствовал, как таинственное присутствие подавляет его волю. Он боролся два дня и, наконец, заставил себя сделать то, что хотел, несмотря на призрака. Когда он прибыл в Нью-Йорк, был поздний вечер. Он поспешно оделся и отправился в отель, где жили Саттоны, в надежде увидеть хотя бы ее брата. Ангел-хранитель боролся с ним за каждый дюйм прогулки, пока он не начал задаваться вопросом, не станет ли призрак препятствием, если мисс Саттон примет его предложение. В отеле он никого не увидел в ту ночь и отправился домой с твердым намерением позвонить как можно раньше на следующий день днем и покончить с этим. Когда он вышел из своего офиса около двух часов следующего дня, чтобы узнать о своей судьбе, он не прошел и пяти кварталов, прежде чем обнаружил, что призрак Дунканов не возражает. Не было ни ощущения надвигающегося зла, ни сопротивления, ни борьбы, ни сознания противостоящего присутствия. Элифалет был очень воодушевлен. Он быстрым шагом направился к отелю и застал мисс Саттон одну. Он задал ей вопрос и получил свой ответ.

– Она, конечно, приняла его предложение? – спросила малышка Ван Ренсселер.

– Конечно, – сказал дядя Ларри. – И в то время как они были в первом порыве радости, обмениваясь откровениями и признаниями, ее брат вошел в гостиную с выражением боли на лице и телеграммой в руке. Первое было вызвано последним. Телеграмма была из Фриско, и в ней сообщалось о внезапной смерти миссис Саттон, их матери.

– И именно поэтому призрак больше не возражал против этого брака? – допрашивал дорогой Джонс.

– Вот именно. Видите ли, семейный призрак знал, что мать Горгона была ужасным препятствием для счастья Дункана, поэтому он предупредил его. Но в тот момент, когда препятствие было устранено, он сразу же дал свое согласие.

Туман опускал свою густую, влажную завесу, и становилось трудно видеть от одного конца судна до другого. Дорогой Джонс потуже затянул плед, в который была завернута малышка Ван Ренсселер, а затем снова укрылся своим собственным плотным одеялом.

Дядя Ларри сделал паузу в своем рассказе достаточно надолго, чтобы зажечь еще одну из крошечных сигар, которые он всегда курил.

– Я предполагаю, что лорд Дункан, – герцогиня была скрупулезна в присвоении титулов, – больше не видел призраков после того, как женился.

– Он никогда не видел их вообще, ни в какое время, ни до, ни после. Но они были очень близки к тому, чтобы предотвратить брак, и таким образом разбить два юных сердца.

– Вы же не хотите сказать, что они знали какую-то справедливую причину или препятствие, почему они не должны навсегда хранить молчание? – спросил дорогой Джонс.

– Как мог призрак или даже два призрака помешать девушке выйти замуж за мужчину, которого она любила?

Это был вопрос малышки Ван Ренсселер.

– Это кажется любопытным, не так ли? – и дядя Ларри попытался согреться, сделав две или три резких затяжки своей маленькой огненной сигарой. – И обстоятельства столь же любопытны, как и сам факт. Видите ли, мисс Саттон не выходила замуж в течение года после смерти своей матери, так что у нее и Дункана было много времени, чтобы рассказать друг другу все, что они знали. Элифалет многое узнал о девочках, с которыми она ходила в школу, а Китти вскоре узнала все о его семье. Он долго не рассказывал ей о титуле, так как был не из тех, кто хвастается. Но он описал ей маленький старый дом в Салеме. И однажды вечером в конце лета, когда день свадьбы был назначен на начало сентября, она сказала ему, что вообще не хочет свадебного тура; она просто хотела поехать в маленький старый дом в Салеме, чтобы провести свой медовый месяц в тишине и покое, ничего не делая. Что ж, Элифалет ухватился за это предложение: оно его полностью устраивало. Внезапно он вспомнил о призраках, и это выбило его из колеи. Он рассказал ей о банши семейства Дункан, и мысль о том, что призрак предков будет лично присматривать за ее мужем, очень ее заинтересовала. Но он никогда ничего не говорил о призраке, который обитал в маленьком старом доме в Салеме. Он знал, что она была бы напугана до полусмерти, если бы домашний призрак явился ей, и он сразу понял, что поехать в Салем в их свадебное путешествие будет невозможно. Итак, он рассказал ей все об этом, и как всякий раз, когда он приезжал в Салем, два призрака ссорились, и проводили темные сеансы, и проявлялись, и материализовывались, и делали это место абсолютно невозможным. Китти слушала молча, и Элифалет подумал, что она передумала. Но она не сделала ничего подобного.

– Это так по-мужски думать, что она собиралась это сделать, – заметила малышка Ван Ренсселер.

– Она просто сказала ему, что сама терпеть не может призраков, но она не вышла бы замуж за человека, который их боится.

– Это так по-женски, быть такой несознательной, – заметил дорогой Джонс.

Крошечная сигара дяди Ларри давно потухла. Он зажег новую и продолжил:

– Элифалет протестовал напрасно. Китти сказала, что ее решение принято. Она была полна решимости провести свой медовый месяц в маленьком старом доме в Салеме, и в равной степени она была полна решимости не ехать туда, пока там есть какие-либо призраки. Пока он не смог заверить ее, что призрачный жилец получил уведомление об увольнении, и что нет никакой опасности проявлений и материализации, она вообще отказывалась выходить замуж. Она не собиралась прерывать свой медовый месяц из-за двух ссорящихся призраков, и свадьбу можно было отложить до тех пор, пока он не подготовит для нее дом.

– Она была неразумной молодой женщиной, – сказала герцогиня.

– Ну, это то, что думал Элифалет, как бы сильно он ни был в нее влюблен. И он верил, что сможет переубедить ее в ее решимости. Но он не мог. Она была настроена. А когда девушка настроена, ничего не остается, как смириться с неизбежным. И это именно то, что сделал Элифалет. Он понял, что ему придется либо отказаться от нее, либо прогнать призраков; и поскольку он любил ее и не заботился о призраках, он решил разобраться с призраками. У него был твердый характер, у Элифалета, он был наполовину шотландцем, наполовину янки, и ни одна порода не поджимает хвост в спешке. Итак, он составил свои планы и отправился в Салем. Когда он прощался с Китти, у него создалось впечатление, что она сожалела о том, что заставила его уехать, но она держалась мужественно, и сделала дерзкое лицо, и проводила его, и пошла домой, и проплакала целый час, и была совершенно несчастна, пока он не вернулся на следующий день.

– Удалось ли ему прогнать призраков? – с большим интересом спросила малышка Ван Ренсселер.

– Это как раз то, к чему я подхожу, – сказал дядя Ларри, делая паузу в критический момент в манере опытного рассказчика. – Видите ли, Элифалету досталась довольно тяжелая работа, и он с радостью продлил бы контракт, но ему пришлось выбирать между девушкой и призраками, и он хотел девушку. Он попытался изобрести или вспомнить какой-нибудь короткий и легкий способ общения с призраками, но не смог. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь изобрел специальное средство для привидений – что-нибудь, что заставило бы призраков выходить из дома и умирать во дворе. Он задавался вопросом, не сможет ли он подтолкнуть призраков залезть в долги, чтобы заставить шерифа помочь ему. Он также задавался вопросом, нельзя ли победить призраков крепким напитком – рассеянный призрак, призрак с белой горячкой, может быть помещен в приют для нетрезвых. Но ни одна из этих вещей не казалась осуществимой.

– Что он сделал? – перебил дорогой Джонс. – Ученый советник, пожалуйста, говорите по существу.

– Ты пожалеешь об этой неподобающей поспешности, – серьезно сказал дядя Ларри, – когда узнаешь, что произошло на самом деле.

– Что это было, дядя Ларри? – спросила малышка Ван Ренсселер. – Я вся в нетерпении.

И дядя Ларри продолжил:

– Элифалет отправился в маленький старый дом в Салеме, и как только часы пробили двенадцать, соперничающие призраки начали пререкаться, как и прежде. Стук здесь, там и повсюду, звон колокольчиков, удары в бубны, бренчание банджо, разносящиеся по комнате, и все остальные проявления и материализации следовали друг за другом точно так же, как и прошлым летом. Единственное отличие, которое смог обнаружить Элифалет, – это более сильный привкус спектральной ненормативной лексики; и это, конечно, было лишь смутным впечатлением, поскольку на самом деле он не слышал ни единого слова. Он терпеливо ждал некоторое время, слушая и наблюдая. Конечно, он никогда не видел ни одного из призраков, потому что ни один из них не мог явиться ему. Наконец он собрался с духом и решил, что самое время вмешаться, поэтому постучал по столу и попросил тишины. Как только он почувствовал, что духи слушают его, он объяснил им ситуацию. Он сказал им, что влюблен и что не сможет жениться, пока они не освободят дом. Он обращался к ним как к старым друзьям и претендовал на их благодарность. Титульный призрак был в семье Дункан в течение сотен лет, а домашний призрак почти два столетия бесплатно проживал в маленьком старом доме в Салеме. Он умолял их уладить свои разногласия и немедленно вывести его из затруднительного положения. Он предположил, что им лучше сразиться прямо здесь и сейчас и посмотреть, кто здесь хозяин. Он захватил с собой все необходимое оружие. И он вытащил свой саквояж и разложил на столе пару флотских револьверов, пару дробовиков, пару дуэльных шпаг и пару охотничьих ножей. Он предложил быть секундантом для обеих сторон и дать слово, когда начинать. Он также достал из своего саквояжа колоду карт и пузырек с ядом, сказав им, что, если они хотят избежать резни, они могут бросить карты, чтобы посмотреть, кому из них следует принять яд. Затем он с тревогой стал ждать их ответа. На некоторое время воцарилась тишина. Затем он почувствовал дрожь в одном углу комнаты, и он вспомнил, что слышал с той стороны что-то похожее на испуганный вздох, когда он впервые предложил дуэль. Что-то подсказало ему, что это был домашний призрак, и что он был сильно напуган. Затем на него произвело впечатление некое движение в противоположном углу комнаты, как будто титулованный призрак выпрямлялся с оскорбленным достоинством. Элифалет не мог точно видеть эти вещи, потому что он никогда не видел призраков, но он чувствовал их. После почти минутного молчания из угла, где стоял семейный призрак, донесся голос – сильный и полный, но слегка дрожащий от сдерживаемой страсти. И этот голос сказал Элифалету, что было достаточно ясно, что он недолго был главой Дунканов, и что он никогда должным образом не учитывал особенности своей расы, если теперь предположил, что представитель его крови может обнажить меч против женщины. Элифалет сказал, что он никогда не предлагал призраку Дункана поднять руку на женщину, и все, чего он хотел, это чтобы призрак Дункана сразился с другим призраком. А потом голос сказал Элифалету, что другой призрак был женщиной.

– Что? – спросил дорогой Джонс, внезапно садясь. – Вы не хотите сказать мне, что призрак, который посещал дом, был женщиной?

– Это были те самые слова, которые использовал Элифалет Дункан, – сказал дядя Ларри, – но ему не нужно было ждать ответа. Внезапно он вспомнил предания о домашнем призраке и понял, что то, что сказал титульный призрак, было фактом. Он никогда не задумывался о поле призрака, но не было никаких сомнений в том, что домашний призрак был женщиной. Как только это прочно закрепилось в сознании Элифалета, он увидел выход из затруднительного положения. Призраки должны пожениться! – ибо тогда не было бы больше никаких ссор, никаких проявлений и материализаций, никаких темных сеансов с их стуком, колокольчиками, тамбуринами и банджо. Сначала призраки и слышать об этом не хотели. Голос в углу заявил, что призрак Дункана никогда не думал о браке. Но Элифалет спорил с ними, и умолял, и убеждал, и уговаривал, и подробно останавливался на преимуществах брака. Конечно, ему пришлось признаться, что он не знал, как заставить священника обвенчать их, но голос из угла серьезно сказал ему, что в этом не должно быть никаких трудностей, поскольку недостатка в духовных капелланах не было. Затем, впервые, призрак дома заговорил низким, чистым, нежным голосом и со странным, старомодным акцентом Новой Англии, который резко контрастировал с широкой шотландской речью семейного призрака. Она сказала, что Элифалет Дункан, казалось, забыл, что она замужем. Но это нисколько не расстроило Элифалета; он ясно помнил весь случай и сказал ей, что она не замужнее привидение, а вдова, поскольку ее муж был повешен за ее убийство. Затем призрак Дункана обратил внимание на большую разницу в их возрасте, сказав, что ему было почти четыреста пятьдесят лет, в то время как ей едва исполнилось двести. Но Элифалет не зря разговаривал с присяжными; он просто поднапрягся и уговорил этих призраков вступить в брак. Впоследствии он пришел к выводу, что они были готовы поддаться на уговоры, но в то время он думал, что ему предстоит довольно тяжелая работа, чтобы убедить их в преимуществах этого плана.

– Ему это удалось? – спросила крошка Ван Ренсселер с женским интересом к супружеству.

– Ему удалось, – сказал дядя Ларри. – Он уговорил призрака Дунканов и призрака маленького старого дома в Салеме на брачную помолвку. И с тех пор, как они были помолвлены, у него больше не было с ними проблем. Они больше не были призраками-соперниками. Они были обвенчаны своим духовным капелланом в тот самый день, когда Элифалет Дункан встретил Китти Саттон перед перилами церкви Грейс. Призрачные жених и невеста сразу же отправились в свадебное путешествие, а лорд и леди Дункан отправились в маленький старый дом в Салеме, чтобы провести свой медовый месяц.

Дядя Ларри остановился. Его крошечная сигара снова погасла. История о соперничающих призраках была рассказана. Торжественное молчание воцарилось в маленькой компании на палубе океанского парохода, резко нарушенное хриплым ревом туманного рожка.

Водный призрак Харроуби-холла

Автор: Джон Кендрик Бэнгс

Беда Харроуби-холла заключалась в том, что в нем водились привидения, и, что было еще хуже, призрак не довольствовался простым появлением у постели больного человека, который его видел, но упорно оставался там в течение одного смертного часа, прежде чем исчезнуть.

Он появлялся только в канун Рождества, да и то, когда часы били двенадцать, и только в этом отношении ему недоставало той оригинальности, которая в наши дни является непременным условием успеха в призрачной жизни. Владельцы Харроуби-холла сделали все возможное, чтобы избавиться от влажной и покрытой росой леди, которая поднималась с пола лучшей спальни в полночь, но безрезультатно. Они пытались остановить часы, чтобы призрак не знал, когда наступит полночь; но она все равно появлялась, со своей пугающей миазматической индивидуальностью, и там она стояла до тех пор, пока все вокруг нее не промокнет насквозь.

Затем владельцы Харроуби-холла заделали каждую щель в полу пенькой самого лучшего качества, а поверх нее были нанесены слои смолы и холста; стены были сделаны водонепроницаемыми, а двери и окна – аналогично, поскольку владельцы решили, что неискушенная леди найдет трудным просочиться в комнату после того, как были приняты эти меры предосторожности, но даже этого было недостаточно. В следующий сочельник она появилась так же быстро, как и в прошлый раз, и напугала обитателя комнаты до полусмерти, усевшись рядом с ним и пристально глядя в его глаза своими голубыми, как пещеры, глазами; и он также заметил, что в ее длинных, по-водянистому костлявых пальцах были вплетены кусочки капающих водорослей, концы свисали вниз, и этими концами она провела по его лбу, пока он не стал похож на сумасшедшего. А потом он потерял сознание, и на следующее утро его хозяин нашел его в постели без сознания, просто пропитанного морской водой и страхом, от совокупного воздействия которого он так и не оправился, умерев четыре года спустя от пневмонии и нервной прострации в возрасте семидесяти восьми лет.

На следующий год хозяин Харроуби-холла решил вообще не открывать лучшую спальню для гостей, думая, что, возможно, призрак не появится, там никого не будет, но этот план оказался таким же бесполезным, как и многие предшествовавшие ему.

Призрак появился в комнате, как обычно, – то есть предполагалось, что она это сделала, потому что на следующее утро с драпировок капала вода, а в гостиной под комнатой с привидениями на потолке появилось большое влажное пятно. Не найдя там никого, она немедленно отправилась выяснять причину, и не выбрала никого другого для преследования, кроме самого владельца Харроуби. Она нашла его в его собственной уютной комнате, пьющим виски – неразбавленный виски – и поздравляющим себя с тем, что он сорвал ее планы, когда внезапно локон упал с его головы, его бутылка виски наполнилась и переполнилась, и он сам был в состоянии, подобном состоянию человека, который упал в бочку с водой. Когда он оправился от шока, который был болезненным, он увидел перед собой леди с глазами-пещерами и пальцами-водорослями. Зрелище было настолько неожиданным и ужасающим, что он потерял сознание, но сразу же пришел в себя из-за огромного количества воды в его волосах, которая, стекая по лицу, вернула ему сознание.

Так случилось, что хозяин Харроуби был храбрым человеком, и хотя он не особенно любил беседовать с призраками, особенно с такими неумолимыми призраками, как тот, что был перед ним, его не должно было пугать привидение. Он сделал даме комплимент, упав в обморок от последствий ее первого сюрприза, и теперь, придя в себя, намеревался выяснить несколько вещей, которые, по его мнению, имел право знать. Он хотел сначала надеть сухую одежду, но призрак не соглашался покинуть его ни на мгновение, пока не истечет ее час, и он был вынужден отказать себе в этом удовольствии. Каждый раз, когда он двигался, она следовала за ним, в результате чего все, с чем она соприкасалась становилось мокрым. В попытке согреться он подошел к огню, что, как оказалось, было неудачным шагом, потому что это привело призрака прямо к огню, который немедленно погас. Виски стало совершенно бесполезным в качестве утешителя для его охлажденного организма, потому что к этому времени оно было разбавлено водой до девяноста процентов. Единственное, что он мог сделать, чтобы предотвратить пагубные последствия своей встречи, он сделал, и это было то, что он проглотил десять двухгранных таблеток хинина, которые он успел положить в рот до того, как призрак успел вмешаться. Сделав это, он с некоторой резкостью повернулся к призраку и сказал:

– Я далек от того, чтобы быть невежливым по отношению к женщине, мадам, но будь я проклят, если мне не доставит большого удовольствия, если вы прекратите свои адские визиты в этот дом. Идите посидите на озере, если вам нравятся такие вещи; наполните бочку водой, если хотите, но, умоляю вас, не приходите в дом джентльмена и не мочите его и его имущество таким образом. Это чертовски неприятно.

– Генри Хартвик Оглторп, – сказал призрак булькающим голосом, – вы не знаете, о чем говорите.

– Мадам, – возразил несчастный домохозяин, – я хотел бы, чтобы это замечание было строго правдивым. Я говорил о вас. У меня в кармане были бы шиллинги и пенсы, нет, фунты, мадам, если бы я вас не знал.

– Это какая-то благовидная чушь, – возразил призрак, выплеснув кварту негодования в лицо хозяина Харроуби. – Это может показаться остроумным, но как комментарий к моему заявлению о том, что вы не знаете, о чем говорите, это отдает неуместной дерзостью. Вы не знаете, что неумолимая судьба вынуждает меня посещать это место год за годом. Мне не доставляет удовольствия входить в этот дом и портить и покрывать плесенью все, к чему я прикасаюсь. Я никогда не стремилась стать душеприказчиком, но это моя судьба. Вы знаете кто я?

– Нет, я не знаю, – ответил хозяин Харроуби. – Я бы сказал, что вы были Владычицей озера или маленькой Салли Уотерс.

– Вы остроумный человек для своих лет, – сказал призрак.

– Что ж, мой юмор суше, чем когда-либо будет у вас, – ответил хозяин дома.

– Без сомнения. Я никогда не высыхаю. Я – Водный призрак Харроуби-холла, и сухость – это качество, совершенно превосходящее мои самые смелые надежды. Сегодня ночью я занимаю эту в высшей степени неприятную должность в течение двухсот лет.

– Как, черт возьми, вас вообще угораздило быть избранной? – спросил хозяин.

– Через самоубийство, – ответил призрак. – Я призрак той прекрасной девушки, чей портрет висит над каминной полкой в гостиной. Я была бы вашей пра-пра-пра-пра-прабабушкой, если бы я была жива, Генри Хартвик Оглторп, потому что я была родной сестрой вашего пра-пра-пра-прадеда.

– Но что побудило вас поставить этот дом в такое затруднительное положение?

– Я не виновата, сэр, – ответила леди. – Это была вина моего отца. Это он построил Харроуби-холл, и комната с привидениями должна была принадлежать мне. Мой отец обставил ее в розово-желтых тонах, хорошо зная, что синий и серый – единственное сочетание цветов, которое я могла вынести. Он сделал это просто назло мне, и, проявив, как я считаю, надлежащий настрой, я отказалась жить в комнате; после чего мой отец сказал, что я могу жить там или на лужайке, ему все равно где. В ту ночь я выбежала из дома и прыгнула со скалы в море.

– Это было опрометчиво, – сказал хозяин Харроуби.

– Да, – ответил призрак. – Если бы я знала, какими будут последствия, я бы не прыгнула, но я действительно никогда не осознавала, что делаю, пока не утонула. Через неделю после того, как я утонула, ко мне пришла морская нимфа и сообщила, что после этого я навсегда стану одной из ее девушек, добавив, что мне суждено посещать Харроуби-холл на час каждый сочельник на протяжении всей оставшейся вечности. Я должна была посещать эту комнату в такие рождественские вечера, когда находила ее обитаемой; и если окажется, что комната пуста, я должна была провести отведенный час с главой дома.

– Я продам это место.

– Этого вы не можете сделать, потому что от меня также требуется, чтобы я явилась, когда документы будут составлены, любому покупателю, и раскрыла ему ужасную тайну дома.

– Вы хотите сказать мне, что в каждый сочельник, когда у меня случайно никого не будет в комнате для гостей, вы будете преследовать меня, где бы я ни был, портить мне виски, вырывать все волосы у меня из головы, тушить мой огонь и пропитывать меня насквозь? – потребовал хозяин.

– Вы изложили суть дела, Оглторп. И более того, – сказал водяной призрак, – не имеет ни малейшего значения, где вы находитесь, если я найду эту комнату пустой, где бы вы ни были, я явлюсь вам…

Тут часы пробили час, и тотчас же видение исчезло.

– Клянусь Святым Георгием и его Драконом! – воскликнул хозяин Харроуби, заламывая руки. – Ставлю гинею, если на следующее Рождество в комнате для гостей будет кто-то еще, или я проведу ночь в ванне.

Но хозяин Харроуби проиграл бы свое пари, если бы там был кто-нибудь, кто мог бы его услышать, потому что, когда снова наступил сочельник, он был в могиле, так и не оправившись от простуды, подхваченной в ту ужасную ночь. Харроуби-холл был закрыт, а наследник поместья находился в Лондоне, где к нему в его покои пришел тот же опыт, через который прошел его отец. Спасло лишь то, что, будучи моложе и сильнее, он пережил потрясение. Все в его комнатах было разрушено – его часы заржавели в процессе работы; прекрасная коллекция акварельных рисунков была полностью уничтожена натиском водяного призрака; и что было еще хуже, квартиры под его домом были залиты водой, просачивающейся сквозь полы, ущерб, за который он был вынужден заплатить, и в результате его домовладелица попросила его освободить комнаты немедленно.

История о посещении его семьи, распространилась за границу, и никого нельзя было заставить пригласить его ни на какие мероприятия, кроме послеобеденных чаепитий и приемов. Отцы дочерей отказались разрешить ему оставаться в их домах позже восьми часов вечера, думая, что в сверхъестественном мире может возникнуть какая-то чрезвычайная ситуация, которая потребует неожиданного появления водяного призрака в другие ночи, кроме кануна Рождества, и перед мистическим часом, когда уставшие церковные дворы, игнорируя правила, которые, как предполагается, регулируют вежливое общество, начинают зевать. Да и сами девушки не хотели иметь с ним ничего общего, опасаясь разрушения внезапным вторжением водной женственности костюмов, которые были им дороже всего.

Итак, наследник Харроуби-холла решил, как решили его предки за несколько поколений до него, что необходимо что-то предпринять. Его первой мыслью было заставить одного из своих слуг занять комнату с привидениями в решающий момент; но этого ему не удалось, потому что сами слуги знали историю этой комнаты и взбунтовались. Никто из его друзей не согласился бы пожертвовать своим личным комфортом ради него, и во всей Англии не нашлось бы человека настолько бедного, чтобы за плату занять обреченную комнату в канун Рождества.

Затем наследнику пришла в голову мысль увеличить камин в комнате, чтобы он мог испарить призрака при его первом появлении, и он поздравил себя с изобретательностью своего плана, когда вспомнил, что сказал ему его отец – как ни один огонь не мог противостоять чрезвычайно сильной влажности леди. И тогда он вспомнил о паровых трубах. Они, как он помнил, могли залегать на глубине сотен футов в воде и все еще сохранять достаточное количество тепла, чтобы вытеснить воду в виде пара; и в результате этой мысли комната с привидениями была нагрета паром до испепеляющей степени, и наследник в течение шести месяцев ежедневно посещал турецкие бани, так что, когда наступил сочельник, он мог сам выдержать ужасную температуру в комнате.

Схема была успешной лишь частично. Водяной призрак появился в указанное время и застал наследника Харроуби подготовленным, но, как ни жарко было в комнате, это сократило ее визит не более чем на пять минут, за это время нервная система молодого хозяина была почти расшатана, а сама комната треснула и деформировалась до такой степени, что для исправления потребовалась крупная сумма денег. И что еще хуже, чем это, когда последняя капля водяного призрака медленно выплескивалась на пол, она прошептала своему потенциальному победителю, что его план ничего ему не даст, потому что там, откуда она пришла, все еще было много воды, и что в следующем году она будет такой же сырой, как всегда.

Именно тогда естественное действие ума, переходящего от одной крайности к другой, подсказало изобретательному наследнику Харроуби средство, с помощью которого водяной призрак был в конечном счете побежден, и счастье снова оказалось в пределах досягаемости дома Оглторпов.

Наследник обеспечил себя теплым костюмом из меховой нижней одежды. Надев это меховой стороной внутрь, он надел поверх этого резиновую одежду, плотно облегающую, которую он носил так же, как женщина носит свитер. Поверх этого он одел еще один комплект нижнего белья, этот костюм был сделан из шерсти, а поверх него была вторая резиновая одежда, похожая на первую. На голову он надел легкий и удобный водолазный шлем и, одетый таким образом, в канун следующего Рождества ожидал прихода своего мучителя.

Это была очень холодная ночь, которая завершила этот двадцать четвертый день декабря. Воздух снаружи был неподвижен, но температура была ниже нуля. Внутри все было тихо, слуги Харроуби-холла с бьющимися сердцами ожидали исхода кампании своего хозяина против его сверхъестественного посетителя.

Сам хозяин лежал на кровати в комнате с привидениями, одетый, как уже было указано, а затем – часы пробили двенадцать.

Раздался внезапный хлопок дверей, по коридорам пронесся порыв холодного воздуха, дверь, ведущая в комнату с привидениями, распахнулась, послышался всплеск, и было видно водяного призрака, стоящего рядом с наследником Харроуби, с верхней одежды которого стекали ручейки воды, но чья собственная личность глубоко под различными предметами одежды, которые он носил, была настолько сухой и теплой, насколько он мог бы пожелать.

– Ха! – сказал молодой хозяин Харроуби. – Я рад тебя видеть.

– Ты самый оригинальный человек, которого я встречала, это правда, – ответил призрак. – Могу я спросить, где ты взял эту шляпу?

– Конечно, мадам, – вежливо ответил хозяин. – Это маленькая портативная обсерватория, которую я сделал как раз для таких чрезвычайных ситуаций, как эта. Но скажи мне, правда ли, что ты обречена следовать за мной в течение одного смертного часа – стоять там, где стою я, сидеть там, где сижу я?

– Такова моя восхитительная судьба, – ответила леди.

– Мы пойдем на озеро, – сказал хозяин, вставая.

– Ты не сможешь избавиться от меня таким образом, – ответил призрак. – Вода не поглотит меня; на самом деле, она просто увеличит мой нынешний объем.

– Тем не менее, – твердо сказал хозяин, – мы отправимся на озеро.

– Но, мой дорогой сэр, – возразил призрак с легкой неохотой, – там ужасно холодно. Ты сильно замерзнешь, не пробудешь и десяти минут.

– О нет, я не замерзну, – ответил молодой человек. – Я очень тепло одет. Пойдем!

Это было сказано командным тоном, от которого по телу призрака пробежала рябь.

И они пошли.

Они не успели уйти далеко, как водяной призрак проявил признаки беспокойства.

– Ты идешь слишком медленно, – сказала она. – Я почти замерзла. Мои колени теперь так затекли, что я едва могу пошевелиться. Я умоляю тебя ускорить свой шаг.

– Я хотел бы оказать услугу даме, – вежливо ответил хозяин, – но моя одежда довольно тяжелая, а сто ярдов в час – это примерно моя скорость. В самом деле, я думаю, нам лучше присесть здесь, на этом сугробе, и все обсудить.

– Не надо! Не делай этого, умоляю! – закричал призрак. – Позволь мне двигаться дальше. Я чувствую, что и так становлюсь жестче. Если мы остановимся здесь, я окоченею.

– Вот, мадам, – медленно произнес молодой человек, усаживаясь на сугроб, – почему я привел вас сюда. Мы находимся здесь всего десять минут, у нас есть еще пятьдесят. Не торопитесь, мадам, замрите, это все, о чем я вас прошу.

– Я теперь не могу пошевелить правой ногой, – в отчаянии воскликнул призрак, – а моя верхняя юбка превратилась в сплошной слой льда. О, хороший, добрый мистер Оглторп, разожгите огонь и освободите меня от этих ледяных оков.

– Никогда, мадам. Этого не может быть. Наконец-то я тебя поймал.

– Увы! – воскликнул призрак, и слеза скатилась по ее замерзшей щеке. – Помоги мне, я умоляю. Я застываю!

– Застыньте, мадам, застыньте! – холодно ответил Оглторп. – Вы пропитывали меня и моих близких двести три года, мадам. Сегодня вечером вы в последний раз промокли.

– Ах, но я снова оттаю, и тогда ты увидишь. Вместо уютно-теплого, добродушного призрака, которым я была в прошлом, сэр, я стану ледяной водой, – угрожающе воскликнула леди.

– Нет, ты этого не сделаешь, – возразил Оглторп. – Потому что, когда ты совсем окоченеешь, я отправлю тебя на склад холодного хранения, и там ты навсегда останешься ледяным произведением искусства.

– Но склады горят.

– Да, но этот склад не может сгореть. Он сделан из асбеста, а вокруг него огнеупорные стены, и внутри этих стен температура сейчас и навсегда останется на 416 градусов ниже нулевой отметки; достаточно низкая температура, чтобы превратить в сосульку любое пламя в этом мире – или в другом, – добавил молодой человек с плохо сдерживаемым смешком.

– В последний раз позволь мне умолять тебя. Я бы встала перед тобой на колени, Оглторп, если бы они уже не замерзли. Я умоляю тебя, не делай…

Тут даже слова замерли на губах водяного призрака, и часы пробили час. По всей скованной льдом фигуре прошла мгновенная дрожь, и луна, выйдя из-за облака, осветила неподвижную фигуру красивой женщины, изваянную из чистого, прозрачного льда. Там стоял призрак Харроуби-холла, покоренный холодом, пленник на все времена.

Наследник Харроуби, наконец, победил, и сегодня в большом складском помещении в Лондоне стоит ледяная фигура того, кто никогда больше не затопит дом Оглторпов горем и морской водой.

Что касается наследника Харроуби, его успех в борьбе с призраком сделал его знаменитым. Слава о нем еще живет, хотя его победа произошла около двадцати лет назад; и он не только не потерял популярности среди прекрасного пола, которая была у него, когда мы впервые познакомились, он был женат дважды, но до конца года должен привести к алтарю третью невесту.

Назад на землю

Автор: аноним

Нам разрешено делать выдержки из частного письма, подписанного джентльменом, хорошо известным в деловых кругах, и достоверность которого, как мы слышали, никогда не ставилась под сомнение. Его заявления поразительны и почти невероятны, но если они правдивы, то их легко проверить. И все же вдумчивый ум будет колебаться, стоит ли принимать их без самых полных доказательств, поскольку они ставят перед миром социальную проблему огромной важности. Опасности, которых остерегался мистер Мальтус и его последователи, становятся отдаленными и обыденными по сравнению с этой новой и ужасной проблемой.

Письмо датировано островом Покок, небольшим поселком в округе Вашингтон, штат Мэн, примерно в семнадцати милях от материка и почти на полпути между Маунт-Дезерт и Гранд-Менан. Согласно последней переписи населения штата, население острова Покок составляет 311 человек, в основном занятых рыболовством на порги. На президентских выборах 1872 года остров отдал Гранту большинство из трех голосов. Эти два факта – все, что мы можем узнать об этом населенном пункте из источников, не относящихся к уже упомянутому письму.

В письме, опуская некоторые отрывки, которые относятся исключительно к частным вопросам, говорится следующее:

“Но хватит о неприятном деле, которое привело меня сюда, на этот унылый остров в ноябре месяце. Я хочу рассказать вам необычную историю. После нашего совместного опыта в Читтендене я знаю, что вы не будете отвергать заявления, потому что они поразительны.

Друг мой, на острове Покок есть материализованный дух, который отказывается дематериализовываться. В этот момент и в пределах четверти мили от меня, когда я пишу, человек, который умер и был похоронен четыре года назад и который использовал тайны загробного мира, ходит, разговаривает и проводит интервью с жителями острова и, по всей видимости, полон решимости остаться на совсем на этой стороне реки. Я расскажу об обстоятельствах так кратко, как только смогу”.

Джон Ньюбигин

В апреле 1870 года Джон Ньюбигин умер и был похоронен на маленьком кладбище на обращенной к суше стороне острова. Ньюбигин был мужчиной лет сорока восьми, без семьи или близких связей, эксцентричный до такой степени, что иногда вызывал вопросы о его вменяемости. Деньги, заработанные им за многие сезоны рыбной ловли на берегах, были вложены в четверти двух небольших шхун для ловли макрели, остальная часть которых принадлежала Джону Ходжесону, самому богатому человеку на Пококе, который, по оценкам авторитетных источников, имел тринадцать или четырнадцать тысяч долларов.

Ньюбигин не был лишен определенного вида культуры. Он прочел много всякой литературы и, как выразился один простодушный островитянин, которого я слышал, знал больше книг, чем кто-либо на острове. От природы он был умным человеком и мог бы добиться влияния в обществе, если бы не его крайняя бесцельность характера, безразличие к судьбе и всепоглощающая жажда рома.

Многие яхтсмены, которым доводилось останавливаться в Пококе за водой или в поисках убежища в гавани во время восточных круизов, запомнят длинную, вялую фигуру, удивительно одетую в синие армейские брюки, резиновые сапоги, свободную тогу из какого-то яркого ситца и очень плохую шляпу, которая, пошатываясь, шла через маленькое поселение, сопровождаемая толпой глумящихся сопляков и останавливающаяся, чтобы нанести неуверенные удары тем, кто находился в пределах досягаемости. Это был Джон Ньюбигин.

Его внезапная смерть

Как я уже отмечал, он умер четыре года назад, в апреле прошлого года. "Мэри Эммелин", одна из маленьких шхун, которыми он владел, вернулась с востока и ввезла контрабандой или "обкатала" некоторое количество бренди "Сент-Джон". Ньюбигин устроил уединенный и затяжной дебош. Его не было на его обычных прогулках в течение нескольких дней, и когда островитяне ворвались в лачугу, где он жил, недалеко от водорослей и почти в пределах досягаемости прибывающего прилива, они нашли его мертвым на полу, с пустой бутылкой у головы.

Следуя примитивному обычаю острова, они похоронили останки Джона Ньюбигина без коронерского расследования, свидетельства о захоронении или похоронных служб, и в волнении от большого улова порги тем летом вскоре забыли о нем и его жизни без друзей. Его доля в "Мэри Эммелин" и "Хорошенькой лодке" вновь перешла к Джону Ходжесону; и поскольку никто не выдвинул требования об управлении поместьем, оно так и не было передано в управление. Формы закона лишь слабо соблюдаются в некоторых из этих маргинальных населенных пунктах.

Его появление на острове Покок

Ну, дорогой мой…, четыре года и четыре месяца принесли свою норму смены сезонов на остров Покок, когда Джон Ньюбигин вновь появился при следующих обстоятельствах:

Во второй половине августа прошлого года, как ты, возможно, помнишь, вдоль всего нашего атлантического побережья бушевал сильный шторм. Во время этого шторма эскадра яхт-клуба Naugatuck, возвращавшаяся из летнего круиза до Кампобелло, была вынуждена укрыться в гавани с подветренной стороны острова Покок. Джентльмены клуба провели три дня в маленьком поселении на берегу. Среди участников был мистер Р. Э., по имени которого вы узнаете известного медиума и того, кто был особенно успешен в материализации. По желанию своих товарищей и для того, чтобы скрасить их пребывание в заключении, мистер Э.... импровизировал кабинет в маленьком здании школы в Пококе и провел сеанс, к восторгу своих товарищей-яхтсменов и полному недоумению тех островитян, которым было разрешено наблюдать за проявлениями.

Условия казались необычайно благоприятными для появления духов, и сеанс в целом был, возможно, самым замечательным из всех, которые когда-либо проводил мистер Э. Это было тем более примечательно, что обстановка была такова, что самый предвзятый скептик не смог бы обнаружить никакой возможности обмана.

Первым призраком, который был извлечен из деревянного шкафа, составлявшего кабинет, когда мистер Э… был привязан к нему комитетом старых моряков с яхт, был призрак индейского вождя, который объявил себя Хоком-а-моком и который удалился, станцевав танец "Урожайная луна". Хока-а-мока сменила тетя одного из яхтсменов, которая назвала себя вне всяких сомнений, сославшись на семейные дела и продемонстрировав шрам от ожога на левой руке, полученный при приготовлении томатного кетчупа на земле. Затем последовал ребенок, которого никто из присутствующих не узнал, канадец-француз, не говоривший по-английски, и дородный джентльмен, представившийся Уильямом Кингом, первым губернатором штата Мэн. Они, в свою очередь, вернулись в кабинет и больше их не видели.

Прошло некоторое время, прежде чем проявился другой дух, и мистер Э… дал указания еще больше приглушить свет. Затем дверь деревянного шкафа медленно открылась, и появилась странная фигура в резиновых сапогах и чем-то вроде одежды Долли Варден, неся в правой руке дохлую рыбу.

Его решимость остаться

Как мне сказали, присутствовавшие горожане подумали, что медиум маскировался в гротескных одеяниях для более полного изумления островитян, но эти последние поднялись со своих мест и единодушно воскликнули: "Это Джон Ньюбигин!", а затем, в неестественном ужасе перед видением они повернулись и выбежали из классной комнаты, издавая унылые крики.

Джон Ньюбигин спокойно вышел вперед и зажег одинокую керосиновую лампу, которая проливала неясный свет на происходящее. Затем он сел в учительское кресло, скрестил руки на груди и самодовольно огляделся по сторонам.

– С таким же успехом вы могли бы развязать медиума, – наконец заметил он. – Я желаю оставаться в материализованном состоянии.

И он действительно остался. Когда группа покинула здание школы, среди них шел Джон Ньюбигин, такое же настоящее существо из плоти и крови, как и любой из них. С того дня и по сей день он был живым обитателем острова Покок, ел, пил (только воду) и спал по-человечески. Яхтсмены, которые отплыли в Бар-Харбор на следующее же утро, вероятно, считают, что он был мошенником, нанятым для этого случая мистером Э.... Но жители Покока, которые похоронили его, вырыли ему могилу и положили его в нее четыре года назад, знают, что Джон Ньюбигин вернулся к ним из страны, о которой они не знают.

