Read the book: «Пелопоннесская война»

Переводчики Никита Белобородов, Максим Коробов

Научный редактор Святослав Смирнов, канд. ист. наук

Редактор Арсений Захаров

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Барановская, Е. Рудницкая

Художественное оформление Д. Изотов

Компьютерная верстка А. Ларионов

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

This edition published by arrangement with Viking, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Donald Kagan, 2003

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

СПИСОК КАРТ

Греция и западная часть Малой Азии

1. Спарта и Пелопоннес

2. Афины и их заморские владения (ок. 450 г. до н. э.)

3. Эгейское море

4. Аттика, Мегары, Беотия

5. Южная Италия и Сицилия

6. Самос и Милет

7. Эпидамн и Керкира

8. Битва при Сиботских островах

9. Халкидика и Фракия

10. Пелопоннес, Пилос, Сфактерия, Киферы

11. Северо-западная Греция

12. Коринфский залив

13. Сицилия и Южная Италия

14. Центральная Греция

15. Пилос и Сфактерия

16. Амфиполь и окрестности

17. Подступы к Аргосу, 418 г.

18. Аргивская равнина, 418 г.

19. Битва при Мантинее

20. Сицилия и Южная Италия

21. Битва на реке Анап

22. Осада Сиракуз

23. Эгеида и Малая Азия

24. Проливы

25. Битва при Кизике

26. Босфор и Мраморное море

27. Аргинусы

28. Битва при Аргинусах

29. Сражение при Эгоспотамах

БЛАГОДАРНОСТИ

Меня вдохновил на эту книгу старый друг и бывший ученик Джона Хейл из Университета Луисвилля. Во время долгого перелета он убедил меня в том, что кто-то должен написать историю Пелопоннесской войны в одном томе для непрофессионального читателя и что я могу стать ее автором. Я получил огромное удовольствие от написания этой книги и благодарю его за то, что он прочитал рукопись, за его талант, энтузиазм и дружбу. Я также благодарен моему редактору Рику Коту за необычайно внимательную редактуру, которая значительно улучшила книгу, и за многочисленные дружеские беседы. Благодарю своих сыновей Фреда и Боба, историков, которые многому научили меня. Наконец, я благодарю свою жену Мирну за то, что она вырастила таких мальчиков и не давала их отцу унывать.

ВВЕДЕНИЕ

На протяжении почти трех десятилетий в конце V в. до н. э. Афинская держава сражалась с Пелопоннесским союзом – это была страшная война, навсегда изменившая греческий мир и греческую цивилизацию. Всего за полвека до ее начала объединенные силы греков под предводительством Спарты и Афин отразили нападение могущественной Персидской империи и отстояли свою независимость, выдворив армию и флот персов с территории Европы и освободив греческие города на берегах Малой Азии от персидского господства.

С этой потрясающей победы в Греции началась славная эпоха роста, процветания и благополучия. Особенно расцвели Афины: население увеличилось, и афиняне построили державу, принесшую им богатство и почет. Молодая афинская демократия заматерела: участие в политической жизни, политические возможности и власть стали доступны даже низшим слоям граждан, и все новшества, введенные в Афинах, пустили корни в других греческих городах. Это также была пора невероятных культурных достижений, по своей оригинальности и насыщенности, вероятно, не имеющая аналогов в истории. Поэты-драматурги, такие как Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан, подняли трагедию и комедию на непревзойденный уровень. Архитекторы и скульпторы, создавшие Парфенон и другие строения на Афинском акрополе, в Олимпии и по всему греческому миру, заметно повлияли на развитие западного искусства и продолжают это делать по сей день. Философы, например Анаксагор и Демокрит, вооружившись лишь человеческим разумом, старались понять, как устроен физический мир, а такие первопроходцы моральной и политической философии, как Протагор и Сократ, делали то же самое в сфере человеческого бытия. Гиппократ и его школа добились огромных успехов в медицине, а Геродот изобрел историографию в том виде, в каком мы понимаем ее сегодня.

Пелопоннесская война не просто ознаменовала конец этого удивительного исторического периода – сами ее участники воспринимали ее как критическую поворотную точку. Великий историк Фукидид сообщает, что приступил к написанию своего труда, как только началась война:

предвидя, что война эта будет важной и наиболее достопримечательной из всех, бывших дотоле. А рассудил он так, потому что обе стороны взялись за оружие, будучи в расцвете сил и в полной боевой готовности; и кроме того, он видел, что и остальные эллинские города либо уже примкнули к одной из сторон сразу после начала войны, либо намеревались сделать это при первой возможности. И в самом деле война эта стала величайшим потрясением для эллинов и части варваров, и, можно сказать, для большей части человечества¹ (Фукидид, История I.1.1–2).

Греками V в. до н. э. Пелопоннесская война небезосновательно расценивалась как мировая война, ставшая причиной бесчисленных человеческих жертв и разрушений, усугубившая междоусобную и классовую вражду, разломившая греческие полисы изнутри и дестабилизировавшая их отношения друг с другом, что в конечном счете ослабило их способность противостоять внешним угрозам. Война также обратила вспять процесс роста демократии. Пока Афины были сильны и успешны, их демократические установления привлекали другие полисы, однако поражение Афин решительным образом повлияло на политическое развитие Греции, направив ее по пути олигархии.

Кроме того, Пелопоннесская война отметилась беспрецедентной жестокостью, выйдя за рамки и без того суровых правил, до той поры определявших греческое военное дело, и преступив тонкую грань, отделяющую цивилизацию от варварства. В ходе затянувшихся боевых действий росли злость, отчаяние и жажда мести; это множило зверства, выражавшиеся в том, что взятых в плен противников калечили и убивали, бросали в ямы умирать от жажды, голода и холода, скидывали в море, чтобы те утонули. Банды мародеров убивали невинных детей. Уничтожались целые города, мужчин убивали, а женщин и детей продавали в рабство. На острове Керкира, ныне известном как Корфу, группировка, победившая во внутриполисном конфликте, вызванном более масштабной внешней войной, резала своих сограждан целую неделю: «Отец убивал сына, молящих о защите силой отрывали от алтарей и убивали тут же» (Фукидид, История III.81.5).

Распространение насилия привело к краху обычаев, институтов, верований и ограничений, имеющих основополагающее значение для цивилизованной жизни. Слова изменили свой смысл, отражая воинственный контекст: «Безрассудная отвага, например, считалась храбростью, готовой на жертвы ради друзей, благоразумная осмотрительность – замаскированной трусостью, умеренность – личиной малодушия». Религия перестала быть сдерживающим фактором, «и те, кто совершал под прикрытием громких фраз какие-либо бесчестные деяния, слыли даже более доблестными». Исчезли истина и честь, и «повсюду противостояли друг другу охваченные подозрительностью враждующие партии» (Фукидид, История III.82.4, 8; III.83.1). Таков был военный конфликт, вдохновивший Фукидида на едкое замечание о характере войны: «…война, учитель насилия, лишив людей привычного жизненного уклада, соответственным образом настраивает помыслы и устремления большинства людей и в повседневной жизни» (III.82.2).

Хотя Пелопоннесская война закончилась уже более 2400 лет назад, она из века в век продолжает поражать читателей. Писатели ссылались на нее для освещения Первой мировой – чаще всего для объяснения причин войны. Но самое значительное влияние в качестве аналитического подспорья пример Пелопоннесской войны оказывал, пожалуй, во второй половине ХХ в., в годы холодной войны, похожим образом расколовшей мир на два силовых блока, каждый из которых был ведом могущественной страной-лидером. Генералы, дипломаты, чиновники и исследователи совпадали в сравнении условий, приведших к войне в Греции, с враждой между НАТО и Организацией Варшавского договора.

Однако нелегко осмыслить подлинный ход и глубинное значение событий, имевших место два с половиной тысячелетия назад. Бесспорно, важнейший источник наших знаний здесь – история, написанная современником и участником войны Фукидидом. Его работой по праву восхищаются как шедевром историографии, ее приветствуют за содержащуюся в ней мудрость в отношении войны, межгосударственных отношений и психологии масс. Она также признается краеугольным камнем исторического метода и политической философии. Тем не менее этот труд не вполне удовлетворяет нас в качестве хроники военных действий и всего того, чему война может нас научить. Наиболее очевидный его недостаток – это незавершенность, ведь он обрывается на полуслове за семь лет до окончания войны. Говоря о заключительном этапе конфликта, мы вынуждены полагаться на авторов, обладавших гораздо меньшим талантом и скудными или косвенными знаниями о событиях. В конце концов необходим современный подход к доступному объему данных, чтобы разобраться в обстоятельствах завершения войны.

Но даже период, рассмотренный Фукидидом, нуждается в дополнительном освещении, если современный читатель хочет достичь наиболее полного понимания во всей его военной, политической и социальной многогранности. Работы других античных авторов и записи современников, найденные и изученные за последние два века, отчасти заполнили пробелы, а некоторые из них породили вопросы к той версии истории, что рассказана Фукидидом. Наконец, всякая надлежащим образом написанная история Пелопоннесской войны требует критического взгляда и на труд Фукидида. Он обладал незаурядным и оригинальным умом и, как никто другой из античных историков, высоко ценил точность и объективность. Однако мы не должны забывать, что он также был человеком со свойственными ему эмоциями и слабостями. В оригинале на греческом языке его стиль часто весьма труден для восприятия, что неизбежно превращает любой перевод в интерпретацию. К тому же сам факт того, что он был участником событий, влиял на его суждения, и каждое из таких влияний необходимо тщательно взвешивать. Простое же принятие на веру его взгляда ограничивало бы нас так же, как если бы мы без вопросов принимали рассказы Уинстона Черчилля и его видение двух мировых войн, в которых он играл столь значимую роль.

В этой книге я предпринимаю попытку написать новую историю Пелопоннесской войны, призванную ответить на нужды читателей XXI века. Она основана на моем исследовании, представленном в четырех книгах об этой войне, нацеленных в основном на академическую аудиторию¹. Здесь же моя цель – доступный рассказ, вмещенный в рамки одной книги для массового читателя, который читал бы ее для собственного удовольствия и для того, чтобы набраться мудрости, которую столь многие искали, изучая эту войну. Я избегал сравнения событий Пелопоннесской войны с таковыми в более поздней истории, хотя немало параллелей приходит на ум, – и надеюсь, что повествование позволит читателям сделать их собственные выводы.

Я берусь за этот труд после стольких лет, поскольку как никогда уверен, что Пелопоннесская война – сильная история, которая может быть прочитана как необычайная человеческая трагедия, рассказывающая о взлете и падении великой империи, о столкновении двух различных обществ и образов жизни, о расчете и случае в делах людей, а также о роли, которую как блестяще одаренные люди, так и народные массы играют в определении хода событий, несмотря на свою зависимость от препятствий, которые ставят перед ними природа и судьба и которые они сами ставят друг перед другом. Кроме того, я надеюсь продемонстрировать, что изучение Пелопоннесской войны является источником глубокого знания о поведении людей под тяжким гнетом войны, чумы и междоусобиц, знания о возможностях власти и неизбежных границах, в которых она действует.

ЧАСТЬ I
НА ПУТИ К ВОЙНЕ

Великая Пелопоннесская война, развязанная, как тогда заявлялось, с целью принести грекам свободу, началась не с формального объявления войны и не с гордого и открытого вторжения на исконные земли державных Афин, а с тайного и вероломного набега мощного полиса на более скромного соседа в мирное время. То был не блистательный парад могущественного войска Пелопоннесского союза во главе с величественной фалангой спартанцев в сверкающих под аттическим солнцем ярко-красных плащах: несколько сотен фиванцев под покровом ночи внезапно напали на крохотный городок Платеи, проникнув внутрь с помощью предателей. Начало войны показало, какой она будет: совершенно непохожей на традиционное военное дело греков, основанное на действиях граждан-воинов, сражавшихся как гоплиты – тяжеловооруженные пехотинцы, образовывавшие тесные построения, именуемые фалангами, – в соответствии с устоявшимися и хорошо понятными правилами, по которым греки воевали на протяжении более чем двух с половиной столетий. Единственным честным видом сражения, как считалось тогда, была дневная битва на открытом пространстве – фаланга против фаланги. Более храброе и сильное войско естественным образом одерживало победу, устанавливало на ее месте трофей, завладевало спорной территорией, а затем, как и поверженный противник, отправлялось домой. Таким образом, исход войны, как правило, решался в одном сражении за один день.

События, приведшие к конфликту на этот раз, произошли в удаленных регионах, вдали от центров греческой цивилизации, и представляли собой, как могли бы сказать спартанцы или афиняне, «ссору в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем»². Лишь немногие греки, читавшие Фукидида, имели представление о том, где вообще находился город, с которого начались неприятности, и кто там жил; никто не мог предвидеть, что локальная стычка в этой отдаленной области на задворках эллинского мира приведет к чудовищной и разрушительной Пелопоннесской войне³.

ГЛАВА 1
ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ
(479–439 ГГ. ДО Н.Э.)

Мир греков простирался от разрозненных городов на южном побережье Испании – самый запад Средиземноморья – до восточного побережья Черного моря на востоке. Плотная группа греческих городов господствовала на юге Апеннинского полуострова и в большей части прибрежных областей Сицилии, однако центром греческого мира было Эгейское море. Большинство греческих городов, включая наиболее значимые, располагались на юге Балкан, где теперь находится современная Греция, на восточном побережье Эгейского моря, в Анатолии (современная Турция), на островах Эгейского моря и на северных его берегах.

На момент начала войны некоторые города в этом регионе сохраняли нейтралитет, однако многие, в том числе наиболее важные из них, уже подчинились гегемонии либо Спарты, либо Афин – двух государств, имевших, пожалуй, не меньше различий, чем любая другая пара греческих полисов, и смотревших друг на друга с недоверием. Их противостояние определило устройство греческой системы международных отношений.

СПАРТА И ЕЕ СОЮЗНИКИ

Союз во главе со Спартой сформировался раньше, в VI в. до н. э. На своих землях в Лаконии спартанцы властвовали над подчиненными, которые были разделены на две категории. Илоты – нечто среднее между крепостными и рабами – возделывали землю и обеспечивали спартанцев пищей; периэки – лично свободные, но подчинявшиеся спартанской власти – занимались ремеслами и торговали, исходя из нужд спартанцев. Только спартанцы не испытывали необходимости добывать пропитание и потому целиком посвящали себя военному делу. Это позволило им создать лучшую армию во всем греческом мире – войско граждан-воинов, профессионально тренированное и обученное как ни одно другое.

Однако общественное устройство Спарты таило в себе потенциальную опасность. Илоты примерно в семь раз превосходили числом своих спартанских хозяев, и, как выразился один афинянин, хорошо знавший Спарту, «когда среди них заходит разговор о спартиатах, то никто не может скрыть, что он с удовольствием съел бы их живьем»² (Ксенофонт, Греческая история III.3.6). Для решения проблемы периодических восстаний илотов спартанцы создали уникальные для греческого мира свод законов и образ жизни, подчинявшие личность и семью нуждам государства. В живых оставляли лишь младенцев без каких-либо физических изъянов; в семилетнем возрасте мальчиков забирали из родительского дома, тренировали и закаляли в военном лагере, пока им не исполнялось двадцать лет. В возрасте от двадцати до тридцати лет они жили в казармах, и теперь уже наступал их черед помогать в обучении юных новобранцев. Им разрешалось жениться, однако посещать своих жен они могли только тайно. В тридцать лет спартанский мужчина становился полноправным гражданином – «равным» (homoios). Питался он в общей столовой вместе с четырнадцатью товарищами. Обед был простым, часто состоял из черной кровяной похлебки, приводившей в ужас других греков. Военная служба оставалась обязательной до шестидесяти лет. Вся система была направлена на производство воинов, чьи сила, выучка и дисциплина делали их лучшими в мире.

Несмотря на свое первенство в военном деле, спартанцы обычно не горели желанием идти на войну, прежде всего из-за опасений, что илоты могут воспользоваться длительным отсутствием войска и восстать. Фукидид отмечал, что «большинство лакедемонских³ мероприятий искони было, в сущности, рассчитано на то, чтобы держать илотов в узде» (V.80.3), а Аристотель говорил, что илоты «словно подстерегают, когда у них [спартанцев] случится несчастье» (Аристотель, Политика II.6.2 1269a)⁴.

В VI в. до н. э. спартанцы сформировали для защиты своей необычной общины сеть постоянных союзов. Современные исследователи обычно называют объединение вокруг Спарты Пелопоннесским союзом, однако в действительности это была шаткая организация, состоявшая, с одной стороны, из Спарты, а с другой – из группы союзников, связанных с ней сепаратными договорами. По призыву Спарты союзники воевали под командованием спартанцев. Каждый из полисов клялся следовать за Спартой в ее внешнеполитических делах в обмен на протекцию и на признание Спартой их целостности и самостоятельности.

Союзные обязательства толковались не в теоретическом, а в прагматическом ключе. Спартанцы помогали своим союзникам, когда это было выгодно для них самих или неизбежно, а других вынуждали вступать в конфликт всякий раз, когда это было необходимо и возможно. Все члены союза встречались в полном составе только по решению спартанцев, и нам известно лишь о нескольких таких встречах. Правила, с которыми считались в первую очередь, вводились под влиянием военных, политических или географических условий, и здесь обнаруживаются три неформальные категории союзников. К первой относились полисы, достаточно маленькие и территориально близкие к Спарте для того, чтобы та могла легко их контролировать, например Флиунт или Орнеи. Ко второй относились такие полисы, как Мегары, Элида и Мантинея, – они были сильнее или же находились дальше от Спарты, или и то и другое, но всё же не настолько, чтобы избежать сурового наказания, если бы заслужили его. В третью категорию союзников входили только Фивы и Коринф – полисы столь удаленные и могущественные сами по себе, что их внешняя политика редко подчинялась интересам Спарты (карта 1).

Аргос, крупный полис к северо-востоку от Спарты, был ее давним традиционным врагом и не входил в союз. Спартанцы всегда опасались объединения Аргоса с другими врагами Спарты, и в особенности его содействия восстаниям илотов. Все, что угрожало целостности Пелопоннесского союза или лояльности любого из его членов, расценивалось как потенциально смертельная угроза для самой Спарты.

Теоретики рассматривали политическое устройство Спарты в качестве «смешанного государственного строя», сочетавшего монархические, олигархические и демократические черты. Монархическая составляющая выражалась в наличии двух царей, каждый из которых происходил из отдельной царской династии. В герусии, совете из двадцати восьми мужчин старше шестидесяти лет, избиравшихся из малого числа привилегированных семей, воплощался олигархический принцип. Элементами демократии были народное собрание, в которое входили все спартанские мужчины, достигшие тридцати лет, и пятеро эфоров – высших должностных лиц, ежегодно избиравшихся гражданами.

Двое царей занимали свои должности пожизненно; они командовали спартанскими армиями, выполняли важные религиозные и судебные функции, пользовались огромным авторитетом и влиянием. Поскольку они часто не соглашались друг с другом, вокруг каждого из них формировались группировки с различными взглядами на тот или иной вопрос. Заседавшая вместе с царями герусия была высшим судом в государстве и могла судить самих царей. Авторитет, которым в силу своих семейных связей, возраста и опыта обладали ее члены в обществе, столь почитавшем все перечисленное, а также почет, связанный с их избранием, давали им значительное неформальное влияние.

Эфоры тоже были важной силой, особенно во внешних делах. Они принимали послов, вели переговоры и посылали экспедиции, когда война была объявлена. Кроме того, они созывали народное собрание и председательствовали на нем, заседали с герусией и были ее высшими должностными лицами, а также имели право выдвигать против царей обвинения в государственной измене.

Формальные решения по поводу договоров, внешних сношений, войны и мира были в ведении народного собрания, однако его реальные полномочия были ограничены. Собрания проходили только тогда, когда их созывали должностные лица. Там почти никогда не случалось споров, а в качестве ораторов выступали обычно цари, члены герусии или эфоры. Голосование, как правило, проходило путем аккламации – чего-то вроде устного голосования; сортировка и подсчет голосов были редки.

В течение трех веков эти порядки не менялись ни законами, ни переворотами, ни революциями. Несмотря на такую «конституционную стабильность», внешняя политика Спарты часто была непостоянной. Конфликты царей друг с другом, конфликты эфоров с царями и друг с другом, а также неизбежный разлад ввиду ежегодной смены списка эфоров могли ослаблять степень контроля Спартой ее союзников. Союзник мог следовать собственным интересам, используя внутренние разногласия в Спарте. Могущественная армия Спарты и ее лидерство в альянсе давали спартанцам огромную власть, однако если они пользовались этим против крепкого противника за пределами Пелопоннеса, то рисковали столкнуться с восстанием илотов или с нападением Аргоса. Если же они не использовали свою силу, будучи призванными своими наиболее важными союзниками, то рисковали лицезреть их переход на сторону противника и распад альянса, на котором покоилась их безопасность. В условиях кризиса, приведшего к войне, оба этих фактора определят решения спартанцев.

АФИНЫ И АФИНСКАЯ ДЕРЖАВА⁵

Афинская держава родилась из нового союза, сложившегося после победы греков в Персидских войнах. Будучи сначала предводителем, а затем и гегемоном союза, Афины обладали уникальной историей, сформировавшей их облик задолго до того, как они пришли к демократии и достигли господства. Они были главным городом региона, известного как Аттика, – небольшого треугольного полуострова, раскинувшегося к юго-востоку от Центральной Греции. Поскольку бóльшая часть региона примерно в 1000 квадратных миль покрыта горами и скалами и непригодна для земледелия, в древности Аттика была сравнительно бедной областью даже по греческим меркам. Однако ее географические условия оказались благословением, когда вторгшиеся с севера захватчики обрушились на более привлекательные земли Пелопоннеса и заняли их, посчитав, что Аттика не стоит хлопот, связанных с завоеванием. В противоположность спартанцам, афиняне утверждали, что взросли на своей же почве и жили на одной территории с начала времен. Таким образом, у них не было нужды бороться с бременем угнетенных, чужеродных и недовольных низших слоев.

Поскольку Афины объединили весь регион на довольно раннем этапе его истории, перед ними не стояла проблема стычек и войн с другими аттическими городами. Все они стали частью афинского города-государства, и все их свободные коренные жители были афинскими гражданами на равных основаниях. Отсутствием серьезного давления – как изнутри, так и снаружи – могут объясняться сравнительно безбедная и ненасильственная ранняя история Афин и установление в них в V в. до н. э. первой демократии в мировой истории.