Единственный член общества

Идея иметь призрака – правда, несколько более странного, чем традиционный призрак, – в качестве члена группы поначалу не слишком понравилась жителям острова Покок. По сей день они немного щепетильны в этом вопросе, очевидно, чувствуя, что если дело выйдет за границу, это может повредить продаже действительно превосходного масла порги, которое является продуктом их единственного производственного интереса. Это нежелание афишировать скелет в их шкафу, дополненное медлительностью этих тупых, подозрительных, прозаичных людей, чтобы признать трансцендентную важность дела, должно быть принято как объяснение того факта, что дух Джона Ньюбигина находился на земле от трех до четырех месяцев, и все же это исключительное обстоятельство известно не всей стране.

Но жители острова, наконец, пришли к пониманию того, что дух не обязательно является злонамеренным духом, и, принимая его присутствие как факт в своей флегматичной, неразумной манере, они вполне радушны и общительны с мистером Ньюбигином.

Я знаю, что твой первый вопрос будет: "Есть ли достаточные доказательства того, что он когда-либо был мертв?" На это я без колебаний отвечаю: "Да". Он был слишком известным персонажем, и слишком много людей видели труп, чтобы допустить какую-либо ошибку в этом вопросе. Здесь я могу добавить, что одно время предлагалось расчленить оригинальные останки, но от этого проекта отказались из уважения к пожеланиям мистера Ньюбигина, который испытывает естественную деликатность по поводу того, что его первый набор костей был бы потревожен из простого любопытства.

Разговор с умершим

Ты легко поверишь, что я воспользовался случаем, чтобы увидеться и побеседовать с Джоном Ньюбигином. Я нашел его приветливым и даже общительным. Он прекрасно осознает свой сомнительный статус существа, но надеется, что когда-нибудь в будущем может появиться законодательство, которое правильно определит его положение и положение любого духа, который может последовать за ним в материальный мир. Единственный момент, о котором он умолчал, – это его опыт в течение четырех лет, прошедших между его смертью и его повторным появлением в Пококе. Следует предположить, что воспоминание не из приятных: по крайней мере, он никогда не говорит об этом периоде. Однако он откровенно признает, что рад вернуться на землю и что воспользовался самой первой возможностью материализоваться.

Мистер Ньюбигин говорит, что его снедают угрызения совести за потраченные впустую годы его предыдущего существования. Действительно, его поведение в течение последних трех месяцев показало, что это сожаление является искренним. Он сбросил свой эксцентричный костюм и одевается как разумный дух. Он не притрагивался к спиртному с момента своего повторного появления. Он начал заниматься бизнесом, и его операции уже конкурируют с операциями Ходжесона, его старого партнера по "Мэри Эммелин" и "Хорошенькой лодке". Кстати, Ньюбигин угрожает подать в суд на Ходжесона за его долю в каждом из этих судов, и поэтому это интересное дело заслуживает тщательного расследования в судах.

Как делового человека, его, как правило, уважают на острове, хотя есть заметное нежелание сбрасывать со счетов его статью при длительных сроках. Короче говоря, мистер Джон Ньюбигин – самый респектабельный гражданин (если покойник может быть гражданином), и он объявил о своем намерении баллотироваться в следующий законодательный орган!

В заключении

А теперь, дорогой мой …, я рассказал тебе по существу все, что я знаю об этом странном, очень странном случае. Но, в конце концов, почему так странно? Мы приняли материализацию в Читтендене. Является ли это чем-то большим, чем логическая проблема этого признания? Если дух может вернуться на землю, облеченный в плоть и кровь и все физические атрибуты человечества, почему он не может оставаться на земле столько, сколько сочтет нужным?

Думая об этом с любой точки зрения, я не могу не рассматривать Джона Ньюбигина как пионера, возможно, крупной иммиграции из мира духов. Как только решетки опустятся, целая стая гурьбой вернется на землю. Смерть полностью потеряет свое значение. И когда я думаю о беспорядках, которые произойдут в наших общественных отношениях, о ниспровержении всех общепринятых институтов и об аннулировании всех принципов политической экономии, права и религии, я теряюсь в недоумении и тревоге.

Корабль – призрак

Автор: Ричард Мидлтон

Фэрфилд – маленькая деревушка, расположенная недалеко от Портсмутской дороги, примерно на полпути между Лондоном и морем. Незнакомцы, которые время от времени случайно находят это место, называют его милым, старомодным местом; мы, живущие в нем и называющие его домом, не находим в нем ничего особенно красивого, но нам было бы жаль жить где-то еще. Полагаю, наши умы приняли форму гостиницы, церкви и зелени. В любом случае, мы никогда не чувствуем себя комфортно вне Фэрфилда.

Конечно, кокни с их огромными домами и шумными улицами могут называть нас деревенщинами, если захотят, но, несмотря на все это, Фэрфилд – лучшее место для жизни, чем Лондон. Доктор говорит, что, когда он приезжает в Лондон, его разум разбит тяжестью домов, а он родился кокни. Ему самому приходилось жить там, когда он был маленьким, но теперь он знает лучше. Вы, джентльмены, можете смеяться, возможно, некоторые из вас родом из Лондона, но мне кажется, что такой свидетель стоит галлона аргументов.

Скучный? Что ж, возможно, вам это покажется скучным, но уверяю вас, я выслушал все лондонские небылицы, которые вы сплели сегодня вечером, и они абсолютно ничего не значат по сравнению с тем, что происходит в Фэрфилде. Это из-за нашего образа мышления и того, что мы занимаемся своими делами. Если бы одного из ваших лондонцев посадили на лужайку субботним вечером, когда призраки парней, погибших на войне, встречаются с девушками, которые лежат на церковном кладбище, он не смог бы удержаться от любопытства и вмешательства, и тогда призраки отправились бы куда-нибудь, где было бы тише. Но мы просто позволяем им приходить и уходить и не поднимаем никакой суеты, и в результате Фэрфилд – самое жуткое место во всей Англии. Да ведь я видел безголового человека, сидящего на краю колодца средь бела дня, а дети играли у его ног, как будто он был их отцом. Поверьте мне на слово, духи знают, когда им хорошо, не хуже людей.

Тем не менее, я должен признать, что то, о чем я собираюсь вам рассказать, было странным даже для нашей части света, где три стаи призрачных гончих регулярно охотятся в течение сезона, а прадед кузнеца всю ночь занят подковыванием лошадей мертвых джентльменов. Так вот, в Лондоне такого бы не случилось из-за их назойливости, но кузнец лежит наверху и спит тихо, как ягненок. Однажды, когда у него разболелась голова, он крикнул призракам, чтобы они не производили так много шума, а утром нашел старую гинею, оставленную на наковальне в качестве извинения. Теперь он носит ее на цепочке от часов. Но я должен продолжить свою историю; если я начну рассказывать вам о странных событиях в Фэрфилде, я никогда не остановлюсь.

Все это произошло из-за сильного шторма весной 97-го, в тот год, когда у нас было два сильных шторма. Это был первый, и я хорошо его помню, потому что утром я обнаружил, что он перенес солому с моего свинарника в сад вдовы так же легко, как воздушный змей мальчика. Когда я выглянул из-за живой изгороди, вдова, то есть вдова Тома Лэмпорта, выкапывала свои настурции и маргаритки. Понаблюдав за ней немного, я спустился в "Лису и виноград", чтобы рассказать хозяину, что она мне сказала. Хозяин бара рассмеялся, будучи женатым мужчиной и непринужденно общавшимся с противоположным полом.

– Если уж на то пошло, – сказал он, – буря кое-что занесла в мое поле. Я думаю, это своего рода корабль.

Я был удивлен этим, пока он не объяснил, что это всего лишь корабль-призрак и репе он не повредит. Мы поспорили, что он был перенесен с моря в Портсмуте, а потом заговорили о чем-то другом. В доме священника было два сланца, а на лугу Ламли – большое дерево. Это был редкий шторм.

Я думаю, ветер разнес наши призраки по всей Англии. Они возвращались в течение нескольких дней после этого с загнанными лошадьми и настолько израненными ногами, насколько это было возможно, и они были так рады вернуться в Фэрфилд, что некоторые из них шли по улице, плача, как маленькие дети. Сквайр сказал, что прадед его прадеда не выглядел таким разбитым со времен битвы при Нейсби, а он образованный человек.

Учитывая то одно, то другое, я думаю, прошла неделя, прежде чем мы снова наладили отношения, а потом однажды днем я встретил владельца бара на лужайке, и у него было обеспокоенное лицо.

– Я бы хотел, чтобы вы пришли и посмотрели на этот корабль в моем поле, – сказал он мне. – Мне кажется, что репа сильно страдает. Мне невыносимо думать, что скажет хозяйка, когда увидит это.

Я шел с ним по дорожке, и, конечно же, посреди его поля стоял корабль, но такой корабль, какого ни один человек не видел на воде в течение трехсот лет, не говоря уже о том, чтобы посреди поля с репой. Весь он был выкрашен в черный цвет и покрыт резьбой, а на корме имелся большой эркер, очень похожий на гостиную сквайра. На палубе стояла толпа маленьких черных пушек, выглядывающих из ее иллюминаторов, и он был прикреплен с обоих концов к твердому грунту. Я видел чудеса света на картинках-открытках, но я никогда не видел ничего, что могло бы сравниться с этим.

– Он кажется очень прочным для корабля-призрака, – сказал я, видя, что хозяин обеспокоен.

– Я бы сказал, что это нечто среднее, – ответил он, обдумывая вопрос, – но это испортит пятьдесят репок, и миссис захочет, чтобы его передвинули.

Мы подошли к кораблю и коснулись борта, и он был таким же твердым, как настоящий корабль.

– Да, в Англии есть люди, которые назвали бы это очень любопытным, – сказал он.

Я не очень разбираюсь в кораблях, но мне кажется, что этот корабль-призрак весил солидные двести тонн, и мне показалось, что он пришел, чтобы остаться; так что мне стало жаль лендлорда, который был женатым человеком.

– Все лошади в Фэрфилде не вытащат его из моей репы, – сказал он, хмуро глядя на судно.

Как раз в этот момент мы услышали шум на его палубе, подняли глаза и увидели, что из его передней каюты вышел мужчина и очень миролюбиво смотрит на нас сверху вниз. Он был одет в черную униформу, отделанную ржаво-золотым галуном, а на боку у него висела большая сабля в медных ножнах.

– Я капитан Бартоломью Робертс, – сказал он голосом джентльмена, – зачислен в рекруты. Кажется, я завел корабль довольно далеко в гавань.

– Гавань! – крикнул хозяин. – Да ведь ты в пятидесяти милях от моря!

Капитан Робертс и бровью не повел.

– Так много, не так ли? – холодно спросил он. – Ну, это не имеет значения.

Домовладелец был немного расстроен этим.

– Я не хочу быть недоброжелательным, – сказал он, – но я бы хотел, чтобы вы не приводили свой корабль в мое поле зрения. Видите ли, моя жена придает большое значение этой репе.

Капитан взял щепотку нюхательного табака из прекрасной золотой коробочки, которую он вытащил из кармана, и очень благородно промокнул пальцы шелковым носовым платком.

– Я здесь всего на несколько месяцев, – сказал он, – но если свидетельство моего уважения успокоит вашу добрую леди, я был бы доволен, – и с этими словами он снял большую золотую брошь с воротника своего пальто и бросил ее хозяину.

Хозяин покраснел, как клубника.

– Я не отрицаю, что она любит украшения, – сказал он, – но это слишком много для половины мешка репы.

Действительно, это была красивая брошь.

Капитан рассмеялся.

– Эй, приятель! – сказал он, – это вынужденная продажа, и ты заслуживаешь хорошей цены. Не говори больше об этом, – и, кивнув нам на прощание, он повернулся на каблуках и ушел в каюту. Лендлорд зашагал обратно по дорожке, как человек, у которого с души свалился груз.

– Эта буря принесла мне немного удачи, – сказал он. – Хозяйка будет очень довольна этой брошью. В любой день это лучше, чем гинея кузнеца.

97-й был юбилейным годом – годом второго юбилея, как вы помните, и у нас были отличные дела в Фэрфилде, так что у нас было не так много времени, чтобы беспокоиться о корабле-призраке, хотя, в любом случае, это не наш способ вмешиваться в вещи, которые нас не касаются. Домовладелец видел своего арендатора раз или два, когда полол репу, и коротал время, а жена домовладельца каждое воскресенье надевала свою новую брошь в церковь. Но мы никогда особо не общались с призраками, все, кроме одного идиота, который жил в деревне, и он не знал разницы между человеком и призраком, бедный умолишенный! Однако в день юбилея кто-то сказал капитану Робертсу, почему звонят церковные колокола, и он поднял флаг и выстрелил из своих пушек, как верный англичанин. Это правда, что орудия были заряжены, и один из снарядов пробил дыру в сарае фермера Джонстона, но никто не придал этому большого значения в такой сезон веселья.

Только когда наши торжества закончились, мы заметили, что в Фэрфилде что-то не так. Именно сапожник первым рассказал мне об этом однажды утром в "Лисе и винограде".

– Ты знаешь моего пра-пра-дядю? – сказал он мне.

– Ты имеешь в виду Джошуа, тихого парня? – ответил я, хорошо его зная.

– Тихо! – возмущенно сказал сапожник. – Тихоня, как ты его называешь, приходит домой в три часа каждое утро пьяный с стельку, и будит весь дом своим шумом!

– Ну, это не может быть Джошуа, – сказал я, потому что знал его как одного из самых респектабельных молодых призраков в деревне.

– Это Джошуа, – сказал сапожник, – и в одну из этих ночей он окажется на улице, если не будет осторожен.

Такого рода разговоры шокировали меня, могу вам сказать, потому что мне не нравится слышать, как мужчина оскорбляет свою собственную семью, и я с трудом мог поверить, что такой уравновешенный юноша, как Джошуа, начал пить. Но как раз в этот момент вошел мясник Эйлвин в таком гневе, что едва мог пить свое пиво.

– Молодой щенок! Молодой щенок! – продолжал он говорить, и прошло некоторое время, прежде чем мы с сапожником узнали, что он говорил о своем предке, который пал при Сенлаке.

– Выпьешь? – с надеждой спросил сапожник, потому что все мы любим компанию в наших несчастьях, и мясник мрачно кивнул.

– Молокосос! – сказал он, опустошая свою кружку.

Ну, после этого я держал ухо востро, и это была одна и та же история по всей деревне. Едва ли среди всех призраков Фэрфилда нашелся бы молодой человек, который не возвращался бы домой ранним утром, когда ему становилось плохо от выпивки. Я просыпался ночью и слышал, как они, спотыкаясь, проходят мимо моего дома, распевая возмутительные песни. Хуже всего было то, что мы не смогли сохранить скандал при себе, и жители Гринхилла начали говорить о “пьяном Фэрфилде” и научили своих детей петь песню о нас:

“Пьяный Фэрфилд, пьяный Фэрфилд, хлеба с маслом не желает. Ром на завтрак, ром в обед, к чаю ром, да и на ужин!”

У нас в деревне все было спокойно, но нам это не понравилось.

Конечно, мы вскоре выяснили, куда молодые люди ходили за выпивкой, и хозяин был ужасно раздосадован тем, что его арендатор оказался таким пронырой, но его жена и слышать не хотела о расставании с брошью, поэтому он не мог просить капитана отчалить. Но время шло, дела шли все хуже и хуже, и в любое время дня вы могли видеть, как эти молодые негодяи отсыпаются на деревенской лужайке. Почти каждый день после полудня к кораблю подкатывала повозка-призрак с грузом рома, и хотя призраки постарше, казалось, были склонны пренебречь гостеприимством капитана, молодежь они не собирались ни удерживать, ни связывать.

Итак, однажды днем, когда я собирался вздремнуть, я услышал стук в дверь, и там был пастор, выглядевший очень серьезным, как человек, которому предстоит работа, которая ему не совсем по душе.

– Я собираюсь поговорить с капитаном обо всем этом пьянстве в деревне, и я хочу, чтобы ты пошел со мной, – прямо сказал он.

Я не могу сказать, что мне самому очень понравился этот визит, и я попытался намекнуть пастору, что, поскольку, в конце концов, они были всего лишь множеством призраков, это не имело большого значения.

– Живые или мертвые, я несу ответственность за их хорошее поведение, – сказал он, – и я собираюсь выполнить свой долг и положить конец этому продолжающемуся беспорядку. И ты идешь со мной, Джон Симмонс.

Итак, я пошел, поскольку пастор был человеком убедительным.

Мы направились к кораблю, и когда мы приблизились к нему, я увидел, как капитан пробует воздух на палубе. Когда он увидел пастора, он очень вежливо снял шляпу. Пастор ответил на его приветствие и высказался достаточно решительно.

– Сэр, я был бы хотел перекинуться с вами парой слов.

– Поднимайтесь на борт, сэр, поднимайтесь на борт, – сказал капитан, и по его голосу я понял, что он знает, почему мы здесь.

Мы с пастором поднялись по неудобной лестнице, и капитан отвел нас в большую каюту в задней части корабля, где был эркер. Это было самое замечательное место, которое вы когда-либо видели в своей жизни, все было заставлено золотой и серебряной посудой, мечами в ножнах, украшенными драгоценными камнями, резными дубовыми стульями и огромными сундуками, которые выглядели так, словно были набиты гинеями. Даже пастор был удивлен и не очень сильно покачал головой, когда капитан достал несколько серебряных кубков и налил нам рома. Я попробовал свой, и я могу сказать, что это полностью изменило мой взгляд на вещи. В этом роме не было ничего промежуточного, и я чувствовал, что было бы нелепо обвинять парней в том, что они выпили слишком много подобной дряни. Казалось, он наполнил мои вены медом и огнем.

Пастор прямо изложил суть дела капитану, но я не очень прислушивался к тому, что он говорил. Я был занят тем, что потягивал свой напиток и смотрел в окно на рыб, плавающих туда-сюда над репой. Именно тогда казалось самой естественной вещью в мире, что они должны быть там, хотя позже, конечно, я мог видеть, что это доказывало, что это был корабль-призрак.

Но даже тогда мне показалось странным, когда я увидел, как мимо проплывает в разреженном воздухе утонувший моряк с волосами и бородой, полными пузырьков. Это был первый раз, когда я увидел что-то подобное в Фэрфилде.

Все то время, пока я рассматривал чудеса бездны, пастор рассказывал капитану Робертсу о том, как в деревне не было мира и покоя из-за проклятия пьянства и какой дурной пример молодежь подает призракам постарше. Капитан слушал очень внимательно и лишь изредка вставлял словечко о том, что мальчики есть мальчики, а молодые люди сеют свой дикий овес. Но когда пастор закончил свою речь, он наполнил наши серебряные кубки и сказал пастору с размахом:

– Мне было бы жаль причинять неприятности там, где мне были рады, и вы будете рады услышать, что я ухожу в море завтра ночью. А теперь вы должны выпить за благополучное плавание.

Итак, мы все встали и с честью выпили тост, и этот благородный ром разлился по моим венам, как горячее масло.

После этого капитан показал нам некоторые диковинки, которые он привез из чужих краев, и мы были очень поражены, хотя потом я не мог четко вспомнить, что это было. А потом я обнаружил, что иду по репе с пастором и рассказываю ему о великолепии морских глубин, которые я видел через иллюминатор корабля. Он сурово повернулся ко мне.

– На твоем месте, Джон Симмонс, – сказал он, – я бы пошел прямо домой, в постель.

У него есть способ излагать вещи, которые не пришли бы в голову обычному человеку, и я сделал так, как он мне сказал.

Ну, а на следующий день начался ветер, который дул все сильнее и сильнее, примерно до восьми часов вечера. Я услышал шум и выглянул в сад. Осмелюсь сказать, вы мне не поверите, – даже мне это кажется немного нереальным, – но ветер во второй раз перенес соломенную крышу моего свинарника в сад вдовы. Я подумала, что мне не терпится услышать, что вдова скажет по этому поводу, поэтому я пошел через лужайку к "Лисе и винограду", и ветер был таким сильным, что я пританцовывал на цыпочках, как девушка на ярмарке. Когда я добрался до гостиницы, хозяину пришлось помочь мне закрыть дверь. Казалось, что дюжина коз напирала на нее, чтобы укрыться от бури.

– Это мощная буря, – сказал он, доставая пиво. – Я слышал, что в Дикори Энд есть ветромер.

– Забавно, как эти моряки разбираются в погоде, – ответил я. – Когда капитан сказал, что он собирается сегодня вечером, я подумал, что потребуется сильный ветер, чтобы вывести корабль обратно в море, а теперь он больше, чем просто сильный.

– Ах, да, – сказал домовладелец, – сегодня вечером он действительно уходит, и имейте в виду, хотя он хорошо обошелся со мной из-за арендной платы, я не уверен, что это потеря для деревни. Я не согласен с джентльменами, которые привозят свою выпивку из Лондона вместо того, чтобы помогать местным торговцам зарабатывать себе на жизнь.

– Но у вас нет такого рома, как у него, – сказал я, чтобы отвлечь его.

Его шея покраснела над воротником, и я испугался, что зашел слишком далеко, но через некоторое время он с кряхтением перевел дыхание.

– Джон Симмонс, – сказал он, – если ты пришел сюда в эту ветреную ночь, чтобы болтать всякую чушь, ты зря потратил время.

Ну, конечно, потом мне пришлось успокоить его, похвалив его ром, и да простят меня Небеса за то, что я поклялся, что он лучше, чем у капитана. Ибо такого рома, как тот, не пробовал ни один живой рот, кроме моего и пастора. Но так или иначе, я привел лендлорда в чувство, и мы собирались выпить по бокалу его лучшего рома, чтобы доказать его качество.

– Побей это, если сможешь, – крикнул он, и мы оба поднесли бокалы ко рту, но остановились на полпути и изумленно посмотрели друг на друга. Ибо ветер, который выл снаружи, как разъяренный пес, внезапно стал таким же мелодичным, как колядующие в канун Рождества.

– Конечно, это не моя Марта, – прошептал домовладелец, Марта была его двоюродной бабушкой, которая жила на чердаке над головой.

Мы подошли к двери, и ветер распахнул ее так, что ручка вонзилась в штукатурку стены, но в тот момент мы об этом не подумали, потому что над нашими головами, очень тихо плывя среди ветреных звезд, был корабль, который провел лето в поле. Его иллюминаторы и эркер сверкали огнями, а на палубах раздавались звуки пения и игры на скрипке.

– Он отчалил! – прокричал лендлорд, перекрывая шум бури, – и он забрал с собой половину деревни.

Я мог только кивнуть в ответ, не имея легких, похожих на кожаные мехи.

Утром мы смогли оценить силу шторма, и, помимо моего свинарника, в деревне было достаточно поломок, чтобы занять нас. Правда, той осенью детям не пришлось наломать веток для костра, так как ветер разбросал по лесу больше, чем они могли унести. Многие из наших призраков были рассеяны за границей деревни, но на этот раз вернулись очень немногие, все молодые люди отплыли с капитаном; и не только призраки, потому что пропал бедный слабоумный парень, и мы решили, что он спрятался или, возможно, был взят юнгой, не зная ничего лучшего.

Из-за причитаний девочек-призраков и ворчания семей, потерявших предков, деревня на некоторое время осунулась, и забавно было то, что именно те жители, которые возмущались громче всех, больше всего сокрушались об уходе молодых призраков. Я не испытывал никакого сочувствия к сапожнику или мяснику, которые бегали повсюду, говоря, как сильно они скучают по своим парням, но мне было грустно слышать, как бедные осиротевшие девушки называют своих возлюбленных по имени на деревенской лужайке с наступлением темноты. Мне казалось несправедливым, что они должны были потерять своих парней во второй раз, после того, как отдали жизнь, чтобы присоединиться к ним, как бы то ни было. Тем не менее, даже дух не может сожалеть вечно, и через несколько месяцев мы решили, что люди, которые уплыли на корабле, никогда не вернутся, и мы больше не говорили об этом.

И вот однажды, я осмелюсь предположить, что это было через пару лет, когда все это дело было совершенно забыто, кто должен был появиться на дороге из Портсмута, как не глупый парень, который ушел с кораблем, не дожидаясь, пока он умрет, чтобы стать призраком. Вы никогда в жизни не видели такого парня, как этот. У него на поясе на шнурке висел большой ржавый кортик, и он был весь покрыт татуировками ярких цветов, так что даже его лицо выглядело как образец для подражания. В руке у него был носовой платок, полный иностранных ракушек и старомодных мелких монет, очень любопытных, и он подошел к колодцу возле дома своей матери и налил себе воды, как будто он нигде особенно не был.

Хуже всего было то, что он вернулся таким же глупым, как и ушел, и, как мы ни старались, мы не могли добиться от него ничего разумного. Он нес много тарабарщины о килевой тяге, ходьбе по доске и убийствах в багровых тонах – вещах, о которых порядочный моряк ничего не должен знать, так что мне показалось, что при всех своих манерах капитан был скорее пиратом, чем джентльменом-моряком. Но добиться связного рассказа от этого мальчика было так же трудно, как срывать плоды с крабового дерева. У него была одна глупая история, к которой он постоянно возвращался, и, услышав его, можно было подумать, что это единственное, что случилось с ним в жизни.

“Мы стояли на якоре, – рассказывал он, – у острова под названием Корзина цветов, и матросы поймали много попугаев, и мы учили их ругаться. Вверх и вниз по палубам, вверх и вниз по палубам, и язык, который они использовали, был ужасен. Затем мы подняли глаза и увидели мачты испанского корабля за пределами гавани. Они были за пределами гавани, поэтому мы выбросили попугаев в море и поплыли сражаться. И все попугаи утонули в море, и язык, который они использовали, был ужасен”.

Вот таким он был мальчиком – ничего, кроме глупых разговоров о попугаях, когда мы спрашивали его о боях. И у нас не было возможности научить его чему-то лучшему, в течение двух дней он снова убежал, и с тех пор его никто не видел.

Это моя история, и я уверяю вас, что подобные вещи происходят в Фэрфилде постоянно. Корабль так и не вернулся, но почему-то, когда люди становятся старше, они, кажется, думают, что в одну из ветреных ночей он приплывет через изгороди со всеми потерянными призраками на борту. Что ж, когда он придет, ему будут рады. Есть одна девушка-призрак, которая никогда не устает ждать возвращения своего парня. Каждую ночь ее можно увидеть на лужайке. Она всматривается в звездное небо в поисках огней мачт. Вы бы назвали ее верной девушкой, и я думаю, вы были бы правы.

Огород ни на грош не пострадал от визита корабля, но говорят, что с тех пор выращенная на нем репа имеет вкус рома.

Рождественская история

Автор: Волейс Ирвин

Когда тетя Элизабет попросила меня провести Рождество с ней в Севен-Оукс, она приложила к своему письму особую просьбу. “Как хороший парень, ” писала она, – не заедешь ли ты по пути в Перкинсвилл, штат Огайо, и не взглянешь ли на замок Гонтмур? Говорят, это замечательная старая развалина, и ее история во многом связана с историей нашей собственной семьи. Пока ты последний из Джеффри Пьерпонтов, такие вещи должны тебя интересовать”. Как ее рыжеволосая тезка, которая в былые времена хозяйничала на Темзе, милая, рыжеволосая, романтичная самодержица, тетя Элизабет! Ее желания были приказами.

– Что, черт возьми, тетя Элизабет сейчас задумала? – спросил я Тима Коула, моего товарища по юриспруденции, которого я застал в своих комнатах курящим мой табак. – Почему я должен осматривать замок Гонтмур, и что вообще делает замок с названием Гонтмур в Перкинсвилле, штат Огайо? Перкинсвилл звучит как Средний Запад, а Гонтмур – как средневековье.

– Верно в обоих направлениях, – сказал Тим, браконьерствующий с трубкой. – Замок Гонтмур относится к средневековью, и мы все знаем о том, где в Огайо находится Перкинсвилл. Но возможно ли, что ты, двадцатисемилетний выпускник колледжа, не слышал о Таддеусе Хобсоне, Замечательном миллионере?

Я покачал головой.

– Два или три года газеты были полны Хобсоном, – сказал Тим. – Я думаю, что это было в 1898 году, когда судьба забросила Таддеуса Хобсона на золотой Олимп. Сначала он был главным продавцом в деревенском хозяйственном магазине, затем разработал настолько успешную схему очистки комбината по производству жестяных пластин, что за год заработал баснословное количество миллионов, а затем уехал в Англию. В конце концов, он отдал свое сердце нормандской архитектуре. После поисков он обнаружил, что древний замок Гонтмур все еще пригоден для жилья и выставлен на продажу. Он привел в восторг британские газеты своим предложением купить замок и перевезти его в Америку. Хобсон осмотрел недвижимость, телеграфировал в Лондон и закрыл сделку за два часа. И армия рабочих сразу же начала разбирать Гонтмур на куски, камень за камнем.

Транспортировка этой реликвии в Америку потребовала затрат труда и изобретательности, сравнимых ни с чем, что до сих пор происходило. Возможно, перемещение Великой пирамиды было бы более легкой работой. Тысячи тонн изуродованного и средневекового гранита были доставлены на железные дороги, перевезены в море и перевезены через Атлантику на огромных лихтерах, зафрахтованных для этой работы. И в следующее мгновение газеты узнали, что монстр был воссоздан в Перкинсвилле, штат Огайо.

– Но почему он это сделал? – спросил я.

– Кто знает? – сказал Тим. – Растущее чувство – неограниченный капитал – хотел сделать что-то для родного города, вероятно; хотел украсить деревню, которая дала ему начало – и не знал, как к этому подступиться. Ну, пока! – крикнул он, когда я схватил шляпу и помчался к поезду.

Было время обеда, когда поезд прибыл в Перкинсвилл. Город оказался таким же непримечательным, как я и ожидал. В данный момент я был слишком голоден, чтобы заботиться о замках, поэтому сел на автобус до Коммерческого отеля, заведения, которое, казалось, соответствовало своему названию как по настроению, так и по размещению. Хозяин, мистер Спайк, с горечью отозвался о замке, который, по его объяснению, своим доминирующим присутствием “портил процветающий вид Перкинсвилля”. Ужин закончился, и он повел меня на боковую веранду.

– Как выглядит Перкинсвилл с этим… с этой диковинкой, примостившейся на его вершине? – строго спросил мистер Спайк, указывая на местную конюшню, на плужный завод братьев Смит, на зал Одд Феллоуз и вверх, вверх на унылые холмы за ним, где, застыв каменной короной на челе великана возвышались величественные нормандские башни и хмурые контрфорсы замка Гонтмур. Я потер глаза. Нет, это не могло быть реальностью – это, должно быть, работа волшебника!

– Что старина Хобсон получил от этого? – сказал мистер Спайк мне на ухо. – Ничего, кроме старого каменного сарая, где он может сидеть целыми днями, нянчась с ворчуном, и держать свою дочь Аниту, говорят, что так оно и есть , под замком, опасаясь, что кто-нибудь женится на ней из-за ее денег.

Мистер Спайк с вызовом посмотрел на крепостные стены, как, должно быть, смотрел саксонский деревенщина в более ранней, гораздо более печальной стране.

– Это романтично, – предположил я.

– Да, чертовски ревматично, – согласился мистер Спайк.

– Он открыт для посетителей? – невинно спросил я.

– Хобсон? – хихикнул Спайк. – Он был бы рад незнакомцу в этом месте не больше, чем привидению. Он настоящий ужас, Хобсон!

Мистер Спайк отвернулся, чтобы судить игру в бильярд в баре.

Огни декабрьского заката вспыхнули за Гонтмуром и отбросили мрачные тени средневековья на посредственность, которая лежала внизу. Вскоре свет померк, и я устал смотреть. Поскольку Хобсон не разрешал туристам осматривать свой замок, зачем я был здесь в этой дурацкой поездке? Я уже собирался послать тете Элизабет саркастический намек на то, что на Рождество меня оставят в одиночестве с замком на руках, когда голос за моим плечом внезапно произнес:

– Мистер Хобсон шлет вам свои наилучшие пожелания, сэр, и хочет знать, приедет ли мистер Пьерпонт в Гонтмур на ночь?

Грум в ливрее сливового цвета стоял у моего локтя. Легкий универсал ждал прямо снаружи. Откуда, черт возьми, Хобсон узнал мое имя? Что ему было нужно от меня в Гонтмуре в такое время ночи? И все же перспективы ночлега и завтрака вдали от рекламы странным образом манили меня.

– Конечно, мистер Пьерпонт будет в восторге, – объявил я, запрыгивая в машину, и вскоре мы поднимались вверх, сражаясь с ветрами вокруг потрескавшихся от времени стен. Машина остановилась у больших ворот. Изнутри раздался гудок, ворота распахнулись, подъемный мост опустился с отвратительным скрипом механизмов, и мы въехали внутрь, в двадцати или тридцати футах над занесенным снегом рвом. За решеткой распахнулась тусклая дверь. Какой-то сенешаль встретил нас со светом и провел под сумеречные арки, где за ними я мог мельком увидеть дворцы и корты, а также башню донжона на фоне массивных крепостных стен.

Ветер свистел в высоких галереях, когда мы проходили мимо, но западное крыло, из его многочисленных окон и бойниц, сияло веселым желтым светом. Это выглядело почти уютно. Мы нырнули в высокую, мрачную башню, спустились по винтовой лестнице и внезапно оказались в огромном зале, украшенном гобеленами и бесчисленной резьбой в монашеском стиле – и все ярко освещено электричеством!

Маленький толстый человечек сидел и курил в кресле у камина. Когда я вошел, он был в рубашке с короткими рукавами и читал газету, но когда лакей объявил мое имя, маленький человечек в состоянии сильной нервозности вскочил на ноги и накинул пальто, мучительно теребя проймы. Когда он подошел ко мне, я заметил, что он совершенно лысый. Он выглядел подавленным и недовольным, как практичный человек, тщетно пытающийся приспособить свои занятые привычки к ленивой жизни. Очевидно, он не подходил к остальной мебели.

– Рад видеть вас, мистер Пьерпонт, – сказал он, внимательно оглядывая меня, как будто собирался купить. – Джеффри Пьерпонт, так, так! Разве это не странно?

– Странно! – сказал я довольно раздраженно. – Что в этом странного?

– Простите, я сказал "странный"? Я не хотел быть невежливым, сэр, я просто подумал, вот и все.

Было слышно, как армия демонов Ветров карабкается по стенам снаружи.

– Может быть, вам показалось несколько резким, мистер Пьерпонт, что я так бесцеремонно пригласил вас сюда, – сказал он. – Моя дочь Энни, она говорит мне, что я должен соответствовать внешнему виду этого места, но у меня есть свои представления. Сказать по правде, я в ужасном затруднении из-за этого дела с антикварным замком, и когда я услышал, что вы в отеле, я подумал, что вы могли бы мне как-нибудь помочь. Видите ли…

Он подвел меня к креслу и предложил толстую сигару.

– Молодой человек, – сказал он, – когда вы окажитесь на плаву и добьетесь успеха в мире – если вы когда-нибудь добьетесь этого, – не балуйтесь диковинками, не возитесь с антиквариатом. Держитесь подальше от замков. Они такие же, как и все остальное, что продают антиквары, – сплошная фальшь. Хорошо выглядит, да. Но доставьте их в Америку, и они либо развалятся на куски, либо краска сойдет. Будь то стул или замок – та же старая история. Хитрые мошенники, которые продают вам товар, не будут выполнять свои контракты.

– Разве у Гонтмура нет всех древних неудобств, о которых только мог мечтать барон-разбойник? – спросил я.

– Это не так, – объявил мистер Хобсон. – Хотя, возможно, для постороннего человека это выглядит нормально. Может быть, в Старом Свете и есть замки, которые можно купить по размеру Гонтмура – слава богу, я их не купил! Но по внешнему виду вы не можете превзойти Гонтмур.

– Удобно? – спросил я.

– Не могу жаловаться. Повсюду современная сантехника. Трудно нагревать, но я поставил в подвал электрическую лампу. У дочери Энни апартаменты в колониальном стиле в Северной башне.

– Ну, – предположил я, – если в замке чего-то не хватает, вы можете это купить.

– Есть одна вещь, которую нельзя купить за деньги, – сказал мистер Хобсон, наклонившись очень близко и говоря свистящим шепотом. – И это призраки!

– Но кому нужны призраки? – поинтересовался я.

– Теперь послушайте сюда, – сказал мистер Хобсон. – Я деловой человек. Когда я купил Гонтмур, лондонские мошенники, которые мне его продали, ясно дали мне понять, что это замок с привидениями. Они показали мне комнату с привидениями, показали мне стену с привидениями, по которой ходит призрак, гарантировали, что это место станет штаб-квартирой привидений на Британских островах – и посмотрите, что у меня получилось! – Он с отвращением щелкнул пальцами.

– Никаких результатов?

– Результаты? Ничего! Я целый год спал в этой комнате с привидениями наверху. Ночь за ночью я смотрел на призрачный вал. Я даже нанял спиритуалистов, чтобы они приходили и вырезали их знаки в башнях и донжоне. Бесполезно. Вы не можете заполучить призраков там, где их нет.

Я выразил свое сочувствие.

– Я простой человек, – сказал Хобсон. – У меня нет никаких предков со стороны отца, который был кузнецом, и хорошим кузнецом, когда трезв. Чьи-то чужие предки – вот что я искал в этом месте, и они тоже у меня есть, вырезанные из дерева и камня в часовне за башней. Но статуи и резьба не похожи на призраков, чтобы добавить тональности древнему роду.

– Есть ли какая-нибудь легенда? – спросил я.

– Разве вы не слышали? – воскликнул он, пристально глядя на меня своими маленькими серыми глазками. – Кажется, давным-давно, в шестнадцатом веке, в соседнем замке жил молодой парень, и он ужасно привязался к леди Кэтрин, дочери графа Каммингса, который в то время был хозяином этого места. Так вот, молодой человек, который любил мисс, я имею в виду леди, Кэтрин, был своего рода диким предложением. Старик не хотел, чтобы он был поблизости, но молодой человек продолжал держаться, пока граф не приказал ему уйти. В конце концов, старый джентльмен запер леди Кэтрин в башне донжона, – сказал мистер Хобсон. – Слишком много хитрости в этом поколении, – продолжал он. – В каждом доме, где есть хорошенькая девушка, должен быть донжон. У меня есть и то, и другое. – Он сделал паузу и вытер лоб. – Этот молодой парень, о котором я вам рассказываю, он думал, что знает больше, чем старики, поэтому однажды ночью он взял веревочную лестницу и вскарабкался по каменной кладке, намереваясь ворваться в башню, где была девушка. Но как только он наполовину перебрался через стену – вон там, – его нога соскользнула, и он сломал шею во рву внизу. Следствие, леди Кэтрин сходит с ума, а старого графа неделю спустя находят мертвым в его комнате. Был канун Рождества, когда погиб парень. В эту ночь его призрак должен пройти по крепостным валам, взвизгнуть и упасть, но самое неприятное во всем этом то, что этого никогда не происходит.

– А теперь, мистер Хобсон, – сказал я, отбрасывая окурок сигары, – почему я здесь? Какое я имею отношение ко всей этой истории с призраками?

– Я хочу, чтобы вы остались, – умоляюще сказал Хобсон. – Завтра вечером канун Рождества. Я понял, что ваше влияние, каким-то образом, поскольку вы, так сказать, одной крови, может побудить призрака выйти и спасти репутацию замка.

Слуга принес свечи, и Хобсон повернулся, чтобы удалиться.

– Та же кровь! – крикнул я ему вслед. – Как, черт возьми, зовут призрака?

– Когда он был жив, его звали сэр Джеффри де Пьерпонт, – сказал Таддеус Хобсон, его фигура растворилась в полумраке за дверью.

Я последовал за слугой со свечой в руке по холодным, украшенным резьбой коридорам, по галереям, увешанным выцветшими портретами забытых лордов.

– Чудеса! – Я продолжал говорить себе. – Старик, очевидно, думает, что нужен живой Пьерпонт, чтобы уговорить мертвого, – и я нервно рассмеялся, входя в огромную коричневую спальню. Мне пришлось забраться на стул, чтобы забраться в кровать с балдахином, веселое сооружение, похожее на королевскую похоронную баржу. У своей головы я заметил резное устройство – семь рук в кольчугах, хватающихся за меч, с девизом: “CAVE ADSUM!”

“Берегись, я здесь!” – перевел я. Кто был здесь? Призраки? Выдумка! Какие отвратительные сцены видела эта комната в былые времена? Что может не произойти здесь и сейчас? Где, кстати, была дочь старого Хобсона, Анита? Неужели ничего не может быть невозможным? Я накрыл голову одеялом.

Следующее утро было теплым и ясным для декабря, а Таддеус Хобсон и его таинственная дочь не явились к завтраку, и я развлекся, осматривая внешний вид замка. При дневном свете я мог видеть, что Гонтмур, восстановленный сейчас, состоял лишь из части первоначального строения. На западной стороне, рядом с отвесным обрывом в сорок или пятьдесят футов, возвышалась башня донжон, прекрасный образец средневекового варварства с остроконечной крышей. И, конечно же! Теперь я все это видел. Вдоль всей западной стороны замка тянулась чудесная стена, простиравшаяся над рвом на головокружительную высоту. Взобраться на эту стену со двора, над которым она возвышалась не более чем на восемь-десять футов, было нетрудно. Я поднялся по грубой лестнице часового и, оказавшись наверху, посмотрел вверх на высокую средневековую тюрьму, которая возвышалась надо мной, как неуклюжая каменная труба. Как раз в тот момент, когда я стоял на вершине стены, я был на десять или двенадцать футов ниже самого нижнего окна башни донжона. Итак, это была стена, по которой взобрался древний Пьерпонт, а вон там было окно донжона, которое он планировал взять в ту роковую ночь так давно. И именно здесь должен был появиться призрак Пьерпонта!

Как представителю призрачной памяти удалось взобраться на эту стену снаружи, я не мог до конца понять. Но оказавшись на стене, не составило труда вырвать девицу из ее мерзкого заключения. Просто спустить длинную веревочную лестницу со стены в ров, затем проползти по узкому карнизу – с такой работой нужно быть осторожным, – затем подняться к окну башни донжона и прочь с прекрасной леди. Да ведь по этому окну над крепостным валом было бы легко взобраться парню с сильными руками и крепкими нервами, поскольку фасад башни от стены до окна был утыкан древними шипами и выступающими концами балок.

Я сосчитал футы, один, два, три – и когда я посмотрел в окно, маленькая белая рука протянулась, и розовый листок бумаги упал к моим ногам. В нем говорилось:

УВАЖАЕМЫЙ СЭР: я мисс Хобсон. Я заперта в башне донжона. Отец всегда запирает меня здесь, когда поблизости появляется молодой человек. Это ужасное, неуютное место. Не хотите ли вы поторопиться и уйти?

С уважением, ваша,

А. ХОБСОН.

Я знал, что это было легко. Я подпрыгнул на шипах и камнях, ведущих к окну донжона. Когда я оказался достаточно высоко, я заглянул внутрь, мой подбородок был примерно на одном уровне с подоконником. И там я увидел самую красивую девушку, которую я когда-либо видел, спокойно смотрящую на книгу, как будто джентльмены-спасатели были обычным явлением, как жабы вокруг этой башни. На ней было что-то мягкое и золотистое; ее волосы были черными как ночь, а глаза того необычного оттенка серого, который… но что толку?

– Простите, – сказал я, держась правой рукой, а левой приподнимая шляпу. – Простите, я обращаюсь к мисс Энни Хобсон?

– Нет, – ответила она, лишь наполовину подняв глаза. – Вы обращаетесь к мисс Аните Хобсон. Называть меня Энни – еще одна маленькая привычка, от которой отцу следовало бы избавиться. Она продолжала читать.

– Это очень интересная книга? – спросил я, потому что мне не хотелось уходить, не сказав еще чего-нибудь.

– Это не так! – Она внезапно встала и швырнула книгу в угол. – Это Энтони Хоуп, и если есть что-то, что я ненавижу, так это его. Отец всегда дает мне почитать "Узника Зенды" и "Айвенго", когда запирает меня в этом донжоне. Говорит, что я должна ознакомиться с ситуацией. Вы так думаете?

– В библиотеке есть еще несколько книг, – предположил я. – Бернард Шоу и Киплинг, вы знаете. Я сбегаю и принесу вам одну.

– Это прекрасно, но нет! – взмолилась она, протягивая руку, чтобы удержать меня. – Нет, не уходите. Если вы уйдете, то никогда не вернетесь. Они никогда не возвращаются.

– Кто никогда не возвращается?

– Молодые люди. В тот самый момент, когда отец видит, что кто-то приближается, он засовывает меня в башню и поворачивает ключ. Видите ли, – объяснила она, – когда я была в Италии, я была помолвлена с герцогом – он был глупым маленьким существом, и я была рада, когда он оказался фальшивым. Но отец принял обман очень близко к сердцу и поклялся, что я никогда не выйду замуж из-за своих денег. И все же я не вижу, чего еще может ожидать молодая девушка, – добавила она довольно просто.

Я мог бы упомянуть несколько сотен вещей.

– Он не имеет права! – строго сказал я. – Это варварство с его стороны так обращаться с девушкой, особенно со своей дочерью.

– Тише! – сказала она. – Папа хороший человек. Но вы не можете оценивать его по стандартам других людей. И все же, о, она сводит с ума, эта жизнь! День за днем – одиночество. Ничего, кроме каменных стен, ржавых доспехов и книг. Мы богаты, но что мы с этого получаем? Мне не с кем поговорить моего возраста. Как проходят годы! Через некоторое время я стану старой девой. Мне сейчас двадцать один!

Я услышал всхлип. Ее хорошенькая головка была опущена на руки.

В отчаянии я схватился за оконные решетки, и они чудесным образом раздвинулись. Я перегнулся через подоконник и осторожно потянул ее руки вниз.

– Послушайте меня, – сказал я. – Если я вломлюсь и уведу вас отсюда, вы уйдете?

– Уйду? – спросила она. – Куда?

– Моя тетя живет в Севен-Оукс, менее чем в часе езды отсюда на поезде. Вы можете оставаться там, пока ваш отец не образумится.

– Это очень похоже на отца – никогда не вразумляться, – размышляла она. – Тогда я должна была бы обеспечивать себя сама. Конечно, я была бы признательна за работу в кондитерской – думаю, я знаю все основные виды.

– Вы пойдете? – спросил я.

– Да, – просто ответила она, – я пойду. Но как я могу выйти отсюда?

– Сегодня вечером, – сказал я, – канун Рождества, когда призрак Пьерпонта должен пройти вдоль стены – прямо под этим окном. Вы же не верите в эту сказку, не так ли?

– Нет.

– Я тоже не верю. Но разве вы не видите? Стена с привидениями начинается у моего окна на одном конце замка и заканчивается у вашего окна на другом. Прутья вашей камеры, я вижу, почти все ослаблены.

– Да, – засмеялась она, – я вырвала их ножницами.

Я мог слышать голос Хобсона на другом конце двора, отдающий приказы слугам.

– Ваш отец идет. Запомните, сегодня ночью, – прошептал я.

– В полночь, – тихо сказала она, улыбаясь мне. В тот момент я мог бы встретиться лицом к лицу со стаями драконов ради нее. Старик подходил все ближе. Я спрыгнул на землю и убежал в разрушенный двор.

Что ж, последующие часы были для меня тревожными и напряженными. Я работал в очаровании романтики, как солдат, собирающийся совершить какой-нибудь особенно смелый и глупый поступок. Из окна своей комнаты я смотрел вниз на узкую, головокружительную стену внизу. Это был смелый и глупый поступок. Среди мусора в старом оружейном складе я нашел моток прочной веревки длиной в сорок или пятьдесят футов. Это я тайком унес. В отдаленном зале я позаимствовал шлем крестоносца и остаток дня провел в своей комнате, тренируясь с простыней на плечах, как в саване.

Мы великолепно поужинали в восемь, старик и я. Он жадно пил и болтал о призраке, как вы могли бы обсуждать шансы на предстоящем спортивном соревновании. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он посмотрел на часы и воскликнул:

– Боже! Уже одиннадцать часов! Что ж, я поднимусь посмотреть из комнаты с привидениями. Я думаю, Джефф, что ты принесешь мне удачу сегодня вечером.

– Я уверен, что так и сделаю! – сардонически ответил я, когда он уходил.

Три четверти часа спустя, надев шлем крестоносца и завернувшись в простыню, я спустился из окна на стену с привидениями внизу. Был лунный свет, пронизывающий холод, когда я скорчился на стене, ожидая, когда пробьет двенадцать, когда я должен буду сыграть роль призрака и пройти по этому ненадежному выступу, чтобы спасти Аниту.

“Стена с привидениями”, которую я наблюдал с того места, где стоял, имела форму неправильного полумесяца, находясь на виду у “комнаты с привидениями” Хобсона в середине, но не так на ее северном и южном концах, где соответственно находились моя комната и башня Аниты. Я вытащил свои часы из-под простыни. Три минуты двенадцатого. Я опустил забрало шлема и собрал свои принадлежности, готовясь пройти сотню футов стены, которая приведет меня к комнате с привидениями, где старый Хобсон нес свою вахту. Две минуты, одну минуту я ждал, когда… я вдруг понял, что я не один.

Мужчина в длинном плаще и с пером на шляпе приближался ко мне по залитой лунным светом каменной кладке. Ага! Так что я был не единственным замаскированным кавалером, навещавшим плененную принцессу в тюремной башне. Укол ревности пронзил меня, когда я осознал это.

Мужчина был в двадцати футах от меня, когда я кое-что заметил. Он не шел по стене. Он шел по воздуху, в трех или четырех футах над стеной. Все ближе и ближе подходил человек – существо – теперь в свете луны, чьи лучи, казалось, пробивались сквозь его туманную ткань, как удар меча. Я был ужасно напуган. Мои колени ослабли подо мной, и я схватился за виноградные лозы за спиной, чтобы не упасть в ров внизу. Теперь я мог видеть его лицо, и каким-то образом страх, казалось, покинул меня. Выражение его лица было таким молодым и человечным.

– Призрак Пьерпонта, – подумал я, – ходишь ли ты в тени или при свете, ты жил среди расы людей!

Его благородное, бледное лицо, казалось, горело своим собственным бледным светом, но глаза были в темноте. Теперь он был в двух ярдах от меня. Я мог видеть кинжал у него на поясе. Я мог видеть кровавый порез у него на лбу. Я попытался заговорить, но мой голос скрипел, как ржавая петля. Он не обратил на меня внимания и не увидел меня; и когда он подошел к тому месту, где я стоял, он не обернулся ко мне. Он прошел сквозь меня! И когда я увидел его в следующий раз, он был в нескольких футах от меня, стоял в воздухе над рвом и смотрел на высокие башни, словно возвращаясь к старым сценам. Он снова подплыл ко мне и повис на стене в четырех футах от того места, где я стоял.

– Что ты здесь делаешь сегодня вечером? – внезапно заговорил, или показалось, что заговорил, голос, который был подобен эху тишины.

Никакого ответа не слетело с моего замерзшего языка. И все же я бы с радостью высказался, потому что каким-то образом почувствовал большую симпатию к этому мальчишескому духу.

– Прошло много земных лет, – сказал он, – с тех пор, как я ходил по этим башням. И ах, кузен, прошло много лет с тех пор, как я был призван сегодня ночью, чтобы ответить на призыв моей расы. И эта крепость – какая сила перенесла ее за океан, в это безумное королевство? Магия!

Его глаза, казалось, внезапно вспыхнули сквозь тени.

– Кузен, – снова заговорил он, – именно к тебе я пришел из моей далекой английской могилы. Это была твоя потребность, позвавшая меня. Не благочестивое деяние привело тебя сегодня ночью к этой стене. Ты планируешь недостойно разграбить эти башни, как сделал я давно. Смерть была моей участью, и разбитые сердца отцу, которого я обидел, и девушке, которую я искал.

– Но здесь отец обижает дочь, – услышал я свой голос.

– Тот, кто сегодня правит этими башнями, обладает суровым умом, но любящим сердцем, – сказал призрак. – Терпение. Клянусь Звездой, которая спасает мир, любовь должна быть завоевана сегодня ночью не хитростью, а любовью.

Он воздел руки к башне, его лицо сияло неугасимой страстью.

– Она позвала меня и умерла, – сказал он, – и ее маленький призрак больше не приходит на землю ни при какой зимней луне или летнем ветре.

– Но ты, ты часто приходишь? – говорил мой голос.

– Нет, – сказал призрак, – только в канун Рождества. Йоль – это прилив призраков; ибо тогда мысли мира настолько прекрасны, что проникают в наши сны и зовут нас обратно.

Он повернулся, чтобы уйти, и мальчишеская, дружелюбная улыбка на мгновение задержалась на его бледном лице.

– Прощайте, сэр Жоффрей де Пьерпонт, – обратился он ко мне.

В туманном лунном свете призрак подплыл к той части стены, которая находилась прямо напротив комнаты с привидениями. С того места, где я стоял, я не мог видеть эту комнату. Через мгновение я пробудил к жизни свои оцепеневшие чувства. Моим первым побуждением было сильное человеческое любопытство, которое побудило меня пройти достаточно далеко, чтобы увидеть, как явление подействовало на старого Хобсона, который, должно быть, наблюдал за происходящим у окна.

Я на цыпочках прошел сотню футов вдоль стены и заглянул за башенку в комнату наверху, где в пятне света легко можно было разглядеть голову Хобсона. Призрак в этот момент прогуливался прямо внизу, и эффект, произведенный на старика, каким бы ужасающим он ни был, тоже был смехотворным. Он высунулся из окна, широко открыв рот, и весь диск его толстой безволосой головы был таким же бледным, как сама луна. Призрак, который теперь огибал изгиб стены рядом с башней, внезапно свернул и так же внезапно, казалось, кубарем скатился в пропасть внизу. Когда он упал, дикий смех разорвал морозный воздух. Это было не от призрака. Он доносился сверху, да, он исходил от Таддеуса Хобсона, который, по-видимому, отступил назад, оставив окно пустым. По всему замку начали вспыхивать огни. Еще мгновение, и я был бы пойман в своей дурацкой маскировке. С мужеством труса я повернулся и во весь опор побежал по головокружительному выступу обратно к своему окну, где, не теряя ни секунды, вскарабкался по веревке, ведущей в мою комнату.

Со всей возможной поспешностью я отбросил в сторону простыню и шлем и начал спускаться по лестнице. Я только что боролся с призраком, теперь мне предстояло разобраться со стариком. Замок внизу, казалось, пылал. Я увидел мелькание легкой юбки в картинной галерее, и Анита, бледная, как видение, которое я так недавно видел, побежала ко мне.

– Отец… видел это! – выдохнула она. – У него был какой-то приступ тошноты, сейчас ему лучше – разве это не ужасно!

Она прижалась ко мне, истерически рыдая.

Прежде чем я осознал, что я сделал, я крепко держал ее в своих объятиях.

– Не надо! – уговаривал я, – это был хороший призрак, у него был более тонкий дух, чем у меня. Он пришел сегодня вечером за тобой, дорогая, и за мной. Мы планировали глупость.

– Да, но я хотела, я хотела уйти! – всхлипывала она, теперь откровенно плача у меня на плече.

– Ты пойдешь со мной, – яростно сказал я, поднимая ее голову. – Но не через какую-нибудь одержимую призраками головокружительную стену. На этот раз мы войдем через большую парадную дверь этого старого замка, по американскому образцу, и снаружи нас будет ждать автомобиль, а на другом конце – священник.

Мы нашли Таддеуса Хобсона одного в огромном зале, тупо смотрящего на огонь.

– Джефф, – сказал он торжественно, – ты определенно принес мне удачу сегодня вечером, если это можно так назвать – быть напуганным до состояния человеческой сосульки. Бр-р-р! Смогу ли я когда-нибудь избавиться от холода в своем позвоночнике? Но каким-то образом, каким-то образом этот туманный парень снаружи вроде как изменил мой взгляд на вещи. Это заставило меня почувствовать себя добрее к живым людям. Разве это не странно?

– Мистер Хобсон, – сказал я, – я думаю, что призрак заставил нас всех взглянуть на вещи по-другому. Одним словом, сэр, я должен кое в чем признаться, если вы не возражаете.

И я вкратце рассказал ему о моей случайной встрече с Анитой в донжоне, о розыгрыше, который мы запланировали, о нашей внезапной встрече с настоящим призраком на крепостной стене. Мистер Хобсон слушал, и его лицо становилось все краснее и краснее. В конце моего рассказа он внезапно вскочил на ноги и с грохотом ударил кулаком по столу.

– Ну, вы и чертенята! – восхищенно сказал он и разразился громким смехом. – Ты отважный парень, Джефф. И нет никаких сомнений в том, что де Пьерпонты – это самый хороший материал, какой только можно найти в родословном бизнесе. Рождественский ужин накрыт в банкетном зале. Пойдем, де Пьерпонт, поужинаешь со старым графом?

Огромный дубовый банкетный зал, украшенный богатыми драпировками, своей необъятностью превращал нас в карликов. Золотые кубки были на каждом месте. Дворецкий, одетый в старинную ливрею, набросил красный плащ на толстые плечи Хобсона. Это была прихоть старика.

Когда мы заняли свои места, я заметил, что стол накрыт на четверых.

– Чье это дополнительное место? – спросил я.

Старик сначала ничего не ответил. Наконец он серьезно повернулся ко мне и спросил:

– Ты веришь в привидения?

– Нет, – ответил я. – Но как еще я могу объяснить то видение, которое я видел на крепостных валах?

– Четвертое место для него? – почти прошептала Анита.

Старик молча кивнул и поднял золотой кубок.

– За призрак! – сказал я и поднес к губам пустой кубок.

Последнее привидение из Хармони

Автор: Нельсон Ллойд

Со своего возвышения на кузнечной наковальне он говорил между затяжками своей трубки после еды. Огонь в кузнице погас, и день медленно тянулся сквозь открытую дверь мастерской и узкие окна на запад, к горам. В надвигающейся тени, на куче сломанных колес на верстаке, на бочонках и бочке, они сидели, попыхивая послеобеденными трубками, и слушали.

– В качестве партнера по бизнесу я хочу правдивого мужчину, но в качестве компаньона дайте мне человека с воображением. На мой взгляд, воображение – это пикантность жизни. Нет ничего более неинтересного, чем факт, потому что, когда вы это знаете, это конец. Когда жизнь станет ничем иным, как фактами, жить не будет смысла; но через несколько лет у расы не останется воображения. Это происходит из-за образования. Посмотри на детей. Когда я был маленьким, человек-пугало был для меня таким же реальным, как папа, и его почти так же можно было бояться, но буквально вчера меня отчитали за то, что я просто упомянул его при моей племяннице. Так и с призраками. Нас учили верить в призраков так же, как нас учили верить в Адама или Ноя. В настоящее время в них никто не верит. Это ненаучно, и если вы суеверны, вас считают невежественным и над вами смеются. Призраки – это плод воображения, но если я воображаю, что вижу кого-то, он так же реален для меня, как если бы он действительно существовал, не так ли? Следовательно, он действительно существует. Это логика. Вы, ребята, стали учеными и допускаете только то, что видите и чувствуете, и ни в чем не полагаетесь на свое воображение. В таком случае я сам признаю, что духи больше не бродят по кладбищу и не играют около ваших домов. Я признаю это, потому что точно так же было в Хармони, когда я был там, и из-за того, что сказал мне Роберт Дж. Динкл примерно через два года после его смерти, и из-за того, что произошло между мной, им и преподобным мистером Шпигельнейлом.

Хармони был высокоинтеллектуальным городом. Пожалуй, последним человеком, у которого там было хоть какое-то воображение или интересные идеи, за исключением меня, конечно, был Роберт Дж. Динкл. И все же у него была ужасная репутация, и когда он умер, все в частном порядке заявили, что последний ориентир невежества и суеверий был провидчески удален. Вы знаете, что ему всегда мерещилось всякое, но мы списываем это на его пристрастие к крепкому сидру или на его природную склонность к шуткам. С его уходом не осталось никого, кто мог бы сообщить о событиях в мире духов. На самом деле, свет разума был так широко распространен, что как только преподобный г-н Шпигельнейл назвал кладбище просто местом захоронения, оно стало популярным местом для прогулок при лунном свете. Даже я часто проходил через это место по дороге домой от мисс Уидл, с которой я составлял компанию, и мне никогда не приходило в голову идти туда быстрее или оглядываться через плечо, потому что я не верил в такую глупость. Но для самых интеллектуальных людей наступают времена сомнений в вещах, о которых они ничего не знают и не понимают. Такое время пришло ко мне, когда ветер в деревьях был более унылым, чем обычно, а облака проносились над головой, отбрасывая причудливые тени. Мое воображение взяло верх над моим интеллектом. Я поторопился. Я оглянулся через плечо. Я вроде как поежился. Естественно, я ничего не увидел на кладбище, но в конце города мне все еще было не по себе, хотя я и посмеивался над собой. Было так тихо; нигде не горел свет, и площадь казалась более пустынной, чем кладбище, а магазин был таким пустынным, таким призрачным в лунном свете, что я просто не мог удержаться, чтобы не оглядеться вокруг.

Затем с пустого крыльца, с пустой скамейки – пустой, клянусь, потому что я мог видеть ясно, настолько ясной была ночь – из абсолютного ничто донесся самый приятный голос, какой я когда-либо слышал.

– Привет! – сказал он.

Моя кровь застыла, и озноб пробежал вверх и вниз по всему телу. Я не мог пошевелиться.

Голос раздался снова, такой естественный, такой знакомый, что я немного согрелся, протер глаза и уставился на него.

Там, на скамейке, на своем любимом месте, сидел покойный Роберт Дж. Динкл, сияющий в лунном свете, входная дверь виднелась прямо сквозь него.

– Я должен выглядеть довольно отчетливо, – сказал он с гордостью. – Разве ты не отчетливо видишь меня?

Отчетливо! Я должен был бы так думать. Даже заплаты на его пальто были видны, и только из-за здания позади он не выглядел более естественно. Его приятный голос заставил меня задуматься. Это, сказал я себе, дух покойного Роберта Дж. Динкла. В жизни он никогда не причинил мне никакого вреда и в своем нынешнем туманном состоянии, скорее всего, причинит меньше; если он ищет неприятностей, я не боюсь небольшого тумана. В таком случае, подумал я, я обращусь к нему, как только смогу.

Но Роберт устал ждать и снова заговорил взволнованным тоном, немного громче, и пожаловался: – Разве я не выгляжу хорошо? – спросил он.

– Я никогда не видел, чтобы ты выглядел лучше, – ответил я, потому что мой голос вернулся, и озноб стал меньше, и я был довольно осторожен и осмелился даже подойти немного ближе.

На его бледном лице появилась яркая улыбка.

– Какое облегчение, что меня наконец-то увидели, – воскликнул он самым жизнерадостным тоном. – В течение многих лет я бродил здесь, и никто меня не замечал. Раньше я думал, что, возможно, мой материал был слишком нежным и прозрачным, но я осознал, что, в конце концов, материя ни при чем.

Он вздохнул так естественно, что я совсем забыл о том, что он призрак. Действительно, в целом, я вижу, что он стал лучше, стал серьезнее, у него было более милое выражение лица и вряд ли он поддался своей старой склонности к шуткам.

– Сядь, и мы все обсудим, – продолжал он самым победоносным тоном. – На самом деле, я не могу причинить никакого вреда, но, пожалуйста, немного побойся, и тогда я проявлюсь отчетливее. Должно быть, я уже начинаю тускнеть.

– Тускнеешь, – сказал я, потому что, хотя я был на крыльце, придвигаясь к нему как можно ближе, я едва мог его видеть.

Без всякого предупреждения он издал ужасный стон, от которого по спине пробежал самый сильный озноб. Я подпрыгнул и уставился на него, и пока я смотрел, он выделялся в лунном свете все четче и солиднее.

– Так-то лучше, – сказал он с веселым смешком. – Теперь ты действительно веришь в меня, не так ли? Ну, сядь там, как будто волнуешься на край скамейки и не будь слишком спокойным, или я исчезну.

Приказы призрака были четко выполнены. Но когда он сидел там так естественно и приятно, было трудно испугаться, и не раз я забывал. Он, видя, что я всматриваюсь, как будто у меня плохое зрение, издавал стон, от которого у меня кровь стыла в жилах. Он снова вспыхивал, сияя в лунном свете, полный и сильный.

– Хармони становится слишком научным городом, слишком интеллектуальным, – сказал он очень меланхоличным тоном. – То, что не может быть объяснено арифметикой или географией, считается невозможным. Даже проповедники поощряют такие идеи и говорят об Адаме и Еве как об аллегориях. В результате кладбище стало самым необитаемым местом в городе. Вы просто не можете здесь ничего иметь. Человек слышит стон в своей комнате, встает и плотнее закрывает ставни, или швыряет ботинком в крысу, или ругается на ветер в дымоходе. Несколько духов околачивались поблизости, когда я умер, но они очень сильно жаловались на трудные времена. Они сказали, что раньше на кладбище было много хорошего общества, но один за другим им пришлось уйти. Все старые Берри ушли. Мистер Вупл вышел на пенсию, когда его приняли за белого мула. Миссис Моррис А. Кламп, которая однажды бродила по заброшенному дому за мельницей, с отвращением сдалась всего за неделю до моего приезда. Я пытался подбодрить немногих оставшихся, объяснил, что спиритуалисты работают в долине и в любой момент могут напасть на город, но они потеряли всякую надежду, продолжали исчезать, пока не остался только я. Если скоро все не изменится к лучшему, мне тоже придется уйти. Это ужасно обескураживает. Я одинок! Люди бродят вокруг могил, как будто даже меня там нет. Только вчера вечером мой мальчик Осси прогуливался вместе с дамой, с которой он водит компанию, и где, по-вашему, они сели отдохнуть, посмотреть на луну и поговорить на самые глупые темы? Прямо на моем надгробии! Я стоял перед ними и делал самые призрачные вещи, пока окончательно не устал и не пал духом. Они просто не обратили на это ни малейшего внимания.

Бедный старый призрак чуть не сломался и не заплакал. Никогда в жизни я не видел его таким взволнованным, и у меня защемило сердце, когда я увидел, как он вытирает глаза носовым платком и шмыгает носом.

– Может быть, ты недостаточно шумишь, когда тебя нет? – сочувственно сказал я.

– Я делаю все обычные действия, – сказал он, немного взволнованный моим замечанием. – Мы всегда были немного ограничены. Я кружу вокруг, стону и болтаю глупости, а иногда срываю постельное белье или открываю тайник с зарытыми сокровищами. Но что хорошего от этого в таком интеллектуальном городе, как Хармони?

Я видел многих людей, которым не везло, но никогда ни один из них не привлекал меня так, как покойный Роберт Дж. Динкл. Это было то, как он говорил, как он выглядел, его общая трогательность, сама его беспомощность и то, чего он заслуживал. При жизни я хорошо знал его, и таким, каким он был сейчас, он нравился мне больше. Так что я действительно хотел что-то сделать для него. Мы долго сидели и разговаривали, он курил, выпуская клубы дыма из своей трубки, я придумывал, как ему помочь. И все идеи приходят к тем, кто сидит и ждет.

– Проблема отчасти в том, как ты говоришь, Роберт, – признал я немного погодя, – что ты не можешь произвести достаточно шума, чтобы пробудить дремлющее воображение интеллектуального Хармони. Однако с небольшой естественной помощью с моей стороны ты мог бы взбудоражить этот город.

Вы никогда не видели более радостной улыбки или более благодарного взгляда, чем тот, что бросил на меня бедняга дух.

– Ах, – сказал он, – с твоей помощью я мог бы творить чудеса. Теперь с кого мы начнем?

– Преподобный мистер Шпигельнейл, – сказал я, – обладает почти всем воображением, оставшимся в Хармони, конечно, за исключением меня.

Лицо Роберта вытянулось.

– Я пробовал его неоднократно и часто, – сказал он, как бы споря. – Все, что он сделал, это пожаловался, что его жена разговаривает во сне.

Я не собирался спорить – только не я. Я был полностью за действие и, не теряя времени, начал. Роберт Дж. следовал за мной, как собака, через весь город к нашему дому, куда я вошел, оставив его снаружи, чтобы не беспокоить маму. Там я достал молоток и гвозди с тяжелым свинцовым грузилом для своей рыболовной сети, и вскоре самый лучший маятник, который вы когда-либо видели, работал у окна гостиной Шпигельнейла, а я в кустах сирени управлялся с веревкой, которая удерживала грузик на весу. Перед домом было открытое место, где светила полная и ясная луна, где Роберт Дж. ходил взад-вперед, примерно в двух футах от земли, медленно размахивая руками и издавая самые меланхоличные стоны. Я часто бывал в театре, но за всю свою жизнь я никогда не видел такой игры. И все же каковы были последствия? Окно наверху поднялось, и в лунном свете отчетливо проступил преподобный мистер Шпигельнейл.

– Кто там? – спросил он очень строго.

Встреча с преподобным была для Роберта, как тонизирующее средство. Он поднялся выше и начал яростно размахивать руками и громко булькать. Но проповедник так и не сдвинулся с места.

– Вам, мальчики, должно быть стыдно, – сказал он суровым голосом.

– Громче, громче, – крикнул я Роберту Дж., отвечая на что он начал самые ужасные корчи.

– Вы можете слышать меня совершенно отчетливо, – сказал преподобный, теперь немного грустно. – Мое старое сердце наполняется печалью, когда я вижу, что вы все так далеко сбились с пути.

Услышав это замечание, такое спокойное, такое отчетливое, такое вызывающее, Роберт Дж. резко остановился и уставился на него. Чтобы напомнить ему о деле, я ударил гирей еще раз, и это было так громко, что появилась миссис Шпигельнейл, ее голова была хорошо видна, когда она выглядывала из-за плеча проповедника. Бедный обескураженный призрак воспрянул духом, продемонстрировав свою самую трагическую позицию, которая, как он сказал мне впоследствии, была его гордостью и была взята из книги. Но каков был результат?

– Ты слышишь кого-нибудь в кустах, дорогая? – спросил мистер Шпигельнейл, навострив уши и прислушиваясь.

– Это, должно быть, Осси Динкл и его плохие друзья, – сказала она своим кислым тоном.

Бедный Роберт! Услышав это, он почти потерял надежду.

– Разве я не выгляжу хорошо? – спросил он встревоженным голосом.

– Я вижу тебя отчетливо, – сказал я очень резко. – Ты никогда не выглядел лучше.

Окно опустилось так внезапно, так неожиданно, что я не знал, что с этим делать. Роберт Дж. подумал, что ему удалось, и пролетел надо мной, очень довольный.

– Должно быть, я справился, – сказал он, смеясь так, словно собирался умереть, согнувшись пополам и держась за бока, чтобы не расколоться. – Наконец-то я проявил себя отчетливо; наконец-то от меня есть какая-то польза в этом мире. Ты не представляешь, какое это удовольствие – знать, что ты выполняешь свою миссию и соответствуешь своей репутации.

Бедный старый призрак! Он был за то, чтобы обсудить все это сразу и там, и устроился на мягком букете сирени, и погрузился в дымящийся туман и болтовню. Мне было приятно видеть его таким счастливым, и я был склонен немного гордиться своим собственным успехом в линии преследования. Но это продолжалось недолго. Звон ключей предупредил нас. Входная дверь распахнулась, и оттуда выскочил преподобный мистер Шпигельнейл, одним прыжком преодолев ступеньки и пролетев над лужайкой. Все мысли о покойном Роберте Дж. Динкле покинули меня тогда, потому что я был всего в нескольких футах от пастора. Видите ли, мне не следовало попадаться, потому что я пел в хоре басом, и я сомневаюсь, что смог бы убедить его в том, что я работаю в интересах науки и истины. Бегство было инстинктом. Я летел по улице, ощущая горячее дыхание проповедника на своей шее. Но я победил его. Он устал после первого рывка и вскоре отстал, так что я мог вернуться домой и лечь спать.

Роберт, он был за то, чтобы полностью сдаться.

– Я просто не буду работать, – сказал он мне, когда я встретил его на крыльце магазина следующим вечером. – Сто лет назад такое небольшое происшествие привело бы к тому, что город был бы заброшен; сегодня это объясняется естественными причинами.

– Потому что, – сказал я, – мы оставили после себя такие свидетельства материальных проявлений, как веревка и грузик на окне гостиной.

– А что, если мы будем работать прямо в доме? – сказал он, оживляясь. – Ты можешь спрятаться в шкафу и стонать, пока я играю.

Итак, вы когда-нибудь слышали что-нибудь наивнее этого? И все же он говорил так искренне, что я даже не рассмеялся.

– Я слишком люблю своего пастора, – сказал я, – чтобы позволить ему застать меня в его шкафу. Гораздо лучшее место для нашей работы – это короткий путь, которым он идет домой из церкви после вечернего собрания в среду. Мы будем не такими громкими, но более достойными, меланхоличными и трагичными. Ты переигрывал прошлой ночью, Роберт, – сказал я. – В следующий раз расхаживай взад-вперед, как будто ты глубоко задумался, и тихо вздыхай. Тогда, если он увидит тебя, было бы неплохо взять его за руку и пойти с ним домой.

Я думаю, что у меня была правильная идея, и если бы я был в состоянии поддерживать дух Роберта Дж. Динкла и регулярно тренировать его, я мог бы пробудить дремлющее воображение Хармони и вдохнуть жизнь в кладбище. Но он был легко ранимым. Ему не хватало настойчивости. Ибо если когда-либо мистер Шпигельнейл и был близок к тому, чтобы что-то увидеть, то это было в ту ночь, когда он вышел из леса. Он шел медленно и медитировал, пока не оказался напротив того места, где был я. Теперь я не выл, не стонал и не говорил ничего особенного. Что я сделал, так это издал звук, который не был ни животным, ни человеческим, ни даже призрачным. Как я уже говорил покойному Роберту Дж. Динклу, для наведения страха требовалось что-то новое и оригинальное. И это, безусловно, привлекло внимание мистера Шпигельнейла. Я вижу, как он останавливается. Я вижу, как дрожит его фонарь. Казалось, он собирался нырнуть в кусты рядом со мной, но передумал. Он пошел дальше, быстрее, как будто он не боялся, но все же боялся. На открытом месте медленно расхаживал взад и вперед Роберт, склонив голову, как будто он учился. Луна отчетливо высвечивала его, и все же проповедник его не видел, фактически прошел прямо сквозь него. Я снова издал ужасный звук. Это остановило его. Он повернулся, поднял фонарь перед собой, приложил руку к уху и, казалось, напряженно вслушивался. Менее, чем в десяти футах от него стоял Роберт, весь дрожа от возбуждения, но свет, который проникал сквозь него, был тверд, как скала, пока проповедник наблюдал и слушал, такой тихий и спокойный. Он опустил фонарь, потер ладонями глаза, шагнул вперед и посмотрел еще раз. Призрак был идеален. Как я уже говорил, он был взволнован, и его вздох немного дрожал, но он был полон достоинства и печали. Ему не следовало так скоро падать духом. Тогда я уверен, он почти открыто показал бы себя проповеднику, и он бы вырос на мистере Шпигельнейле, если бы продолжал преследовать его вместо того, чтобы уступить. Я знаю, он действительно пошел быстрее, и он дважды оглянулся через плечо, и я действительно услышал, как с облегчением хлопнула кухонная дверь. Но когда мы рассматриваем материал, из которого сделаны призраки, мы даже не ожидаем, что они будут героями. Они слишком туманны и прозрачны, чтобы обладать большой настойчивостью – судя, по крайней мере, по Роберту Дж.

– Я просто не могу больше работать, – сказал он, когда я подошел к нему, когда он сидел там на тропинке, положив локти на колени, опустив голову на руки, его глаза с самым печальным видом изучали землю.

– Но Роберт… – начала я, думая подбодрить его.

Он не слышал; он не хотел слушать – просто исчез.

Если бы он только продержался, неизвестно, что бы он мог сделать в своей области. С тех пор я часто думал о нем и прикидывал его огромные возможности. Я уверен, что у него были возможности. Если бы я только понял это, он бы никогда не ушел от меня. Но осознание пришло слишком поздно. Это произошло в церкви уже в следующее воскресенье, с обычными объявлениями после долгой молитвы, когда мистер Шпигельнейл, склонившись над кафедрой, разглядывал прихожан через большие дымчатые очки и сказал голосом, полным грусти:

– Я с сожалением сообщаю, что впервые за двадцать лет службу будет вести другой человек.

Сидя в хоре и читая свои музыкальные отметки, я услышал слова проповедника и вздрогнул, потому что я сразу увидел, что происходит что-то необычное, или уже произошло, или вот-вот произойдет.

– К сожалению, – сказал мистер Шпигельнейл, продолжая, – мне придется передать свою кафедру брату Спайкеру из Баптистской церкви, поскольку мое слабеющее зрение вынуждает меня немедленно отправиться в Филадельфию, чтобы проконсультироваться с окулистом. Некоторые из моих дорогих братьев могут посчитать это необычным шагом, но я не должен покидать их без причины. Возможно, они могут подумать, что я поднимаю много шума из ничего и что в Гаррисберге ко мне могли бы относиться так же хорошо. Таким позвольте мне объяснить, что я страдаю астигматизмом. Дело не столько в том, что я не могу видеть, сколько в том, что я вижу вещи, которых, как я знаю, там нет, – дефект зрения, который, как я чувствую, требует самого пристального внимания специалиста. Воскресная школа в половине десятого; богослужение в одиннадцать. Я беру для своего текста “И старики увидят видения”.

Как бы мне хотелось, чтобы покойный Роберт Дж. Динкл был в то утро в церкви. Его сердцу было бы так приятно услышать, что он частично поработал, ибо если бы он работал частично, то, несомненно, со временем он бы поработал полностью. Что касается меня, то я был просто вне себя от волнения и был так занят мыслями о нем и о том, как он будет рад, что вообще не слышал проповеди, и, планируя новые способы общения, забыл спеть последний гимн. Видите ли, я представлял себе, что впереди у Хармони веселые времена – общее возвращение к старым добрым временам, когда у людей было воображение и в их головах было нечто большее, чем факты. Мне нужно было только снова позвать Роберта, и с его помощью не прошло бы много времени, как все старые Берри и миссис Кламп проявились бы отчетливо и ясно. Но я не очень хорошо разбирался в теме, потому что думал, конечно, что смогу легко найти своего друга духа, когда наступит ночь. Но ничего не вышло. Я сидел на крыльце магазина, дрожа, пока луна не поднялась высоко над хребтом. Он просто не пришел. Я тихонько позвал его, но ответа не получил. Я спустился на кладбище и сел на его надгробный камень. Это было самое тихое место, которое вы когда-либо видели. Облака проносились над головой; ветер вздыхал в листьях; и сквозь деревья луна сияла так ясно и отчетливо, что можно было почти прочесть надписи. Это была просто ночь, когда там должно было быть оживленно – идеальная ночь для привидений. Я позвал Роберта. Я прислушался. Он так и не ответил. Я слышал только крик лягушки-быка в пруду, свист птицы в роще и вой собаки на луну.

Привидение скряги Бримпсона

Автор: Иден Филпотис

Он был без гроша в кармане и горд собой; а эта пара не привлекает мужчину в приятные места, когда они в двойной упряжке. Есть только одна вещь, которая может остановить их, если они возьмут удила в зубы, и это женщина. Итак, это, можно сказать, текст повести Джонатана Дрейка о ферме Даннабридж, доходном доме в Дартмурском лесу. Это был виноградник Набута для герцогства, и жадная тварь, без сомнения, дала бы за него очень хорошую цену, но народ Дрейков сохранил свою землю и не хотел с ней расставаться, и мог похвастаться свободным владением в пятьдесят акров в самой гуще леса. Они тоже преуспевали, шли в ногу со временем и высоко держали голову на протяжении большего числа поколений, чем я могу назвать, а затем они пришли к тому, к чему все семьи, будь то благородные или простые, всегда приходят рано или поздно. Плохие люди есть в каждом поколении рода, но беда начинается, когда плохой человек имеет шанс оказаться наверху. И если глава семьи пьяница, или расточитель, или лентяй, то следующее поколение должно остерегаться шквалов, как говорят моряки.