Сила и процветание афинской демократии опирались прежде всего на лидерство могущественной морской империи, сосредоточенной в приморских городах и на островах Эгейского моря. Она зародилась как объединение «афинян и их союзников», которое современные исследователи именуют Делосским союзом, – это был добровольный альянс греческих полисов, призвавших Афины сыграть руководящую роль в продолжении освободительно-мстительной войны против Персии. Постепенно союз превратился в империю под управлением Афин, функционировавшую преимущественно на их благо (карта 2). С годами почти все члены союза отказались от своих флотов, предпочитая делать денежные взносы в общую казну. Афиняне использовали эти средства, чтобы расширять собственный флот, а также платить гребцам, чтобы те работали веслами по восемь месяцев в году, так что в конечном счете Афины обладали крупнейшим и лучшим флотом во всей Греции. К началу Пелопоннесской войны из всех 150 членов союза лишь два острова, Лесбос и Хиос, имели свои флотилии и относительную автономию. Однако даже они едва ли могли ослушаться приказов Афин.

Афиняне получали огромные прибыли от своих имперских владений и использовали их для собственных нужд, в особенности для масштабной строительной программы, украсившей и прославившей их город и обеспечившей работой его жителей, а также для накопления большого резервного фонда. Военный флот защищал корабли афинских купцов, успешно торговавших по всему Средиземноморью и за его пределами. Он также гарантировал афинянам доступ к пшеничным полям на территории современной Украины и к рыбе Черного моря, благодаря чему они могли пополнять недостаточные домашние запасы и – с помощью денег союза – даже полностью замещать их при необходимости оставить свои поля в ходе войны. Как только афиняне достроили стены вокруг города и вдобавок соединили их Длинными стенами с укрепленным портом Пирей (что было сделано в середине века), они стали практически неуязвимы.

В Афинах народное собрание принимало все решения, касающиеся внутренней и внешней политики, войны и мира. Совет пятисот, по жребию избиравшийся из афинских граждан, готовил законы для рассмотрения на собрании, но был полностью подчинен более крупному органу. Народное собрание созывалось не реже сорока раз в год под открытым небом на холме Пникс за Акрополем с видом на Агору, торговую площадь и центр гражданской жизни. Всем гражданам мужского пола было разрешено участвовать, голосовать, выдвигать предложения и дебатировать. На момент начала войны около 40 000 афинян имели такое право, однако число участников редко превышало 6000. Таким образом, стратегические решения обсуждались в присутствии тысяч людей, и требовалось, чтобы большинство из них утвердили конкретные детали каждой военной акции. Народное собрание голосовало по поводу каждой экспедиции, числа и характерных особенностей кораблей и людей, количества средств, которые надлежало потратить, того, какие командиры будут управлять войсками и какие в точности инструкции им следует дать.

Самыми важными в Афинском государстве, теми немногими, что вместо жребия подразумевали выборы, были должности десяти стратегов. Поскольку стратеги командовали подразделениями афинской армии и флотилиями кораблей в боях, им необходимо было быть военными; а поскольку избирались они всего на один год и могли переизбираться неограниченное число раз, им также необходимо было быть политиками. Вводить военную дисциплину этим лидерам позволялось только в военных походах, но не в городе. По меньшей мере десять раз в год они должны были принимать официальный доклад о любой жалобе относительно их действий на посту, а к концу службы представляли полный отчет о своем руководстве – военный и финансовый. Если против них выдвигались обвинения, они подвергались суду, а если вина подтверждалась – суровому наказанию.

Вместе десять стратегов не составляли никакого кабинета или правительства – роль последнего играло народное собрание. Иногда, однако, выдающийся стратег мог обладать столь обширной политической поддержкой и влиянием, что становился лидером афинян – если не де-юре, то де-факто. Таковым был Кимон с 479 по 462 г. до н. э., когда его, по всей видимости, из года в год избирали стратегом и он командовал всеми важными экспедициями и убеждал афинское народное собрание поддерживать его внутреннюю и внешнюю политику. После ухода Кимона того же успеха – и даже на более длительный период – достиг Перикл.

Фукидид вводит его в свою историю так: «Перикл, сын Ксантиппа, в то время – первый человек в Афинах, одинаково выдающийся как оратор и как государственный деятель»⁶ (I.139.4). Читатели Фукидида знали гораздо больше о самом знаменитом и блистательном человеке, когда-либо возглавлявшем афинскую демократию. Он был аристократом самых что ни на есть голубых кровей, сыном победоносного полководца и героя Персидской войны. Среди его предков по материнской линии была племянница Клисфена, основоположника афинской демократии. Однако семейная традиция тяготела к народу, и Перикл уже в начале своей карьеры стал заметной фигурой в демократическом блоке. Примерно в возрасте тридцати пяти лет он стал лидером этой политической группы – это была неофициальная, но влиятельная позиция, которую он занимал до конца своей жизни.

На этой позиции он проявил необыкновенные способности к общению и мышлению. Он был главным оратором своего времени, чьи речи убеждали большинство поддержать его политику и чьи фразы звучали в памяти афинян десятилетиями, сохранившись и тысячи лет спустя. Редко кто из политических лидеров имел своим преимуществом столь серьезную интеллектуальную подготовку, связи и вкусы. С юности Перикл отождествлял себя с просвещением, преображавшим Афины, что вызывало восхищение у одних и недоверие у других. Говорили, что его учитель Анаксагор повлиял на манеру и стиль речи Перикла. Обучение дало Периклу «высокий образ мыслей и возвышенность речи, свободную от плоского, скверного фиглярства… серьезное выражение лица, недоступное смеху; спокойная походка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивительно сильное впечатление»⁷ (Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Перикл 5).

Эти качества сделали его привлекательным для высших слоев, в то время как его демократическая политика и прочие риторические навыки принесли ему поддержку масс. Его неординарный характер помог ему выигрывать выборы за выборами на протяжении трех десятилетий и сделал его самым влиятельным политическим лидером в Афинах на пороге войны.

В течение этого периода он, по всей видимости, каждый год избирался стратегом. Однако важно отметить, что формально он никогда не обладал бóльшими полномочиями, чем другие стратеги, и никогда не пытался изменить демократические устои. Он по-прежнему находился под тщательным наблюдением, предусмотренным законом, и нуждался в проведении голосования на открытом и неподконтрольном народном собрании для совершения каких-либо действий. Перикл не всегда добивался поддержки своих идей, а в некоторых случаях его враги убеждали собрание действовать против его воли. Тем не менее власть в Афинах накануне войны с большой точностью можно назвать демократической властью, возглавляемой первым гражданином. Однако было бы неправильно вслед за Фукидидом утверждать, что Афины времен Перикла, хотя и были демократическими на словах, на деле управлялись первым гражданином, – они всегда оставались демократическими во всех отношениях. Но во время кризиса, приведшего к войне, при выработке военной стратегии и на второй год боевых действий афиняне неизменно следовали советам своего великого лидера.

АФИНЫ ПРОТИВ СПАРТЫ

В первые годы существования Делосского союза афиняне, судя по всему, успешно продолжали борьбу с персами за свободу всех греков, в то время как спартанцы зачастую были втянуты в войны на Пелопоннесе. Соперничество между двумя городами росло в течение десятилетий после войны с персами, по мере того как Делосский союз приумножал успех, богатство и власть и постепенно начинал проявлять имперские амбиции. Сразу же по окончании войны спартанцы продемонстрировали свою подозрительность и неприязнь к афинянам, выступив против восстановления афинских стен после бегства персов. Афиняне решительно отвергли их предложение, спартанцы же не выдвинули никаких формальных претензий, «впрочем, втайне лакедемоняне очень досадовали» (I.92.1). В 475 г. до н. э. идея начать войну, чтобы уничтожить новый Афинский союз и захватить контроль над морем, была отклонена после жарких споров, однако антиафинская фракция в Спарте никогда не исчезала и приходила к власти, когда события благоприятствовали ее целям.

В 465 г. до н. э. афиняне осадили остров Фасос в северной части Эгейского моря (карта 3), где встретили ожесточенное сопротивление. Спартанцы втайне пообещали фасосцам поддержку в виде вторжения в Аттику и, как говорит Фукидид, «уже готовились совершить вторжение» (I.101.2). Им помешало лишь жуткое землетрясение на Пелопоннесе, которое привело к крупному восстанию илотов. Афиняне, все еще формально связанные со спартанцами союзом греков против Персии 481 г. до н. э., пришли им на помощь. Но, не дав афинянам и шанса чего-то добиться, их одних из всех союзников Спарты попросили уйти на том сомнительном основании, что их помощь больше не требовалась. Фукидид сообщает истинный мотив: «Так как силой взять город оказалось невозможно, то лакедемоняне из опасения, что афиняне при их своевольной и неустойчивой политике могут, будучи к тому же иноплеменниками, при затянувшемся пребывании выступить против них вместе с мятежниками… отослали афинян обратно… Лишь после этого похода впервые обнаружились разногласия между лакедемонянами и афинянами» (I.102.3).

Этот инцидент, наглядно показавший подозрительность и враждебность многих спартанцев, вызвал политический переворот в Афинах и в конечном итоге дипломатический переворот в Греции. Оскорбительный отказ спартанцев от афинской армии привел к падению проспартанского режима Кимона. Теперь антиспартанская группа, выступавшая против отправки помощи на Пелопоннес, изгнала Кимона из Афин, вышла из союза со Спартой и заключила новый союз со старинным и злейшим врагом Спарты – Аргосом.

Когда осажденные илоты не могли больше держаться, спартанцы разрешили им покинуть Пелопоннес в рамках перемирия при условии, что они никогда не вернутся. Афиняне поселили их единой группой в стратегически важном месте на северном берегу Коринфского залива, в городе Навпакте, который незадолго до того отошел к Афинам, и сделали это «из ненависти к лакедемонянам» (I.103.3).

Затем два союзника Спарты – Коринф и Мегары – вступили в войну друг против друга из-за споров о границе между ними. В 459 г. до н. э. Мегары довольно скоро оказались в проигрышном положении, и, когда спартанцы решили не вмешиваться, мегарцы предложили в ответ на это выход из Пелопоннесского союза и присоединение к Афинам в обмен на помощь против Коринфа. Таким образом, разрыв между Афинами и Спартой привел к нестабильности в греческом мире. До тех пор, пока две державы-гегемона находились в хороших отношениях, каждая из них могла поступать со своими союзниками по своему усмотрению; недовольные члены каждого из союзов не имели средств для выражения своего недовольства. Однако теперь мятежные полисы могли искать поддержки у соперника своего лидера.

Мегары, расположенные у западной границы Афин, имели огромную стратегическую ценность (карта 4). Их западный порт, Паги, давал доступ к Коринфскому заливу, до которого иначе афиняне могли добраться только длинным и опасным путем, огибающим весь Пелопоннес. Нисея, восточный порт Мегар, находилась на берегу Саронического залива, откуда враг мог начать атаку на афинский порт. Еще важнее было то, что афинский контроль над горными перевалами Мегариды, возможный только при сотрудничестве с дружественными Мегарами, затруднил бы или даже сделал неосуществимым вторжение пелопоннесской армии в Аттику. Поэтому союз с Мегарами сулил Афинам небывалые преимущества, но он также привел бы к войне с Коринфом и, вероятно, со Спартой и всем Пелопоннесским союзом. Тем не менее афиняне приняли Мегары в союз, и «именно с этого времени коринфяне и стали ожесточенными ненавистниками афинян» (I.103.4).

Хотя спартанцы не принимали непосредственного участия в конфликте в течение нескольких лет, это событие дало начало Первой Пелопоннесской войне, как называют ее современные историки. Она продолжалась более пятнадцати лет, включая периоды перемирия и перерывы в военных действиях, и в то или иное время вовлекала афинян в сражения на территории от Египта до Сицилии. Она закончилась, когда мегарцы вышли из Афинского союза и вернулись в Пелопоннесский союз, открыв путь спартанскому царю Плистоанакту, который повел пелопоннесскую армию в Аттику. Решающее сражение казалось неизбежным, но в последний момент спартанцы повернули домой без боя. Древние авторы утверждают, что Перикл подкупил царя и его советника, чтобы отменить битву, и что спартанцы поначалу были разгневаны на командиров войска и сурово наказали обоих. Более вероятным объяснением является то, что Перикл предложил им приемлемые условия мира, так что военное столкновение стало излишним. И в самом деле, через несколько месяцев спартанцы и афиняне заключили договор.

ТРИДЦАТИЛЕТНИЙ МИР

Согласно положениям Тридцатилетнего мира, договора, вступившего в силу зимой 446/445 г. до н. э., афиняне соглашались сдать земли на Пелопоннесе, занятые ими в ходе войны, а спартанцы, по сути дела, официально признавали Афинскую державу, что следует из ратификационных клятв, которые и Спарта, и Афины принесли от имени своих союзников. Ключевой пункт формально разделял греческий мир на две части, запрещая членам любого из союзов менять сторону, как это сделали Мегары, начав недавнюю войну. Однако те, кто поддерживал нейтралитет, могли присоединиться к любой из сторон – безобидное и разумное на первый взгляд, это условие принесет необычайно много хлопот в последующие годы. Другое положение обязывало обе стороны в дальнейшем передавать свои претензии третейскому суду. Это, по-видимому, первая в истории попытка поддержания прочного мира с помощью такого механизма, и она дает основания полагать, что обе стороны были всерьез настроены на избежание вооруженных конфликтов в будущем.

Не все мирные договоры одинаковы. Одни завершают военные действия, в которых одна из сторон уничтожена или начисто разбита, как, например, в последней войне между Римом и Карфагеном (149–146 гг. до н. э.). Другие налагают суровые требования на врага, который был побежден, но не уничтожен, как, например, мир, который Пруссия навязала Франции в 1871 г., или тот, к которому, согласно общепринятому мнению, победители склонили Германию в Версале в 1919 г. Договоры такого типа нередко закладывают семена будущей войны, потому что унижают и злят проигравшую сторону, но не лишают ее возможностей для реванша. Договоры третьего типа, как правило, заканчивают длительный конфликт, в котором каждая сторона осознала цену и опасность затяжной войны и достоинства мира, независимо от того, выяснен ли на поле боя бесспорный победитель. Вестфальский мир 1648 г., положивший конец Тридцатилетней войне, и соглашение, которым Венский конгресс завершил Наполеоновские войны в 1815 г., – удачные примеры. Такой договор не ставит своей целью уничтожение или наказание, но ищет гарантий стабильности для невозобновления конфликта. Чтобы достичь этого, такой мир должен точно отражать реальную военную и политическую ситуацию и опираться на искреннее желание обеих сторон добиться успеха.

Тридцатилетний мир, заключенный в 446–445 гг. до н. э., относится к этой последней категории. В ходе длительной войны обе стороны понесли серьезные потери, и ни одна из них не смогла одержать решающей победы; морская держава не смогла закрепить свои успехи на суше, а сухопутная – подавить противника на море. Мирный договор был компромиссом, содержавшим в себе основные элементы, которые должны были гарантировать его успех, ведь он точно отражал баланс сил между двумя соперниками и союзами, сформированными вокруг них. Признавая гегемонию Спарты на материке и Афин в Эгейском море, он признавал и принимал разделение на две части греческих земель и тем самым давал надежду на прочный мир.

Однако, как и любой мирный договор, этот также содержал элементы потенциального разлада, и в каждом полисе были меньшинства, недовольные им. Некоторые афиняне выступали за расширение державы, а некоторые спартанцы возмущались дележом гегемонии с Афинами и были разочарованы тем, что не смогли добиться полной победы. Другие, включая ряд союзников Спарты, боялись территориальных амбиций афинян. Афиняне знали об этих подозрениях и, в свою очередь, опасались, что спартанцы и их союзники только и ждут благоприятного случая для возобновления войны. Коринфяне всё еще были злы на Афины за их покровительство мегарцам; в самих Мегарах теперь правили олигархи, которые расправились с афинским гарнизоном, чтобы заполучить контроль над своим городом: они стали ожесточенно враждовать с Афинами, как и афиняне с ними. Беотия, и особенно ее главный город, Фивы, также находилась под контролем олигархов, возмущенных тем, что афиняне установили на их земле демократический режим в ходе недавней войны.

Любой из этих факторов или все они разом могли в любой момент поставить мир под угрозу, но людей, принявших его, война утомила и сделала осторожными, и они намеревались сохранить его. Для этого каждой стороне необходимо было рассеять подозрения и укрепить доверие, обеспечить сохранение у власти друзей мира, а не их воинственных оппонентов и отслеживать всякую тенденцию своих союзников к нарушению стабильности. Когда мир был ратифицирован, появилась причина верить, что все это возможно.

УГРОЗЫ МИРУ: ФУРИИ

Как это всегда бывает, непредвиденные события вскоре подвергли испытанию договор 445 г. до н. э. и его создателей. В 444–443 гг. до н. э. Спарта и Афины получили прошения от нескольких бывших граждан недавно восстановленной колонии Сибарис на юге Италии. Обескровленные ссорами и гражданскими войнами, сибариты обратились к материковой Греции за помощью в основании новой колонии у местечка под названием Фурии (карта 5). Спарта не была заинтересована в этом, но афиняне согласились помочь необычным способом. Они разослали по всей Греции гонцов с объявлением о поиске поселенцев для новой колонии; однако это должна была быть не афинская, а панэллинская колония. Это была совершенно новая идея, не имевшая прецедента в истории. Зачем Перикл и афиняне задумали такое?

Некоторые ученые считают, что афиняне были экспансионистами, не ставившими себе никаких ограничений, и рассматривают основание Фурий лишь как часть непрерывного имперского роста Афин как на западе, так и на востоке. Однако, кроме Фурий, афиняне не искали ни земель, ни союзников в годы между Тридцатилетним миром и кризисом, приведшим к Пелопоннесской войне, так что подтверждением этой теории должны быть сами Фурии. Но и в этом случае афиняне были лишь одним из десяти народов, населявших город, а с учетом того, что самую многочисленную группу составляли пелопоннесцы, Афины не могли надеяться получить над ним власть. Более того, ранняя история Фурий показывает, что Афины никогда не собирались их контролировать. Как только Фурии были основаны, они вступили в войну с одной из немногих колоний Спарты, Тарентом. Фурии проиграли, и триумфаторы установили в Олимпии победный трофей и надпись, которую могли видеть все собравшиеся греки: «Тарентинцы поднесли Зевсу Олимпийскому десятую часть добычи, которую они отняли у фурийцев». Если бы афиняне хотели, чтобы Фурии стали центром афинской державы на западе, они должны были бы принять какие-то меры для их защиты, но они ничего не сделали, позволив спартанской колонии щеголять своим триумфом в самом людном месте Греции.

Спустя десятилетие, в разгар кризиса, повлекшего за собой войну, в Фуриях возник спор о том, чьей колонией они являются. Жрецы в Дельфах решили этот вопрос, объявив, что ее основателем был Аполлон, и тем самым подтвердили ее панэллинский статус. Несмотря на опровержение связи с Афинами, те снова ничего не предприняли, даже учитывая, что дельфийский Аполлон был дружелюбен к Спарте и колония могла принести пользу спартанцам в случае войны. Афиняне явно рассматривали Фурии как панэллинскую колонию и последовательно обращались с ней как с таковой.

Афиняне могли просто отказаться принимать участие в создании Фурий. Такое бездействие не привлекло бы особого внимания, но, наметив проект панэллинской колонии и расположив ее за пределами сферы влияния Афин, Перикл и афиняне могли послать дипломатический сигнал. Фурии стали бы вещественным доказательством того, что Афины, отказавшиеся от возможности основать собственную колонию, не имели имперских амбиций на западе и проводили политику мирного панэллинизма.

САМОССКОЕ ВОССТАНИЕ

Летом 440 г. до н. э. между Самосом и Милетом вспыхнула война за контроль над расположенным между ними городом Приеной (карта 6). Остров Самос был автономным, являлся одним из основателей Делосского союза и был самым могущественным из трех союзников, которые не вносили плату в казну и имели собственный флот. Милет также был одним из первых членов союза, но он дважды восставал, за что его подчинили, лишили флота, вынудили платить дань и принять демократический строй. Когда милетцы обратились за помощью, афиняне не могли остаться в стороне и позволить могущественному члену союза навязать свою волю беззащитному. Самосцы, однако, отказались от третейского суда со стороны афинян, которые, в свою очередь, не могли проигнорировать этот вызов их лидерству и авторитету. Перикл сам повел флот против Самоса, заменил правившую там олигархию демократическим правительством, стребовал внушительную компенсацию убытков, взял заложников как гарант хорошего поведения и оставил афинский гарнизон для охраны острова.

В ответ самосские лидеры перешли от неповиновения к перевороту, уговорив Писсуфна, персидского сатрапа в Малой Азии, помочь им в борьбе с Афинами. Он позволил им собрать армию наемников на своей территории и вызволил заложников с острова, где их держали афиняне, тем самым развязав мятежникам руки. Они разгромили демократическое правительство и отправили захваченный гарнизон и других афинских служащих к персидскому сатрапу.

После вестей о мятеже вспыхнуло восстание в Византии, важном городе, расположенном в ключевой точке афинского маршрута для подвоза зерна к Черному морю. Митилена, главный город острова Лесбос и еще один автономный союзник с флотом, ждала только спартанской поддержки, чтобы присоединиться к мятежникам. Два фактора, которые позже принесут поражение Афинам в великой Пелопоннесской войне, теперь были налицо: раздор в державе и вмешательство Персии. Однако без участия спартанцев восстание было бы подавлено, а персы бы отступили. В свою очередь, на решение Спарты о том, участвовать ли в войне, наверняка повлиял Коринф, поскольку в случае войны с Афинами коринфяне были бы самым принципиальным союзником, который располагал флотом.

Реакция Спарты должна была стать оселком и для мирного договора, и для афинской политики после его заключения. Если бы эта политика, особенно на западе, показалась Спарте и Коринфу агрессивной и притязательной, то теперь было самое время напасть на Афины, пока их морские силы были заняты в других местах. Спартанцы созвали собрание Пелопоннесского союза, тем самым доказав, по крайней мере, что серьезно смотрят на дело. Позже коринфяне заявили Афинам, что вмешались в решение вопроса, сказав: «…мы не голосовали против вас после отпадения Самоса, когда мнения прочих пелопоннесцев разделились» (I.40.5). Было решено не нападать на Афины, которые могли подавить восстание самосцев и предотвратить всеобщий мятеж, поддержанный Персией, за которым последовала бы война, способная уничтожить Афинскую державу.