Это дедушка Джонатана нанес вред Даннабриджу. Спорт был у него в крови, по материнской линии, и из-за лошадей он попал в беду. Он держал их и разорился, а потом их развел его сын, и дела у него пошли не намного лучше. Так что, когда пара из них выбыла из охоты и умерла, прижавшись спиной к стене, один за другим, казалось, что игра для них была окончена. Однако по счастливой случайности у Тома Дрейка был только один ребенок – мальчик – тот самый Джонатан, о котором я рассказываю, а когда его отец и дедушка скончались с разницей в год, Даннабридж достался вдове Тома и ее сыну, которому тогда было двадцать два. Она была за то, чтобы продать Даннабридж и уехать из Дартмура, потому что ей было плохо в этом месте, и она ненавидела его, но Джонатан, гордый парень даже тогда, заставил адвокатов разобраться в этом вопросе, и они сказали ему, что продажа Даннабриджа не является жизненно важной, хотя это могло бы облегчить его финансовые дела и сгладить его будущее, особенно потому, что Герцогство очень сильно хотело это место и предложило его стоимость. И мать Джонатана тоже была на стороне Герцогства и встала на колени перед сыном, чтобы продать, но он не захотел. Он сказал, что все старики поднялись бы из своих могил на кладбище Уайдкомб и преследовали бы его, если бы он сделал такую вещь, просто для собственного удобства, и избавился от этого места. Поэтому он составил план с кредиторами. Выяснилось, что его отец и дед задолжали около тысячи фунтов, и Джонатан действительно вознамерился выплатить их до последнего пенни. Это был труд многих лет, но к тому времени, когда ему исполнилось тридцать три, он сделал это – какой ценой, могла бы сказать только его мать. Однако она так и не рассказала, потому что умерла за два года до того, как была выплачена последняя сумма. Некоторые заходили так далеко, что заявляли, что скупость ее сына свела ее в могилу, и, насколько я знаю, они, возможно, были правы, поскольку, несомненно, при жизни ее мужа у нее были лучшие времена. Том был добросердечным, веселым, легким человеком, он любил мясо на столе и вдоволь его запивать; и он очень любил Мерси Джейн Дрейк; и когда он умер, единственная мысль, которая беспокоила его, была о том, чтобы оставить ее; и последнее, что он посоветовал своему сыну, – это продать Даннабридж и увезти свою мать с Пустошей в “сельскую местность”, откуда она родом.

Но Джонатан был сделан из другого теста, и старые люди, знавшие семью на протяжении нескольких поколений, говорили, что он походил на древнего предка по имени Бримпсон Дрейк. Этот ушедший в прошлое человек был скрягой и самым богатым в роду. Он жил в те дни, когда мы воевали с Францией и Америкой, и когда возник Принстаун, и там была построена военная тюрьма, чтобы посадить в нее всех парней, которые попали к нам в руки благодаря победе в таком количестве морских сражений. А скряга Бримпсон, как говорили, заработал тысячи, помогая богатым людям бежать из тюрьмы. Смешанные правда и ложь составили его историю в том виде, в каком она была передана. Но одна вещь, по-видимому, была довольно правдивой, а именно: когда скряга умер, и Даннабридж перешел к его двоюродному брату, игроку, ни пенни из его состояния никогда не попадало в поле зрения живых людей. Поэтому одни говорили, что все это чепуха, и у него вообще никогда не было денег, а он только делал вид, что у него их нет, а другие, опять же, заявляли, что он слишком хорошо знал, кто займет его место в Даннабридже, и соответственно спрятал свои деньги, чтобы они не достались ни одному Дрейку. Ибо он ненавидел своих наследников так, как может ненавидеть их только скряга.

Так обстояли дела, когда Мерси Джейн умерла и Джонатан остался один. Он заплатил все долги своих родственников. Все уважали его как нечто замечательное, но, тем не менее, несколько друзей его матери всегда говорили, что жаль, что он поставил доброе имя своего покойного отца выше жизни своей живой матери. Однако мы не созданы по образцу наших собратьев, и только дураки тратят время, обвиняя человека в том, что он сам по себе.

Джонатан пошел своим суровым путем; и затем, в одинокие дни после того, как его родителя не стало, когда он жил в Даннабридже, не имея ничего, кроме двух свиней и пары овчарок, его узкому взгляду внезапно открылось, что в мире могут быть другие женщины, хотя его мать вышла из их числа. И он также, несомненно, обнаружил, что дом без женщины был бы просто жестокой насмешкой над тем, каким должен быть дом.

Немало людей наблюдали за Джонатаном, чтобы посмотреть, что он будет с этим делать, и, без сомнения, кое-кому из девушек тоже было интересно, потому что, хотя он был ужасным бедняком, на вид он был неплох, хотя и довольно жесткий в подбородке, и довольно резкий в своих манерах как с людьми, так и с животными.

А потом началось его забавное ухаживание – если это можно назвать ухаживанием, когда бедный мужчина позволяет себе роскошь гордости в неподходящее время и в результате выставляет себя напоказ. По крайней мере, таково мое мнение, но вы должны знать, что очень немногие, такие же мудрые, как я, встали на другую сторону и считали, что Джонатан покрыл свое имя славой, когда изменил свое мнение об Иссоп Берджес. Так ее звали, и никогда более приятная девушка не ходила по земле. Она была племянницей фермера Стоунэра из "Уайт Уоркс", и он взял ее на попечение и всегда говорил, что это было лучшее, что он когда-либо делал. Прямая, трудолюбивая, жизнерадостная девушка, в которой нет ничего особенного, кроме прекрасной фигуры и гордой манеры держать голову высоко и смотреть в глаза своим собратьям. Гордая она была, конечно, и ужасно придирчивая по отношению к своим друзьям, но в Джонатане было что-то такое, что превращало ее кремень в сталь. Он знал, что у нее не было ни гроша, иначе он бы не взглянул на нее дважды; и когда, после короткого, яростного ухаживания, она приняла его, все были довольны этим, кроме фермера Стоунэра, который не мог смириться с мыслью потерять Иссоп, хотя его жена предупреждала его за эти четыре года не раз, что это обязательно произойдет.

Однажды вечером фермер и девушка сидели и ждали Джонатана; она немного нервничала, и он пытался ее успокоить.

– Джонатану нужно сказать, – сказала она. – Это больше не может продолжаться.

– Тогда скажи ему, – сказал ее дядя. – Силы небесные! Увидев тебя, можно подумать, что это худшая новость, которая когда-либо могла случиться между парой бедных влюбленных, а не самая лучшая.

– Я знаю его намного лучше, чем ты, – сказала она фермеру, – и я знаю, каким неотесанным и трудным он может быть, когда дело касается денег. Он чуть не сбил меня с ног, когда в минуту слабости я уговорила его позволить мне купить мое кольцо. Он вспыхнул, красный, как индюшачьи усы, и сказал, что я его оскорбила; и теперь, когда он узнает секрет, я ни за что на свете не могу предположить, как он это воспримет.

– Жаль, что ты не сказала ему, когда он сделал тебе предложение, – заявила тетя Иссоп. – Он горд, как глупый павлин, и ужасно боится показаться, что он заботится о деньгах или даже бросает взгляд туда, где они ждут, но он пришел к тебе, не имея ни малейшего представления о неожиданной прибыли, и он любит тебя такой, и ты любишь его так же; и ты прекрасно знаешь, что если бы твоя старая кузина оставила тебе пять тысяч фунтов вместо пятисот, Джонатан Дрейк был бы подходящим парнем для тебя. Он не может винить себя, потому что ни одна душа в Дартмуре, кроме нас троих, никогда не слышала о деньгах.

– Но он обвинит меня в том, что у меня вообще есть деньги, – ответила девушка. – Он говорил дюжину раз, прежде чем сделать мне предложение, что никогда бы не взглянул на женщину, если бы у нее было больше денег, чем у него самого. Вот почему я не могла заставить себя признаться в этом – и потерять его. И после того, как мы были помолвлены, это стало еще сложнее.

– Тогда почему бы не подождать, пока ты выйдешь замуж? – спросила миссис Стоунэр. – Раз уж все так затянулось, пусть это продлится еще дольше, и удиви его новостями в брачную ночь, а, Джеймс?

– Нет, – ответил фермер. – Слишком много радостей в один день. Прибереги новости до какого-нибудь дождливого дня, когда он будет думать, как обойти трудный угол. Это будет самый подходящий момент сказать ему об этом, и в тот момент он, скорее всего, меньше всего поморщится при этой новости.

Но Иссоп больше не хотела откладывать это дело; она сказала, что у нее больше не будет покоя, пока тайна не будет раскрыта. И в тот же вечер, конечно же, когда Джонатан приехал из Даннабриджа, чтобы немного развлечься, и молодая пара получила гостиную на ферме в свое распоряжение, она все выложила, найдя его в очень хорошем настроении. Они никогда особо не обнимались, потому что он был не так сложен, но он не брезговал сидеть рядом с ней и время от времени обнимал ее, когда она брала его руку и притягивала к себе. Затем, время от времени, она терлась щекой о его бакенбарды, похожие на баранью отбивную, пока ему не приходилось целовать ее из обычной вежливости.

Что ж, Иссоп выпалила все – один Господь знает, как, как она сказала потом. Она усадила его и рассказала, что умерла ее старая-престарая двоюродная сестра и оставила ей миленькую сумму денег; и кк она никогда не трогала ни пенни, но хранила их в банке; и как она молилась и надеялась, что это поможет им добраться до Даннабриджа; и как, конечно, он должен с этим справляться, будучи мужчиной, и таким жестоким, умным в таких вещах. Она говорила все дальше и дальше, очень боясь остановиться и услышать его. Но после того, как она повторила это примерно дюжину раз, у нее перехватило дыхание, и она закрыла рот, и попыталась улыбнуться, и посмотрела на Джонатана с ужасной тревогой и мольбой.

Его жесткие серые глаза впились в нее, как пара буравчиков, и в ответ на все ее слова он задал только один вопрос.

– Как давно у тебя эти деньги? – сказал он.

Она сказала правду, запинаясь и дрожа под его пристальным взглядом.

– Четыре года с небольшим, Джонатан.

– Это было за много лет до того, как я уговорил тебя выйти за меня замуж?

– Да, Джонатан.

– И ты помнишь, что я сказал о том, что никогда не женюсь ни на ком, у кого было больше того, что есть у меня?

– Да, Джонатан.

– И ты прекрасно знаешь, сколько раз я говорил тебе, что после того, как я выплатил все долги моего отца, у меня ничего не осталось, и пройдут годы, прежде чем я смогу накопить что-то, что можно назвать деньгами?

– Да, Джонатан.

– Тогда очень хорошо! – воскликнул он, и его брови нахмурились, а кулаки сжались. – Очень хорошо, ты намеренно обманула меня, и если ты сделала это в одном, то сделаешь и в другом. Я ухожу из этого дома сию же минуту, и ты можешь рассказать своим родственникам, почему это так. Мне ужасно жаль, Иссоп Берджес, потому что ни один мужчина никогда не полюбит тебя больше, чем я; ты поняла бы это, когда закончились бы все эти дурацкие ухаживания, и ты стала бы моей женой. Но теперь я не потерплю никого из вас, потому что вы играли со мной. И поэтому… поэтому я прощаюсь с тобой!

Он сразу вышел, не сказав больше ни слова, а она, шатаясь и плача, побрела к своим дяде и тете. Они не могли поверить своим чувствам; и Джимми Стоунэр заявил по этому поводу, что любому мужчине, который смог изобразить из себя такого шедеврального дурака, как Джонатан в ту ночь, лучше быть вне брака, чем в нем. Он рассказал Иссоп, как она чудесно спаслась, и его жена сказала то же самое. Но девушка не могла смотреть на это так. Она знала, что Джонатан не был помешанным на деньгах, и его неистовая гордость не злила ее, потому что она восхищалась этим чем-то замечательным, и это только заставляло ее чувствовать свою потерю еще более жестоко, когда она видела, каким ужасным, редким, надменным парнем он был. Было много других мужчин, желающих заполучить ее, и было бы вдвое больше, если бы они знали о деньгах, но все они казались ручными, как малиновки, рядом с ее ястребом Джонатаном. В ней тоже было много дьявольщины, когда дело доходило до боя, и теперь, в то время как он просто сказал, что брак был расторгнут из-за расхождения во мнениях, и не объяснил причин для этого, она изо всех сил принялась за то, чтобы вернуть его обратно, и использовала свой отточенный любовью ум так хорошо, как только умела, чтобы склонить его к браку.

По правде говоря, она развила плохую скорость. Джонатан после этого всегда был вежлив, но с таким же успехом можно было попытаться растопить айсберг коробком спичек, как и вернуть его к жизни мягкостью и привязанностью. Он был из тех, кого нельзя завоевать добротой. Он чувствовал, что относился к миру лучше, чем мир относился к нему, и от этой мысли его сердце немного сжалось. Всегда застенчивый и подозрительный, можно сказать; и все же, под этим скрывался самый благородный, прямолинейный и возвышенный человек, которого вы только могли пожелать встретить. Иссоп любила его, как свою жизнь, и у нее немного пошатнулось здоровье после их печальной ссоры. Затем по воле случая случилось так, что направляясь из Принстауна в Плимут на поезде, чтобы навестить аптекаря и купить что-нибудь поесть, – в одном вагоне, кроме мистера Дрейка и его жены, и Томаса Парсона, оказался Джонатан и Иссоп.

Там были и другие; и так получилось, что старик, знавший дедушку Джонатана до него, рассказал историю о скряге Бримпсоне и спросил молодого Дрейка, верит ли он в нее.

Конечно, мужчина отмахнулся от такой глупости и сказал старику, чтобы тот не говорил подобную чушь в ухо девятнадцатому веку, но когда Джонатан и Парсонс вышли из поезда – что они и сделали на станции Йелвертон, Иссоп уговорила старика рассказать подробнее о скряге. И старик рассказал, что знал, что Бримпсон Дрейк заработал неисчислимые тысячи на французских и американских пленниках, и что, без сомнения, все это до сих пор спрятано в Даннабридже.

Конечно, Джонатан был слишком умен, чтобы поверить в такую сказку, как и его отец до него, но его дедушка верил в это, и старик проводил половину своего времени, копаясь на ферме. Только, к сожалению, ему не повезло. Но деньги есть, и если бы у Джонатана было достаточно веры, он бы пришел к ним – не копая и не тратя время и труд, а делая то, что правильно, когда имеешь дело с такими вопросами.

– И что бы это могло быть? – спросила мисс Берджес.

Однако как раз в это время подошел поезд на Плимут, и старик сказал ей, что объяснит как-нибудь в другой раз.

– Это поколение смеется над такими вещами, – сказал он, – но лучше всего смеются те, кто смеются последними, и, несмотря на все, что мы можем сказать об обратном, ничто, кроме его тщеславия и гордости, не стоит между этим упрямым юношей и богатством банка.

Иссоп, она много думала об этом, но у нее не было необходимости снова идти к старику, как она собиралась сделать, потому что, когда она вернулась домой, ее дядя, фермер Стоунэр, знал все об этом деле и сказал ей, что это очень укоренившееся мнение среди последних поколений, что дух скряги не может покинуть скрытый клад, пока сокровище не будет снова извлечено на свет и не окажется в человеческих руках.

– Таким образом, были бы найдены миллионы хороших денег, если все, что мы слышим, правда, – заявил фермер Джимми. – И если известно, что скряга жил, чего никто не может отрицать, то почему бы и другому не быть? Те, кто верит в такие темные вещи, а я не говорю, что верю, и я не говорю, что не верю, те, кто знает о таких тайнах, происходящих в их собственных воспоминаниях или в памяти их друзей, несомненно, сказали бы, что скряга Бримпсон все еще время от времени прячется за своим золотом. И если эти деньги находятся в пределах четырех углов фермы Даннабридж, и если Джонатану посчастливилось бы быть начеку в нужную ночь и в нужный момент, почти все шансы, что он увидел бы своего предка, сидящего на его денежных мешках, как курица над кладкой яиц, то он получил бы клад.

– Но для такого поступка нужна вера, – сказала миссис Стоунэр своей племяннице, – а у этого тупоголового создания нет никакой веры. Он слишком горд, чтобы верить во что-то, чего не понимает. Так было и с Люцифером до него. Если бы ты рассказала ему, Джонатану, эту новость, он скорее отдал бы деньги, чем хладнокровно отправился на охоту за призраками. И все же это так: и более скромный парень, на чьей стороне Господь, и с доверчивым сердцем в груди, мог бы очень захотеть вернуть все те бочонки наличности, которые достались скряге.

– И тогда у него были бы тысячи к моим бедным десяткам, – сказала Иссоп. – Не думаю, что он когда-нибудь вернулся бы ко мне.

Но, тем не менее, по выражению глаз Джонатана, когда они встретились, она поняла, что он все еще любит ее, и что его глупое, гордое сердце все еще жаждет ее, хотя он предпочел бы оказаться под бороной, чем показать искру того, что там горело.

И вот, после этой чепухи о зарытом сокровище она снова принялась за работу, чтобы пораскинуть мозгами и посмотреть, может ли быть какой-нибудь выход из беды через призрак скряги Бримпсона.

Что она сделала, никто, кроме тех, кто помогал ей, никогда не знал, пока эта история не дошла до меня, но это была самая умная вещь, которую я когда-либо слышал о девушке, и она сотворила чудо. На самом деле, я не вижу ни единого возражения против сюжета, хотя для девушки это было серьезно. Все заключалось в том факте, что между Иссоп и ее мужем должна была быть тайна; и она молчала, как могила, пока сама могила не сомкнулась над ним. И все же это тоже был невинный секрет; и, в конце концов, нет ни одной супружеской пары из пятисот, у которой не было бы у каждого своего маленького шкафчика, крепко запертого, а ключ выброшен.

Прошло шесть месяцев, и Джонатан работал так, как умел работать только он, и старался забыть свое печальное разочарование тяжелым трудом. Рано и поздно он трудился и получил разрешение отвоевать кусочек торфяника для “нового урожая”, и таким образом добавил к своей ферме очень приличные три акра. Примерно в это же время он заметил, что его слуга Парсонс часто поднимал тему скряги Бримпсона Дрейка; и сначала Джонатан рассмеялся, а потом разозлился и велел Томасу замолчать. Но, хотя Парсонс был очень послушным и скромным человеком, он возвращался к этой теме и рассказывал, как его отец знал человека, который был родным братом скряги; и как, когда скряга умер, его собственный брат увидел его ясно, как истину, в углу камина в его комнате через три ночи после того, как они похоронили его; и как они произвели обыск и нашли менее чем в трех футах от того места, где стоял призрак, место в стене, в котором были спрятаны семнадцать золотых соверенов и лекарство белой ведьмы от сапа. Томас Парсонс поклялся на Книге в этом; и он сказал, как несомненный факт, что Новогодняя ночь – это время, когда гуляют большинство скряг, и он посоветовал Джонатану не быть снобом в его собственных интересах.

– По крайней мере, как мыслящий человек, который верит в религию и силы воздуха, в библейское слово, вы могли бы дать ему шанс, – сказал Томас; и тогда Джонатан сказал ему заткнуться и не позорить Даннабридж, говоря такую детскую чушь.

Следующей осенью Джонатан отправился за Эксетер, чтобы купить несколько черномордых рогатых шотландских овец, и он хотел, чтобы Парсонс поехал с ним, но накануне вечером его слуга заболел, и вместо него поехал молодой Хакер.

Дрейк посчитал тогда, что Томасу Парсонсу придется уйти, потому что Даннабридж – не место для больных людей; и он решил, вернувшись, прогнать старика, но Томасу стало лучше, когда хозяин вернулся домой, так что вопрос о его увольнении был оставлен в покое, и Джонатан удовольствовался тем, что сказал Тому, что, если он снова заболеет, это будет в последний раз. И Парсонс сказал, что так и должно быть, но он надеялся, что в его возрасте – всего шестьдесят пять или около того – его больше не будут беспокоить дыхательные пути, по крайней мере, в течение полудюжины лет. Он добавил, что делал свою работу, как обычно, пока хозяина не было, но он не упомянул, что Иссоп Берджес набралась смелости заехать в Даннабридж с пони и тележкой, и что она провела там довольно много времени и обошла весь дом и двор фермы, и другие места, прежде чем она снова уехала.

И следующая глава этой истории была рассказана самим Джонатаном двум своим людям в первый день следующего года.

В тот момент было еще совсем светло, и они втроем при свечах на кухне Даннабриджа ели хлеб с беконом и пили чай, когда Томас увидел, что его хозяин не ест ничего, что можно было бы назвать. Вместо этого он подошел к бочонку и налил себе пинту эля, и сел с ним у торфяного костра, и сунул свои сапоги так близко к огню, как только мог, чтобы не обжечь их.

– Что случилось? – спросил Томас. – Не говорите, что вы больны, хозяин. И если это так, то я уверен, что никакой ликер слабее бренди не принесет вам ничего хорошего.

– Я не болен, – коротко ответил Джонатан.

Казалось, он сомневался, стоит ли продолжать. Тогда он решил сделать это.

– Прошлой ночью во дворе был мужчина, – сказал он, – и, если бы я думал, что кто-нибудь из вас, ребята, что-нибудь знает об этом, я бы уволил вас немедленно, прежде чем вы проглотили бы бекон.

– Мужчина? Никогда! – воскликнул Парсонс.

– Как получилось, что собака не залаяла? – спросил Хакер.

– Откуда, черт возьми, я знаю, почему она не залаяла? – ответил Джонатан, мрачный как ночь и уставившийся в огонь. Одна сторона его лица была красной от пламени, а другая – синей, как сталь, из-за дневного света, который только начинал просачиваться в окно.

– Все, что я могу сказать, это вот что, – добавил он. – Я лег спать в половине одиннадцатого, сразу после того, как эта компания старых дураков из Браунберри отправилась встречать Новый год. Я проспал до полуночи; потом что-то резко разбудило меня. Что это было, я не могу сказать, но какой-то громкий звук раздался совсем рядом, без сомнения. Я снова собирался уходить, когда услышал еще один шум – ровный звук, повторявшийся снова и снова. И сначала я подумал, что это совы, а потом услышал, что это не так. Вы могли бы сказать, что это кто-то стучал по бочке; но, во всяком случае, я проснулся, сел и обнаружил, что шум доносится со двора.

– Тогда я выглянул из окна своей комнаты, и луна была яркой, как день, и звезды тоже сверкали; и там, внизу, у "Стола судьи", где растет терновник, я увидел человека, стоящего у старого ствола, так же ясно, как я вижу вас, ребята, сейчас.

“Судейский стол” – замечательная достопримечательность Даннабриджа, и если вы поедете туда, вам не помешает посмотреть на него. Говорят, что это глиняная плита из верескового камня, привезенная из Крокерн-Торра, где в древние времена лудильщики заседали в парламенте. Теперь он стоит над желобом с водой, над которым возвышается дерево с белой колючкой.

Джонатан перевел дух, когда зашел так далеко, достал из кармана трубку и раскурил ее. Потом он выпил половину пива, плюнул в огонь и продолжил дальше.

– Мужчина такого же роста, как я, если не выше. На голове у него была одна из тех старых белых бобровых шапок, и он носил развевающуюся белую бороду, такую длинную, как хвост моей лошади-пахаря, и он ходил взад-вперед, взад-вперед по камням, как моряк ходит взад-вперед по палубе корабля. Я крикнул парню, но он обратил на это внимания не больше, чем на луну. Он ходил взад и вперед; и тогда я сказал ему, что если он не уберется через две минуты, я возьму свое охотничье ружье и проучу его. По-прежнему он не обращал на это внимания; и я не против сказать вам, ребята, что на полсекунды я почувствовал, как по спине поползли мурашки. Но, я думаю, это был всего лишь холод, потому что мое окно было широко открыто, и я довольно долго высовывался из него на десятиградусный мороз.

После этого я разозлился, спустился в дом, снял ружье с крючков над каминной полкой и выбежал, как был, в одних сапогах и ночной рубашке. Сначала было тихо, как в могиле, и луна освещала реку далеко внизу и карнизы и окна; а потом, сквозь тишину, я услышал, как колокола Уайдкомба звонят в Новый год. Но старая ночная птица в цилиндре исчезла. Он не оставил после себя ни волоска из своей бороды. Я огляделся, а потом подошел пес, лая как бешеный, не зная, кто я такой, одетый таким образом, пока не услышал мой голос. Вот и вся история. И кто этот любопытный старый негодяй, я бы очень хотел знать.

Сначала они не ответили, и на них упал дневной свет. Тогда старый Парсонс заговорил, покачал головой и поклялся, что его хозяин видел не человека, а существо из другого мира.

– Я готов отдать свою жизнь, – сказал он, – это был дух скряги Бримпсона, которого вы видели идущим; и я поклянусь к Новому году, что это был его путь показать, где зарыты его вещи. Ради бога, – сказал он, – если вы не хотите попасть в беду с неизвестными существами, идите и поднимите булыжники и посмотрите, есть ли что-нибудь под ними.

Но Джонатан сделал вид, что все это чепуха, и не позволил ни Томасу, ни Хакеру сдвинуть с места ни камешка. Только на следующий день он отправился к очень старому парню по имени Сэмюэл Уиндитт, чей отец был мальчиком во время военной тюрьмы и, как говорили, видел и знал скрягу Бримпсона во плоти. И старик заявил, что в детстве он слышал о скряге и что тот, конечно, носил бобровую шапку и у него была белая борода длиной в ярд. Итак, Джонатан снова вернулся домой более задумчивым, чем раньше, и, в конце концов, хотя он и заявил, что ему стыдно это делать, он позволил Тому переубедить его, и через два дня трое мужчин приступили к работе там, где Дрейк видел духа.

Они копали и копали, так и этак; и Джонатан ничего не нашел, и Парсонс ничего не нашел, но Хакер наткнулся на ящик, и они вытащили его из земли, а под ним был другой ящик, похожий на первый. Судя по виду, это была пара старых гнилых деревянных сундуков, сделанных из досок, прибитых ржавыми гвоздями. Ни замков, ни ключей у них не было, но это не имело значения, потому что они разваливались при прикосновении, а внутри них было много посуды – подсвечники, табакерки, чайники, столовое серебро и тому подобное.

– Гром! – воскликнул Джонатан. – Это все оловянный хлам, не стоящий и пятифунтовой банкноты! Мы будем копать снова.

И копали они целую неделю, пока фермерский двор в том месте не превратился в изрытый траншеями огород. Но больше ни одной чайной ложки они не нашли.

Тем временем, однако, кто-то, кто разбирался в таких вещах, объяснил юному Дрейку, что найденный материал был не оловянным и даже не британским металлом, а старой шеффилдской пластиной, и при этом стоил кучу хороших денег.

Джонатан был слишком ошеломлен этим событием, чтобы что-то предпринять в течение месяца, а затем он отправился в Плимут и взял несколько кусочков находки в свою сумку. И человек, которому он их показал, был так ужасно заинтересован, что ничего не оставалось, как приехать в Даннабридж и посмотреть на все это. Он предложил двести пятьдесят фунтов за вещи на месте; так что Джонатану стало ясно, что они должны стоить намного больше. Они торговались неделю, и, в конце концов, владелец отправился в Эксетер и попросил другого парня назвать цену. В конечном счете дилеры повысили цену вдвое, и Джонатан вышел с чистой суммой в триста пятьдесят четыре фунта.

Ему не очень нравилось говорить о своей удаче, и любознательные люди мало что узнали от него по этому вопросу; но, конечно, Парсонс и Хакер свободно и часто говорили на эту тему, потому что это было величайшее приключение, которое когда-либо случалось с ними в их жизни; и рассказывая эту историю снова и снова, старый Парсонс стал говорить об этом так, как будто сам видел призрака.

Затем, после того как он обдумывал этот вопрос в течение трех или четырех месяцев, и снова наступила весна, Джонатан Дрейк однажды вечером отправился в Уайт Уоркс, точно так же, как он обычно делал, когда ухаживал за Иссоп Берджес. И там, как обычно, был небольшой вечер. Миссис Стоунэр вязала, фермер читал вчерашнюю газету, а Иссоп шила.

– Ну что ж! – сказал фермер Джимми, – чудеса никогда не прекращаются! И увидеть вас снова здесь было бы почти таким же большим чудом, как то, что рассказывают о чайных прибамбасах старого скряги. Я уверен, что мы все доставляем тебе радость, Джонатан, и мне не нужно говорить тебе, как мы были очень рады услышать об этом.

Молодой человек очень вежливо поблагодарил их и сказал, как это было мило с его стороны, и он едва ли знал, что думать относительно этого вопроса даже по сей день.

– Я бы счел, что то, о чем я думал, было чепухой, – сказал он, – но деньги есть деньги, и кому, как не мне, знать это лучше? И, по той же причине, я хочу перекинуться парой слов с Иссоп, если она согласна уделить мне десять минут своего времени.

– Конечно, мистер Дрейк, – сказала она.

Он вздрогнул, услышав фамилию, но она встала, и они, как обычно, отправились в гостиную. И когда они были там, она села в свой старый угол дивана из конского волоса и посмотрела на него. Но он не сел – поначалу нет. Он ходил свирепый и говорил свирепо.

– Я задам один вопрос, прежде чем продолжу, и, если ответ будет тем, чего я боюсь, я больше не буду вас беспокоить, – сказал он. – Одним словом, вы помолвлены? Я полагаю, что это так, потому что вы не из тех, кто ходит просить милостыню. Скажите это быстро, если это так – я уйду и больше вас не побеспокою.

– Нет, мистер Дрейк. Я свободна, как в тот день, когда вы… вы бросили меня, – ответила она очень тихим голоском.

Он фыркнул на это, но был слишком благодарен, чтобы спорить со словами. Она могла видеть, что теперь он начал ужасно возбуждаться; и он ходил взад и вперед, делая все более короткие шаги в одну сторону и в другую, как голодный тигр в клетке, который знает, что его кусок конины в пути.

Наконец он снова заговорил.

– Было много лжи рассказано о той старой тарелке, которую мы нашли в Даннабридже. Но правда в том, что я продал ее за триста пятьдесят четыре фунта.

– Так Том Парсонс сказал дяде. Замечательная вещь; и мы просидели всю ночь, разговаривая об этом, мистер Дрейк.

– Ради бога, зовите меня ”Джонатан“! – воскликнул он. – И скажите мне… скажите мне, какова была цифра вашего наследства. Вы должны сказать мне, вы не можете утаить это. Это жизнь или смерть для меня.

Она никогда не видела его таким взволнованным, но очень хорошо знала, что было у него на уме.

– Если ты хочешь знать, ты должен, – ответила она. – Я думала, я сказала тебе, когда… когда…

– Нет, ты этого не делала. Я бы не стал ждать, чтобы услышать. Что бы это ни было, у тебя было больше, чем у меня, и это было все, о чем я заботился, но теперь, если по счастливой случайности это меньше, чем у меня, ты понимаешь…

– Конечно, это меньше. Сто восемьдесят фунтов и проценты – всего чуть больше двухсот – вот что я получила.

– Слава Богу! – сказал он.

Затем он спросил ее, может ли она все еще выйти за него замуж или слишком много знает о его привычках и идеях, чтобы беспокоиться об этом.

И она снова приняла его.

Видите ли, Иссоп Берджес была моей матерью, и когда отец умер, я получил от нее права на эту историю. К тому времени все старики из "Уайт Уоркс" и Том Парсонс ушли в мир иной, и секрет оставался в достаточной безопасности у самой Иссоп.

Большая трудность заключалась в том, чтобы вложить половину ее денег и даже больше в руки Джонатана так, чтобы он не знал, как они туда попали; и даже когда игра с призраком была затеяна, было трудно понять, как сделать это умно. Иссоп хотела спрятать золотые соверены в Даннабридже, но ее дядя с замечательным остроумием указал, что все они будут датированы, а достать триста соверенов и больше столетней давности никогда бы не удалось. Затем старый Томас, который, конечно, был посвящен в тайну и играл роль скряги Бримпсона, и получил пять фунтов за то, что сделал это так ловко, и еще пять после от своего хозяина, когда все было найдено – он подумал о безделушках и драгоценностях; и, наконец, миссис Стоунэр, у которой был друг по бизнесу сказал, что шеффилдская тарелка сделает свое дело. И она была права. Тарелка была куплена за триста восемьдесят фунтов и хранилась в "Уайт Уоркс", пока не стало известно, что Джонатан собирается уехать и переждать несколько дней. Потом моя мать приехала на ферму, а Томас сделал ящики из старых гнилых досок, и они проделали наклонную дыру под булыжником, и все устроили задолго до того, как молодой Дрейк вернулся домой.

– Мы с Джонатаном поженились осенью того же года, – сказала мне моя мать, рассказывая эту историю. – И, наступила следующая новогодняя ночь, он был у окна нашей комнаты, когда часы пробили двенадцать, и ждал там, глядя во двор в течение часа, зоркий, как ястреб, которым он был. Он подумал, что я, должно быть, сплю, но я хорошо знала, что он искал старика в бобровой шапке с длинной белой бородой, и я хорошо знала, что он никогда его больше не увидит. Конечно, твой отец позаботился о том, чтобы не сказать мне на следующее утро, что он высматривал призрака.

И моя мать в свои последние дни часто размышляла об этом трюке; и иногда она говорила, когда время встречи с отцом становилось все ближе и ближе:

– Интересно, изменится ли что-нибудь на небесах, где не скрывают секретов?

И, зная отца так хорошо, как я знал, я был очень уверен, что это может иметь огромное значение. Поэтому, по-своему хитроумно, я подстраховался и сказал маме, что, со своей стороны, я уверен, что есть некоторые секреты, которые не будут раскрыты даже в Судный день, из-за страха превратить небеса в другое место; и что это был один из них. Однако раньше ее это всегда раздражало.

– Я хочу, чтобы это вышло наружу, – говорила она. – И, если Джонатан не знает, я обязательно скажу ему. Я держала это в себе достаточно долго, и я больше не могу доверять себе, чтобы делать это. Он должен знать, и, имея целую вечность, чтобы пережить это и простить меня, я имею право надеяться, что он это сделает.

Иссоп Дрейк умерла с этим твердым решением; и я уверен, я верю, что, когда настанет моя очередь снова присоединиться к моим родителям, я не найду тени между ними. Но есть много сомнений по этому поводу – зная отца.

Привидение, которое получило пуговицу

Автор: Вилл Адамс

Однажды осенним вечером, когда дни укорачивались и на Хотчкисс рано опустилась тьма, а мороз начал украшать своим тонким блестящим кружевом стволы карабинов ночных часовых, когда они шли на пост, сержанты Хансен, Уитни и капрал Уайтхолл пришли в комнату Стоуна после ужина, чувствуя потребность в общении. Всем мужчинам в первые холодные ночи года необходима уютная комната, хорошая трубка и дружеское общение.

Недавно включенный паровой обогреватель свистел и подвывал, воздух был голубым и густым от табачного дыма; три сержанта отдыхали в спокойных, хотя и неэлегантных позах, а Уайтхолл, положив ноги на подоконник и откинувшись на спинку деревянного стула, между затяжками очень потрепанной трубки, говорил о старой цветной женщине, которая держала маленький салун в городе.

– Итак, она разозлилась на тех людей из отряда К., – сказал он. – Однажды, когда Тернер зашел туда выпить, она сказала: "Убирайся от сюда! Вас, людей, с черепом и скрещенными костями на фуражках, я вас не впущу, только медиков и офицеров".

Последовавший за этим смех был прерван приближением хриплого, визгливого шума, который поднимался и опускался в мрачной интонации.

– Что за черт! – воскликнул Уайтхолл, вскакивая.

– Это Билл, – объяснил Стоун. – Билл Салливан. Он думает, что поет. Забавно, что ты никогда не слышал его раньше, но, слава Богу, его не часто услышишь.

– Входи, Билл, – позвал он, – и расскажи нам, в чем дело. Чувствуешь себя больным? Где болит? – спросил он, когда большой Билл появился в дверях.

– Заходи, приятель, и отдохни, – пригласил Уитни и гостеприимно протянул свой кисет с табаком. – Что это была за мелодия, которую ты напевал там, за дверью?

– Спасибо, – ответил Билл, устраиваясь поудобнее. – Та мелодия была "Интересно, где ты сегодня вечером, Любовь моя".

– Звучало как ”Зубы сестры забиты цинком", – прокомментировала Уитни.

– Или "Смотрю сквозь дырку от сучка в папиной деревянной ноге, – сказал Уайтхолл.

– Или ”Он не купит Эшмену маникюрный набор, – добавил Стоун.

– Нет, – торжественно повторил Билл. – Это было то, что я сказал "Интересно, где ты сегодня вечером, Любовь моя"! Я видел, как парень и девушка пели ее в Воддивилльском дворце в Шайенне в субботу. Он пел один куплет, она следующий. Он был одет как солдат, и пока он пел, они показывали таблоидам, что он пел, а потом, когда она пела свою песню, то что поет она, а когда дошло до последнего куплета, он умер на носилках в машине скорой помощи, все в зале плакали так, что едва можно было расслышать девушку. Это было здорово! Боже! – продолжал Билл, раскинув свои огромные лапы над радиатором. – Разве это не чудесный вечер? Очень холодно. Почему-то это напоминает мне о холоде, который был у нас в Китае во времена Боксерс, после того, как мы добрались до миссии; ночи были такими же холодными, как и сейчас.

– Ну, Билл, – сказал Уитни, – я и не знал, что ты там был. Почему ты никогда не говорил нам раньше? С кем ты был?

– Четырнадцатый пехотный, – гордо ответил Билл. – Это отличный старый полк.

– В какой компании ты был? – спросил Хансен, медленно вынимая трубку изо рта и впервые нарушая молчание.

– Компания "Джей", такая же, как эта.

Услышав этот ответ, Стоун резко открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и снова заткнулся.

– Было очень холодно по ночам примерно через неделю после того, как мы разбили лагерь в Храме сельского хозяйства (так они его называли – не знаю почему), но скажите! Жар, исходящий от Тяньцзиня, был обжигающим! Это было просто кипячение, запекание и бульканье – хуже, чем все, что мы ели на островах. В этом походе мы выбросили почти все, кроме фляг и винтовок. Это был чертовски глупый поступок – бросать было, конечно, глупо, – но все вышло хорошо, потому что запасы экстра-класса сопровождали нас на Пай-хо в джонках. Разве это не забавное название для реки? Пай-хо? Каждый раз, когда я скучал по дому, я говорил "река", а потом я видел "Молочный обед Хогана для дам и джентльменов" в старом Бауэри и слышал, как малыш Мик Хоган кричал: "Нарисуй в темноте! Белые крылья – пусть она плюхнется! Пай-хо!” и это мне очень помогло. – Билл устроился поудобнее и потянулся.

– Но о чем я действительно хотел вам рассказать, – сказал он, – так это о том, что случилось в одну из этих холодных ночей. В сентябре там ужасно холодно, и это, несомненно, было самое жуткое шоу, которое я когда-либо видел. Даже столик Марм Хаггерти "Рэппинз" на Эстер-стрит никогда и близко к этому не был. В те дни нас, парней, которые сбились в кучу, было трое: я и Бак Дуган, мой приятель, из Бауэри, как и я (он был капралом), и Ранчо Филдс – мы звали его так, потому что он всегда работал на ранчо, прежде чем попал в Четырнадцатый. Они были отличными парнями, Бак и Ранчо. Бак, так вот – ты не мог его перехитрить, ты никогда не мог его перехитрить, независимо от того, какую работу ты ему поручил, он проскользнет гладко, как крыса, смазанная жиром. Капитан, он тоже это знал. Однажды, когда мы сражались и у нас не было лишних людей, он оставил Бака на страже около двадцати пяти заключенных во дворе и сказал ему, чтобы он не позволил ни одному сбежать. Но Бак захотел ввязаться в драку с остальными мальчиками, и когда он понял, что если он оставит этих пленников одних во дворе, они быстро уберутся восвояси. Что ему оставалось кроме как крепко привязать их за косички к каким-нибудь столбам. Он знал, что они не смогут развязать эти тугие узлы задом наперед, и ни один китаец не перерезал бы ему косичку, если бы у него был нож, он бы умер. Поэтому Бак Скидус отправился в бой, а когда пленники потребовались капитану, то они были на месте. Это был его тип, и, боже, но он был умен!

Ранчо, он был не очень-то разговорчив. Он был маленьким, смуглым и тихим, и он был просто без ума от собак. Любая старая дворняга сгодилась бы для него, просто потому, что это была собака. Он был довольно странным. Он нашел крикливую дворняжку на следующий день после боя в Янцине, и эта никчемная, паршивая, искусанная блохами дворняжка должна была оставаться с нами все это время. Он сказал, что если собака не нравится мне и Баку, то он тоже уйдет. Ранчо назвал его Дэггеттом, в честь полковника, что было очень обидно для командира, но, держу пари, Ранчо думал, что он делает ему комплимент. Да ведь Ранчо считал для себя честью, если какая-нибудь из блох собаки прыгала на него. Пес, он всегда был с нами; Ранчо берег его как зеницу ока, и он почти никогда не исчезал из поля нашего зрения, пока однажды вечером, примерно через неделю после того, как мы поселились в храме, он не появился на ужин.

Следующим утром Ранчо должен был пойти найти этого пса, и весь день он искал, я и Бак помогали ему, но не нашли ничего. И еще один ужин прошел без этой жалкой дворняги. Ранчо был весь измотан, и я заставил его пораньше лечь на койку и попытаться уснуть, но, Господи! Не успел он уснуть, как начал дергаться, дергаться попутно и просыпаться с визгом из-за Дэггетта. Примерно через час Бак, который был на частной разведке, возвращается и шепчет мне: "Тсс, Билл! Дворняжка найдена! Не говори Ранчу, парень умрет от сердечной недостаточности. Я напал на след пса и пошел по нему – и скажи, Билл, что ты об этом думаешь? Эти языческие демоны убили его! Господи, ну разве это не потрясло бы тебя? Эти демоны съели Даггетта! Меня это ужасно встряхнуло, и, черт возьми, он тоже это почувствовал. Та дворняжка вела себя очень достойно, и мы знали, что Ранчо повесит их на колокольне, если узнает о конце пса. Бак сказал:

– Давай не будем ему говорить, потому что он сейчас ведет себя так, как будто потерял мать, отца и всех, и если он узнает, что пса убили местные, то он пойдет с ними разбираться, и нам придется отправить его домой на Сент Элизабет.

Я сказал, что с этим все в порядке, и мы решили не говорить Ранчо; и теперь начинается та часть о привидениях, которую вы ждали.

Четыре или пять ночей спустя я был на страже, и мой пост был самым дальним из всех, что у нас были на севере. Там была старая дорога, и я бы сказал, что она вела к старому кладбищу, но я сам там никогда не был и не думал об этом. Было между двумя и тремя часами, так мне казалось … Смотрю, кто-то мчится по дороге, черт возьми, на меня, крича что-то свирепое. Боже, но я был в шоке! Я убедился, что это был призрак, и во мне не осталось ни капли дыхания. Конечно, в тот раз я был совсем плох. Не успел я даже подумать, как эта визжащая, мечущаяся тварь набросилась на меня и схватила за колени; а потом я увидел, что это был один из тех почти христианских местных, и он был напуган даже больше меня. Его глаза вылезли из щелочек, и его язык свисал на всю длинну, он был настолько сбит с толку. Я издал протяжный вопль капрала охраны, которым, по счастливой случайности, оказался Бак, и когда он побежал, думая, судя по моим возгласам, что на нас налетели Боксерс, мы вдвоем начали спрашивать его, чтобы выяснить, что случилось. Это тоже заняло у нас некоторое время, поскольку он был в таком волнении и едва мог даже произнести на своем старом голубином английском, который звучит как язык, выходящий из машины для производства сосисок. Когда мы разобрали его речь, мы узнали, что он видел привидение на кладбище, и не только видел его, но и понял, что это за призрак, и знал все о нем. Мы сами были настроены серьезно и заставили его рассказать нам.

Кажется, это был мандарин – это что-то вроде китайского полицейского судьи (пока я не получил тер Тяньцзинь, я всегда думал, что это маленькие апельсины), и этого мандарина звали Ву Ти Мин, и он был высоким для своего времени, а это было двести или триста лет назад. Но хозяин поймал его на каком-то мошенничестве и забрал его пуговицу и все его деньги.

– Господи! – воскликнул Бак, когда мы подошли к этому, – разве это не доказывает, что такое язычники китаезы? У них на одежде только одна пуговица, и хозяин может ее отнять! Что тогда сделал этот вот судья Мин? Использовал бечевку или булавки? Он потерял над собой контроль из-за пуговицы, и это было жалкое зрелище. И через некоторое время хозяин снова занялся им и заставил его умереть "смертью от тысячи порезов, – сказал китаец. Для меня это прозвучало жестоко, но Бак сказал:

– Тьфу! Любой, кого регулярно брили эти леди-парикмахерши на Четвертой Авеню, устроили бы этому хозяину веселое представление, ха-ха-ха…

После того, как Мина зарезали, они забрали останки его трупа и похоронили его на этом кладбище выше по дороге, но он не захотел оставаться на месте и начал делать трюки по ночам, "топсайд уоки-токи" и охотиться за своей потерянной пуговицей. Раньше он пугал всю страну, но последние двадцать лет он держался очень тихо и почти никогда не выходил на дорогу, но теперь пришли иностранные дьяволы (разве это не милое имя для нас?) он снова взялся за дело хуже, чем когда-либо, и язычники насторожились. Вот уже четыре ночи они видели его, завернутого в синюю мантию, ожидающего и охотящегося за надгробиями, и ходящего кругами по кладбищу. Китаец только что увидел его на стене, и именно поэтому он бросился вниз по дороге, как сорок кошек.

– Будет ли дух мистера Мина ходить, пока он не вернет эту пуговицу? – спросил Бак. Китаец сказал: "Конечно".

– Ну, – сказал Бак, – почему бы тебе не дать ему одну?

– Никто не может дать. Только господин, только Сын Неба может дать.

– Ну, послушайте, – сказал Бак, – мы, песчаные кролики, не сыны Неба, но будь я проклят, если мы не могли бы выделить пуговицу, чтобы успокоить призрак разорившегося судьи полицейского суда, который потерял работу и свои деньги, если это все, что он хочет вернуть. Во сколько он выходит? Могли бы мы увидеть его завтра вечером?

– Конечно, могли бы, – сказал китаец.

Он решил показать нам дорогу, но он не будет ждать с нами, он достаточно повидал.

Итак, Бак забрал китайца и вернулся в сторожку, и после того, как я вернулся, мы сказали китайцу, что он в деле, и мы все обсудили, и Баку безумно хотелось посмотреть не сможет ли он уложить этого китайского призрака.. Его таланты так и норовили вырваться наружу, что-нибудь подобное поднимало его дух.

Я сказал:

– Может быть, Ранчо поможет. Мы расскажем ему позже, после того, как встанем на стражу. Это отвлечет его мысли от Даггетта.

– Нет, не говори, – сказал Бак. – Не смей говорить ему. Он и так нервничает, как кошка, из-за щенка, а эта история с привидениями ужасно запутанная; у меня самого от этого кружится голова. Я совершенно не в себе, когда речь заходит о призраках, то есть, если это настоящий призрак. А здесь, в Пекине, все так забавно, что все шансы в пользу того, что это верный вариант. Я не боюсь никаких людей, но я точно струсил, когда столкнулся с призраком. Разве это не потрясло бы тебя? А я солдат; когда это все дело солдата, не стоит трусить. Но я уверен, что у меня будет шоу с этим старым привидением, даже если это помешает моему росту. Только не смей говорить.

Следующей ночью, сразу после одиннадцатичасового обхода, мы с Баком выскользнули из-под одеял, проскользнули мимо охраны и встретили китайца, который ждал нас на дороге прямо за тем местом, где его видел последний часовой. Там было холодно. Просто был такой же ранний холод, как и сегодня вечером, и зубы китайца стучали, как горох в коробке – он тоже был немного помешан на духе, можете не сомневаться.

– В какую сторону? – спросил Бак, и китаец повел нас в боковой переулок, где нас ждала целая толпа китайцев, и они начали кланяться, как будто мы были кем-то важным. Оказалось, что китаец подшутил над ними, сказав, что американский солдат – отличное лекарство, которое заставит судью Минга отказаться от полуночного похода и перестанет пугать их до синевы. Это как раз устраивало Бака; он был полностью готов, когда дело дошло до роли главнокомандующего. Он раздулся и выдал им целую речь, которую китаец перевел, а затем закончил тем, что показал им пуговицу – старую медную пуговицу армии Соединенных Штатов, которую он отрезал от своей синей блузы, – и сказал им, что он собирался похоронить это в могиле Мина, чтобы держать его прикованным к ложу.

И эти простые идиоты обрадовались, и весь отряд проводил нас до кладбища, но они шарахнулись от ворот (Господи, мне было противно видеть, как они уходят, даже если они были язычниками!), и позволили китайцу отвести нас и показать, где ждать. Он посадил нас за груду маленьких камней примерно посередине кладбища, недалеко от того места, где появлялся судья Мин, а затем удалился, оставив нас двоих в дозоре наедине. Я никогда раньше не был на месте захоронения китайцев, а ночное время было не слишком приятным для навязчивого знакомства. В ту ночь было новолуние – небольшая стружка, которая почти не давала света, и с того места, где мы были, виднелась извилистая сосновая ветка, которая тянулась прямо через нее, как открытка с картинками – два на пять. Кладбище было темным и тихим, с небольшими кучками камней и каменными плитами, отмечающими могилы, и четырех- или пятифутовой стеной, идущей вокруг него; и каким-то образом, без всякого движения, все это место казалось битком набитым движущимися тенями. Тоже не было ни звука; ни малейшей мелочи; только эти тени; и чем пристальнее вы на них смотрели, тем больше они, казалось, двигались. Тоже было холодно, как я говорил – жутко холодно – и я, и Бак сидели там на корточках, тесно прижавшись друг к другу. Мы ждали, и мы ждали, и мы ждали, и мы промерзли до костей, и, боже! Как мы дрожали! Каждую минуту мы думали, что увидим судью Мина, но прошло много времени, а он все не приходил и не приходил. Вот мы сидим, туго натянутые и готовые лопнуть, как струна банджо, но ничего не видим, кроме дрожащих теней, и ничего не слышим – ничего, кроме мертвой, мертвой тишины.

Внезапно Бак (он может услышать падение булавки за милю) чуть не вырвал кусочек плоти у меня из руки, когда схватил меня.

– Послушай! – сказал он.

Я слушал и слушал, но я ничего не слышал, и я сказал ему об этом.

– Напряги уши.

Потом издалека я действительно начал кое-что слышать. Это был долгий, забавный, жалобный крик, вроде того, как кошки орут друг на друга по ночам. "О-оо-оо, о-оо-оо!" Вот так, и звук становился все ближе и ближе. Затем внезапно кто-то появился на стене кладбища примерно в сотне ярдов от нас – кто-то весь сине-серый на фоне луны – и начал ходить вверх и вниз и кричать. Я знал, что это были слова, но я был так далек от языка, что ничего не знал и не мог разобрать. Я никогда не думал, что сердце парня может так сильно биться о ребра, не вырываясь наружу, а мои волосы так высоко поднялись, что моя шляпа была в трех дюймах от моей головы. Я надеюсь на Господа, что никогда больше не буду так напуган за всю свою жизнь. Я сидел там в трансе от страха и дрожал на месте. Я ничего не знаю о том, что делал Бак, так как мой взгляд был прикован к призраку. Он спрыгнул со стены, крича и свистя, и начал бегать вокруг маленьких каменных куч. Я видел, что это движется в нашу сторону, но я не мог ни пошевелиться ни издать звук; я просто сидел. Внезапно Бак вскакивает и бросается на призрака, раздается ужасный вопль, и они оба с грохотом падают у подножия каменной кучи, катаясь по мелкой гальке; но Бак на верху, и ведьмак под ним и издает самые ужасные визги. Черт возьми, они просто разорвали воздух, эти крики призраков, и они освободили мое заклинание, и я взвыл изо всех сил. Потом Бак тоже начал орать, но мы с призраком оба подняли столько шума, что я некоторое время не понимал, что он говорил. Потом я обнаружил, что он меня обругал.

– Иди сюда, ты, больной… – взвыл он. – Прекрати орать! Я говорю, хватит орать! Разве ты не видишь, кто это? Иди сюда и помоги мне. – Ты думаешь, я собираюсь убить это привидение?

Я кричу.

– Ты жалкий псих, – орет он в ответ, – разве ты не видишь, что это не Мин? Это Ранчо!

Ну, так оно и было. Это было Ранчо, измученный до полусмерти и кричащий изо всех сил, что на него набросились и разбудили посреди такого-то кладбища. Старый приятель думал о Дэггете, ходил во сне и искал, завернувшись в свое одеяло.

– И, – сказал Бак мне, – если бы ты не был в таком дурманном трансе, ты бы услышал, что он кричал. Он кричал: “О-оо-оо, о-оо-оо, здесь Дэггетт! Сюда, мальчик!”, а потом он свистел и снова звал: “Сюда, Дэггетт! Сюда, Дэггетт!” Вот как я понял, что это Ранчо; и, кроме того, он сказал мне, что ходит во сне, когда волнуется.

А потом он еще раз обругал меня.

– Умник, – сказал я, – если ты так чертовски хорошо знал, что это Ранчо, почему ты дал ему такой сильный удар, как ты сделал, и заставил его вот так взволноваться?

– Ну, – сказал Бак как-то застенчиво, – я сам был немного взвинчен, и когда он появился, я, не задумываясь, дал ему подзатыльник; я был слишком взвинчен, чтобы думать. Тише, Ранчо. Тише, старина. Это просто я и Билл. Никто тебя не обидит.

Мы утешили старого Ранчо и привели его в порядок, а потом, когда он почувствовал себя лучше, рассказали ему обо всем – обо всем, кроме того, как Даггетт был убит. И я завернул его в одеяло и отвел его обратно в палатку, пока Бак ходил искать китайца и его банду..

– Он нашел их примерно в полумиле от места, перед домом китайца на Мотт-стрит, все молились, жгли благовония и сбились в кучу, позеленевшие от криков, которые они слышали. Бак, он устроил им длинную трепку о том, что положил призрака, и о том, что судья Мин больше никогда не вернется, а потом он потащил их всех обратно, и похоронил свою пуговицу на куче камней Мина. Он произнес торжественную речь, что китайцы приняли за молитву, но на самом деле он произнес клятву. Бак когда-то был сержантом-новобранцем, знал клятву наизусть, начиная от "Я торжественно клянусь" и заканчивая "помоги мне, Боже". Бак говорит, что видел бы я тогда этих благодарных китайцев: они бы отдали ему всего китайского судью, если бы могли. Они опустились на колени, извивались и целовали его руки, ноги и рукава. Они хотели сопроводить его обратно в лагерь, но он воспротивился этому и сказал "нет", так как он вышел без пропуска и не хотел, чтобы его прибытие было кет-то замечено.

После этого мы взяли Тоинса сторожить Ранчо по ночам, и купили ему еще одну любимую дворняжку, и он больше не бродил, так что судья Мин, казалось, был доволен своей пуговицей Соединенных Штатов и вел себя тихо. Но эти китаезы были самой благодарной бандой, которую вы когда-либо видели. Они приносили нам подарки; всякую снедь – фрукты, птицу, яйца и всевозможную похлебку, некоторые из блюд выглядели очень забавно, но на вкус были ничего; мы жили на широкую ногу, мы трое. Другие парни были в восторге, узнав, как мы это сделали. И я говорю вам, что меня больше никогда не пугали призраки!

Билл сделал паузу, глубоко вздохнул и посмотрел на часы.

– Ну и дела! – сказал он, – почти девять часов. Я должен пройтись по отряду К., повидать сержанта Кифа на минутку, я обещал ему. Прощайте, ребята. Спасибо за табак.

– Оставь себе, приятель. Спасибо за твой рассказ, – крикнул Уитни ему вслед, когда он исчез в коридоре.

– Ну! – сказал Стоун и посмотрел на Хансена.

– Хорошо! – ответил Хансен. Здоровенный швед затрясся от смеха. – Разве он не лучший лжец! Да? Я сам был в четырнадцатом. Это была моя компания – чай. Он даже не был в армии тогда – в девятнадцатом веке.

– Да, – сказал Стоун, – я знал, но я не собирался портить его цветущую историю. Я случайно увидел его призывную карточку только сегодня утром, и единственное, в чем он когда-либо служил раньше, это в двадцать третьем пехотном полку после того, как они вернулись с островов. Он даже никогда не выезжал из Штатов.

– Но откуда он это взял? – спросил Уитни. – Его воображение способно на что угодно, только не на то, чтобы прояснить так много фактов. Конечно, я замечал кое-что и там, и там, но по большей части все было в порядке.

– Я говорю вам, – сказал Хансен, ухмыляясь, – он получил это от старого солдата четырнадцатого полка – Дэна Пауэрсса – в тренировочном лагере прошлой осенью. Мы с ним часто говорили о Китае. Он был в моей старой компании, а потом рассказывал мне, как он и другие парни получили столько дополнительной еды. Я знаю Билла, у него хорошая память.

– Но какая у него наглость! – воскликнул Уайтхолл. – Пытался нам наврать, когда Хансен сидит прямо здесь.

– Это одна вещь, которую он, возможно, забыл, – улыбнулся Хансен.

– Ну, в любом случае, кого это волнует? – сказал Стоун. – Это была очень хорошая история. А теперь убирайтесь все вы. Я хочу завалиться на койку. Пробуждение, кажется, действительно наступает так рано в эти холодные утра. Ну и дела! Хотел бы я иметь какую-нибудь пуговицу, которая заставила бы меня лежать, когда Коротышка хочет, чтобы я встал и объявил перекличку.

Жених-призрак

Автор: Вашингтон Ирвинг

На вершине одной из высот Оденвальда, дикого и романтического урочища Верхней Германии, расположенного недалеко от слияния Майна и Рейна, много-много лет назад стоял замок барона фон Ландсхорта. Сейчас он совсем пришел в упадок и почти погребен среди буковых деревьев и темных елей, над которыми, однако, все еще можно увидеть его старую сторожевую башню, пытающуюся, подобно упомянутому мной бывшему владельцу, высоко держать голову и смотреть вниз на соседнюю страну.

Барон был сухой ветвью великой семьи Катценелленбоген и унаследовал остатки собственности и всю гордость своих предков. Хотя воинственный нрав его предшественников сильно подорвал семейные владения, барон все еще старался поддерживать некоторую видимость былого состояния. Времена были мирные, и немецкая знать, в целом, отказалась от своих неудобных старых замков, расположенных среди гор, как орлиные гнезда, и построила более удобные резиденции в долинах; и все же барон гордо восседал в своей маленькой крепости, лелея с наследственной непреклонностью все старые семейные распри; так что он был в плохих отношениях с некоторыми из своих ближайших соседей из-за споров, которые происходили между их прапрадедами.

У барона был только один ребенок, дочь; но природа, когда она дарует только одного ребенка, всегда компенсирует это, делая его вундеркиндом; так было и с дочерью барона. Все няньки, сплетницы и деревенские кузины уверяли ее отца, что во всей Германии ей нет равных по красоте; и кому, как не им, знать это лучше? Более того, она воспитывалась с большой заботой под присмотром двух незамужних тетушек, которые провели несколько лет своей юности при одном из маленьких немецких дворов и были сведущи во всех областях знаний, необходимых для воспитания прекрасной дамы. Под их руководством она стала чудом свершений. К тому времени, когда ей исполнилось восемнадцать, она умела вышивать до восхищения и нарисовала на гобеленах целые истории святых с такой силой выражения на их лицах, что они выглядели как множество душ в чистилище. Она умела читать без особого труда и прочитала по буквам несколько церковных легенд и почти все рыцарские чудеса Хельденбуха. Она даже достигла значительных успехов в письме; могла подписать свое собственное имя, не пропуская ни одной буквы, и так разборчиво, что ее тети могли прочитать его без очков. Она преуспела в создании маленьких элегантных, ни на что не годных дамских шалостей всех видов; была сведуща в самых заумных танцах того времени; сыграла несколько арий на арфе и гитаре; и знала наизусть все нежные баллады министрелей.

Ее тетки тоже, будучи в молодости великими кокетками, были прекрасно подготовлены к тому, чтобы быть бдительными опекунами и строгими цензорами поведения своей племянницы; ибо нет дуэньи, столь сурово благоразумной и неумолимо благопристойной, как престарелая кокетка. Ее редко выпускали из поля их зрения; она никогда не выходила за пределы владений замка, если ей не прислуживали или, скорее, не наблюдали; ей постоянно читали лекции о строгом этикете и беспрекословном повиновении; а что касается мужчин – тьфу! – ее научили держаться от них на таком расстоянии и с таким абсолютным недоверием, что без соответствующего разрешения она бы и взгляда не бросила на самого красивого кавалера в мире – нет, даже если бы он умирал у ее ног.

Положительные эффекты этой системы были удивительно очевидны. Молодая леди была образцом послушания и корректности. В то время как другие растрачивали свою сладость в сиянии мира и могли быть сорваны и отброшены в сторону любой рукой, она скромно расцветала в свежую и прекрасную женственность под защитой этих безупречных старых дев, подобно бутону розы, распускающемуся среди шипов-хранителей. Ее тетки смотрели на нее с гордостью и ликованием и хвалились, что, хотя все другие молодые леди в мире могут сбиться с пути, все же, слава Богу, ничего подобного не могло случиться с наследницей Катценелленбоген.

Но, как бы скудно ни был обеспечен детьми барон фон Ландсхорт, его хозяйство ни в коем случае не было маленьким, ибо Провидение обогатило его множеством бедных родственников. Они, все до единого, обладали ласковым нравом, свойственным скромным родственникам; были удивительно привязаны к барону и пользовались любым возможным случаем, чтобы прийти толпами и оживить замок. Все семейные праздники отмечались этими добрыми людьми за счет барона; и когда их переполняло хорошее настроение, они заявляли, что на земле нет ничего более восхитительного, чем эти семейные встречи, эти сердечные юбилеи.

Барон, хотя и был маленьким человеком, обладал большой душой, и она наполнялась удовлетворением от сознания того, что он величайший человек в окружающем его маленьком мире. Он любил рассказывать длинные истории о мрачных старых воинах, чьи портреты мрачно взирали со стен вокруг, и он не находил слушателей, равных тем, кто кормился за его счет. Он был страстно увлечен чудесным и твердо верил во все те сверхъестественные истории, которыми изобилуют все горы и долины Германии. Вера его гостей превзошла даже его собственную: они слушали каждую чудесную историю с открытыми глазами и ртом и никогда не переставали удивляться, даже если повторяли ее в сотый раз. Так жил барон фон Ландсхорт, оракул своего стола, абсолютный монарх своей маленькой территории и, прежде всего, счастливый в убеждении, что он мудрейший человек своего времени.

В то время, о котором идет речь в моем рассказе, в замке было большое семейное собрание по делу чрезвычайной важности: там должен был состояться прием предназначенного жениха дочери барона. Между отцом и старым баварским дворянином велись переговоры о том, чтобы объединить достоинство их домов путем женитьбы их детей. Предварительные приготовления были проведены с надлежащей тщательностью. Молодые люди были обручены, не видя друг друга, и было назначено время для церемонии бракосочетания. Молодой граф фон Альтенбург был отозван из армии с этой целью и на самом деле направлялся к барону, чтобы принять свою невесту. От него даже были получены послания из Вюрцбурга, где он был случайно задержан, в которых упоминались день и час, когда можно было ожидать его прибытия.

В замке шла суматошная подготовка к тому, чтобы оказать ему подобающий прием. Прекрасная невеста была одета с необычайной тщательностью. Две тетки следили за ее туалетом и целое утро ссорились из-за каждой детали ее платья. Юная леди воспользовалась их состязанием, чтобы следовать своему собственному вкусу; и, к счастью, это был хороший конкурс. Она выглядела так прелестно, как только мог пожелать юный жених; и трепет ожидания усиливал блеск ее прелестей.

Порывы ветра, покрывавшие ее лицо и шею, легкое вздымание груди, взгляд, время от времени погруженный в задумчивость, – все выдавало тихое волнение, происходившее в ее маленьком сердце. Тетушки постоянно вертелись вокруг нее, ибо незамужние тетушки склонны проявлять большой интерес к делам такого рода. Они давали ей целый мир строгих советов, как вести себя, что говорить и каким образом принять ожидаемого любовника.

Барон был не менее занят приготовлениями. По правде говоря, ему было совершенно нечего делать; но от природы он был вспыльчивым суетливым человечком и не мог оставаться пассивным, когда весь мир спешил. Он прошелся по замку сверху донизу с видом бесконечной тревоги; он постоянно отрывал слуг от работы, чтобы увещевать их быть прилежными; и жужжал по всем залам и комнатам, лениво беспокойный и назойливый, как муха из синей бутылки в теплый летний день.

Тем временем откормленный теленок был убит; леса огласились криками охотников; кухня была переполнена веселыми возгласами; в погребах появились целые океаны Рейнвейна и Ферневейна; и даже большая гейдельбергская бочка была заложена под пожертвования. Все было готово к приему высокого гостя в истинном духе немецкого гостеприимства, но гость задержался, чтобы появиться. Час тянулся за часом. Солнце, которое изливало свои нисходящие лучи на богатый лес Оденвальда, теперь просто сияло на вершинах гор. Барон взобрался на самую высокую башню и напряг зрение в надежде разглядеть вдали графа и его приближенных. Однажды ему показалось, что он видит их; из долины донеслись звуки рогов, сопровождаемые горным эхом. Далеко внизу было видно несколько всадников, медленно продвигавшихся по дороге, но когда они почти достигли подножия горы, они внезапно повернули в другом направлении. Последний луч солнца исчез – летучие мыши начали порхать в сумерках – дорога становилась все тусклее и тусклее для обзора; и казалось, что там никого нет кроме крестьян, время от времени возвращающихся со своей работы.

В то время как старый замок в Ландсхорте пребывал в таком замешательстве, в другой части Оденвальда происходила очень интересная сцена.

Молодой граф фон Альтенбург спокойно шел по своему маршруту той трезвой трусцой, какой мужчина движется к браку, когда его друзья избавили его от всех хлопот и неопределенности, связанных с ухаживанием, и невеста ждет его так же определенно, как ужин в конце его путешествия. В Вюрцбурге он встретил молодого товарища по оружию, с которым ему довелось повидать службу на границах: Германа фон Штаркенфауста, одного из самых крепких людей и достойных сердец немецкого рыцарства, который теперь возвращался из армии. Замок его отца находился недалеко от старой крепости Ландсхорт, хотя наследственная вражда сделала семьи враждебными и чужими друг другу.

В момент сердечного признания молодые друзья рассказали обо всех своих прошлых приключениях и судьбах, и граф рассказал всю историю своей предполагаемой свадьбы с молодой леди, которую он никогда не видел, но о чьих прелестях он получил самые захватывающие описания.

Поскольку маршрут друзей лежал в одном направлении, они договорились проделать оставшуюся часть своего путешествия вместе, и, чтобы они могли сделать это более неторопливо, выехали из Вюрцбурга в ранний час, граф дал указания своей свите следовать за ним и догонять его.

Они развлекались воспоминаниями о своих военных сценах и приключениях, но граф был склонен время от времени немного занудствовать, рассказывая о предполагаемых прелестях своей невесты и о счастье, которое его ожидало.

Таким образом, они вошли в горы Оденвальда и пересекали один из его самых уединенных и поросших густым лесом перевалов. Хорошо известно, что леса Германии всегда кишили разбойниками, как ее замки призраками; и в это время первые были особенно многочисленны из-за орд распущенных солдат, бродивших по стране. Поэтому не покажется странным, что на кавалеров напала банда этих отставших посреди леса. Они храбро защищались, но были почти разбиты, когда на помощь им подоспела свита графа. При виде их разбойники обратились в бегство, но только после того, как граф получил смертельную рану. Его медленно и осторожно доставили обратно в город Вюрцбург, и из соседнего монастыря был вызван монах, который славился своим умением лечить как душу, так и тело, но половина его мастерства была излишней; минуты несчастного графа были сочтены.

На последнем издыхании он умолял своего друга немедленно отправиться в замок Ландсхорт и объяснить роковую причину того, что он не явился на свидание со своей невестой. Хотя он и не был самым пылким из любовников, он был одним из самых пунктуальных людей и, казалось, искренне заботился о том, чтобы его миссия была выполнена быстро и вежливо.

– Пока этого не будет сделано, – сказал он, – я не буду спокойно спать в своей могиле!

Он повторил эти последние слова с особой торжественностью. Просьба, в такой впечатляющий момент, не допускала колебаний. Штаркенфауст попытался успокоить его; пообещал верно исполнить его желание и протянул ему руку в торжественном залоге. Умирающий пожал ее в знак признательности, но вскоре впал в бред – бредил о своей невесте, о своих помолвках, о своем обещании; приказал подать лошадь, чтобы он мог ехать в замок Ландсхорт; и скончался в воображаемом акте прыжка в седло.

Штаркенфауст вздохнул и пролил солдатскую слезу по поводу безвременной участи своего товарища, а затем задумался о неловкой миссии, которую он взял на себя. На сердце у него было тяжело, а в голове царило смятение, ибо ему предстояло явиться незваным гостем среди враждебных людей и омрачить их веселье вестью, роковой для их надежд. Тем не менее, в его груди шевельнулось определенное любопытство увидеть эту широко известную красоту Катценелленбогена, так предусмотрительно закрытую от мира; ибо он был страстным поклонником дам, и в его характере была доля эксцентричности и предприимчивости, которые заставляли его любить все необычные приключения.

Перед своим отъездом он сделал все необходимые приготовления со святым братством монастыря для похорон своего друга, который должен был быть похоронен в кафедральном соборе Вюрцбурга рядом с некоторыми из его знаменитых родственников; и траурная свита графа взяла на себя заботу о его останках.

Теперь самое время вернуться к древней семье Катценелленбогенов, которые с нетерпением ждали своего гостя, а еще больше – обеда, и к достойному маленькому барону, которого мы оставили проветриваться на сторожевой башне.

Наступила ночь, но по-прежнему никто из гостей не появлялся. Барон спустился с башни в отчаянии. Банкет, который откладывался с часу на час, больше нельзя было откладывать. Мясо уже было пережарено, повар был в агонии, и все домочадцы походили на гарнизон, поредевший от голода. Барону пришлось неохотно отдавать распоряжения о пиршестве без присутствия гостя. Все сидели за столом и как раз собирались начать, когда звук рога из-за ворот возвестил о приближении незнакомца. Еще один долгий взрыв наполнил эхом старые дворы замка, и на него ответил страж со стен. Барон поспешил принять своего будущего зятя.

Подъемный мост был опущен, и незнакомец стоял перед воротами. Он был высоким, галантным кавалером верхом на черном скакуне. Его лицо было бледным, но у него были сияющие романтические глаза и вид величественной меланхолии.

Барон был немного огорчен тем, что он явился в таком скромном обличие. Его достоинство на мгновение было задето, и он был склонен считать это недостатком должного уважения к важному событию и важной семье, с которой ему предстояло быть связанным. Однако он успокоил себя, придя к выводу, что, должно быть, юношеское нетерпение побудило его тронуться в путь раньше, чем его сопровождающие.

– Простите, – сказал незнакомец, – что врываюсь к вам так не вовремя…

Тут барон прервал его, рассыпавшись в комплиментах и приветствиях, ибо, по правде говоря, он гордился своей вежливостью и красноречием.

Незнакомец попытался раз или два остановить поток слов, но тщетно, поэтому он склонил голову и позволил ему течь дальше. К тому времени, как барон сделал паузу, они достигли внутреннего двора замка; и незнакомец снова собирался заговорить, когда его снова прервало появление женской части семьи, ведущей вперед съежившуюся и покрасневшую невесту. Мгновение он смотрел на нее как зачарованный; казалось, вся его душа сияла в этом взгляде и покоилась на этой прекрасной фигуре. Одна из незамужних тетушек что-то прошептала ей на ухо; она сделала усилие, чтобы заговорить; ее влажные голубые глаза робко поднялись; она бросила робкий вопросительный взгляд на незнакомца и снова опустила глаза в землю. Слова замерли, но на ее губах играла милая улыбка, а мягкая ямочка на щеке свидетельствовала о том, что ее взгляд не был неудовлетворен. Для девушки нежного восемнадцатилетнего возраста, весьма предрасположенной к любви и супружеству, было невозможно не быть довольной таким галантным кавалером.

Поздний час, в который прибыл гость, не оставлял времени для переговоров. Барон был категоричен, отложил все частные разговоры до утра и повел гостей на нетронутый банкет.

Его подали в большом зале замка. По стенам висели всеми любимые портреты героев дома Катценелленбогенов и трофеи, которые они добыли на поле боя и в погоне. Изрубленные щиты, расщепленные рыцарские копья и изодранные знамена были перемешаны с трофеями лесной войны; челюсти волка и клыки кабана жутко скалились среди арбалетов и боевых топоров, а пара огромных оленьих рогов разветвлялась прямо над головой юного жениха.

Кавалер почти не обращал внимания ни на компанию, ни на развлечения. Он едва попробовал угощение, но, казалось, был поглощен восхищением своей невестой. Он разговаривал тихим голосом, который нельзя было подслушать, потому что язык любви никогда не бывает громким, но где женское ухо настолько тупое, чтобы не уловить самый тихий шепот влюбленного? В его манерах была смесь нежности и серьезности, которая, по-видимому, оказала сильное воздействие на молодую леди. Ее румянец появлялся и исчезал, пока она слушала с глубоким вниманием. Время от времени она, краснея, отвечала что-нибудь, а когда он отводил глаза, украдкой бросала взгляд на его романтическое лицо и испускала тихий вздох нежного счастья. Было очевидно, что молодая пара была полностью влюблена. Тетушки, глубоко сведущие в тайнах сердца, заявили, что они влюбились друг в друга с первого взгляда.

Пир продолжался весело или, по крайней мере, шумно, поскольку все гости были наделены тем острым аппетитом, который сопутствует легким кошелькам и горному воздуху. Барон рассказывал свои лучшие и самые длинные истории, и никогда еще он не рассказывал их так хорошо и с таким большим эффектом. Если там было что-то удивительное, его слушатели терялись в изумлении, а если что-то шуточное, они обязательно смеялись точно в нужном месте. Барон, правда, как и большинство великих людей, был слишком горд, чтобы произнести какую-либо шутку, кроме скучной, однако, ее всегда подкрепляла пара превосходных вин; и даже скучная шутка за собственным столом, поданная с веселым старым вином, неотразима. Много хороших слов было сказано более бедными и острыми умами, которые не выдержали бы повторения, за исключением подобных случаев; много лукавых речей, нашептанных на ушко дамам, от которых они чуть не содрогнулись от сдерживаемого смеха; и одна-две песни, которые проревел бедный, но веселый и широколицый кузен барона. Это заставило тетушек вспомнить своих поклонников.

Среди всего этого веселья незнакомый гость сохранял самую необычную и не по сезону серьезность. По мере приближения вечера выражение его лица становилось все более унылым, и, как это ни странно, даже шутки барона, казалось, только усугубляли его меланхолию. Временами он погружался в свои мысли, а временами его взгляд беспокойно блуждал, что свидетельствовало о наличии ума, но не в своей тарелке. Его беседы с невестой становились все более и более серьезными и таинственными. Опускающиеся тучи начали скрывать светлую безмятежность ее чела, и дрожь пробежала по ее нежному телу.

Все это не могло ускользнуть от внимания компании. Их веселье было охлаждено необъяснимой мрачностью жениха; их настроение было заражено; они обменивались шепотом и взглядами, сопровождаемыми пожатием плеч и сомнительным покачиванием головы. Песня и смех звучали все реже и реже; в разговоре наступали тоскливые паузы, которые, в конце концов, сменялись дикими историями и сверхъестественными легендами. Одна мрачная история породила другую, еще более мрачную, и барон чуть не довел некоторых дам до истерики историей о всаднике-гоблине, который увез прекрасную Леонору; ужасная история, которая с тех пор была облечена в превосходные стихи, и которую читает и которой верит весь мир.

Жених выслушал эту историю с глубоким вниманием. Он не сводил глаз с барона и, по мере того как рассказ подходил к концу, начал постепенно подниматься со своего места, становясь все выше и выше, пока, на взгляд зачарованного барона, он, казалось, почти превратился в гиганта. В тот момент, когда рассказ был закончен, он глубоко вздохнул и торжественно попрощался с компанией. Все они были в изумлении. Барон был совершенно поражен, как громом.

– Что! Собираешься покинуть замок в полночь? Да ведь все было приготовлено для твоего приема; для тебя была приготовлена комната, если бы ты пожелал удалиться.

Незнакомец печально и таинственно покачал головой:

– Сегодня ночью я должен преклонить голову в другой комнате!

В этом ответе и в тоне, которым он был произнесен, было что-то такое, что заставило сердце барона предчувствовать беду, но он собрался с силами и повторил свои гостеприимные просьбы.

Незнакомец молча, но решительно качал головой на каждое предложение и, помахав на прощание компании, медленно вышел из зала. Незамужние тетушки были совершенно ошеломлены – невеста опустила голову, и слеза навернулась ей на глаза.

Барон последовал за незнакомцем в большой двор замка, где черный конь стоял, роя землю и фыркая от нетерпения. Когда они подошли к порталу, чья глубокая арка была тускло освещена факелом, незнакомец остановился и обратился к барону глухим голосом, который сводчатый потолок делал еще более замогильным.

– Теперь, когда мы одни, – сказал он, – я расскажу вам о причине моего ухода. У меня торжественное, незаменимое дело…

– Почему, – сказал барон, – вы не можете послать кого-нибудь вместо себя?

– Это не подлежит замене, я должен присутствовать на нем лично – я должен отправиться в Вюрцбургский собор…

– Да, – сказал барон, набравшись духу, – но не раньше, чем завтра… Завтра ты отведешь туда свою невесту.

– Нет! Нет! – ответил незнакомец с удесятеренной торжественностью. – Я обручен не с невестой, а с червями! Черви ждут меня! Я мертвец, меня убили грабители, мое тело лежит в Вюрцбурге, в полночь меня должны похоронить. Могила ждет меня, я должен прийти на встречу!

Он вскочил на своего черного скакуна, промчался по подъемному мосту, и стук копыт его лошади потонул в свисте ночного ветра.

Барон вернулся в зал в крайнем смятении и рассказал о том, что произошло. Две дамы сразу упали в обморок, других затошнило при мысли о банкете с призраком. Некоторые считали, что это мог быть дикий охотник, известный в немецкой легенде. Некоторые говорили о горных духах, лесных демонах и других сверхъестественных существах, с которыми добрые люди Германии так жестоко обращались с незапамятных времен. Один из бедных родственников осмелился предположить, что это, возможно, какая-то дикая выходка молодого кавалера и что сама мрачность каприза, казалось, соответствовала столь меланхоличному персонажу. Это, однако, навлекло на него негодование всей компании, и особенно барона, который смотрел на него не лучше, чем на неверующего; так что он был вынужден как можно скорее отречься от своей ереси и обратиться в веру истинно верующих.