Почему коринфяне, чья ненависть к Афинам длилась два десятилетия, коринфяне, которые больше других будут призывать к войне в период финального кризиса, вмешались, чтобы сохранить мир в 440 г. до н. э.? Наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что они поняли сигнал, поданный афинскими действиями в Фуриях, и, вероятно, были достаточно успокоены созданием панэллинской колонии и последующей сдержанностью Афин. Завершение самосского кризиса послужило укреплению перспектив мира. После заключения соглашения 446–445 гг. до н. э. обе стороны проявили самообладание и отказались от поиска выгод, которые могли бы поставить договор под угрозу. Взгляд на будущее был позитивным, когда стычка, возникшая в Эпидамне, создала новые и неожиданные проблемы.

ГЛАВА 2
ССОРА В ДАЛЕКОЙ СТРАНЕ
(436–433 ГГ. ДО Н.Э.)

ЭПИДАМН

«Есть по правую руку при входе в Ионический залив город Эпидамн. В соседней области живут тавлантии – варвары иллирийского племени» (I.24.1; карта 7). Фукидид начинает свое повествование о событиях, которые привели к войне, с этого разъяснения, поскольку мало кто из его соотечественников-греков мог знать, где находится Эпидамн или хоть что-нибудь еще о нем. В 436 г. до н. э. гражданская война привела к изгнанию из Эпидамна партии аристократов, после чего те объединились с соседними племенами иллирийцев, которые не были греками, и напали на родной город. Находясь в осаде, демократы Эпидамна послали за помощью в Керкиру, так как именно керкиряне основали Эпидамн, а Керкира была первоначально основана коринфянами. Керкиряне, проводившие политику изоляции от братства коринфских колонистов, а также от других союзов, отказались. Тогда эпидамнские демократы обратились к Коринфу с предложением стать коринфской колонией в обмен на помощь. По обычаю, Коринф предоставил Эпидамну основателя, когда этот город был основан дочерним городом Коринфа, Керкирой. Но отношения между Коринфом и Керкирой были чрезвычайно плохими. Эти два города веками конфликтовали и вели ряд войн, часто за контроль над какой-нибудь колонией, на которую оба претендовали.

Коринфяне тем не менее с энтузиазмом приняли приглашение Эпидамна, прекрасно понимая, что их участие будет раздражать керкирян и, возможно, даже приведет к войне. Они отправили большой гарнизон для усиления позиций демократов в городе, сопровождаемый множеством поселенцев для восстановленной колонии, и эти силы шли более трудным путем по суше «из опасения, как бы керкиряне не помешали им переправиться морем» (I.26.2). Исследователям не удалось найти осязаемую, практическую, материальную причину того, почему Коринф решил вступить в схватку, но Фукидид в своем объяснении исходит из другого: коринфяне действовали главным образом из ненависти к своей дерзновенной колонии. «Керкиряне на всенародных празднествах не предоставляли коринфянам установленных обычаем почестей и не давали ни одному коринфянину (как это было принято в прочих колониях) права первенства при жертвоприношениях» (I.25.4).

Несомненно, решение коринфян также было частью продолжающегося соперничества за спорные колонии – формы имперской конкуренции, знакомой европейским государствам конца XIX в. Уже давно было ясно, что многие европейские империи являлись невыгодными с материальной точки зрения, а практические причины, приводившиеся как основания для колонизации, были скорее отговорками, чем убедительными доводами. Настоящие мотивы часто были психологическими и иррациональными, а не экономическими и практическими, т. е. происходили из вопросов чести и престижа.

Так вышло и с коринфянами, которые были полны решимости выстроить сферу влияния на северо-западе греческих земель. Это привело их к конфликту с Керкирой, могущество которой росло, в то время как власть Коринфа ослабевала. Керкиряне приобрели флот из 120 военных кораблей, уступавший по размерам лишь афинскому, и в течение многих лет оспаривали гегемонию Коринфа в регионе. Публичные оскорбления, которым коринфяне подвергались во время празднований, должно быть, стали для них последней каплей, и они воспользовались предлогом, подвернувшимся им в виде призыва от эпидамнян.

Вмешательство Коринфа положило конец безразличию керкирян к событиям в Эпидамне, и их флот незамедлительно и дерзко выдвинул городу ультиматум: демократы должны вывести гарнизон и колонистов, присланных Коринфом, и вернуть изгнанных аристократов. Коринф не мог пойти на такие условия без позора, а демократы в Эпидамне не могли спокойно принять потерю своего подкрепления.

Самоуверенная надменность Керкиры зиждилась на ее актуальной морской мощи, в то время как у Коринфа не было ни одного военного корабля. Керкиряне отправили на осаду Эпидамна сорок кораблей, а аристократические изгнанники и их союзники из Иллирии обступили его на суше. Но убежденность керкирян была ложной, ведь они проигнорировали тот факт, что Коринф был богат, зол, являлся союзником Спарты и членом Пелопоннесского союза. В прошлом коринфянам удавалось использовать эти связи в своих интересах, и они рассчитывали сделать это снова в борьбе против Керкиры.

Таким образом, Коринф объявил об основании совершенно новой колонии в Эпидамне и пригласил поселенцев со всей Греции, которые были отправлены туда в сопровождении тридцати коринфских кораблей и 3000 солдат. Дополнительные корабли и средства предоставили еще несколько городов, в том числе крупные полисы Мегары и Фивы, члены Пелопоннесского союза. Хотя даже символические силы спартанцев могли бы напугать керкирян, Спарта не оказала никакой помощи, возможно уже осознав опасность, которую таила в себе коринфская экспедиция.

Потрясенные таким ответом, керкиряне отправили в Коринф переговорщиков «вместе с послами лакедемонян и сикионян (которых они взяли с собой)» (I.28.1). Готовность спартанцев принять участие в переговорах ясно продемонстрировала их желание добиться мирного исхода. На переговорах керкиряне повторили свои требования о выводе коринфских войск; в противном случае Керкира была готова передать спор третейскому суду в любой приемлемый для обеих сторон пелопоннесский полис или, если так предпочтут коринфяне, дельфийскому оракулу. Керкиряне искренне стремились к урегулированию, прекрасно понимая, что недооценили скрытую силу Коринфа. У них также почти не было причин опасаться третейского суда, поскольку все предполагаемые участники процесса находились под влиянием Спарты и обязательно потребовали бы от коринфян вывода их войск и колонистов, а это те условия, которые полностью устроили бы керкирян. Однако, если бы коринфяне отказались и настояли на войне, Керкире пришлось бы просить помощи в других землях. Угроза была несомненной: при необходимости керкиряне искали бы союза с Афинами.

КОРИНФ

Незначительный инцидент в отдаленном уголке привел к кризису, который теперь угрожал стабильности всего греческого мира. Пока проблема касалась лишь Эпидамна и Керкиры, она оставалась исключительно локальной, поскольку ни тот ни другой не принадлежали ни к одному из двух межгосударственных союзов, доминировавших в Греции. Но когда в дело вмешался Коринф и начал вовлекать в него членов Пелопоннесского союза, чем сподвиг Керкиру обратиться за помощью к Афинам, стала возможна широкомасштабная война. Именно осознание этой опасности побудило спартанцев присоединиться к керкирским переговорщикам и оказать поддержку в урегулировании ссоры.

Однако коринфяне не сдали позиций. Поскольку категорический отказ на виду у спартанцев был бы постыдным, они сделали встречное предложение: если керкиряне отведут свои корабли от Эпидамна, а иллирийцы отступят, коринфяне рассмотрят предложение Керкиры.

Этот замысел позволил бы коринфским войскам получить стратегическое преимущество в Эпидамне, укрепив свои позиции в городе, создав запасы провизии и приготовившись к осаде. Попытка коринфян, очевидно, была несерьезной, но керкиряне и здесь не прервали переговоры, а предложили взаимный отвод войск или перемирие на время ведения переговоров на месте. Коринфяне снова отказались, на этот раз объявив в ответ войну и отправив к Эпидамну флот из семидесяти пяти кораблей с 2000 пехотинцев. По пути они были перехвачены керкирским отрядом из восьмидесяти кораблей и потерпели сокрушительное поражение в битве при Левкимме. В тот же день Эпидамн сдался осаждавшим его керкирянам. Теперь Керкира властвовала на море и в спорном городе.

Горя желанием отомстить, коринфяне в течение следующих двух лет строили самый крупный в своей истории флот, нанимая опытных гребцов со всей Греции, включая города Афинской державы. Афиняне, по-прежнему стремившиеся не вмешиваться в конфликт, не возражали, что, возможно, укрепило веру коринфян в необоснованность заявлений керкирян о получении афинской помощи. В конце концов керкиряне отправили в Афины посольство, чтобы просить союза против Коринфа, и тем самым раскрыли все карты. Когда коринфяне узнали об этой миссии, они тоже отправили послов в Афины, «опасаясь, что объединение морских сил афинян и керкирян не позволит закончить войну на желательных для коринфян условиях» (I.31.3). Первоначальный кризис, казавшийся маленьким облачком на голубом небе, не выходивший за пределы крайнего северо-запада, всего лишь один из многих в длинной череде ссор между колонистами из Керкиры и их коринфской метрополией, теперь грозил выйти на более опасный уровень, вовлекая по крайней мере одну из великих держав греческого мира.

ГЛАВА 3
ВСТУПАЮТ АФИНЫ
(433–432 ГГ. ДО Н.Э.)

В сентябре 433 г. до н. э. афинское народное собрание сошлось на холме Пникс, чтобы выслушать послов из Керкиры и Коринфа. Каждый довод был высказан, услышан и обсужден в присутствии всего собрания. Те же люди, которым предстояло сражаться на любой потенциальной войне, обсуждали вопросы и определяли своими голосами курс, который следует выбрать.

Перед керкирянами стояла сложная задача. Между ними и Афинами не было прежней дружбы, а конфликт затрагивал материальные интересы Афин. Зачем афинянам заключать договор, который втянет их в войну как минимум против Коринфа, а возможно, и против всего Пелопоннесского союза? Керкиряне отстаивали моральную справедливость своего дела и законность предложенного ими соглашения, ведь Тридцатилетний мир прямо разрешал союз с нейтральной стороной. Но, как и большинство людей, афинян больше волновали вопросы безопасности и выгоды – вопросы, в которых керкиряне были готовы их удовлетворить: «Мы обладаем сильнейшим после вашего флотом» (I.33.1–2), другими словами, силой, которую можно присоединить для укрепления афинского могущества.

Однако самым мощным из доводов керкирян было воззвание к страху. Они утверждали, что Афины нуждаются в объединении, потому что война между Афинами и Пелопоннесским союзом кажется теперь неизбежной: «Лакедемоняне стремятся к войне из страха перед вами… коринфяне – ваши враги, столь влиятельные у них» (I.33.3). Поэтому Афины должны были принять союз с Керкирой из вполне практических соображений: «У эллинов есть только три значительных флота: ваш, наш и коринфский. Если вы допустите объединение двух последних флотов и если коринфяне нас покорят, то вам придется потом одновременно сражаться на море с керкирянами и пелопоннесцами. Если же вы примете нас в союз, то сможете, усилив свой флот нашими кораблями, успешно вести войну с ними» (I.36.3).