Но каковы бы ни были сомнения, они были полностью рассеяны прибытием на следующий день регулярных сообщений, подтверждающих информацию об убийстве молодого графа и его погребении в Вюрцбургском соборе.

Смятение в замке вполне можно себе представить. Барон заперся в своей комнате. Гости, пришедшие порадоваться вместе с ним, и подумать не могли о том, чтобы бросить его в беде. Они бродили по дворам или собирались группами в зале, качая головами и пожимая плечами из-за проблем такого хорошего человека. И дольше, чем когда-либо, сидели за столом, и ели и пили более энергично, чем когда-либо, чтобы поддержать свой дух. Но положение овдовевшей невесты было самым плачевным. Потерять мужа еще до того, как она его обняла, и такого мужа! Если сам призрак мог быть таким милостивым и благородным, то каким же должен был быть живой человек! Она наполнила дом причитаниями.

Ночью на второй день своего вдовства она удалилась в свою комнату в сопровождении одной из своих теток, которая настояла на том, чтобы спать с ней. Тетя, которая была одной из лучших рассказчиц историй о привидениях во всей Германии, только что рассказывала одну из своих самых длинных историй и заснула в самом разгаре. Комната была удаленной и выходила окнами в небольшой сад. Племянница лежала, задумчиво глядя на лучи восходящей луны, дрожавшие на листьях осины перед решеткой. Часы на замке только что пробили полночь, когда из сада донеслась тихая музыка. Она поспешно поднялась с кровати и легко подошла к окну. Высокая фигура стояла в тени деревьев. Когда он поднял голову, луч лунного света упал на его лицо. Небо и земля! Она увидела призрак жениха! В этот момент громкий крик донесся до ее слуха, и ее тетя, которая была разбужена музыкой и молча последовала за ней к окну, упала в ее объятия. Когда она посмотрела снова, призрак исчез.

Из двух женщин тетя сейчас больше всего нуждалась в утешении, потому что была совершенно вне себя от ужаса. Что касается молодой леди, то даже в призраке ее возлюбленного было что-то такое, что казалось милым. В нем все еще сохранялось подобие мужественной красоты; и хотя тень мужчины мало подходит для того, чтобы удовлетворить чувства влюбленной девушки, все же там, где нет ничего существенного, даже это утешает. Тетя заявила, что никогда больше не будет спать в этой комнате; племянница в кои-то веки проявила непреклонность и столь же решительно заявила, что ни в какой другой комнате замка спать не будет: в результате ей пришлось спать в ней одной, но она взяла с тети обещание не рассказывать историю о призраке, чтобы ей не отказали в единственном меланхолическом наслаждении, которое оставалось ей на земле – жизнь в комнате, над которой тень-хранитель ее возлюбленного несла свои ночные бдения.

Неизвестно, как долго добрая старая леди соблюдала бы это обещание, потому что она очень любила говорить о чудесном, и стремилась быть первой в том, чтобы первой рассказать страшную историю; однако по соседству до сих пор вспоминают ее, как памятный пример женской скрытности. Секрет она держала при себе целую неделю. Когда однажды утром за завтраком ее внезапно освободили от всех дальнейших ограничений, сообщив, что юную леди нигде не найти. Ее комната была пуста, на кровати никто не спал, окно было открыто, и птица улетела!

Изумление и озабоченность, с которыми было получено это известие, могут себе представить только те, кто был свидетелем волнения, которое неудачи великого человека вызывают среди его друзей. Даже бедные родственники на мгновение отвлеклись от неутомимых трудов копателя, когда тетя, которая сначала потеряла дар речи, заломила руки и закричала: “Гоблин! Гоблин! Ее унес гоблин!

В нескольких словах она рассказала об ужасной сцене в саду и пришла к выводу, что призрак, должно быть, унес свою невесту. Двое слуг подтвердили это мнение, поскольку около полуночи они слышали стук лошадиных копыт, спускавшихся с горы, и не сомневались, что это был призрак на своем черном коне, уносивший ее к могиле. Все присутствующие были поражены ужасной вероятностью, поскольку события подобного рода чрезвычайно распространены в Германии, о чем свидетельствуют многие достоверные истории.

В каком плачевном положении оказался бедный барон! Какая душераздирающая дилемма для любящего отца и члена великой семьи Катценелленбоген! Его единственная дочь либо была увлечена в могилу, либо у него должен был быть какой-нибудь лесной демон в качестве зятя и, возможно, стая внуков-гоблинов. Как обычно, он был совершенно сбит с толку, и весь замок пришел в смятение. Людям было приказано сесть на лошадей и прочесать все дороги, тропинки и долины Оденвальда. Сам барон только что натянул сапоги, подпоясался мечом и собирался вскочить на коня, чтобы отправиться на сомнительный поиск, когда его остановило новое видение. Видели, как к замку приближалась дама верхом на коне в сопровождении кавалера верхом на лошади. Она подскакала к воротам, соскочила с лошади и, упав к ногам барона, обняла его колени. Это была его потерянная дочь, а ее спутник – Призрак Жениха! Барон был поражен. Он посмотрел на свою дочь, затем на призрак и почти усомнился в свидетельстве своих чувств. Последний тоже чудесно улучшил свою внешность со времени своего визита в мир духов. Его платье было великолепным и подчеркивало благородную фигуру с мужественной симметрией. Он больше не был бледным и меланхоличным. Его прекрасное лицо пылало юностью, а в больших темных глазах бушевала радость.

Тайна вскоре прояснилась. Кавалер (ибо, по правде говоря, как вы, должно быть, все это время знали, он не был гоблином) представился сэром Германом фон Штаркенфаустом. Он рассказал о своем приключении с молодым графом. Он рассказал, как поспешил в замок, чтобы сообщить неприятную весть, но красноречие барона прерывало его при каждой попытке рассказать свою историю. Как вид невесты полностью пленил его, и что, проведя несколько часов рядом с ней, он молчаливо допустил ошибку, чтобы продолжить. Как он был крайне озадачен тем, каким образом сделать достойное отступление, пока рассказы барона о гоблинах не подсказали ему его эксцентричный уход. Как, опасаясь феодальной вражды семьи, он повторил свои визиты тайком – бродил по саду под окном молодой леди, ухаживал, завоевал, уехал с триумфом, и, одним словом, женился на красавице.

При любых других обстоятельствах барон был бы непреклонен, ибо он был непоколебим в отцовской власти и искренне упорствовал во всех семейных распрях, но он любил свою дочь; он оплакивал ее как потерянную; он радовался, что она все еще жива; и, хотя ее муж был враждебного дома, но, слава богу, он не был гоблином. Следует признать, что в шутке рыцаря о том, что он мертвец, было что-то, что не совсем соответствовало его представлениям о строгой правдивости, но несколько присутствовавших старых друзей, которые служили на войнах, заверили его, что в любви простительна любая уловка и что кавалер имеет право на особые привилегии, поскольку недавно служил солдатом.

Таким образом, все было благополучно улажено. Барон тут же простил молодую пару. Веселье в замке возобновилось. Бедные родственники переполняли этого нового члена семьи любящей добротой; он был таким галантным, таким щедрым – и таким богатым. Тетушки, правда, были несколько шокированы тем, что их система строгого уединения и пассивного послушания была столь неудачным примером, но приписали все это их небрежности, когда они не закрыли окна решетками. Одна из них была особенно огорчена тем, что ее чудесная история была испорчена, и что единственный призрак, которого она когда-либо видела, оказался подделкой, но племянница казалась совершенно счастливой, найдя его из плоти и крови – и на этом история заканчивается.

Призрак Таппингтона (из легенд Инголдсбай)

Рассказано: Ричард Бархэм

– Однако это очень странно. Что могло с ними случиться? – сказал Чарльз Сифорт, заглядывая под балдахин старомодной кровати в старомодной комнате еще более старомодного особняка. – Это чертовски странно, и я не могу ничего поделать. Ну, Барни, где они? И где, черт возьми, ты?

На это обращение ответа не последовало, и лейтенант, который в основном был разумным человеком, по крайней мере, настолько разумным, насколько можно ожидать от любого молодого джентльмена двадцати двух лет, состоящего на “службе”, остыл, когда подумал, что его слуга едва ли может ответить экспромтом на призыв, который он не мог услышать.

Обращение к колокольчику дало положительный результат, и по галерее зазвучали шаги самого крепкого парня, который когда-либо затыкал трубку из глины за пояс.

– Заходи! – сказал его хозяин.

Безуспешная попытка выломать дверь напомнила мистеру Сифорту, что он заперся изнутри.

– Клянусь Небом! Это самая странная вещь из всех, – сказал он, поворачивая ключ и впуская мистера Магуайра в свою спальню. – Барни, где мои штаны?

– Дело в штанах? – спросил камердинер, окидывая комнату вопросительным взглядом. – Дело в штанах, сэр?

– Да, что ты с ними сделал?

– Тогда понятно, ваша честь, они были на вас, когда вы ложились спать, и примерно здесь они будут, я уверен.

Барни поднял модную тунику с кресла с тростниковой спинкой, продолжая осмотр. Но поиски были тщетны; там была вышеупомянутая туника, был элегантный жилет из керсеймера, но самой важной вещи в гардеробе джентльмена все еще не хватало.

– Где они могут быть? – спросил хозяин с сильным ударением на вспомогательном глаголе.

– Кто же его знает, – сказал мужчина.

– Тогда, должно быть, это все-таки был дьявол, который был здесь и унес их! – воскликнул Сифорт, глядя прямо в лицо Барни.

Мистер Магуайр не был лишен суеверий своих соотечественников, но все же он выглядел так, как будто не совсем разделял последовательность событий.

Его хозяин прочитал недоверие на его лице.

– Ну, говорю тебе, Барни, я положил их туда, на это кресло, когда лег в постель, и, клянусь Небом! Я отчетливо видел призрак старика, о котором мне рассказывали, который пришел в полночь, надел мои штаны и ушел в них.

– Может быть и так, – последовал осторожный ответ.

– Я думал, конечно, что это был сон, но тогда, где, черт возьми, штаны?

Этот вопрос было легче задать, чем ответить. Барни возобновил поиски, в то время как лейтенант скрестил руки на груди и, прислонившись к креслу, погрузился в задумчивость.

– В конце концов, это, должно быть, какой-то трюк моих любящих посмеяться кузин, – сказал Сифорт.

– Ах! Тогда, дамы! – вмешался мистер Магуайр, хотя замечание было адресовано не ему. – И кто же это – мисс Каролина или мисс Фанни, которые украли вещи вашей чести?

– Я даже не знаю, что об этом думать, – продолжал осиротевший лейтенант, все еще говоря монологом, с сомнением поглядывая на дверь комнаты. – Я заперся, это точно; и – но должен же быть какой-то другой вход в комнату! Я вспомнил, черная лестница; как я мог быть таким дураком?

И он пересек комнату туда, где в дальнем углу смутно виднелась низкая дубовая дверь. Он остановился перед ней. Теперь ничто не скрывало ее, но на двери были следы того, что в какой-то более ранний период она была скрыта гобеленом, остатки которого все еще покрывали стены по обе стороны портала.

– Должно быть, они прошли тут, – сказал Сифорт. – Я всем сердцем жалею, что не поймал их!

– Ох! Котята! – вздохнул мистер Барни Магуайр.

Но тайна была все так же далека от разгадки, как и прежде. Правда, там была “другая дверь”; но и она, при осмотре, была заперта еще прочнее, чем та, что открывалась на галерею, – два тяжелых засова с внутренней стороны эффективно предотвращали любой прорыв на бивуак лейтенанта с этой стороны. Он был озадачен больше, чем когда-либо; и самый тщательный осмотр стен и пола не пролил никакого света на этот предмет: ясно было только одно – штаны исчезли!

– Это очень странно, – сказал лейтенант.

Тэппингтон (обычно называемый Тэптон) Эверард – старинное, но просторное поместье в восточной части графства Кент. Бывший владелец был верховным шерифом во времена Елизаветы, и до сих пор сохранилось много темных и унылых преданий о распущенности его жизни и чудовищности его преступлений. Долина, в которую, как было замечено, вошла дочь смотрителя, но, как известно, никогда не покинула ее, все еще мрачно хмурится, как в былые времена; в то время как неистребимое пятно крови на дубовой лестнице все еще бросает вызов объединенной энергии мыла и песка. Но именно с одной конкретной комнатой, как говорят, связано более зверское деяние. Незнакомый гость – так гласит легенда – неожиданно прибыл в особняк “Плохого сэра Джайлса”. Они встретились в кажущейся дружбе, но плохо скрываемая хмурость на лбу их хозяина сказала слугам, что визит не был желанным; банкет, однако, не обошел стороной; кубок с вином циркулировал свободно – возможно, слишком свободно, – поскольку звуки раздора, наконец, достигли ушей даже отсутствующих слуг, поскольку они изо всех сил старались подражать своим хозяевам в нижнем зале. Встревоженные, некоторые из них отважились приблизиться к гостиной, один, старый и любимый слуга дома, зашел так далеко, что нарушил уединение своего хозяина. Сэр Джайлс, уже принявший на грудь, яростно потребовал его отсутствия, и он удалился; однако, не раньше, чем он отчетливо услышал из уст незнакомца угрозу, что “в его кармане есть то, что может опровергнуть право рыцаря отдавать этот или любой другой приказ в стенах Тэптона".

Вторжение, хотя и кратковременное, казалось, произвело благотворный эффект; голоса спорящих утихли, и беседа с тех пор велась в более приглушенном тоне, пока, когда наступил вечер, прислуга, когда ее позвали с огнями, не обнаружила, что не только сердечность восстановлена, но и была задумана еще более глубокая пирушка. Были приготовлены свежие блюда, причем из самых отборных закромов; и только в поздний или, скорее, ранний час гуляки разошлись по своим комнатам.

Комната, отведенная незнакомцу, занимала первый этаж восточного угла здания и когда-то была любимой комнатой самого сэра Джайлса. Сплетни приписывали это предпочтение легкости, которую потайная лестница, сообщающаяся с территорией, давала ему во времена старого рыцаря, чтобы он мог следовать своим порочным путям, не подвергаясь родительскому надзору; соображение, которое перестало иметь значение, когда смерть его отца оставила его бесконтрольным хозяином своего поместья и действия. С этого периода сэр Джайлс обосновался в так называемых “парадных апартаментах”, и “дубовая комната” редко использовалась, за исключением случаев необычайного праздника или когда святочное полено собирало необычно большое количество гостей вокруг рождественского очага.

В эту богатую событиями ночь она была приготовлена для неизвестного посетителя, который искал свое ложе, нагретое и воспаленное от его полуночных оргий, а утром был найден в своей постели распухший и почерневший труп. На теле не было никаких следов насилия, но мертвенно-бледный оттенок губ и некоторые темные пятна, видимые на коже, вызвали подозрения, которые те, кто их питал, были слишком робки, чтобы высказать. Апоплексический удар, вызванный эксцессами предыдущей ночи, личный доктор сэра Джайлса объявил причиной его внезапного ухода. Тело было похоронено с миром; и хотя некоторые качали головами, наблюдая за поспешностью, с которой совершались похоронные обряды, никто не осмеливался роптать. Возникли другие события, которые отвлекли внимание оставшихся; умы людей были заняты волнующей политикой дня, и близкое приближение этой грозной армады, столь тщетно присваивающий себе титул, опровергнуть который пытались сами стихии, объединившиеся с человеческой доблестью, вскоре вмешалось, чтобы ослабить, если не стереть, всякую память о безымянном незнакомце, умершем в стенах Тэптона Эверарда.

Шли годы: “Плохой сэр Джайлс” сам давно ушел на тот свет, последний, как считалось, из его прямой линии, хотя иногда слышали, как некоторые из пожилых арендаторов говорили о старшем брате, который исчез в молодости и так и не унаследовал дом. Одно время ходили также слухи о том, что он оставил сына в чужих краях, но они угасли, и не произошло ничего, что могло бы их поддержать: имущество безраздельно перешло к боковой ветви семьи, а тайна, если таковая вообще существовала, была похоронена на кладбище Дентон, в одинокой могиле таинственного незнакомца. Только одно обстоятельство, произошедшее после длительного промежутка времени, возродило память об этих событиях. Несколько рабочих, занятых уборкой старой плантации с целью выращивания на ее месте современного кустарника, выкопали, выполняя свою задачу, покрытые плесенью остатки того, что, по-видимому, когда-то было одеждой. При более тщательном осмотре от шелковых разрезов и грубой вышивки осталось достаточно, чтобы определить, что реликвии когда-то были частью пары штанин. Несколько выпавших из них бумаг, совершенно неразборчивых от сырости и возраста, были переданны безграмотными крестьянами тогдашнему владельцу поместья.

Был ли сквайр более успешен в их расшифровке, никогда не было известно; он, конечно, никогда не упоминал об их содержании; и мало кто бы подумал об этом, если бы не неприятная память одной старой женщины, которая заявила, что слышала, как ее дедушка сказал, что, когда “странный гость” был отравлен, хотя все остальная его одежда была там, его штаны, предполагаемое хранилище предполагаемых документов, так и не удалось найти. Хозяин Тэптон Эверарда улыбнулся, когда услышал намек леди Джонс на деяния, которые могли бы поставить под сомнение законность его собственного титула в пользу какого-то неизвестного потомка какого-то неизвестного наследника; и на эту историю редко ссылались, за исключением одного или двух торговцев чудом, которые слышали, что другие видели Призрак старого сэра Джайлса в ночном колпаке выходящим из задней двери и входящим в соседнюю рощу и в агонии заламывающего свои темные руки, словно тщетно ищущего что-то спрятанное среди вечнозеленых растений. Комната смерти незнакомца, конечно, время от времени посещалась призраками со времени его кончины; но периоды посещений в последнее время стали очень редкими – даже миссис Ботерби, экономка, была вынуждена признать, что за время своего долгого пребывания в поместье она никогда “не сталкивалась ни с чем худшим, чем она сама”; хотя, как позже добавила старая леди по более зрелом размышлении, “Должна сказать, мне кажется, я однажды видела дьявола”.

Такова была легенда, связанная с Тэптоном Эверардом, и такова история, которую жизнерадостная Кэролайн Инголдсби подробно рассказала своему столь же непостоянному кузену Чарльзу Сифорту, лейтенанту достопочтенного Второго полка Бомбейских фехтовальщиков Ост-Индской компании, когда они рука об руку прогуливались по галерее, украшенной примерно дюжиной мрачных портретов предков и, среди прочих, портретом самого грозного сэра Джайлса. Доблестный командир в то самое утро нанес свой первый визит в дом своего дяди по материнской линии после нескольких лет отсутствия, проведенных со своим полком на засушливых равнинах Индостана, откуда он теперь вернулся в трехлетний отпуск. Он ушел мальчиком, но вернулся мужчиной. Впечатление, произведенное на его юношеское воображение его любимой кузиной, осталось неизменным, и в Тэптон он направил свои шаги еще до того, как отправился в дом своей овдовевшей матери, утешая себя в этом нарушении сыновнего этикета мыслью, что, поскольку поместье было практически на его пути, это было бы было бы невежливо пройти, так сказать, мимо двери его родственников, не заглянув просто на несколько часов.

Но он нашел своего дядю таким же гостеприимным, а кузину более очаровательной, чем когда-либо; и взгляды одного и просьбы другого вскоре исключили возможность отказа продлить “несколько часов” до нескольких дней, хотя дом в тот момент был полон гостей.

Питерсы были из Рамсгейта; мистер, миссис и две мисс Симпкинсоны из Бата приехали провести месяц с семьей; а Том Инголдсби привез своего друга по колледжу, достопочтенного Огастеса Саклтумбкина, с его грумом и пойнтерами, на двухнедельную охоту. А еще была миссис Оглтон, богатая молодая вдова с большими черными глазами, которая, как говорили люди, имела виды на молодого сквайра, хотя миссис Ботерби в это не верила; и, прежде всего, была мадемуазель Полин, ее камеристка, которая “убивала” все и вся и кричала “Quel horreur!” при виде шляпки миссис Ботерби. Короче говоря, по собственному выражению последней и очень уважаемой леди, дом был “битком набит” до самых чердаков – все, кроме “дубовой комнаты”, которая, поскольку лейтенант выразил самое великодушное пренебрежение к призракам, была немедленно отведена под его конкретное жилье. Мистер Магуайр тем временем был вынужден делить комнату с Оливером Доббсом, личным человеком сквайра.

– Пойдем, Чарльз, чайник совсем остынет, твой завтрак будет совершенно испорчен. Что могло заставить тебя так бездельничать?

Таково было утреннее приветствие мисс Инголдсби военному, когда он вошел в зал для завтрака через полчаса после последнего участника вечеринки.

– Действительно, симпатичный джентльмен, с которым можно договориться о встрече, – вмешалась мисс Фрэнсис. – Что стало с нашей прогулкой к скалам перед завтраком?

– Ой! Молодые люди теперь никогда не думают о том, чтобы сдержать обещание, – сказала миссис Питерс, маленькая женщина с лицом хорька и подведенными глазами.

– Когда я был молодым человеком, – сказал мистер Питерс, – я помню, я всегда считал важным…

– Скажите на милость, как давно это было? – спросил мистер Симпкинсон из Бата.

– Ну, сэр, когда я женился на миссис Питерс, мне было… дайте подумать… мне было…

– Прошу тебя, придержи язык, П., и ешь свой завтрак! – перебила его лучшая половина, которая смертельно боялась хронологических отсылок. – Очень невежливо отягощать людей своими семейными делами.

Лейтенант к этому времени молча занял свое место – добродушный кивок и взгляд, наполовину улыбающийся, наполовину пытливый, были пределом его приветствия. Как бы он ни был сражен и в непосредственном присутствии той, кто проделала такую большую дыру в его сердце, его поведение было явно растерянным, что прекрасная Каролина в глубине души приписывала тому, что он был занят исключительно ее прелестями: как бы она пережила тот факт, если бы знала, что он медитировал только относительно своих штанов!

Чарльз выпил кофе и проглотил с полдюжины яиц, время от времени бросая проницательный взгляд на дам в надежде обнаружить предполагаемое веселье по какой-нибудь украдкой улыбке или понимающему взгляду. Но тщетно; ни одна ямочка не дрогнула, указывая на плутовство, ни малейший изгиб брови не подтвердил его подозрений. Намеки и инсинуации остались без внимания – о более конкретных расспросах не могло быть и речи – тема была недоступна.

Тем временем кожаные туфли были как раз тем, что было нужно для утренней прогулки верхом; и, закончив завтрак, отряд пустился галопом по холмам, пока все чувства лейтенанта не были поглощены красотами, живыми и неодушевленными, которые его окружали. Лейтенант Сифорт из бомбейских фехтовальщиков уделял своим штанам не больше внимания, чем если бы родился на вершине Бен-Ломонда.

Прошла еще одна ночь; солнце ярко взошло, образовав своими ровными лучами великолепную радугу на далеком западе, куда теперь летела тяжелая туча, которая последние два часа изливала свои воды на землю.

– Ах! Тогда от вас мало толку, вы будете хлюпать, – сообщил мистер Барни Магуайр, ставя перед туалетом своего хозяина пару жокейских ботинок “bran new”, одну из лучших моделей Хоби, которую лейтенант приобрел по пути через город. В то самое утро, когда они впервые попали под заботливую руку камердинера, они были так мало запачканы вчерашней ездой по торфу, что менее щепетильный слуга, возможно, счел бы применение крема “Уорренс Несравненный”, или щавелевой кислоты, совершенно излишним. Но Барни был не такой: с величайшей тщательностью он удалил малейшие загрязнения с каждой отполированной поверхности, и вот они стояли, радуясь своему серебристому сиянию. Неудивительно, что острая боль пронзила грудь мистера Магуайра, когда он подумал о предстоящей им работе, столь отличной от легких трудов вчерашнего дня; неудивительно, что он пробормотал со вздохом, когда сквозь едва просохшие оконные стекла открылась дорога, теперь покрытая грязью глубиной в дюйм! "ах! тогда от вас мало толку!” – ибо он хорошо усвоил, что восемь миль твердой глинистой почвы лежат между поместьем и аббатством Болсовер, чьи живописные руины, похожие на древний Рим, величественные в упадке, группа решила исследовать. Хозяин уже начал одеваться, и мужчина прилаживал ремешки к паре легких шпор с журавлиной шеей, когда его рука была остановлена старым вопросом:

– Барни, где штаны?

Их нигде не было видно!

Мистер Сифорт спустился в то утро с хлыстом в руке и в красивом зеленом костюме для верховой езды, но никаких “бриджей и сапог в тон” не было: свободные джинсовые брюки, надетые поверх пары миниатюрных веллингтонов, несколько неуместно облегали его нижнюю часть тела, вместо жокейских ботинок, возвращенных, как вчерашние штаны, которые отсутствовали без разрешения. У “ботфортов” был праздник.

– Прекрасное утро после дождя, – сказал мистер Симпкинсон из Бата.

– Как раз то, что нужно для прогулки, – сказал мистер Питерс. – Я помню, когда я был мальчиком…

– Придержи язык, П., – сказала миссис Питерс – совет, который эта образцовая матрона имела постоянную привычку давать ”своему П.", как она его называла, всякий раз, когда он готовился излить свои воспоминания. Точную причину ее поступка было бы трудно определить, если, конечно, не правдива история, которую маленькая птичка нашептала на ухо миссис Ботерби – мистер Питерс, хотя теперь и богатый человек, получил либеральное образование в благотворительной школе и был склонен возвращаться к дням своего бедного детства. Как обычно, он хорошо понял намек своей жены и “сделал паузу в своем ответе”.

– Славный день для руин! – сказал молодой Инголдсби.

– Но, Чарльз, о чем ты, черт возьми, говоришь? Ты же не собираешься ехать по нашим дорогам в такой одежде, как эта?

– Милый мой! – сказала мисс Джулия Симпкинсон. – Ты не слишком промокнешь?

– Тебе лучше взять экипаж Тома, – сказал сквайр.

Но это предложение сразу же было отвергнуто; миссис Оглтон уже подогнала кэб, средство передвижения, из всех прочих лучше всего приспособленное для уютного флирта.

–Или поедете с мисс Джулией в фаэтоне?

Это был транспорт мистера Питерса, который, будучи безразличным к верховой езде, приобрел некоторую известность как человек, путешествующий по графствам Мидленд для фирмы Бэгшоу, Снивелби и Граймс.

– Спасибо, я поеду со своими кузинами, – сказал Чарльз со всей беспечностью, на какую был способен, и он так и сделал; мистер Инголдсби, миссис Питерс, мистер Симпкинсон из Бата и его старшая дочь с альбомом следовали в семейной карете. Джентльмен-простолюдин “сказал, что это надолго”, и вообще отказался от вечера в пользу егеря и сигары.

– Смотреть на старые руины неинтересно!

Миссис Симпкинсон предпочла короткую прогулку в буфетную с миссис Ботерби, которая обещала посвятить ее в эту великую тайну – превращение крыжовенного джема в желе из гуавы.

– Вы когда-нибудь раньше видели старое аббатство, миссис Питерс?

– Да, мисс, французское. У нас есть одно в Рамсгейте; там учат мисс Джонс французкому, и ему исполнилось шестьдесят.

Мисс Симпкинсон закрыла свой альбом с видом невыразимого презрения.

Мистер Симпкинсон из Бата был признанным антикваром и одним из первых в мире; он был мастером геральдики Гвиллима и Истории крестовых походов Милля; знал каждую табличку в Монастиконе; написал эссе о происхождении и достоинстве должности надзирателя и урегулировал дату на фартинге королевы Анны. Влиятельный член Общества антикваров. Его щедрые взносы обеспечили ему место в правлении этого ученого органа, с тех счастливых времен у Сильвануса Урбана не было более неутомимого корреспондента. Его вступительное эссе о треуголке президента было признано чудом эрудиции, а его рассказ о самом раннем применении позолоты к пряникам – шедевром антикварных исследований. Его старшая дочь была родственной душой: если мантия ее отца не упала на нее, то только потому, что он не сбросил ее сам; однако она ухватилась за ее хвост, когда он еще висел на его почетных плечах. Для душ, столь близких по духу, каким зрелищем были великолепные руины Болсовера! Его сломанные арки, его заплесневелые шпили и воздушный узор его наполовину разрушенных окон. Гости были в восторге; мистер Симпкинсон начал обдумывать эссе, а его дочь – оду; даже Сифорт, глядя на эти одинокие реликвии былых времен, на мгновение забыл о своей любви и потерях; бинокль вдовы переключился с бакенбард на обвивающий плющ; миссис Питерс протирала очки, и “ее П.” предположил, что центральная башня “когда-то была окружной тюрьмой”. Сквайр был философом и часто бывал там раньше, поэтому он взял холодный язык и цыплят.

– Болсоверский монастырь, – сказал мистер Симпкинсон с видом знатока, – Болсоверский монастырь был основан в царствование Генриха Шестого, примерно в начале одиннадцатого века. Гуго де Болсовер сопровождал этого монарха в Святую землю в экспедиции, предпринятой в качестве покаяния за убийство его юных племянников в Тауэре. После роспуска монастырей ветеран был наделен землями и поместьем, которым он дал свое собственное имя Болсовер, или Би-сов-ер (от искажения Болсовер). Символ – пчела над тремя совами. Это гербовые знаки, которые носил этот выдающийся крестоносец при осаде Акры.

– Ах! Это был сэр Сидни Смит, – сказал мистер Питерс. – Я слышал рассказы о нем, и все о миссис Партингтон, и…

– П. Замолчи и не подставляйся! – резко перебила его леди.

П. замолчал и принялся за бутылку.

– Эти земли, – продолжил антиквар, – были в сержантерийском управлении, и об этом говорят три совы и горшочек меда…

– Надо же! Как мило! – сказала мисс Джулия.

Мистер Питерс облизнул губы.

– Умоляю, дай мне сказать, дорогая, – совы и мед, когда бы король ни приехал ловить крыс в эту часть страны.

– Ловля крыс! – воскликнул сквайр, внезапно прекратив жевать куриную ножку.

– Конечно, мой дорогой сэр; разве вы не помните, что крысы подпадали под действие лесных законов – второстепенный вид оленины? Крысы и мыши, такие маленькие олени, а? Помните у Шекспира . Наши предки ели крыс.

– Мерзость, – содрогнулась мисс Джулия.

– А совы, вы знаете, отличные мышеловы…

– Я видел сову, – сказал мистер Питерс. – В Сохологическом саду есть один экземпляр – маленький крючконосый человечек в парике – только его перья и…

Бедняге П. было суждено никогда не закончить речь.

– Замолчите! – крикнул властный голос, и будущий натуралист вжался в свою раковину, как улитка в “Ботаническом саду”.

– Вам следовало бы прочитать ”Шутливые положения" Блаунта, мистер Инголдсби, – продолжал Симпкинсон. – Ученым человеком был Блаунт! Ну, сэр, его Королевское высочество герцог Йоркский однажды заплатил серебряную подкову лорду Феррерсу…

– Я слышал о нем, – вмешался неисправимый Питерс. – Он был повешен в Олд-Бейли на шелковой веревке за то, что застрелил доктора Джонсона.

Антиквар не обратил внимания на то, что его прервали, но, взяв понюшку табаку, продолжил свою речь.

– Серебряная подкова, сэр, которая полагается каждому отпрыску королевской семьи, проезжающему через одно из его поместий; и если вы заглянете в "Истории округа Пенни", которые сейчас публикует мой выдающийся друг, вы найдете, что Лангхейл в Ко. Норф. держал некий Болдуин per saltum, sufflatum и pettum; то есть он должен был приходить каждое Рождество в Вестминстер-холл, там прыгать, кричать "хем!" и…”

– Мистер Симпкинсон, бокал шерри? – поспешно воскликнул Том Инголдсби.

– Ни в коем случае, спасибо, сэр. Этот Болдуин, по фамилии Ле…

– Миссис Оглтон бросает вам вызов, сэр; она настаивает на этом, – сказал Том еще быстрее, одновременно наполняя стакан и протягивая его расказчику, который, таким образом, остановленный в самом критическом моменте своего повествования, принял и проглотил напиток, как будто это было лекарство.

– Что, черт возьми, мисс Симпкинсон там обнаружила? – продолжал Том. – Что-то интересное. Посмотрите, как быстро она пишет.

Отвлечение было эффективным; все посмотрели на мисс Симпкинсон, которая, слишком воздушная для “земных удобств”, сидела в стороне на полуразрушенных остатках алтаря-гробницы, с энтузиазмом записывая на бумагу что-то, что произвело на нее сильное впечатление; аура, глаза в “прекрасном безумии” – все свидетельствовало о том, что божественное наваждение снизошло на нее. Ее отец встал и бесшумно подошел к ней.

– Что за старый хряк! – пробормотал молодой Инголдсби, намекая, возможно, на кусок мяса, которым он только что начал орудовать, но который, судя по быстроте, с которой он исчезал, было не так уж трудно пережевывать.

Но что стало с Сифортом и его прекрасной Каролиной за все это время? Почему, так случилось, что они одновременно были поражены живописным видом одной из тех высоких и стрельчатых арок, которые этот выдающийся антиквар, мистер Хорсли Кертис, описал в своих древних записях как “готическое окно саксонского ордена”; а затем плющ, обвитый так густо и так красиво с другой стороны, что они обошли вокруг, чтобы посмотреть на это; а потом их близость лишила его половины эффекта, и поэтому они подошли к небольшому холму, в сотне ярдов от них, и, пересекая небольшой овраг, они наткнулись на то, что в Ирландии называют “плохой ступенькой”, и Чарльзу пришлось перенести через нее свою кузину, а затем, когда они должны были вернуться, она ни за что на свете не должна была доставить ему лишних хлопот, поэтому они пошли лучшим, но более окольным путем, и на пути были изгороди и канавы, через которые нужно было перелезать, и ворота, через которые нужно было пройти, так что прошел час или больше, прежде чем они были способный вернуться в компанию.

– Разрази меня гром! – сказала мисс Джулия Симпкинсон. – Как долго вас не было!

Так и было. Замечание было как очень справедливым, так и очень естественным. Их долго не было, и у них была милая уютная беседа; и как вы думаете, о чем все это было, моя дорогая мисс?

“О, ласке! Любви, без сомнения, о луне, и глазах, и соловьях, и…”

Хватит, хватит, моя милая юная леди; не позволяйте пылу ваших чувств улетучиться вместе с вами! Я не претендую на то, чтобы сказать, действительно, что ни одна из этих милых тем не прозвучала, но самой важной и ведущей темой беседы были штаны лейтенанта Сифорта.

– Кэролайн, – сказал Чарльз, – с тех пор как я нахожусь в Таппингтоне, мне снятся очень странные сны.

– Сны? – улыбнулась юная леди, выгибая свою тонкую шею, как лебедь в оперении. – Какие сны?

– Ах, сны или, возможно, мне следовало бы сказать, сон, потому что, хотя он и повторялся, это было все то же самое. И как ты думаешь, что было его предметом?

– Это невозможно для меня предугадать, – сказал язык. – Мне не составляет ни малейшего труда угадать, – сказали глаза так ясно, как никогда не говорили глаза.

– Мне снился твой прадедушка!

Во взгляде произошла перемена.

– Мой прадедушка?

– Да, старый сэр Джайлс, или сэр Джон, о котором ты мне рассказывала на днях: он вошел в мою спальню в своем коротком плаще из темно красного бархата, с длинной рапирой и в шляпе с пером, точно такой, каким он изображен на портрете, но с одним исключением.

– С каким?

– Его нижние конечности, которые были видны, были частями скелета.

– Ну?

– Ну, после того, как он пару раз прошелся по комнате и огляделся с задумчивым видом, он подошел к изножью кровати, уставился на меня таким взглядом, который невозможно описать, а затем он… он схватил мои штаны, и просунул свои длинные костлявые ноги в них в мгновение ока; и, важно подойдя к зеркалу, казалось, рассматривал себя в нем с большим самодовольством. Я пытался заговорить, но тщетно. Усилие, однако, казалось, привлекло его внимание, потому что, развернувшись, он показал мне самую мрачную на вид голову смерти, которую ты можешь себе представить, и с неописуемой ухмылкой вышел из комнаты.

– Абсурд! Чарльз. Как ты можешь нести такую чушь?

– Но, Кэролайн, штанов действительно больше нет.

На следующее утро, вопреки своему обычаю, Сифорт был первым, кто пришел завтракать в гостиную. Поскольку больше никого не было, он сделал именно то, что сделали бы девять молодых людей из десяти, оказавшихся в подобном положении: он подошел к каминной полке, уселся на ковер и, подхватив фалды пальто по одному под мышками, повернул к огню ту часть человеческого тела, которую считается одинаково неприличным показывать как другу, так и врагу. Серьезное, если не сказать встревоженное, выражение было видно на его добродушном лице, и его губы быстро изогнулись для зарождающегося свиста, когда маленькая Фло, крошечный спаниель породы Бленхейм, любимый объект привязанности мисс Джулии Симпкинсон, выскочила из-под дивана и начала лаять на его штаны.

Они были искусно сшиты из светло-серой смеси, широкая полоса самого яркого алого цвета пересекала каждый шов в перпендикулярном направлении от бедра к лодыжке – короче говоря, полковой костюм Королевских бомбейских фехтовальщиков. Животное, получившее образование в деревне, никогда в жизни не видело такой пары штанов – Omne ignotum pro magnifico! Алая полоса, разгоревшаяся отблесками огня, казалось, действовала на нервы Флоры так же, как этот же цвет действует на нервы быков и индеек; она сделала па-де-атаку, и ее лаю, как и изумлению, не было предела. Сильный пинок от возмущенного офицера изменил характер лая и заставил отступить в тот самый момент, когда хозяйка драчливого четвероногого пришла на помощь.

– Иди ко мне! Фло, в чем дело? – воскликнула взволнованная леди, бросив на джентльмена испытующий взгляд.

Его вид невозмутимой бессознательности не поддавался проверке; и поскольку он не хотел, а Флора не могла объяснить, эта пострадавшая личность была вынуждена спрятать свои обиды в себя. Вскоре пришли остальные домочадцы и столпились вокруг стола, предназначенного для самых дружеских трапез. Супница была выставлена напоказ “шипящая и горячая”, а чашки, которые “подбадривали, но не опьяняли”, источали аромат хайсона и пекое, кексы и мармелад, газеты и Финненская пикша оставляли мало места для размышлений о характере воинственной “вылазки” Чарльза. Наконец взгляд Кэролайн, сопровождаемый улыбкой, которая почти переросла в хихиканье, заставил его резко повернуться и обратиться к своему соседу. Это была мисс Симпкинсон, которая, глубоко погруженная в потягивание чая и перелистывание своего альбома, казалась, подобно женщине-хронологу, погруженной в изобилие размышлений. В разговоре относительно ее учебы она призналась, что в тот момент была занята тем, что вносила последние штрихи в стихотворение, вдохновленное романтическими оттенками Болсовера. Просьбы компании, конечно, были настоятельными. Мистер Питерс, “который любил стихи”, был особенно настойчив, и Сафо, в конце концов, уступила. После подготовительной работы и, взглянув в зеркало, чтобы убедиться, что ее вид был достаточно сентиментальным, поэтесса начала:

– Спокойствие – святое чувство. Пошлые умы никогда не познают его. Из груди крадется тихо горе, восхитительное горе!О! Как прекрасен канун возвращения тени одинокой башни в секвестр – Печально немой и безропотный…

– Йоу! – йоу! – йоу!– йоу! – йоу! – завопил несчастный страдалец из-под стола. Это был несчастливый час для четвероногоих; и если “у каждой собаки будет свой день”, он не мог бы быть более неблагоприятным, чем этот. У миссис Оглтон тоже был питомец – любимый мопс, чья скуластая фигура, черная мордочка и извилистый хвост, который завивался, как головка сельдерея в салатнице, свидетельствовали о его голландском происхождении.