Послу коринфян было еще сложнее представить дело. Все-таки Коринф был агрессором в Эпидамне и отверг все предложения о мирном решении, идя наперекор даже рекомендациям своих союзников. Самым веским аргументом коринфян было оспаривание законности афинского договора с Керкирой. Формально Тридцатилетний мир разрешал такой союз, поскольку Керкира не принадлежала ни к одному из блоков, но коринфяне утверждали, что он нарушает дух договора, как и здравый смысл: «Если договор гласит, что каждый город, не включенный в список союзников, может по желанию присоединиться к любому союзу, то этот пункт договора не имеет в виду тех, кто вступает в союз во вред другому, а лишь тех, кто ищет защиты, не уклоняясь от своих обязательств» (I.40.2). Никто из ведших переговоры или присягавших первоначальному соглашению не мог представить себе, чтобы одна сторона одобрила союз с нейтральной стороной, находящейся в состоянии войны с другой. Коринфяне подчеркнули этот тезис простой угрозой: «Если вы пойдете с ними, то нам, разумеется, предстоит неизбежно сражаться и с вами, и с ними» (I.40.3).

Затем коринфяне опровергли утверждение керкирян о неизбежности войны. Они также напомнили афинянам о прошлых заслугах, особенно о своих действиях во время Самосского восстания, когда они помогли отговорить Спарту и Пелопоннесский союз от нападения на Афины в момент их крайней уязвимости. Они полагали, что в тот раз утвердили ключевой принцип, определяющий отношения между двумя союзами, жизненно важный для поддержания мира: невмешательство каждой стороны в сферу влияния другой. «Не принимайте же в союз керкирян наперекор нам и не защищайте их бесчинств. Такое решение будет справедливо и наиболее выгодно для вас самих» (I.43.3–4).

Однако довод коринфян был не вполне логичным. В отличие от Самоса, который являлся союзником Афин, Керкира в союзе с Коринфом не состояла, и даже самое широкое толкование договора не помешало бы афинянам помочь нейтральной стороне, подвергшейся нападению Коринфа. Приняв предложение Керкиры, Афины имели бы на это твердые законные основания. Но коринфяне были правы в более глубоком смысле: долгий мир невозможен, если одна из сторон решает содействовать нейтральным полисам в их войнах с другой стороной.

Поведение афинян с 445 г. до н. э. и на протяжении всего периода кризиса ясно показывает, что они хотели избежать войны, но Керкира представляла собой уникальную проблему. Ее поражение и выдача ее кораблей противнику привели бы к созданию пелопоннесского флота, достаточно сильного, чтобы посягнуть на афинское военно-морское превосходство, от которого зависело могущество, процветание и, более того, само выживание Афин и их державы. Хотя афинянам угрожало смертельное изменение баланса сил в результате одного почти мгновенного удара, коринфяне, похоже, были уверены, что Афины откажутся от союза с Керкирой и, как они имели смелость предположить, возможно, даже объединятся с коринфянами против Керкиры. Почему же коринфяне так просчитались? Для них Эпидамн был всего лишь локальным дельцем. Преследуя свои узкие интересы, разгоряченные давним раздражением и злобой на издевательства со стороны меньшего полиса, они недооценили значение своих действий для баланса сил в системе межгосударственных отношений. Они не предприняли никаких усилий, чтобы убедиться, что афиняне останутся в стороне, пока они будут вести войну на Керкире. Вместо этого они проигнорировали опасность и бросились вперед, надеясь, что все сложится в их пользу.

Собравшиеся на склоне холма афиняне теперь стояли перед тяжелейшим выбором. Почти все дебаты на собрании закончились в течение одного дня, но спор о союзе с Керкирой длился так долго, что потребовалось второе заседание. В первый день мнения склонялись к тому, чтобы отвергнуть эту идею. Можно предположить, что в течение ночи шли бурные обсуждения, а на второй день возник новый план. Вместо обычных для греческого союза наступательных и оборонительных обязательств (симмахия) было предложено заключить только оборонительный союз (эпимахия) – первое подобное соглашение в истории Греции, о котором мы знаем. Велика вероятность того, что его автором был новатор Перикл. На протяжении всего кризиса он демонстрировал способность формировать афинскую политику, а Плутарх сообщает, что именно Перикл «уговорил народ послать помощь Керкире, которая подверглась нападению со стороны Коринфа, и присоединить к себе остров, сильный своим флотом» (Перикл 29.1).

Фукидид утверждает, что афиняне проголосовали за договор, потому что считали войну с пелопоннесцами неизбежной, однако многие из тех, кто выступил против, не могли согласиться с такой оценкой. Зачем, спрашивали они, идти на риск войны в союзе с Керкирой, если опасность для самих Афин все еще далека и сомнительна? Действия афинян свидетельствуют о принятии политики, направленной скорее не на подготовку к войне, а на ее сдерживание. Это был промежуточный выбор из двух зол: отказать керкирянам, рискуя допустить отход их флота пелопоннесцам, или согласиться на наступательный союз, что, скорее всего, повлекло бы за собой нежелательный конфликт.

Таким образом, оборонительный союз был точно рассчитанным дипломатическим приемом, призванным привести коринфян в чувство. Для выполнения своих новых обязательств афиняне отправили на Керкиру эскадру из десяти боевых кораблей. Если бы они намеревались сражаться с коринфянами и победить их, то легко могли бы послать до 200 кораблей из своего солидного флота. Вместе с кораблями керкирян силы такого размера либо заставили бы коринфян свернуть свои военные планы, либо гарантировали бы безоговорочную победу, уничтожение вражеского флота и конец любым угрозам со стороны Коринфа. Поэтому небольшое число реально отправленного контингента имело скорее символический, чем военный смысл и было призвано показать, что Афины всерьез обязались сдерживать коринфян. Назначение Лакедемония, сына Кимона, в качестве одного из флотоводцев также не было случайным, поскольку явно имело целью рассеять подозрения спартанцев относительно его миссии. Он был выдающимся кавалеристом, но мы ничего не знаем о его военно-морском опыте. Само его имя, которое означает «спартанец», свидетельствует о тесных связях его отца с лидерами Пелопоннесского союза.

Куда более поразительными были указания, полученные афинскими командирами. Им не позволялось сражаться, пока коринфский флот не пойдет против самой Керкиры или одного из ее владений с намерением высадиться на берег. «Эти указания были даны, чтобы не нарушать мирного договора» (I.45.2). Такие директивы – кошмар для любого морского офицера. Как можно быть уверенным в намерениях противника в ближнем бою? Осторожность и выдержка воспрепятствуют своевременному вмешательству; скорая реакция на то, что может оказаться отвлекающим или неправильно понятым маневром, приведет к ненужному сражению.

Говоря современным языком, это была политика «минимального сдерживания». Присутствие афинской флотилии демонстрировало решимость Афин в сохранении баланса сил на море; ее небольшой размер показывал, что афиняне не собираются ослаблять или уничтожать потенциал Коринфа. Если бы план сработал, коринфяне просто отошли бы домой и кризис миновал бы. В случае же, если бы коринфяне все-таки решили сражаться, афиняне могли бы рассчитывать на то, чтобы остаться в стороне от битвы. Возможно, керкиряне сумели бы победить без помощи афинян, как это было при Левкимме. Некоторые афиняне также надеялись «по возможности перессорить их между собой для того, чтобы в войне с Коринфом или с другой морской державой во всяком случае иметь дело с уже ослабленным противником» (I.44.2). В любом случае афиняне имели возможность избежать любого вовлечения в боевые действия.

БИТВА ПРИ СИБОТСКИХ ОСТРОВАХ

Когда коринфский и керкирский флоты наконец встретились в битве при Сиботских островах в сентябре 433 г. до н. э., небольшая афинская эскадра не сдержала коринфян, как это мог бы сделать более многочисленный контингент. Есть существенная разница между убеждением, что некоторые действия, быть может, обернутся неприятностями когда-то в будущем, и зримым присутствием подавляющих сил, сулящих немедленное уничтожение. Восемь городов-союзников оказали помощь Коринфу в предыдущей битве при Левкимме; только два, Элида и Мегары, присоединились к нему при Сиботах (карта 8). Остальных могло отпугнуть предыдущее поражение Коринфа или же новый союз Керкиры с Афинами. Возможно также, что Спарта предприняла шаги, чтобы убедить своих союзников не ввязываться в конфликт. Имея 150 кораблей – 90 собственных и еще 60 предоставленных колониями и союзниками, коринфяне атаковали 110 керкирских судов, афиняне же не вмешались.

Вскоре, однако, стало очевидно, что керкиряне разбиты, и афиняне больше не могли оставаться в стороне: «…все уже без разбора ринулись в бой, и в пылу сражения афиняне сошлись с коринфянами врукопашную» (I.49.7).

Когда керкиряне и афиняне приготовились защищать Керкиру, коринфяне, уже развертывавшие свою финальную атаку, внезапно отступили. На горизонте неожиданно показалась еще одна афинская флотилия. В пылу сражения коринфянам было легко поверить, что эти корабли составляют часть гигантской армады, которая значительно превосходит их числом и сокрушит их, поэтому они прервали бой, и Керкира была спасена.

На самом деле коринфяне видели лишь резерв из двадцати афинских кораблей, отправленный всего несколькими днями ранее для усиления первоначального контингента. После отплытия первых десяти кораблей, рассказывает Плутарх, противники Перикла раскритиковали его план: «…говорили, что он оказал мало помощи керкирянам, нуждавшимся в ней, но зато дал своим противникам веский довод для обвинений» (Перикл 29.3). Лучшее, чего можно было добиться при такой тактике, – это неудовлетворительный компромисс. Но боги войны капризны, и смелость часто приносит бóльшие результаты, чем способен предсказать разум. Кто бы мог подумать, что двадцать кораблей эскадры подкрепления после нескольких дней в море и безо всяких средств связи с силами у Керкиры прибудут в тот самый момент, когда обстоятельства позволят им спасти остров от коринфского завоевания?

На следующий день, ободренные присутствием тридцати целых и невредимых афинских кораблей, керкиряне предложили сражение, но коринфяне отказались, опасаясь, что афиняне могли расценить стычку первого дня как начало войны против Коринфа и теперь воспользуются шансом уничтожить коринфский флот. Афиняне, однако, позволили им уплыть, и каждая из сторон тщательно уклонялась от ответственности за нарушение договора. С одной стороны, Коринф понимал, что не сумеет выиграть войну с Афинами, не заручившись поддержкой Спарты и ее союзников. Но поскольку спартанцы уже пытались усмирить Коринф, коринфяне не могли рассчитывать на их помощь, если из-за нее можно было бы обвинить спартанцев в нарушении договора. С другой стороны, афиняне старались не давать Спарте повода для ссоры.

В оперативном плане усилия афинян увенчались успехом: Керкира и их флот были спасены. Но политика «минимального сдерживания» оказалась стратегической неудачей, так как прибытие афинян не удержало коринфян от битвы. Разочарованные и еще более злые, они были полны решимости вовлечь в войну спартанцев и их союзников, чтобы достичь собственных целей и отомстить своим врагам.

ПОТИДЕЯ

Теперь афиняне понимали, что готовиться к войне необходимо – по крайней мере, против Коринфа, при этом они по-прежнему пытались избежать втягивания Пелопоннесского союза. Еще до битвы при Сиботах афиняне прервали свою грандиозную строительную программу, чтобы сохранить финансы на случай начала военных действий. После Сибот они занялись укреплением своих позиций в северо-западной Греции, Италии и Сицилии, а следующей зимой послали ультиматум в Потидею, город на севере Эгейского моря (карта 9). Потидея входила в Афинский морской союз и в то же время являлась колонией Коринфа, необычайно близкой к городу-основателю. Зная, что коринфяне планируют отомстить, афиняне опасались, что они могут объединиться с враждебным царем соседней Македонии и поднять восстание в Потидее. Оттуда оно могло перекинуться на другие полисы и вызвать серьезные проблемы в державе.

Без каких-либо дополнительных провокаций афиняне приказали потидейцам снести стены, защищавшие их со стороны моря, выслать чиновников, которых ежегодно присылали из Коринфа, и доставить в Афины несколько заложников. Целью этого было вывести город из-под влияния Коринфа, чтобы он оказался во власти Афин. Вновь афинскую стратегию следует понимать как дипломатический ответ на назревающую проблему, промежуточный выбор из нежелательных крайностей. Бездействие могло привести к восстанию, в то время как отправка военных сил для установления физического контроля над Потидеей сделала бы город неопасным для Афин, но имела шанс сработать как провокация. Ультиматум же стал мощным сигналом для потенциальных мятежников в Потидее, оставаясь при этом вопросом державного регулирования, четко дозволенного Тридцатилетним миром.

Неудивительно, что потидейцы выступили против таких требований, и дискуссии продолжались всю зиму, пока в конечном счете афиняне не приказали командиру экспедиции, которую они ранее отправили в Македонию, «взять в Потидее заложников, заставить срыть городскую стену и зорко следить за соседними городами, чтобы те не восстали» (I.57.6). Подозрения афинян подтвердились: поддержанные коринфянами, потидейцы уже тайно обратились к Спарте с просьбой помочь им в восстании. В ответ на это спартанские эфоры пообещали вторгнуться в Аттику, если потидейцы восстанут. Что стало причиной такого переворота в политике Спарты?

МЕГАРСКОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ⁸

В ту же зиму 433/432 г. до н. э. (в непосредственной хронологической близости от ультиматума Потидее, но до или после – неясно) афиняне приняли постановление, преграждавшее мегарцам путь в гавани Афинской державы и на афинскую Агору. Экономическое эмбарго порой используется в современном мире как орудие дипломатии, как средство принуждения, не требующее военных действий. Однако в Древнем мире мы не знаем ни одного более раннего случая применения эмбарго в мирное время.

Это, безусловно, было еще одним нововведением Перикла, поскольку современники винили в войне этот указ и лично Перикла как человека, издавшего его, но сам он упорно отстаивал постановление до конца, даже когда оно, казалось, стало единственным фактором войны и мира. Почему афинский лидер ввел эмбарго и почему он и большинство афинских граждан одобряли и придерживались его? Исследователи по-разному толкуют это решение: как акт экономического империализма; как механизм, служащий для преднамеренной провокации войны; как манифест о неповиновении Пелопоннесскому союзу; как попытку разозлить спартанцев, чтобы те нарушили договор; даже как первое мероприятие в рамках реальной войны. Официальное объяснение указа гласило, что его появление было вызвано мегарцами, которые возделывали священные земли, оспариваемые афинянами, незаконно вторгались на пограничные территории и укрывали беглых рабов.

Однако при внимательном рассмотрении современные теории не выдерживают критики, а претензии древних можно отбросить как простой предлог. Истинная цель мегарского указа заключалась в умеренном наращивании дипломатического давления, которое бы помогло предотвратить распространение войны на союзников Коринфа, наказав Мегары за их действия при Левкимме и Сиботах. Коринфяне могли добиться успеха лишь в том случае, если бы им удалось убедить других пелопоннесцев, в особенности Спарту, присоединиться к борьбе. Ранее Мегары не только досадили Афинам, но и бросили вызов спартанцам, послав помощь Коринфу при Левкимме и Сиботских островах, даже когда большинство союзников-пелопоннесцев высказались против. Со временем эти полисы могли бы примкнуть к коринфянам в очередной схватке с Афинами; если бы достаточное их число решилось на такой шаг, сами спартанцы могли бы остаться в стороне, лишь рискуя своим лидерством в союзе и собственной безопасностью.

И опять решение афинян следует рассматривать как срединный путь. Бездействие могло побудить Мегары и другие полисы помочь Коринфу. Нападение на город военными силами нарушило бы договор и втянуло бы Спарту в войну против Афин. Эмбарго, напротив, не ставило Мегары на колени и не причиняло им серьезного вреда. Оно должно было создать неудобства большинству мегарцев и нанести значительный ущерб тем, чье процветание зависело от торговли с Афинами и их державой, – некоторые из них, без сомнения, были членами олигархического совета, управлявшего городом. Наказание также могло убедить Мегары не ввязываться в будущие неприятности и послужить предупреждением для других торговых государств, что они не застрахованы от афинского возмездия даже в период официального мира.

Однако мегарское постановление не было лишено рисков. Мегарцы наверняка обратились бы с жалобами к спартанцам, которые, возможно, сочли бы себя обязанными прийти на помощь. Но спартанцы также легко могли отказаться, ведь постановление не нарушало договор, никак не затрагивающий торговые или экономические отношения. Кроме того, Перикл был близким другом Архидама, на тот момент единственного царя в Спарте (Плистоанакт был отправлен в изгнание в 445 г. до н. э.). Он знал, что Архидам выступает за мир, и мог рассчитывать, что спартанский лидер поймет его собственные мирные намерения и сдержанные цели постановления и, в свою очередь, поможет другим спартанцам понять их. Хотя Перикл был прав в своей оценке Архидама, он недооценил пыл некоторых спартанцев, пробужденный в них чередой событий, произошедших после заключения союза с Керкирой.

ГЛАВА 4
РЕШЕНИЯ О ВОЙНЕ
(432 Г. ДО Н.Э.)

СПАРТА ВЫБИРАЕТ ВОЙНУ

Обещание спартанских эфоров потидейцам вторгнуться в Аттику было тайным, оно не было одобрено спартанским народным собранием, и Спарта не сдержала его, когда весной 432 г. до н. э. потидейцы подняли мятеж. Ни царь, ни большинство соплеменников еще не были готовы к войне, но влиятельная фракция стремилась изменить их настрой.

Афинских войск, отправленных для предотвращения мятежа в Потидее, оказалось недостаточно, и прибыли они слишком поздно, чтобы принести пользу. Коринфяне не осмелились послать официальную экспедицию на помощь восставшим, что было бы формальным нарушением договора. Вместо этого они организовали корпус «добровольцев» под командованием коринфского стратега, который возглавил отряд из коринфян и наемников-пелопоннесцев. Афиняне тем временем заключили мир с Македонией, чтобы освободить свои силы, задействованные там, и использовать их против Потидеи, а также направили дополнительные подкрепления из Афин. К лету 432 г. до н. э. крупный контингент воинов и кораблей окружил город и начал осаду, которая продолжалась более двух лет и стоила колоссальных денег.

После осады Потидеи и ожесточенного протеста мегарцев против афинского эмбарго коринфяне перестали быть единственной стороной, имеющей счеты с Афинами⁴. Поэтому они призвали все полисы, имевшие какие-либо претензии к Афинам, оказать давление на спартанцев. Наконец, в июле 432 г. до н. э. эфоры созвали в Спарте народное собрание, объявив, что приглашают всякий союзный полис, недовольный Афинами, прибыть в Спарту и высказаться. Это был единственный известный случай, когда союзников пригласили выступить на спартанском народном собрании, а не на собрании Пелопоннесского союза. То, что спартанцы прибегли к этой необычной процедуре, показывает, сколь по-прежнему малым было летом 432 г. до н. э. их желание воевать.

Хотя из всех участников мегарцы были самыми обозленными, наибольший эффект произвели коринфяне. Они пытались убедить спартанцев в том, что их традиционная политика благоразумия и избежания войны губительна перед лицом растущей мощи Афин, и подчеркивали свои аргументы, проводя резкое различие между характерами двух народов.

Ведь они сторонники новшеств, скоры на выдумки и умеют быстро осуществить свои планы. Вы же, напротив, держитесь за старое, не признаете перемен, и даже необходимых. Они отважны свыше сил, способны рисковать свыше меры благоразумия, не теряют надежды в опасностях. А вы всегда отстаете от ваших возможностей, не доверяете надежным доводам рассудка и, попав в трудное положение, не усматриваете выхода. Они подвижны, вы – медлительны. Они странники, вы – домоседы. Они рассчитывают в отъезде что-то приобрести, вы же опасаетесь потерять и то, что у вас есть. Победив врага, они идут далеко вперед, а в случае поражения не падают духом. Жизни своей для родного города афиняне не щадят, а свои духовные силы отдают всецело на его защиту. Всякий неудавшийся замысел они рассматривают как потерю собственного достояния, а каждое удачное предприятие для них – лишь первый шаг к новым, еще бóльшим успехам.

Если их постигнет какая-либо неудача, то они изменят свои планы и наверстают потерю. Только для них одних надеяться достичь чего-нибудь значит уже обладать этим, потому что исполнение у них следует непосредственно за желанием. Вот почему они, проводя всю жизнь в трудах и опасностях, очень мало наслаждаются своим достоянием, так как желают еще большего. ‹…› …Праздное бездействие столь же неприятно им, как самая утомительная работа. Одним словом, можно сказать, сама природа предназначила афинян к тому, чтобы и самим не иметь покоя, и другим людям не давать его (I.70.2–8).

Как это ни эффективно в полемике, характеристики обеих сторон в данном сравнении были преувеличены. Спартанцы никогда не смогли бы создать свой великий союз – союз, который привел греков к победе над персами, если бы были настолько неповоротливы, как их изобразили. Аналогичным образом Афины действовали в полном соответствии с буквой и духом Тридцатилетнего мира, что косвенно признали и сами коринфяне, сдержав своих союзников в период Самосского восстания. Настораживающее поведение Афин в течение предыдущего года, очевидно, было реакцией на недавние действия, инициированные Коринфом, – действия, о которых теперь коринфяне старались говорить как можно меньше.

Коринфяне завершили свое выступление угрозой: спартанцы обязаны прийти на помощь Потидее и другим своим союзникам и вторгнуться в Аттику, «чтобы не отдать ваших друзей и соплеменников в руки злейших врагов и не заставить нас остальных в отчаянии подумать о другом союзе» (I.71.4). Это была пустая угроза, ведь не было никакого другого союза, к которому коринфяне могли бы обратиться, но, поскольку безопасность Спарты и ее образ жизни зависели от целостности союза, даже гипотетическое отступничество вызывало тревогу.

Следующим выступающим был член афинского посольства, которое, по словам Фукидида, «случайно… уже перед тем прибыло… из Афин» (I.72.1). Мы не знаем, по какому делу оно прибыло, но кажется очевидным, что это был просто предлог, позволявший Афинам изложить свою позицию. Перикл и афиняне не хотели посылать официального представителя на спартанское собрание для ответа на жалобы – этот жест уступил бы Спарте право судить о поведении афинян, а не обязал бы ее передать разногласия третейскому суду, как того требовал договор. Однако они хотели не дать Спарте уступить доводам своих союзников, доказать, что Афины получили свою власть законным путем, и продемонстрировать, что власть эта пугающе велика. Посол объяснял рост Афинской державы необходимостью, вызванной требованиями страха, чести и разумной корысти, которые спартанцы должны были хорошо понимать. Его тон был не примирительным, но деловым, а в заключение он настаивал на том, чтобы стороны придерживались строгой буквы договора: все споры следует передавать третейскому суду. Если же спартанцы откажутся, то «мы… последуем вашему примеру и попытаемся дать отпор с оружием в руках» (I.78.5).