– Йоу! йоу! йоу! – продолжил страдалец припев, к которому мгновенно присоединилась Фло. Проще говоря, у мопса было больше причин выражать свое недовольство, чем дала ему муза Симпкинсона, другая лаяла только для компании. Едва поэтесса закончила свою первую строфу, как Том Инголдсби, охваченный минутным энтузиазмом, настолько погрузился в материальный мир, что в своей рассеянности неосторожно положил руку на ручку супницы. Дрожа от волнения, он так неудачно повернул ее, что вся струя ее обжигающего содержимого обрушилась на пряничную шкурку незадачливого Купидона. Неразбериха была полной; вся сдержанность за столом была нарушена. Компания распалась в самом восхитительном беспорядке, и “вульгарные умы никогда не узнают” больше ничего из оды мисс Симпкинсон, пока не прочтут ее в каком-нибудь предстоящем ежегоднике.

Сифорт воспользовался замешательством, чтобы взять преступника, устроившего эту “драму”, за руку и отвести его на лужайку, где он мог сказать пару слов наедине. Совещание между молодыми джентльменами не было ни кратким по продолжительности, ни неважным по своему результату. Предметом было то, что юристы называют трехсторонним, охватывающим сообщением о том, что Чарльз Сифорт был по уши влюблен в сестру Тома Инголдсби; во-вторых, что леди направила его к “папе” за разрешением; в-третьих, про его ночные посещения и последующую тяжелую утрату. В первые два раза Том подозрительно улыбнулся – в последний раз он разразился абсолютным хохотом.

– Украл твои штаны! Мисс Бейли снова, ей-богу, – крикнул Инголдсби. – Но ты говоришь, что он джентльмен и сэр Джайлс тоже. Я не уверен, Чарльз, не следует ли мне вызвать тебя на дуэль за то, что ты порочишь честь семьи.

– Смейся сколько хочешь, Том, будь таким недоверчивым, каким тебе заблагорассудится. Один факт неоспорим – штаны исчезли! Взгляни сюда, у меня осталось только мое обмундирование; и если оно пропадет, то завтра мне придется одолжить у тебя!

Рошфуко говорит, что в несчастьях наших самых лучших друзей есть что-то такое, что не вызывает у нас неудовольствия; несомненно, большинство из нас может смеяться над их мелкими неудобствами, пока их не попросят их устранить. Том мгновенно овладел собой и ответил более серьезно, а также выругался, что, если бы милорд-мэр был в пределах слышимости, могло бы стоить ему пяти шиллингов.

– В конце концов, в этом есть что-то очень странное. Одежда, как ты говоришь, определенно исчезла. Кто-то играет с тобой злую шутку; и десять к одному, что твой слуга приложил к этому руку. Кстати, вчера я кое-что слышал о том, как он рассказывал на кухне, что сам видел привидение или что-то в этом роде. Будь уверен, Барни участвует в заговоре.

Теперь лейтенанту сразу пришло в голову, что обычно жизнерадостный настрой его помощника в последнее время был существенно подавлен, его болтливость явно ограничена, и что он, упомянутый лейтенант, действительно позвонил в свой колокольчик три раза в то самое утро, прежде чем смог добиться его присутствия. Мистер Магуайр был немедленно вызван, и подвергся тщательному допросу. Выяснилось, что мистер Оливер Доббс намекнул, что не одобряет флирт между джентльменом из Мюнстера и дамой с улицы Сент-Оноре. Мадемуазель боролось с мистером Магуайром, и мистер Магуайр посадил мадемуазель к себе на колени, и леди не закричала, Боже мой! И мистер Оливер Доббс сказал, что это очень неправильно; и миссис Ботерби сказала, что это “возмутительно” и что этого не следует делать ни на одной кухне; и мистер Магуайр раздобыл фляжку с порошком достопочтенного Огастеса Саклтумбкина и насыпал большие щепотки лучшего двойного Дартфорда в трубку Доббса; и трубка мистера Доббса взорвалась и подожгла воскресный чепец миссис Ботерби; и мистер Магуайр потушил его тазом для помоев, не считая парика, а потом они все стали такими “сварливыми”, что Барни пошел прогуляться в сад; а потом… потом мистер Барни увидел привидение.

– Что? Ты болван! – сказал Том Инголдсби.

– Конечно, я расскажу вашей чести, на что это похоже, – сказал провидец призраков. – Я и мисс Полин, сэр, или мисс Полин и я, потому что леди все равно на первом месте – мы устали от дурацкой перебранки между старыми слугами, которые не понимали шуток, когда видели их: и мы вышли посмотреть на комету – пивная Рорибори – они называют ее так в этой стороне – и мы гуляли по лужайке, и ни черта не знали о какой-либо пивной, которая там вообще была; и мисс Полин сказала, что это, может быть, из-за кустарника, и почему бы нам не увидеть ее лучше за деревом? И вот мы пошли к деревьям, но я не увидел комету, а увидел большого призрака вместо нее.

– Призрака?

– И что это было за привидение, Барни?

– Ох, черт возьми, я не солгу вашей чести. Это был высокий пожилой джентльмен, весь в белом, с лопатой на плече и большим факелом в кулаке, хотя я и сам не могу сказать, зачем ему это было надо, потому что его глаза были похожи на фонари, не говоря уже о луне и комете, которых там вообще не было. Барни, сказал он мне, потому что он знал меня. Барни, сказал он, что ты там делаешь с Полин, Барни? Я ни слова не сказал. Мисс Полин взвизгнула, закричала что-то еще по-французски и убежала одна. И, конечно, я сам очень спешил за леди, и у меня не было времени прекратить беседу с ним каким-либо образом: поэтому я сразу же рассеялся, и призрак исчез в пламени огня!

Отчет мистера Магуайра был воспринят обоими джентльменами с откровенным недоверием, но Барни придерживался своего текста с непоколебимой настойчивостью. Была предложена ссылка на мадемуазель, но от нее отказались, поскольку ни одна из сторон не имела склонности к деликатным расследованиям.

– Вот что я тебе скажу, Сифорт, – сказал Инголдсби после того, как Барни был отпущен, – то, что здесь есть подвох, очевидно; и видение Барни, возможно, является его частью. Сам ли он лжец или дурак, тебе лучше знать. В любом случае, я посижу с тобой сегодня вечером и посмотрю, смогу ли я превратить моего предка в приезжего знакомого. А пока держи рот на замке!

“Это был тот самый колдовской час, когда кладбища зевают, а могилы отдают своих мертвых”.

Я бы с радостью украсил свой рассказ достойным ужасом, и поэтому я умоляю “кроткого читателя” поверить, что если все последующие события этого таинственного повествования не будут строго соблюдены, он припишет это только позорным нововведениям современного вырождения в отношении трезвых и достойных привычек наших предков. Правда, я могу ввести его в старую комнату с высокой крышей, стены которой с трех сторон обшиты панелями из черного дуба, украшенными резьбой с изображением фруктов и цветов, намного превосходящими рисунки Гринлинга Гиббонса; четвертая сторона покрыта любопытным остатком потускневшего гобелена, когда-то повествовавшего о какой-то библейской истории, но о которой не смогла сказать даже миссис Ботерби. Мистер Симпкинсон, который внимательно изучил это, склонялся к тому, что главной фигурой была либо Вирсавия, либо Даниил во рву со львами; в то время как Том Инголдсби принял решение в пользу царя Башана. Все, однако, было предположением, традиция умалчивала об этом предмете. Высокий арочный портал вел в эту комнату, а маленький арочный портал вел из нее; они находились друг напротив друга, и каждый из них был защищен массивными засовами с внутренней стороны. Кровать тоже была не вчерашней, а явно ровесницей тех дней, когда еще не было Сиддонса, и когда хорошая “статья” из четырех постов считалась достойной королевского наследства. Сама кровать со всеми принадлежностями в виде паласов, матрасов и т. д. была гораздо более поздней и выглядела крайне неуместно удобной; створки тоже с их маленькими ромбовидными стеклами и железным переплетом уступили место современной неортодоксальности створчатого окна. И не только это сговорилось испортить костюм и превратить комнату в место встречи только для таких “смешанных душ”, которые могли снизойти до того, чтобы одновременно надеть елизаветинский дублет и невыразимые вещи с Бонд-стрит.

В своих зеленых сафьяновых туфлях на современной каминной решетке перед возмутительно современным камином сидели два молодых джентльмена, одетых в халаты с узором “шаль” и черные шелковые чулки, что сильно контрастировало с высокими стульями с тростниковыми спинками, которые их поддерживали. Пучок мерзости, называемый сигарой, вонял в левом углу рта одного, и в правом углу рта другого – устройство, удачно приспособленное для выхода вредных паров в дымоход.. Небольшой столик в стиле пемброк заполнял пространство между ними, поддерживая на каждом конце по локтю и стакану тодди. Так в одиноком задумчивом созерцании пребывали два достойных человека, когда железный язык полуночи пробил двенадцать.

– Время призраков пришло! – сказал Инголдсби, доставая из жилетного кармана часы, похожие на золотую полукрону, и сверяясь с ними, как будто подозревал, что башенные часы над конюшнями лживы.

– Тише! – сказал Чарльз. – Разве я не слышал шагов?

Последовала пауза – послышались шаги – они прозвучали отчетливо – они достигли двери, они заколебались, остановились и – прошли дальше.

Том метнулся через комнату, распахнул дверь и увидел, как миссис Ботерби ковыляет в свою комнату на другом конце галереи, предварительно накормив одну из горничных одобренным джулепом из “Руководства по выбору” графини Кентской.

– Спокойной ночи, сэр! – сказала миссис Ботерби.

– Иди к черту! – сказал разочарованный охотник за привидениями.

Прошел час, два, а призраков по-прежнему не было; и ничто не вмешивалось, чтобы сделать ночь отвратительной; и когда башенные часы наконец пробили три часа, Инголдсби, чье терпение и грог были одинаково истощены, вскочил со стула, сказав:

– Все это адская чушь, мой добрый друг. Черт бы побрал любого призрака, которого мы увидим сегодня ночью; канонический час давно миновал. Я иду спать, а что касается твоих штанов, я застрахую их по крайней мере на следующие двадцать четыре часа.

– Конечно. – О! Спасибо… конечно! – пробормотал Чарльз, очнувшись от задумчивости, которая переросла в абсолютную дремоту.

– Спокойной ночи, мой мальчик! Запри за мной дверь на засов и брось вызов Папе, дьяволу и Самозванцу!

Сифорт последовал совету своего друга и на следующее утро спустился к завтраку в одежде предыдущего дня. Очарование было разрушено, демон побежден; светло-серые с красной полосой по швам штаны все еще были в rerum naturâ и украшали личность их законного владельца.

Том поздравил себя и своего напарника по дозору с результатом их бдительности, но есть деревенская пословица, которая предостерегает нас от самодовольства, прежде чем мы совсем “выберемся из леса”. – Сифорт был еще на грани.

Стук в дверь Тома Инголдсби на следующее утро напугал его, когда он брился – он порезал подбородок.

– Входи, и будь ты проклят! – сказал мученик, нажимая большим пальцем на покрытый шрамами эпидермис. Дверь открылась, и появился мистер Барни Магуайр.

– Ну, Барни, в чем дело? – сказал страдалец, перенимая наречие своего посетителя.

– Хозяин, сэр…

– Ну, и чего он хочет?

– Одолжите штаны, пожалуйста, ваша честь.

– Ну, ты же не хочешь сказать мне – клянусь Небом, это слишком хорошо! – закричал Том, разражаясь приступом неудержимого смеха. – Ну, Барни, ты же не хочешь сказать, что призрак снова завладел ими?

Мистер Магуайр никак не отреагировал на шутку молодого сквайра; выражение его лица было решительно серьезным.

– Я сам заглядывал за кровать, и под кровать, и в кровать, если уж на то пошло, и, черт возьми, на первый план вообще не выходит пара штанов. Я совершенно обеспокоен!

– Послушайте, мистер Барни, – сказал Том, неосторожно убирая большой палец и выпуская алую струйку крови на горло, – может быть, все это и хорошо для вашего хозяина, но вы не обманываете меня, сэр. Немедленно скажите мне, что вы сделали с одеждой?

Этот резкий переход от “оживленного к суровому”, безусловно, застал Магуайра врасплох, и на мгновение он казался настолько смущенным, насколько это возможно для смущения ирландского джентльмена.

– Я? Значит, это я сам – призрак, о котором думает ваша честь? – сказал он после минутной паузы и с легким оттенком негодования в голосе. – Разве я стал бы портить вещи хозяина – и что бы я с ними сделал?

– Это вам лучше знать: какова ваша цель, я не могу догадаться, потому что я не думаю, что вы хотите "испортить" их, как вы это называете, но то, что вы заинтересованы в их исчезновении, я уверен. Черт бы побрал эту кровь! Дайте мне полотенце, Барни.

Магуайр снял с себя это поручение.

– Как я понимаю, ваша честь, – сказал он торжественно, – я сам мало что понимаю в этом деле; и после того, что я видел…

– Что ты видел! Ну, что ты видел? Барни, я не хочу расспрашивать о твоем флирте; но не думай, что ты можешь одурачить меня своими глазами-блюдцами и фонариками!

– Это так же верно, как то, что ваша честь стоит там, я видел его: и почему бы мне не увидеть, когда мисс Полин была на переднем плане так же, как и я, и…

– Продолжайте нести свою чушь – покиньте комнату, сэр!

– Но хозяин? – умоляюще спросил Барни. – И без штанов? Уверен, что он простудится!

– Возьми это, негодяй! – ответил Инголдсби, бросая пару штанов скорее в него, чем ему. – Но не думайте, сэр, что вы сможете безнаказанно продолжать свои фокусы здесь; вспомните, что есть такая вещь, как наказание, и что мой отец – окружной судья.

Глаза Барни вспыхнули огнем. Он выпрямился и собирался заговорить, но, овладев собой, не без усилия, он взял одежду и вышел из комнаты прямо, как квакер.

– Инголдсби, – сказал Чарльз Сифорт после завтрака, – это уже не шутка; сегодня я остаюсь здесь в последний раз, ибо, несмотря на удерживающие меня узы, приличия обязывают меня посетить дом после столь долгого отсутствия. Я немедленно объяснюсь с твоим отцом по самому близкому моему сердцу вопросу и уйду, пока у меня еще есть возможность переодеться. От его ответа будет зависеть мое возвращение! А пока скажи мне откровенно, я спрашиваю это со всей серьезностью и как друг, не обманут ли я твоей хорошо известной склонностью к мистификации? Разве ты не приложил руку к…

– Нет, клянусь небом, Сифорт; я понимаю, что ты имеешь в виду: клянусь честью, я так же озадачен, как и ты; и если твой слуга…

– Не он. Если есть подвох, он, по крайней мере, не посвящен в это.

– Если есть подвох? Что, Чарльз, ты думаешь…

– Я не знаю, что и думать, Том. Так же верно, как ты живой человек, так же верно, что эта призрачная анатомия снова посетила мою комнату прошлой ночью, ухмыльнулась мне в лицо и ушла с моими брюками; и я не смог вскочить с кровати или разорвать цепь, которая, казалось, приковывала меня к моей подушке.

– Сифорт! – сказал Инголдсби после короткой паузы. – Я буду… Но тише! Вот девочки и мой отец. Я уведу женщин и оставлю вам чистое поле для переговоров с губернатором: изложи ему свою точку зрения, а о твоих штанах мы поговорим потом.

Отвлекающий маневр Тома удался; он увел дам в массовом порядке посмотреть на замечательный экземпляр класса Dodecandria Monogynia, который они не смогли найти, в то время как Сифорт смело подошел к месту встречи и снес “губернаторские” надворные постройки с помощью coup de main. Я не буду останавливаться на описании хода атаки; достаточно сказать, что она была настолько успешной, насколько можно было пожелать, и что Сифорт был снова направлен к леди. Счастливый влюбленный сбился с пути, ботаническая компания вскоре была настигнута, и рука Каролины, которую тщетная попытка выговорить название Ддаффи-даун-дилли немного задержала в тылу остальных, вскоре была крепко сжата в его руке.

Чем был для них мир, его шум, бессмыслица и все его “штаны”?

Сифорт был на седьмом небе от счастья; в ту ночь он удалился в свою комнату таким счастливым, как будто о призраках никогда и не слышали, а личное имущество охранялось законом так же хорошо, как и недвижимость. Не то что Том Инголдсби: тайна – ибо тайна, очевидно, существовала – не только возбудила его любопытство, но и вывела из себя. Наблюдение предыдущей ночью не увенчалось успехом, вероятно, потому, что оно было неприкрытым. Сегодня ночью он “укрывался” на самом деле не “за гобеленом”, поскольку то немногое, что оставалось, было, как мы знаем, прибито к стене, а в маленьком чулане, который открывался из одного угла комнаты и, оставляя дверь приоткрытой, давал его жильцу полный вид на все, что могло происходить в комнате. Здесь молодой охотник за привидениями занял позицию с хорошим крепким деревцем под мышкой за целых полчаса до того, как Сифорт отправился спать. Даже своего друга он не посвящал в свои тайны, твердо решив, что если его план не увенчается успехом, то неудачу следует приписать только ему одному.

В обычный час разлуки на ночь Том увидел из своего укрытия, как лейтенант вошел в свою комнату и, сделав несколько поворотов в ней, с выражением такой радости, которое свидетельствовало о том, что его мысли были в основном заняты приближающимся счастьем, медленно начал раздеваться сам. Сюртук, жилет, черная шелковая накидка были постепенно сброшены; зеленые сафьяновые туфли были сброшены, и тогда, да, и тогда, его лицо стало серьезным; казалось, ему вдруг пришло в голову, что это его последняя ночь, более того, что даже штаны, которые были на нем, были не его собственными, что завтрашнее утро было его последним, и что если он их потеряет… Взгляд показал, что он принял решение – он застегнул единственную пуговицу, которую он только что расстегнул, и бросился на кровать в переходном состоянии – наполовину одетый.

Том Инголдсби устало наблюдал за спящим при мерцающем свете ночника, пока часы, пробившие час, не побудили его увеличить узкое отверстие, которое он оставил для наблюдения. Это движение, каким бы легким оно ни было, казалось, привлекло внимание Чарльза, потому что он внезапно принял сидячее положение, прислушался на мгновение, а затем выпрямился на полу. Инголдсби был близок к тому, чтобы обнаружить себя, когда свет, ярко вспыхнувший на лице его друга, увидел, что, хотя его глаза были открыты, “их разум был закрыт”, что он все еще находился под влиянием сна. Сифорт медленно подошел к камину, зажег свечу от лампы, стоявшей на нем, затем, вернувшись к изножью кровати, казалось, стал нетерпеливо искать что-то, чего не мог найти. Несколько мгновений он казался беспокойным и встревоженным, расхаживая по комнате и рассматривая стулья, пока, подойдя вплотную к большому зеркалу, стоявшему по бокам туалетного столика, он не остановился, как бы созерцая свою фигуру в нем. Теперь он вернулся к кровати, надел тапочки и осторожными, крадущимися шагами направился к маленькой арочной двери, которая вела на темную лестницу.

Когда он отодвинул засов, Том Инголдсби вышел из своего укрытия, но лунатик его не услышал. Он тихо спустился по лестнице, сопровождаемый своим другом на должном расстоянии; открыл дверь, которая вела в сад; и сразу же оказался среди самых густых кустов, которые сгрудились вокруг основания угловой башенки и скрывали задний двор от общего наблюдения. В этот момент Инголдсби чуть не испортил все, сделав неверный шаг: звук привлек внимание Сифорта – он остановился и обернулся; и когда полная луна пролила свой свет прямо на его бледные и встревоженные черты, Том почти с ужасом отметил неподвижность и отсутствие лучей в его глазах:

В этих кругах не было никаких сомнений, что он действительно свирепо смотрел на него.

Совершенная неподвижность, сохраняемая его спутником, казалось, успокоила его; он свернул в сторону и из гущи самого густого лаврушника вытащил садовую лопату, взвалив ее на плечо, и с большой скоростью направился в гущу кустарника. Добравшись до определенного места, где земля, по-видимому, была недавно потревожена, он с энтузиазмом принялся копать, пока, набрав несколько полных лопат плесени, не остановился, бросил свой инструмент и очень спокойно начал освобождаться от штанов.

До этого момента Том наблюдал за ним настороженным взглядом; теперь он осторожно приблизился и, пока его друг был занят тем, что выпутывался из одежды, овладел лопатой. Сифорт, тем временем, достиг своей цели. Он постоял мгновение со штанами, и был занят тем, что тщательно сворачивал одежду в максимально компактную форму, и совершенно не обращал внимания на дыхание небес, которое, конечно, можно было предположить в такой момент и в таком тяжелом положении, “слишком грубо посетило его тело”.

Он как раз наклонился, чтобы положить штаны в могилу, которую он для них копал, когда Том Инголдсби подошел вплотную к нему сзади и слегка ударил плоской стороной лопаты.

Шок подействовал; никогда больше лейтенант Сифорт, как известно, не играл роль сомнамбулы. Один за другим его бриджи, его брюки, его панталоны, его колготки из шелковой сетки, его лакированные ботинки, его эффектные серые брюки с широкой красной полосой бомбейских фехтовальщиков были извлечены на свет – извлечены из могилы, в которой они были похоронены, как слои рождественского пирога. И после того, как миссис Ботерби хорошо проветрила их, он снова были в норме.

Семья, особенно дамы, смеялись; Питерсы смеялись; Симпкинсоны смеялись; Барни Магуайр воскликнул:

– Невыносимо!

А мадмуазель Полин:

– Боже мой!

Чарльз Сифорт, не в силах вынести насмешек, которые ожидали его со всех сторон, отправился в путь на два часа раньше, чем он предполагал. Однако, вскоре он вернулся, и, по просьбе своего тестя, который бросил охоту на раджей и отстрел набобов, повел свою краснеющую невесту к алтарю.

Мистер Симпкинсон из Бата не присутствовал на церемонии, будучи занятым на собрании Гранд Джанкшен для членов Sçavans, собравшихся со всех уголков известного мира в городе Дублин. Его эссе, демонстрирующее, что земной шар – это великолепный заварной крем, взбитый в коагуляцию вихрями и приготовленный электричеством – немного переборщил с выпечкой на острове Портленд и недооцененная мысль о болоте Аллена получила высокую оценку и едва избежало получения премии Бриджуотера.

Мисс Симпкинсон и ее сестра выступали по этому случаю в роли подружек невесты; первая написала эпиталаму, а вторая воскликнула “Боже мой!” в адрес парика священника. С тех пор прошло несколько лет; союз увенчался двумя или тремя аккуратными маленькими отпрысками с генеалогического древа, из которых мистер Недди – “дедушкин любимец”, а Мэри Энн – мамин особый ангелок. Я только добавлю, что мистер и миссис Сифорт живут вместе настолько счастливо, насколько это возможно для двух добросердечных, уравновешенных людей, очень любящих друг друга; и что со дня своей женитьбы Чарльз не проявлял склонности вскакивать с постели или выходить на улицу по ночам. Хотя из-за его полной преданности каждому желанию и капризу своей молодой жены Том намекает, что прекрасная Каролина все еще иногда пользуется этим до сих пор что касается “надеть бриджи”.

В амбаре

Автор: Бургес Джонсон

В тот момент, когда мы вошли в амбар, я пожалел о своем опрометчивом добродушии, которое побудило меня согласиться с планами этих жизнерадостных молодых студентов. Мисс Энстелл, мисс Ройс и еще один или два человека, которые, как я подозреваю, часто были лидерами студенческих проказ, вошли первыми, и они развлекались тем, что прятались в темноте и приветствовали остальных членов нашей компании, когда мы вошли, различными криками и стонами, которые обычно приписывают призракам. Мы с женой замыкали шествие, неся два фермерских фонаря. Она выбрала это место после забавного обдумывания вопроса, и, признаюсь, я едва ли одобрил ее решение. Но она уроженка этой части страны, и она заверила нас, что вокруг здания существуют какие-то смутные традиции, которые делают его наиболее подходящим для наших целей.

Это было старое затхлое место, даже без той опрятности, которую обычно можно найти в амбарах, и в нем стоял сырой запах, как будто здесь сгнили поколения сенокосов. В полу были дыры, и в сумерках раннего вечера нам было необходимо выбирать дорогу с величайшей осторожностью. Тогда мне пришло в голову, как бы в предчувствии, что если бы какая-нибудь молодая студентка вывихнула лодыжку в этой абсурдной обстановке, мне было бы очень неловко объяснять это. Очевидно, это был амбар для сена, смутные размеры которого терялись в тени. Стропила пересекали его примерно в двадцати футах над нашими головами, и тут и там поперек стропил лежало несколько досок, обеспечивая опору для ног любому, кто мог захотеть воспользоваться древним блоком, который, несомненно, когда-то использовался для подъема тюков. Северная половина пола была покрыта сеном на глубину двух или трех футов. Как в реальности обстояло дело, я не могу себе представить. Было очень пыльно, и я опасался рецидива моего старого врага – аллергии на пыль, но было слишком поздно возражать на таких основаниях, и мы с женой последовали за нашими болтающими гидами, которые расположились тут и там на этой древней подстилке из сена и настаивали, чтобы мы нашли места в центре их круга.

По моему предложению два фермерских фонаря были оставлены на подходящем расстоянии, фактически, совсем с другой стороны сарая, и наш единственный свет исходил от быстро сгущающихся сумерек на улице, которые проникали через маленькое окно и различные щели высоко в карнизе над стропилами.

Было что-то в этом месте, теперь, когда мы обустроились и больше не были заняты налаживанием комфорта, что подавляло наш дух, и молодые люди объединились с гораздо меньшим весельем, требуя рассказа. Я посмотрел на свою жену, чье лицо было смутно видно в круге. Мне показалось, что даже в полумраке я мельком увидел то же выражение веселого недоверия, которое было на ее лице ранее в тот день, когда я уступил настойчивости делегации моих студентов относительно этой вечеринки с рассказами о привидениях накануне праздника.

– Нет никаких причин, – подумал я про себя, повторяя фразы, которые я использовал тогда, – нет никаких причин, по которым я не должен рассказывать историю о привидениях. Правда, я никогда не делал этого раньше, но литературные достижения, которые позволили мне усовершенствовать мой недавний трактат о ”неиспользовании запятой", вполне сравнимы с импровизированными экспериментами в области психических явлений. Я понимал, что сами молодые люди вряд ли ожидали серьезного согласия, и это тоже стимулировало меня. Я откашлялся в предваряющей манере, и в группе воцарилась тишина. Снаружи поднялся легкий ветерок, и бревна сарая настойчиво поскрипывали. Из тени почти прямо над головой донесся слабый лязг. Очевидно, это было вызвано ржавым шкивом, который я заметил там, когда мы вошли. Железный крюк на конце древней веревки все еще свисал с нее и раскачивался в слегка колышущемся воздухе в нескольких футах над нашими головами, прямо над центром нашего круга.

Какое-то любопытное сочетание влияний, возможно, атмосфера этого места, добавленная к возбуждению от едва различимых лиц вокруг меня, и мой импульс доказать свои способности в этой неизведанной области повествования, дали мне внезапное чувство вдохновения. Я обнаружил, что излагаю фантазии так, как если бы они были фактами, и с готовностью включаю вымышленные имена и данные, которые, безусловно, никоим образом не были преднамеренными.

– Этот амбар стоит на старом месте Крида, – начал я. – Питер Крид был его последним владельцем, но я полагаю, что он всегда был и всегда будет известен как сарай Тернера. В нескольких ярдах к югу вы найдете осыпающуюся кирпичную кладку и зияющие впадины старого фундамента, теперь заросшего сорняками, которые почти скрывают несколько обугленных бревен. Это все, что осталось от старого дома Эшли Тернера.

Я снова откашлялся, но не для того, чтобы выиграть время для своих мыслей, а чтобы на мгновение почувствовать удовлетворение, вызванное внимательным отношением моей аудитории, особенно моей жены, которая наклонилась вперед и смотрела на меня с выражением испуганного удивления.

– У Эшли Тернера, должно быть, была здесь довольно красивая ферма лет тридцать назад или около того, – продолжил я, – когда он привез туда свою жену. Тогда этот сарай был новым. Но он был бездельником, и ничего нельзя было сказать в его пользу, если только вы не признаете его славу шутника. Странно, как неумехи часто наделены экстравагантным чувством юмора! У Тернера была значительная свита из отбросов района, которые превратили этот сарай в шумное место свиданий и следовали его намекам во многих причудливых проказах. Но большинство своих розыгрышей он совершал в состоянии алкогольного опьянения, а в трезвые моменты оскорблял свою семью и позволял жене бороться за сохранение акров земли, которой помогал лишь наполовину компетентный в любой работе человек. В, конце концов, он начал бродяжничать. Никто не знал, откуда у него деньги на расходы; его жена не могла ему их дать. Потом кто-то обнаружил, что он время от времени ходит к Криду, и все объяснилось.

Эти мои краткие данные, очевидно, не привлекли пристального внимания моей юной аудитории. Они раздражали меня частыми шалостями и перешептываниями. Никто не мог бы быть более удивлен моей бойкостью, чем я сам, за исключением, возможно, моей жены, чье отношение напряженного внимания не ослабело. Я возобновил свой рассказ.

– Питер Крид был добрым старомодным ростовщиком худшего сорта. Один день в неделю он регулярно ходил в церковь, а в остальные шесть дней мучил своих соседей. Всех, кто попадался ему в лапы. Должно быть, он ссужал Тернеру деньги на выпивку, и все знали, какой должна быть плата.

Наконец настал день, когда многострадальная жена взбунтовалась. Тернер пришел домой очень пьяный и в самом сентиментальном настроении. Вероятно, он попытался подшутить по пьяни над своим перегруженным работой помощником. Старый Айк, наемный работник, сказал, что, по его мнению, Тернер устроил для нее в сарае какой-то переполох и что он никогда не слышал от своей хозяйки ничего более похожего на откровенный разговор, ни до, ни после, и в то время он работал в дровяном сарае с закрытой дверью. Вскоре после этой тирады Эшли Тернер исчез, и никто не видел, не слышал о нем и не думал о нем в течение нескольких лет, за исключением тех случаев, когда вид его усталой жены и тощих детей оживлял воспоминания.

Наконец, в один осенний день старый Питер Крид появился здесь, в доме Тернеров. Я полагаю, миссис Тернер поняла, что ее ждет, когда его ржавая коляска показалась из-за угла сарая. Во всяком случае, она не протестовала и покорно выслушала его краткое заявление о том, что у него просроченный долг с большим количеством процентов, и ей пора уходить. Она ушла. Ни она, ни кто-либо другой не сомневались в правах Крида в этом вопросе, и, в конце концов, я верю, что где-то в долгосрочной перспективе это дало ей лучший дом.

Здесь я сделал паузу в своем повествовании, чтобы перевести дух и привести в порядок ногу, которую свело судорогой. Произошла общая перестройка и смена позиции с некоторым легкомыслием. Теперь стало темнее. Стропила над нами были невидимы, и лица вокруг меня казались странно белыми на темном фоне. Помедлив минуту или две, я резко прочистил горло и продолжил.

– Таким образом, старый Крид вступил во владение этим местом, точно так же, как он стал владельцем дюжины других в округе. Обычно он жил в одном из них, пока не мог продать его с хорошей прибылью сверх своих вложений, поэтому он поселился в доме Тернеров и оставил старого Айка, потому что тот просил мало или вообще ничего. Но ему, похоже, было трудно найти покупателя.

Должно быть, прошло около года, когда случилось неожиданное. Крид пришел сюда, в сарай, чтобы запереть – он всегда делал это сам, – когда заметил нечто необычное в сене, этом сене, которое тогда возвышалось примерно на шесть футов над полом сарая. Он присмотрелся в сумерках и увидел пару сапог; подошел ближе и обнаружил, что они были надеты на пару человеческих ног, владелец которых крепко спал. Крид взял короткую палку и постучал по одному ботинку.

– Убирайся отсюда, – сказал он, – или я прикажу тебя запереть. Спящий медленно проснулся, сел, ухмыльнулся и сказал:

– Привет, Питер Крид.

Это была Эшли Тернер, вне всяких сомнений. Крид отступил на шаг или два и, казалось, не находил слов. Какой-то предмет выскользнул из кармана Тернера, когда он двигался, заскользил по сену и упал на пол сарая. Это была наполовину наполненная фляжка из-под виски.

Конечно, никто не знает всех подробностей последовавшего за этим разговора. То немногое, что я могу рассказать вам о том, что было сказано и сделано, пришло от старого Айка, который наблюдал с безопасного расстояния за сараем, готовый в любой момент действовать так, как лучше всего отвечало его собственной безопасности и благополучию. В одном Айк был уверен – Криду не хватало его обычной манеры запугивания. Он, по-видимому, изо всех сил пытался изобразить непривычное дружелюбие. Тернер был очень пьян, но торжествовал, и его удовлетворение от того, что он, должно быть, чувствовал, было розыгрышем всей его жизни, казалось, сделало его дружелюбным.

– Я сохранил их в порядке, – повторял он снова и снова. – У меня есть доказательства. Я не зря работал все эти месяцы. Я еще не настолько глуп, чтобы выбрасывать бумаги, даже когда я пьян.

– К удивлению бдительного Айка, Крид, очевидно, пытался убедить его зайти в дом и перекусить. Тернер соскользнул с сенокоса, обнаружил, что его шаги слишком нетвердые, глупо рассмеялся и предложил Криду принести ему туда немного еды.

– Думаю, у меня есть право спать в сарае или доме, в зависимости от того, что я хочу, – сказал он, хитро глядя в лицо Крида. Старый ростовщик постоял там несколько минут, задумчиво разглядывая Тернера. Затем он действительно толкнул его плечом обратно на сено, сказал что-то о том, что нужно найти что-нибудь перекусить на ужин, и направился к выходу из сарая. В дверях он обернулся, посмотрел назад, затем подошел к краю сенокоса и зашарил по полу, пока не нашел фляжку с виски, поднял ее, бросил Тернеру на колени и, спотыкаясь, снова вышел из сарая.

Я начал интересоваться своей собственной историей и был несколько доволен ее беглостью, но моя аудитория раздражала меня. Раздавался прерывистый шепот с некоторым смехом, и я сделал вывод, что тот или иной иногда стимулировал это невнимание, щекоча товарища соломинкой. Мисс Энстелл, которая по натуре настолько легкомысленна, что я иногда сомневаюсь в ее праве на место в моем классе, я даже подозревал, что она раздражает мою собственную шею таким же образом. Естественно, я проигнорировал это.

– Питер Крид, – повторил я, – вошел в дом. Айк слонялся вокруг сарая, ожидая. Ему было откровенно любопытно. Через несколько минут его хозяин появился снова, неся тарелку, доверху набитую разнообразными объедками. Айк всматривался и слушал тогда без угрызений совести.

– Это лучшее, что у меня есть, – услышал он неохотный голос Крида. Тон Тернера теперь был более пьяно-воинственным.

– Лучше бы так и было, – громко сказал он. – И я займу лучшую постель после сегодняшней ночи. Очевидно, он ел и бормотал между набиванием рта.

– Ты мог бы принести мне еще бутылку.

– Хорошо, – сказал Крид, к великому изумлению слушающего Айка. Тернер неумеренно рассмеялся.

Последовало долгое молчание. Тернер либо ел, либо пил. Затем он заговорил снова, более хрипло и сонно.

– Чертовски неприятная эта веревка. Почему бы тебе не убрать ее с моего пути?

– Тебе это нисколько не повредит, – сказал Крид.

– Разве ты не хотел бы, чтобы это произошло? – сказал Тернер с пьяной проницательностью. – Но мне она не нравится. Утащи это подальше.

– Я так и сделаю, – сказал Крид.

– Последовало более продолжительное молчание, а затем раздался прерывистый скрежещущий звук. Мгновение спустя Крид внезапно вышел из сарая. Айк повозился с большими граблями и сделал вид, что собирается повесить их на привычный колышек у двери сарая. Крид пристально посмотрел на него. – Иди спать, – приказал он, и Айк повиновался.

– Это было субботним вечером. В воскресенье утром Айк отправился в амбар позже обычного и нерешительно. Даже тогда он вошел первым. Он нашел тело пьяницы, висящее здесь, над сеном, примерно там, где мы сидим, голое и холодное. Это был ужасный конец несчастного возвращения домой.

Теперь моя аудитория была достаточно тихой. Мисс Энстелл и еще один или два человека громко захихикали, но это было явно натянуто и не нашло дальнейшего отклика. Поднявшийся некоторое время назад ветерок производил странные поскрипывания в старых бревнах, а шкив высоко над нами лязгал с унылым повторяющимся звуком, похожим на звон треснувшего колокола.

Я подождал мгновение, вполне удовлетворенный произведенным эффектом, а затем продолжил.

– Присяжные коронера признали это самоубийством, хотя некоторые многозначительно качали головами. Тернер, по-видимому, протрезвел достаточно, чтобы встать, и, сделав простую петлю вокруг своей шеи, зацепив веревку за ее собственный крюк, соскользнул с сена. Веревка, перекинутая через шкив-колесо наверху, на крыше, выходила через окно под карнизом и была закреплена снаружи у двери сарая, где любой мог за нее потянуть. Крид засвидетельствовал, что этот узел он завязал много дней назад. Айк был робким стариком, испытывавшим здоровый страх перед своим работодателем, и он поддержал показания и не упомянул о том, что подслушивал предыдущим вечером, хотя слышал, как Крид клялся перед присяжными, что не узнал бродягу, которого он накормил и приютил. В карманах Тернера не было никаких бумаг; только несколько монет и перочинный нож с надписью, который дал первый ключ к его личности.

Несколько соседей сказали, что это был достойный конец и что вердикт был справедливым. Тем не менее, перешептывания начались и усилились. Люди избегали Крида и его окрестностей. Ходили слухи, что в амбаре водятся привидения. Прохожие на дороге после наступления темноты говорили, что слышали лязг старого колеса, когда не было ни малейшего дуновения ветерка, примерно так же, как вы слышите его сейчас. Некоторые утверждают, что слышали смех. Возможные покупатели были отпугнуты, и Крид становился все более одиноким и все больше ненавидел людей. Старина Айк держался, Бог знает почему, хотя, я полагаю, Крид платил ему что-то вроде жалованья.

Слухи росли. Люди говорили, что ни Айк, ни Крид через некоторое время не вошли в этот сарай, и сено в него не было положено, хотя Крид не был бы Кридом, если бы не распродал большую часть того, что у него было, призрак это или не призрак. Я могу представить, как он медленно убирает сено в одиночку, днем, и количество сена, все еще находящегося здесь, доказывает, что даже он, в конце концов, потерял мужество.

Я сделал паузу на мгновение, но, хотя вокруг было много беспокойного движения, а унылый лязг прямо над нами не прекращался, никто из моей аудитории не произнес ни слова. Теперь было совсем темно, и я думаю, что все сбились поближе друг к другу.

– Около десяти лет назад люди начали называть Крида сумасшедшим. – Здесь я был вынужден прервать свой собственный рассказ. – Я должен попросить вас, мисс Энстелл, перестать меня щекотать. Вы уже несколько минут трогаете мою голову соломинкой, но я игнорировал это ради других.

Из темноты донесся голос мисс Энстелл, искренне протестующий, и по направлению звука я понял, что при общей перестройке она, должно быть, расположилась в самом центре нашего круга и не могла быть виновата. Один из студентов был достаточно ребячлив, чтобы имитировать издевательский взрыв хриплого смеха, но я предпочел проигнорировать его.

– Очень хорошо, – сказал я любезно, – мне продолжать?

– Продолжайте, – эхом отозвался приглушенный хор.

– Это было ночью двадцать восьмого мая, десять лет назад…

– Не двадцать восьмого, – резко прервал меня голос моей жены, – это сегодняшнее число.

В ее голосе была нотка, которую я едва узнал, но это указывало на то, что на нее каким-то образом повлияло мое повествование, и я испытал отчетливое чувство триумфа.

– Это было ночью двадцать восьмого мая, – твердо повторил я.

– Ты выдумываешь эту историю? – продолжал голос моей жены, все с той же странной интонацией.

– Да, моя дорогая, а ты мне мешаешь.

– ”Но этим заведением владели Эшли Тернер, а позже Питер Крид, – настаивала она почти шепотом, – и я уверена, что ты никогда о них не слышал.

Признаюсь, тогда я мог бы благоразумно прервать свой рассказ и попросить прикурить. В голосе моей жены прозвучали истерические нотки, и я был поражен ее словами, поскольку не помнил ни того, ни другого имени, но в результате почувствовал возбуждение. Наши фонари странно потускнели, хотя я был уверен, что оба были недавно почищены и заправлены; и из дальнего угла сарая они не давали никакого света в наш круг. Я столкнулся с кромешной тьмой.

– В ту ночь, – сказал я, – старого Айка разбудили звуки, как будто кто-то неуклюже пытался отодвинуть засов и открыть дверь дома. Был необычный час, и он выглянул из окна своей маленькой комнаты. При тусклом свете звезд – это было незадолго до рассвета – он мог видеть весь открытый двор и проезжую часть перед домом, с большим сараем, вырисовывающимся черной и зловещей тенью в качестве дальней преграды. Пересекая это пространство, он увидел фигуру Питера Крида, гротескно сутулого и старого в сгущающемся мраке, двигавшегося медленно, почти ощупью, и в то же время прямо, как будто подталкиваемого, к подавляющей тени сарая. Он медленно отодвинул засов на большой двери, распахнул ее и вошел в еще более черные тени, которые она скрывала. Дверь за ним закрылась.

Айк на своем надежном наблюдательном посту не пошевелился. Он не мог. Даже для его грубого воображения было что-то совершенно ужасное в мысли о Криде, одиноком в этот час в такой же черной темноте, как эта. Он мог только ждать, напряженный и боящийся сам не зная чего.

Крик, пронзивший тишину, ослабил его напряжение, принеся почти чувство облегчения, настолько определенным было его ожидание. Но это был взрыв пронзительного смеха, непристойного, сверхъестественного, неоспоримого, сопровождавший крик, который придал ему силы двигаться. Он пробежал полуголым четверть мили до ближайшего соседа и рассказал свою историю.

Они нашли Крида повешенным, веревка была просто зацеплена за его шею. Это было молчаливое жюри присяжных, которое вышло из сарая тем утром после осмотра тела.

– Самоубийство, – сказали они после того, как Айк, дрожа и заикаясь, дал показания, возвращаясь к неописуемым свидетельствам того другого утра много лет назад. Да, Крид был мертв, с ужасным выражением на иссохшем лице, а пыльная старая веревка проходила через его шкив-колесо и крепилась к балке высоко наверху.

– Должно быть, он взобрался на балку, закрепил веревку и прыгнул, – торжественно сказал бригадир.

– Должно быть, должно быть, – повторял мужчина, как попугай, в то время как пот выступил у него на лбу, потому что другого варианта не было. – Но, Бог мне судья, узел на веревке и пыль на балке не стирались в течение многих лет.

В этот драматический кульминационный момент из моей аудитории раздался слышимый вздох. Некоторое время я сидел тихо, довольствуясь тем, что тишина и атмосфера этого места, которые на самом деле казались перенасыщенными влияниями, не принадлежащими моему творению, усилили эффект, вызванный моей историей. В нашем кругу почти не было движения; в этом я был уверен. И все же еще раз, из почти осязаемой темноты надо мной, что-то, казалось, потянулось вниз и коснулось моей головы. Легкое движение воздуха, достаточное, чтобы потревожить мои довольно редкие локоны, было дополнительным доказательством того, что я стал объектом какой-то шутки, которая только что не достигла своей цели. Затем, с пугающей внезапностью, рядом с моим ухом раздался пронзительный разноголосый смех, такой жуткий и так непохожий на обычные звуки студенческого веселья, что я вздрогнул, наполовину задаваясь вопросом, слышал ли я его. Почти сразу же после этого тяжелую тьму снова разорвал вопль, настолько ужасный по своей интенсивности, что полностью отличал его от других криков, которые последовали за ним.

– Принесите свет! – крикнул голос, в котором я узнал голос моей жены, хотя и странно искаженный эмоциями. Возникла большая неразбериха. Молодые женщины с трудом поднимались со своих мест и мешали друг другу в темноте, но, наконец, и это казалось невыносимой задержкой, кто-то принес единственный фонарь.

Его слабый свет высветил мисс Энстелл, наполовину выпрямившуюся со своего места в центре нашего круга, руки моей жены поддерживали ее вес. Ее лицо, насколько я мог его видеть, казалось потемневшим и искаженным, и когда мы оторвали ее цепляющиеся руки от обнаженного горла, мы могли видеть, даже при таком освещении, следы гневного, душащего шрама, полностью опоясывающего его. Прямо над ее головой старый канат угрожающе раскачивался на слабом ветру.

Мои воспоминания даже сейчас сбиты с толку относительно следующих моментов и нашего спотыкающегося бегства из этого ужасного места. Мисс Энстелл сейчас находится у себя дома, оправляясь от того, что ее врач называет психическим шоком. Моя жена не говорит об этом. Вопросы, которые я хотел бы задать ей, застревают у меня на губах из-за выражения крайнего ужаса в ее глазах. Как я уже признался вам, моя собственная философия с трудом выдерживает не столько отношение сообщества к тому, что они с удовольствием называют моим вкусом к розыгрышам, сколько сбор и корректировку фактов из моего опыта.

Сомнительный заговор

Автор: Элси Браун

Итак, я сел писать историю о привидениях.

Дженкинс был редактором.

– Хэллок, – сказал он мне, – на этот раз расскажи нам еще что-нибудь о сверхъестественном. Что-то, что придаст им ужаса; это то, чего хочет публика, и твои призраки – это живые предложения.

Что ж, я был не в том положении, чтобы противоречить Дженкинсу, потому что до сих пор его журнал был единственным, кто печатал мои материалы. Поэтому я сказал:

– Хорошо! – самым глубоким голосом, на который был способен, и вышел.

У меня не было ни малейшего представления, но в то время это меня нисколько не беспокоило. Видите ли, я часто бывал в таком положении и раньше и, в конце концов, все всегда шло своим чередом – я ни в малейшей степени не знал, как и почему. Все это было довольно таинственно. Вы понимаете, я не специализировался на историях о привидениях, но более или менее они, казалось, специализировались на мне. История о привидениях была первой беллетристикой, которую я написал. Любопытно, как эта идея для сюжета пришла ко мне из ниоткуда после того, как я месяцами тщетно искал вдохновение! Даже теперь, когда Дженкинсу требовался призрак, он обращался ко мне. И я никогда не считал здоровым противоречить Дженкинсу. Дженкинс, казалось, всегда обладал сверхъестественным знанием того, когда домовладелец или бакалейщик приставали ко мне, и он заказывал мне привидение. И каким-то образом мне всегда удавалось откопать что-нибудь для него, так что я начал немного самонадеянно относиться к своим способностям.

Итак, я пошел домой, сел за свой стол, пососал кончик карандаша и стал ждать, но ничего не произошло. Довольно скоро мои мысли начали блуждать по другим вещам, решительно неприглядным и материальным, таким как покупки моей жены и то, как, черт возьми, я собирался вылечить ее от ее тревожной склонности покупать каждую новую вещь, которая появляется, и работать над этим до смерти. Но я понял, что это никогда не приведет меня ни к чему хорошему, поэтому я вернулся к разглядыванию потолка.

– Этот писательский бизнес восхитителен, не так ли? – сказал я, наконец, саркастически, тоже вслух. Видите ли, я дошел до стадии идиотизма, когда разговаривал сам с собой.

– Да, – сказал голос на другом конце комнаты, – я бы сказала, что это так!

Я признаю, что подпрыгнул. Затем я огляделся вокруг.

К этому времени уже наступили сумерки, и я забыл включить лампу. Другой конец комнаты был полон теней и мебели. Я сидел, уставившись на это, и вскоре заметил, что что-то только начинает обретать форму. Это было точь-в-точь как смотреть один из этих мультфильмов с движущимися картинками, собранных воедино. Сначала показалась рука, затем кусочек рукава жесткой белой рубашки, затем нога и клетчатая юбка, пока, наконец, она не стала полной, кем бы она ни была.

Она была длинной и угловатой, с огромными рыбьими глазами за большими очками в костяной оправе, с волосами, собранными в тугой пучок на затылке (да, мне казалось, что я вижу ее насквозь), и челюстью – ну, она выглядела такой твердой, что на мгновение я начал сомневаться в своих собственных чувствах и верить, что она все-таки была реальной.

Она подошла, встала передо мной и уставилась – да, положительно уставилась на меня сверху вниз, хотя (насколько мне известно) я никогда раньше не видел эту женщину, не говоря уже о том, чтобы дать ей повод так на меня смотреть.

Я сидел неподвижно, чувствуя себя довольно беспомощным, могу вам сказать, и, наконец, она заявила:

– На что ты уставился?

Я сглотнул, хотя ничего не жевал.

– Ни на что, – сказал я. – Абсолютно ни на что. Моя дорогая леди, я просто ждал, когда вы скажете мне, зачем вы пришли. И извините меня, но вы всегда заходите в такие комнаты, как эта? Я должен думать, что ваши роли иногда могут перепутываться.

– Разве ты не посылал за мной? – резко спросила она.

Представьте, что я почувствовал при этом!

– Ну, нет. Я… я, кажется, не помню…

– Посмотри сюда. Разве ты не взывал к небесам и земле весь день, чтобы они помогли тебе написать рассказ?

Я кивнул, и тут мне пришло в голову возможное объяснение, и у меня похолодел позвоночник. Предположим, это был призрак стенографистки, устраивающейся на работу! Недавно у меня было объявление в газете. Я открыл рот, чтобы объяснить, что вакансия занята, причем на постоянной основе, но она остановила меня.

– И когда я вернулась в офис со своего последнего дела и была готова к встрече с тобой, разве ты не переключился на что-то другое и не сидел там, болтая, чтобы я не могла привлечь твое внимание до этого момента?

– Я – мне очень жаль, правда.

– Ну, не стоит, потому что я просто пришла сказать тебе, чтобы ты перестал приставать к нам за помощью; ты ее не получишь. Мы объявляем забастовку!

– Что!

– Тебе не обязательно кричать на меня.

– Я, я не хотел кричать, – смиренно сказал я. – Но, боюсь, я не совсем вас понял. Вы сказали, что вы…

– Объявляем забастовку. Разве ты не знаешь, что такое забастовка? Ни одного другого сюжета ты от нас не получишь!

Я уставился на нее и облизнул губы.

– Это, это оттуда они приходили?

– Конечно. От куда же еще?

– Но мои призраки ни капельки не похожи на вас…

– Если бы они были, люди бы в них не поверили. – Она устроилась на моем столе среди ручек и чернильниц и наклонилась ко мне. – В другой жизни я когда-то писала.

– Вы так делали!

Она кивнула.

– Но это не имеет никакого отношения к моей нынешней форме. Возможно, так оно и было, но, в конце концов, я бросила это занятие именно по этой причине и пошла работать редактором в журнал. – Она вздохнула и потерла кончик своего длинного орлиного носа чем-то напоминающим палец. – Это были ужасные дни; воспоминание о них заставило меня принять чистилище за рай, и, наконец, когда я достигла своего нынешнего состояния, я решила, что нужно что-то предпринять. Я нашла других, кто страдал так же, и мы вместе организовали "Бюро вдохновения писателя". Мы осматриваемся, пока не находим писателя без идей и с достаточно мягким умом, чтобы воспринимать впечатления. Дело доводится до сведения главного офиса, и к нему приставлен один из нас. Когда дело закончено, мы представляем отчет.

– Но я никогда не видел вас раньше…

– И у тебя не было бы этой возможности, если бы я не пришла объявить о забастовке. Много раз я опиралась на твое плечо, когда ты думал, что напряженно думаешь…

Я застонал и схватился за волосы. Сама мысль о том, что это ужасное пугало хотя бы прикасалось ко мне! И разве моя жена не была бы шокирована! Я вздрогнул.

– Но, – продолжила она, – это конец. В последние годы нас слишком часто поднимали с постелей, и теперь между нами все кончено.

– Но, моя дорогая мадам, уверяю вас, я не имею к этому никакого отношения. Я надеюсь, что я должным образом был благодарен и все такое, понимаете.

– О, это не ты, – покровительственно объяснила она. – Это те фанатики спиритической доски. Было время, когда нам особо нечем было себя занять, и мы немного бродили на стороне, чисто для развлечения, но не больше. Нам пришлось почти полностью отказаться от привидений. Сейчас мы сидим за столом и отвечаем на вопросы. И такие вопросы!

Она безнадежно покачала головой, сняла очки, протерла их и снова водрузила на нос.

– Но какое я имею к этому отношение?

Она бросила на меня жалостливый взгляд и встала.

– Ты должен оказать свое влияние. Попроси всех своих друзей и знакомых прекратить пользоваться доской для спиритических сеансов, и тогда мы начнем помогать вам писать.

– Но…

За моей дверью послышались шаги.

– Джон! О, Джон! – раздался голос моей жены.

Я замахал руками призраку чем-то вроде движения новичка, когда он учится плавать.

– Мадам, я должен попросить вас уйти, и немедленно. Подумайте о впечатлении, если бы вас увидели здесь…

Призрак кивнул и начал, как мне показалось, очень разумно демобилизовываться и испаряться. Сначала туфли на ее ногах затуманились, пока я не смог разглядеть сквозь них пол, затем расплывчатость распространилась на колени и постепенно распространилась вверх. К этому времени моя жена уже открывала дверь.

– Не забудь про забастовку, – повторила она, в то время как ее нижняя челюсть начала распадаться, и когда моя Лавиния пересекла комнату ко мне, последние остатки ее уха растворились в пространстве.

– Джон, ты чего сидишь в темноте?

– Просто размышляю, моя дорогая.

– Размышляешь, ерунда! Ты говорил вслух.

Я молчал, пока она зажигала лампы, радуясь, что она повернулась ко мне спиной. Когда я нервничаю или возбужден, на моем лице начинает подергиваться мышца, и это приподнимает один уголок моего рта и создает видимость идиотской ухмылки. До сих пор мне удавалось скрывать это недомогание от Лавинии.

– Ты знаешь, сегодня днем я купила самую красивую вещь. Все сходят по ним с ума!

Я вспомнил ее увлечение новыми причудами, и у меня по спине пробежал предчувствующий холодок.

– Это… это не… – начал я и остановился. Я просто не мог спросить; возможность была слишком ужасной.

– Ты ни за что на свете не догадаешься. Это самая изящная, самая милая доска для спиритических сеансов и такая дешевая! Я купила ее на распродаже по выгодной цене. Почему, в чем дело, Джон?

Я почувствовал, что все ускользает.

– Ничего, – сказал я и огляделся в поисках призрака. Предположим, она задержалась и, услышав, что сказала моя жена, внезапно появилась бы – как и все чувствительные женщины, Лавиния была подвержена истерикам.

– Но ты выглядел так забавно…

– Я… я всегда так делаю, когда мне интересно, – сглотнул я. – Но тебе не кажется, что покупать это было глупо?

– Глупо! О, Джон! Глупо! И это после того, как я достала ее для тебя!

– Для меня! Что ты имеешь в виду?

– Чтобы помочь тебе писать твои истории. Ну, например, предположим, что ты хочешь написать исторический роман. Тебе не пришлось бы изводить свои глаза над этими заплесневелыми старыми книгами в публичной библиотеке. Все, что тебе нужно было бы сделать, это начать свой спиритический сеанс и поговорить с Наполеоном, или Вильгельмом Завоевателем, или Еленой Троянской – ну, может быть, не с Еленой – в любом случае у тебя был бы весь местный колорит, который тебе нужен, и без малейших проблем. И подумай, как легко теперь будет писать твои короткие рассказы.

– Но, Лавиния, ты же наверняка не веришь в спиритические сеансы.

– Я не знаю, Джон – они ужасно волнующие.

Она уселась на подлокотник моего кресла и мечтательно смотрела в другой конец комнаты. Я вздрогнул и обернулся. Там ничего не было, и я с облегчением откинулся назад. Пока все хорошо.

– О, конечно, они действительно захватывающие. В том-то и дело, что это чертовски захватывающее зрелище. Они просто дьявольские. Итак, Лавиния, у тебя достаточно здравого смысла, и я хочу, чтобы ты избавилась от этой штуки как можно скорее. Забери это обратно и купи что-нибудь другое.

Моя жена скрестила ноги и уставилась на меня сквозь прищуренные веки.

– Джон Хэллок, – отчетливо произнесла она. – Я не собираюсь делать ничего подобного. Во-первых, они не будут обменивать вещи, купленные на распродаже по дешевке, а во-вторых, если тебя не интересует другой мир, то меня да. Вот так!

И она соскользнула вниз и вышла из комнаты, прежде чем я успел придумать, что сказать. Она шла очень обиженной.

Что ж, так продолжалось весь оставшийся вечер. Как только я упомянул доску для спиритических сеансов, я почувствовал, что все начинает затуманиваться; поэтому я решил пока оставить это в покое, в надежде, что позже она будет более благоразумной.

После ужина я предпринял еще одну попытку написать, но так как в голове по-прежнему было совершенно пусто, я бросил это занятие и отправился спать.

На следующий день была суббота, и поскольку приближался конец месяца и день был особенно напряженным, я рано ушел из дома, не повидав Лавинию. Поймите, я еще не совсем достиг того уровня, когда могу посвящать все свое время писательству, а работа бухгалтером в лесопромышленной компании помогает оплачивать счета за продукты и модные покупки Лавинии. Пятница была наполовину праздничной, и, конечно, когда я вернулся, работы было навалено довольно много; на самом деле, так много, что призраки, истории и все остальное исчезли в идеальном переплетении цифр.

Когда я вышел из трамвая в тот вечер, мой разум все еще был в смятении. Теперь я вспоминаю, что даже из-за угла заметил, как ярко был освещен дом, но в то время это ничего для меня не значило. Я помню, как, поднимаясь по ступенькам и открывая дверь, я пробормотал:

– Девять раз по девять – восемьдесят один!

А потом Глэдолия встретила меня в холле.

– Мистер Хэллок, миссис Шо думает, что вы заблудились! Она сказала, что позвонила вам, чтобы вы пораньше вернулись домой, но ради Бога не останавливайтесь, чтобы поспорить сейчас, а приготовьтесь к компании и спускайтесь.

Какое-то воспоминание о сообщении, переданном мне одним из клерков, просочилось в мой мозг, но в то время я искал три потерянные квитанции и совершенно забыл об этом.

– Компания? – глупо сказал я. – Какая компания?

– Спиритический сеанс, – сказала Глэдолия и, закатив глаза, исчезла в направлении кухни.

Должно быть, я поднялся наверх, оделся и снова спустился, потому что вскоре обнаружил, что стою в тускло освещенном нижнем холле в своем втором лучшем костюме и свежей рубашке с воротничком. Но у меня нет никаких воспоминаний об этом процессе.

Из нашей маленькой гостиной доносилась громкая болтовня, и я подошел к полуоткрытой двери и заглянул внутрь.

Комната была полна женщин – большинство из них пожилые, – в которых я узнал членов Книжного клуба моей жены. Они сидели парами, и между каждой парой была спиритическая доска! Заунывный скрип ножек движущихся треугольных предметов, на которые они опирались пальцами, наполнял воздух и смешивался с разговором. Я огляделся в поисках призрака, и мое сердце упало в пятки. Что, если Лавиния увидит ее и сойдет с ума у меня на глазах! А потом подошла моя жена и похлопала меня по плечу.

– Джон, – сказала она своим самым сладким голосом, и я заметил, что ее щеки были очень розовыми, а глаза очень яркими. Моя жена никогда не бывает такой красивой, как тогда, когда она делает что-то, что, как она знает, я не одобряю. – Джон, дорогой, я знаю, ты нам поможешь. Миссис Уильям Огастес Уэйнрайт позвонила в последний момент, чтобы сказать, что она, возможно, не сможет прийти, и это оставляет бедную Лору Хинкл без партнера. Итак, Джон, я знаю, что некоторые люди могут проводить спиритические сеансы сами, но Лора не может, и ей будет просто ужасно, если ты…

– Я! – Я ахнул. – Я! Я не буду…

Но пока я говорил, она взяла меня за руку, и следующее, что я помню, это то, что я сижу с этой штукой на коленях, а мисс Лора Хинкл напротив, ухмыляющаяся мне в лицо, как кокетливый крокодил.

– Я… я не буду… – начал я.

– А теперь, мистер Хэллок, не стесняйтесь.

Мисс Лора Хинкл наклонилась вперед и потрясла костлявым пальцем почти у моего подбородка.

– Я, не такой! Только я говорю, что не буду…!

– Нет, на самом деле это очень просто. Вы просто положите кончики своих пальцев прямо сюда, рядом с кончиками моих пальцев…

И первое, что я понял, это то, что она взяла мои руки и застенчиво удерживала их в желаемом положении. Вскоре она отпустила их, и маленькая доска начала бесцельно скользить по кругу. Казалось, какая-то сила тянула ее за собой. Я посмотрел на своего партнера, сначала с подозрением, а затем с огромным облегчением. Если она это делала, тогда все эти разговоры о духах… О, я так надеялся, что мисс Лора Хинкл жульничала с этой доской!

– Досочка, дорогая, не расскажешь ли ты нам кое-что? – она заворковала, и в тот же миг штука, казалось, ожила.

Треугольник бросился в верхний левый угол доски и завис передней лапой над словом “Да”. Затем он начал летать так быстро, что я оставил всякие попытки следовать за ним. Моя спутница наклонилась вперед и начала произносить вслух:

– Пр-е-д-а-т-ль. Предатель! Почему, что она имеет в виду?

– Я не знаю, – сказал я в отчаянии. Мой воротник казался очень тугим.

– Но это должно что-то значить. Досочка, дорогая, не могла бы ты объясниться более подробно?

– С-п-ро-си –е-г-о! Спроси его. Спроси кого, досочка?

– Я, я ухожу.

Я задохнулся и попытался встать, но мои пальцы, казалось, прилипли к этой ужасной доске, и я снова упал обратно.

Очевидно, мисс Хинкл не услышала моего протеста. Дело разворачивалось быстрее, чем когда-либо, и она молча читала сообщение, нахмурив брови, и в ее бледно-голубых глазах горел огонек охотницы.

– Да ведь она говорит, что это вы, мистер Хэллок. Что она имеет в виду? Досочка, ты не скажешь нам, кто говорит?

Я застонал, но эта неумолимая доска продолжала писать заклинание. Я всегда ненавидел уроки по правописанию! Мисс Хинкл снова повторяла это вслух:

– Е-л-е-н-а. Елена! – Она повысила голос, пока ее не услышали в другом конце комнаты. – Лавиния, дорогая, ты знаешь кого-нибудь по имени Елена?

– По имени…? Я тебя не слышу.

И моя жена пробралась к нам между стульями Книжного клуба.

– Ты знаешь, случилось самое смешное, – взволнованно прошептала она. – Кто-то пытался связаться с Джоном через доску! Некто по имени Елена… Ну разве это не любопытно!

– Что такое?

Мисс Хинкл жеманно улыбнулась.

– Кто-то, назвавшийся Елена, только что обращался сюда по поводу твоего мужа.

– Но мы не знаем никого по имени Елена…

Лавиния остановилась и начала смотреть на меня сквозь прищуренные веки почти так же, как она делала в библиотеке накануне вечером.

А затем из разных концов комнаты начали докладывать другие манипуляторы. Каждая из пяти досок для спиритических сеансов называла меня по имени! Я почувствовал, как мои уши становятся малиновыми, пурпурными, бордовыми. Моя жена смотрела на меня так, словно я был каким-то странным насекомым. Скрип спиритических досок и бормотание разговоров становились все громче и громче, а затем я почувствовал, как мое лицо исказилось в спазме этой идиотской ухмылки. Я пытался придать своим жалким чертам обычное подобие человечности, я пытался и…

– Не правда ли, он выглядит хитрым! – сказала мисс Хинкл. А потом я встал и выбежал из комнаты.

Я не знаю, чем закончилась та вечеринка. Я не хочу этого знать. Я сразу же поднялся наверх, разделся, забрался в постель и лежал там в обжигающей темноте, пока последняя гостья внизу бормотала в холле о чудесно проведенном вечере. Я лежал там, пока за ней не закрылась входная дверь, и шаги Лавинии раздались по лестнице и… прошли мимо двери в комнату для гостей за ней. А потом, по прошествии пары столетий, часы пробили три, и я задремал.

На следующее утро за завтраком моей жены не было и в помине. Я пришел к выводу, что она допоздна спала, но Глэдолия, когда ее спросили, только покачала головой, что-то пробормотала и подняла белки глаз к потолку. Я был рад, когда трапеза закончилась, и поспешил в библиотеку, чтобы еще раз попробовать эту историю.

Едва я уселся за письменный стол, как раздался стук в дверь и под нее просунулся белый листок бумаги. Я развернул его и прочел:

“ДОРОГОЙ ДЖОН,

я возвращаюсь к своей бабушке. Мой адвокат свяжется с тобой позже.

– О, – воскликнул я. – О, лучше бы я был мертв!

И:

– Это именно то, кем ты должен быть! – сказал этот ужасный голос с другого конца комнаты.

Я резко сел, я опустился на стул под ударом письма, затем снова откинулся на спинку, и мои волосы встали дыбом на макушке. По полу ко мне величественно приближалась пара начищенных до блеска туфель на толстой шнуровке. Я уставился на них в каком-то ужасном очаровании, а потом что-то в их походке привлекло мое внимание, и я узнал их.

– Посмотрите, – сказал я строго. – Что вы имеете в виду, появляясь здесь в таком виде?

– Я ничего не могу с этим поделать, – сказал голос, который, казалось, исходил из точки примерно в пяти с половиной футах над ботинками. Я поднял глаза и вскоре различил ее круглый выпяченный рот.

– Почему вы не можете? Хороший способ действовать, ходить частями…

– Если ты дашь мне время, – сказал рот раздраженным голосом, – я уверяю тебя, что остальная часть меня скоро прибудет.

– Но что с вами такое? Вы так себя раньше никогда не вели.

Она, казалось, была уязвлена и сделала над собой отчаянное усилие, потому что часть рыбьего глаза и кончик ее носа появились в поле зрения с внезапностью, заставившей меня подпрыгнуть.

– Это все твоя вина.

Она впилась в меня взглядом, в то время как часть ее волос и клетчатая юбка начали медленно обретать форму.

– Моя вина!

– Конечно. Как ты можешь заставлять даму работать всю ночь, а затем ожидать, что она сохранит все свои способности на следующий день? Я просто слишком устала, чтобы материализоваться.

– Тогда зачем вы беспокоились?

– Потому что меня послали спросить, когда твоя жена собирается избавиться от этой спиритической доски.

– Откуда мне знать! Молю небеса, чтобы я никогда вас не видел! – Я плакал. – Посмотрите, что вы наделали! Я потерял жену из-за вас, потерял мой дом и счастье, вы… вы…

– Господин Хэллок, – донеслось из коридора снаружи, – Господин Хэллок, я собираюсь уволиться. Я не люблю никаких призраков.

И шаги удалились.

– Вы… вы лишили меня моего повара…

– Я пришла сюда не для того, чтобы слушать нападки, – холодно сказал призрак. – Я – я…

А потом дверь открылась, и вошла Лавиния. На ней были коричневая шляпа и пальто, в которых она обычно путешествует, и чемодан, который она поставила на пол.

От этого чемодана веяло солидной завершенностью, а его замок медно подмигивал мне.

Я с непривычной ловкостью вскочил со стула и подскочил к своей жене. Я должен скрыть от нее этот ужасный призрак, несмотря ни на что!

Она не смотрела ни на меня, ни, слава богу, за мою спину, но устремила свой обиженный взгляд на мусорную корзину, словно пытаясь вырвать из нее темные секреты.

– Я пришла сказать тебе, что я ухожу, – отрывисто произнесла она.

– О, да, да! – Я согласился, размахивая руками, чтобы привлечь внимание из угла. – Это прекрасно, великолепно!

– Так ты хочешь, чтобы я ушла, не так ли? – потребовала она.

– Конечно, да, прямо сейчас! Смена обстановки пойдет тебе на пользу. Я скоро присоединюсь к тебе!

Если бы только она поехала, пока Елена не сможет растаять! Конечно, мне пришлось бы чертовски долго объяснять потом, но все было бы лучше, чем если бы Лавиния увидела привидение. Да ведь эта чувствительная маленькая женщина не смогла бы вынести, если бы мышь сказала ей "бу", а что бы она сказала призраку в своей собственной гостиной?

Лавиния бросила на меня холодный взгляд.

– Ты ведешь себя очень странно, – фыркнула она. – Ты что-то скрываешь от меня.

Как раз в этот момент дверь открылась, и Глэдолия позвала:

– Мисс Хэллок! Мисс Хэллок! Я пришла сказать вам, что я покинула это место.

Моя жена на мгновение повернула голову.

– Но почему, Глэдолия?

– Я не собираюсь долго торчать в одном месте с этими хитроумными досками для спиритических сеансов. Я устала. С меня хватит, я ухожу.

– Это все, на что тебе есть жаловаться? – спросила Лавиния.

– Да, мэм.

Тогда хорошо. Возвращайся на кухню. Ты можешь использовать доску для растопки печи.

– Что? Мне прикоснуться к этой штуковине? Нет, мэм, это не для меня!

– Я буду храбрецом, который сожжет это, – крикнул я. – Я буду рад сжечь это.

Тяжелые шаги Глэдолии удалились на кухню.

Затем моя Лавиния снова язвительно повернулась ко мне.

– Джон, нет никакого смысла пытаться обмануть меня. Что ты пытаешься от меня скрыть?

– Кто? Я? О, нет, – тщательно солгал я, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что этот чертов призрак достаточно скрыт. Она была такой большой, а я довольно маленький мужчина. Но это был плохой ход с моей стороны.

– Джон, – потребовала Лавиния, как начальник отделения, – ты кого-то здесь прячешь! Кто это?

Я только махнул рукой в знак отрицания, и что-то булькнуло у меня в горле. Она продолжила:

– Достаточно плохо, что ты флиртуешь через спиритическую доску с этой девкой…

– О, роман был совершенно невинным, уверяю тебя, любовь моя! – воскликнул я, ловко подскакивая, чтобы не дать ей сфокусировать взгляд позади меня.

Она резко оттолкнула меня назад.

– Я посмотрю, кто стоит за тобой! Где эта Елена?

– Я? Я Елена, – донеслось от призрака.

Лавиния посмотрела на это видение, на призрак с совиными глазами, в клетчатой юбке и жесткой блузке, с зачесанными назад волосами и без пудры на носу. Я по-мужски обнял ее, защищая, чтобы подхватить, когда она упадет в обморок. Но она не упала в обморок. Широкая, довольная улыбка расплылась по ее лицу.

– Я думала, ты Елена Троянская, – пробормотала она.

– Раньше я была Еленой Троянской, штат Нью-Йорк, – сказал призрак. – А теперь я пойду дальше, если вы меня извините. Увидимся позже.

С этими словами она быстро развернулась, пока мы не увидели только руку, машущую на прощание.

Моя Лавиния простительно упала в мои объятия. Я пылко поцеловал ее раз или два, а затем оттолкнул в сторону, потому что внезапно почувствовал сильное желание писать. Листы бумаги на моем столе призывно расстилались передо мной.

– У меня есть самый хулиганский сюжет для истории о привидениях! – крикнул я.

Леди и привидение

Автор: Роуз Сесил О’Нейл

Прошло несколько мгновений, прежде чем леди пришла к рациональному убеждению, что в углу комнаты что-то происходит, и тогда действительная природа происходящего все еще была далека от ясности.

– Выражаясь как можно мягче, – пробормотала она, – это граничит со сверхъестественным – и, согнув колени и наклонившись вперед, она наблюдала за феноменом.

Сначала это казалось каким-то слабым и необъяснимым атмосферным нарушением, вызванным, по-видимому, не открытым окном и не дверью. Какие-то бумаги упали на пол, бахрома драпировок мягко колыхнулась, и, действительно, все равно было бы легко отмахнуться от этого как от эффекта бродячего сквозняка, если бы положение вещей внезапно не стало безошибочно необычным. Казалось, что весь воздух комнаты даже с силой устремился к точке, и там произошло то, что произвело на нее впечатление воздушной конвульсии. Там в самом центре с интервалами появлялось почти подобие формы.

Тишина комнаты была нарушена книгой, которая распахнулась с трепещущими страницами, шумом опрокинутой вазы с фиалками, из которой на пол капала ароматная вода, и мягкими прикосновениями вокруг, как от дуновения ветерка, проходящего по комнате, полной мелочей.

Локоны волос леди тянулись вперед к углу, на который был устремлен ее взгляд, и в котором обстановка теперь стала настолько напряженной из-за неминуемого события и настолько раздираемой какой-то непостижимой болью, что она невольно встала и, шагнув вперед, несмотря на давление своих нижних юбок, которые развевались вокруг ее лодыжек, и нетерпеливо сунула руку в …

Она сразу же осознала, что ее приняла другая рука, хотя и с далеко не существенной оболочкой, и еще мгновение то, что она видела перед собой, колебалось между чем-то и ничем. Затем из шаткой ситуации медленно выплыла в сомнительном свете фигура молодого человека, одетого в вечерний костюм, поверх которого была наброшена мантия из объемных складок, вышедшая из моды.

– Это была настоящая чертовщина! – пожаловался он. – Я думал, что никогда не материализуюсь.

Она бросилась в кресло, сбитая с толку, но даже в шоке от чрезвычайной ситуации, верная себе, она не преминула пригладить свои взъерошенные локоны.

Ее посетитель недовольно оглядывал свою персону и теперь с некоторой досадой воскликнул:

– Прошу прощения, моя дорогая, но мои ноги на полу, или где они, черт возьми?

Уверенным тоном она призналась, что его лакированные туфли были всего в двух-трех дюймах от ковра. После чего, сделав еще одно усилие, он заставил себя опуститься, пока его ноги прилично не уперлись в пол. Только когда он подошел, чтобы осмотреть безделушки, в его походке стала заметна подозрительная легкость.

Когда он пришел в себя после осмотра, сделав это с видом большой беззаботности, которая, однако, не смогла скрыть того факта, что его сердце билось несколько бешено, он подошел к леди.

– Ну, вот мы и снова здесь, любовь моя! – воскликнул он и покрыл ее руки призрачными поцелуями. – Кажется, прошла вечность с тех пор, как я пробивался обратно к тебе через внешнюю пустоту и что-то еще. Иногда, признаюсь, я почти отчаивался. Уверяю тебя, жизнь – это не только пиво и кегли для бестелесных.

Он глубоко вздохнул, и его взгляд, устремленный на нее и на всю комнату, казалось, охватывал все и лелеял это.

– Маленькая комната, маленькая комната! Вот она! Знаешь, – продолжал он с живостью, – я размышлял об этом в могиле, и я едва мог заснуть из-за того, что это место осталось незамеченным. Боже! Как много вещей мы оставляем незавершенными! Я набросал это в то время, литературная страсть была сильна во мне:

“Теперь, когда все сделано,

и я лежу так низко, я не могу уснуть.

Меня гнетет забота.

Не мог я знать об этом унылом, темном месте,

И не ценил все то, что было сердцу мило!”

Ну, ну, все это так раздражает призрака. Естественно, как только это стало возможным, я отправился обратно, чтобы убедиться, что ты все еще моя. – Он устремил на нее пронзительный взгляд. – Я вижу по календарю на твоем письменном столе, что прошло несколько лет с тех пор, как мой… гм… с тех пор, как я скончался, – добавил он, слегка покраснев. ( Похоже, что вопрос об уходе из жизни в разговорах благовоспитанные призраки скорее не поднимают.).

– Боже! Как же быстро летит время! Ты скоро присоединишься ко мне, моя дорогая.

Она выпрямилась, и он осознал ее красоту во всем ее стойком совершенстве – утонченную дерзость Жизни, смотрящей на Смерть, – тот факт, что она забыла его.

Он встал и столкнулся с этим, засунув дрожащие руки в карманы, затем отвернулся, чтобы скрыть смятение на своем лице. Однако он был призраком немалого духа и в мгновение ока оказался на высоте положения. Под ее пустым, негодующим взглядом он достал карточку и, взяв карандаш, написал под именем:

“Ничто тебя не всколыхнуло,

Не пробудило ото сна.

Забыла ты о милом друге,

В душе покой ты обрела!”

Протянув ей карточку, он поклонился и, по привычке, повернулся к двери, забыв, что его призрачное давление не повернет ручку.

Поскольку дверь не открылась, он со вздохом вспомнил о своем призрачном состоянии и приготовился исчезнуть, бросив последний взгляд на вероломную леди. Она все еще смотрела на карточку в своей руке, и слезы текли по ее лицу.

– Она вспомнила, – размышлял он, – как вежливо!

На мгновение показалось, что он сможет сдержать свое разочарование, незаметно удалившись сейчас, как он чувствовал, в точку исчезновения, с обычной сдержанностью мертвых, но чувство пересилило его. В одно мгновение он заключил ее в объятия и излил свою любовь, свои упреки, историю своей тоски, своих сомнений, своего недовольства и своего отчаянного путешествия обратно на землю, чтобы увидеть ее.

– И, ах! – воскликнул он, – представь себе мои муки, когда я обнаружил, что ты забыла. И все же я догадался об этом во мраке. Я угадал это по своему беспокойству и отчаянию. Возможно, некоторые строки, пришедшие мне в голову, подскажут тебе то же самое – ты помнишь мою старую склонность к стихосложению?

“Там, где травы оплакивают его темное ложе

И ползают светлячки,

Лежит усталая голова того, кто похоронен,

кто не может спать: Незабвенный мертвец”.

Он сел на стул рядом с ней и заговорил об их старой любви друг к другу, о его верности во всех превращениях; попутно о ее красоте, о ее жестокости, о свете ее лица, который осветил его мрачный путь к ней и о многом другом, и леди склонила голову и заплакала.

Так прошли часы ночи: луна пошла на убыль, и бледность начала окрашивать смуглые щеки востока, но красноречие посетителя все еще лилось рекой, и леди прижала его затуманенные руки к своей вновь пробудившейся груди. Наконец легкий румянец коснулся занавеса. Он резко поднялся.

– Я не могу продержаться до утра, – сказал он. – Всем добрым духам пора в постель.

Но она бросилась перед ним на колени, обхватив его воздушную талию отчаянным объятием.

– О, не оставляй меня, – воскликнула она, – или моя любовь убьет меня!

Он нетерпеливо склонился над ней.

– Скажи это еще раз, убеди меня!

– Я люблю тебя, – говорила она снова, и снова, и снова, с такой мучительной искренностью, которая убедила бы самого скептически настроенного призрака, который когда-либо пересматривал "проблески луны".

– Ты снова забудешь, – сказал он.

– Я никогда не забуду! – воскликнула она. – Отныне моя жизнь будет одним постоянным воспоминанием о тебе, одним долгим актом преданности твоей памяти, одним жертвоприношением, одним непрестанным раскаянием, одной агонией ожидания!

Он поднял ее лицо и увидел, что это правда.

– Ну, – сказал он, грациозно закутываясь в плащ, – ну, теперь я немного успокоюсь.

Он поцеловал ее, с некоторой небрежной грацией, в волосы и приготовился раствориться, слегка постукивая по рисунку на ноге перчатками голубиного цвета, которые он носил.

– Прощай, моя дорогая! – сказал он. – Отныне я буду спать по ночам; мое сердце совершенно спокойно.

– Но мое разбито, – причитала она, безумно пытаясь еще раз обнять его исчезающую фигуру.

Он послал ей воздушный поцелуй с кончиков своих туманных пальцев, и все, что осталось с ней, кроме ее разбитого сердца, было слабым колебанием воздуха.