Была ли эта речь намеренно провокационной, была ли она направлена на то, чтобы восстановить спартанцев против Афин, вынудить их нарушить свои клятвы и начать войну? Такая точка зрения предполагает, что единственный метод достижения мира состоит в попытках усмирить гнев, милостиво объяснить разногласия и пойти на уступки. Но иногда лучший способ предотвратить войну – это сдерживание, выраженное через силу, уверенность и решимость. Эта тактика может быть особенно действенной, когда она оставляет другой стороне достойный путь отхода, как это было с положением о третейском суде, предусмотренным для спартанцев. Во всяком случае, в лучшем свидетельстве, оставшемся c тех времен, говорится, что война все же не была целью афинян: «Они желали дать лакедемонянам представление о мощи своего города, старикам напомнить о прошлом, а молодым рассказать о том, чего те еще не знали. Послы рассчитывали своей речью побудить лакедемонян скорее к миру, чем к войне» (I.72.1).

Стратегия афинян казалась особенно разумной с учетом того, что спартанские цари традиционно влияли на принятие решений о войне и мире; в 432 г. до н. э. единственным действующим царем в Спарте был Архидам, личный друг Перикла, «слывший благоразумным и рассудительным человеком» (I.79.2), который вскоре продемонстрировал свое неприятие вооруженного конфликта.

После выступления чужеземца все спартанцы удалились, чтобы посовещаться между собой. Хотя собравшиеся были настроены враждебно и уверены, что Афины можно легко победить в короткой войне, царь Архидам утверждал обратное. Афинская мощь, настаивал он, превосходила ту, с которой привыкла сталкиваться Спарта, и была мощью совсем иного рода. Укрепленный город, опирающийся на морской союз, обладающий значительными финансовыми ресурсами и мощным флотом, способен был вести такую войну, какую спартанцы никогда не вели. Архидам опасался, «как бы эта война не осталась в наследство нашим детям» (I.81.6).

Однако настроение народного собрания было столь противоречивым, что Архидам не мог прямо рекомендовать принять предложение афинян, поэтому он выступил с умеренной альтернативой: спартанцам следует ограничиться официальной претензией; в то же время они должны подготовиться к войне, с которой им действительно придется столкнуться в случае провала переговоров, путем поиска кораблей у варваров (в первую очередь у персов) и у других греков. Если афиняне уступят, то никаких шагов предпринимать не понадобится. Если нет, то у спартанцев будет достаточно времени для того, чтобы сразиться, уже будучи лучше подготовленными, через два или три года.

Неудивительно, что план царя не понравился коринфянам и другим ропщущим сторонам, а также тем в Спарте, кто жаждал действий. Даже маленький шанс спасти Потидею, по их мнению, требовал принятия стремительных мер. Коринфяне, в частности, желали не урегулировать претензии, а развязать себе руки, чтобы раз и навсегда сокрушить Керкиру; они также хотели отомстить афинянам и, более того, уничтожить Афинскую державу – с этой позицией были согласны и сторонники войны внутри Спарты. Вкупе с выборочным изложением истории последних пятидесяти лет случаи Керкиры, Потидеи и Мегар, казалось, подтверждали для большинства спартанцев представленную коринфянами картину высокомерия афинян и опасности, которую представляло их растущее могущество.

Типичен был короткий и прямой ответ воинственного эфора Сфенелаида:

Долгие речи афинян мне непонятны: в самом деле, сначала они выступили с пространным самовосхвалением, а потом – ни слова в оправдание зла, причиненного нашим пелопоннесским союзникам. Если тогда в борьбе против мидян они показали свою доблесть, а теперь ведут себя с нами как враги, то вдвойне заслуживают кары за то, что из доблестных людей стали злыми. А мы и поныне остались теми же, что и тогда. Мы не оставим союзников и не будем медлить с помощью, так как и они ведь не могут отложить свои невзгоды. Пусть у других много денег, кораблей и коней, зато у нас – доблестные союзники, и их не следует выдавать афинянам. Третейскими судами и речами нечего решать дело, так как враг грозит нам не речами, а оружием, и нужно как можно скорее и всей нашей военной силой помочь союзникам. И пусть никто не уверяет вас, что, несмотря на причиненные обиды, нам подобает еще долго совещаться и обсуждать дело. Нет! Подумать хорошенько следовало бы скорее тем, кто собирается нарушить договор. Поэтому, лакедемоняне, выносите решение о войне, как это и подобает Спарте. Не позволяйте афинянам слишком усилиться и не выдавайте им наших союзников. Итак, с помощью богов пойдем на обидчиков! (I.86.1–5).

Заявив, что он «не может разобрать, чей крик громче (ведь спартанцы выносят решение, голосуя криком, а не камешками)… [и] желая открытым голосованием вернее склонить спартанцев к войне» (I.87.2), эфор призвал спорящих разделиться на две группы и разойтись в стороны. Когда был произведен подсчет, оказалось, что подавляющее большинство проголосовало за то, чтобы афиняне нарушили мир; по сути, большинство проголосовало за войну.

Почему спартанцы решили вступить в длительный и тяжелый конфликт с беспрецедентно сильным противником, притом что они не столкнулись с непосредственной угрозой, не могли извлечь из войны никакой ощутимой выгоды и не были спровоцированы прямым вредом для себя? Что подорвало по обыкновению консервативное спартанское большинство, выступавшее за мир, во главе с благоразумным и уважаемым царем Архидамом? Фукидид считал, что спартанцы проголосовали за войну не потому, что их убедили доводы союзников, а «из страха перед растущим могуществом афинян, которые уже тогда подчинили себе большую часть Эллады» (I.88). Его общее объяснение причин войны было следующим: «Истинным поводом к войне (хотя и самым скрытым), по моему убеждению, был страх лакедемонян перед растущим могуществом Афин, что и вынудило их воевать» (I.23.6).

Однако факт остается фактом: за дюжину лет, прошедших c момента заключения мира до битвы у Сиботских островов, могущество Афин не выросло, а внешняя политика Афин не была агрессивной, что признали даже коринфяне еще в 440 г. до н. э. Единственное увеличение афинской мощи произошло в результате союза с Керкирой в 433 г. до н. э., заключенного в ответ на инициативу коринфян, которую те предприняли вопреки совету спартанцев, и свидетельства ясно показывают: в том случае афиняне действовали вынужденно и оборонительно, стремясь лишь не допустить, чтобы коринфяне вызвали серьезные изменения в балансе сил.

Но людьми, переживающими кризис, также движет страх перед будущими угрозами. Так было и со спартанцами, которые встревожились, когда им показалось, что «Афины достигли явного преобладания и стали даже нападать на союзников лакедемонян»; «[лакедемоняне] сочли подобное положение недопустимым. Они решили теперь со всем усердием взяться за дело и по возможности сокрушить могущественного врага силой оружия» (I.118.2). Все три версии объяснения, приведенные Фукидидом, подтверждают предпринятый им анализ фундаментальных мотивов, управлявших отношениями между полисами: страх, честь и выгода. Глубочайший корыстный интерес спартанцев требовал от них сохранения целостности Пелопоннесского союза и собственного лидерства в нем. Их беспокоило, что растущие сила и влияние афинян позволят им и дальше досаждать союзникам Спарты, вплоть до того, что эти союзники покинут Пелопоннесский союз, чтобы защитить себя, что приведет к распаду альянса и утрате Спартой гегемонии. Честь спартанцев, их самовосприятие зависели не только от признания этого лидерства, но и от сохранения их уникального политического устройства, безопасность которого в свою очередь зависела от тех же факторов. Поэтому спартанцы были готовы подвергнуть себя великому риску войны, чтобы сохранить союз, который они создали как раз для того, чтобы избежать рисков. Действовать так означало служить интересам своих союзников, даже если эти интересы угрожали их собственной безопасности. Это был не последний случай в истории, когда лидер альянса оказывался побуждаем младшими союзниками к проведению политики, которую он не избрал бы самостоятельно.

Вслед за решением народного собрания эфоры созвали на встречу союзников Спарты для официального голосования по вопросу о войне. Союзники собрались лишь в августе, и не все из них явились на встречу; предположительно, те, кто остался дома, не одобряли целей собрания. Из тех, кто присутствовал, большинство (хотя и не такое значительное большинство, как, по сообщению Фукидида, было на внутреннем спартанском собрании) проголосовало за войну. Таким образом, не все союзники пришли к выводу, что война неизбежна; не все они считали ее справедливой; не все они видели это предприятие легким или безусловно успешным; не все они полагали, что война необходима.

Спартанцы и их союзники могли бы начать вторжение сразу же и выполнить обещание, данное потидейцам, с опозданием всего на несколько месяцев. Подготовка ко вторжению такого рода была простой и заняла бы не более пары недель, а сентябрь и октябрь обеспечили бы благоприятную погоду либо для битвы, либо для разрушений, если бы афиняне отказались сражаться. Хотя урожай зерна в Афинах уже давно был собран, еще оставалось время, чтобы нанести значительный ущерб виноградным лозам и оливковым деревьям, а также крестьянским хозяйствам за пределами городских стен. Если бы афиняне жаждали битвы, как того ожидали спартанцы, сентябрьское вторжение дало бы им массу стимулов.

Однако спартанцы и их союзники не предпринимали никаких военных действий почти год. За это время спартанцы отправили в Афины три посольства, из которых по крайней мере одно, похоже, было искренней попыткой избежать войны. Длительная задержка перед началом боевых действий и продолжающиеся попытки переговоров позволяют предположить, что, после того как эмоции от дебатов улеглись, осторожные и трезвые доводы Архидама возымели эффект и вернули настрой спартанцев к привычному для них консерватизму. Возможно, войну еще можно было предотвратить.

РЕШЕНИЕ АФИНЯН О ВОЙНЕ

Первое спартанское посольство в Афины, вероятно, состоялось в конце августа; оно потребовало от афинян «очистить город от осквернения, причиненного храму Богини» (I.126.2–3), ссылаясь на акт святотатства, совершенный двумя веками ранее членом семьи матери Перикла, с чем у многих ассоциировался сам Перикл. Спартанцы надеялись, что в результате этого инцидента он будет обвинен во всех бедах Афин и дискредитирован, поскольку он «был в то время самым влиятельным человеком и, пока стоял во главе государства, всегда был врагом лакедемонян. Он не только не допускал уступчивость, но, напротив, побуждал афинян к войне» (I.127.3). Перикл действительно всегда выступал против уступок, не предписанных третейским судом; как только спартанцы и их союзники проголосовали за войну, он отверг дальнейшие переговоры как тактическую уловку, призванную подорвать решимость афинян.

Перикл подготовил ответ Афин, который, в свою очередь, требовал, чтобы спартанцы искупили не одно, а два давних религиозных кощунства и изгнали виновных. Первое заключалось в убийстве илотов, укрывшихся в храме, и упор здесь делался на то, что спартанцы, готовые воевать под лозунгом «Свободу грекам!», деспотично господствовали над огромным числом греков на своей собственной земле. В качестве второго вспоминались деяния спартанского царя, тиранившего своих соотечественников-греков, а затем предательски перешедшего на сторону персов.

Спартанцы отправляли других послов с различными требованиями, но в конце концов остановились на одном: «Прежде всего и совершенно определенно лакедемоняне заявляли, что войны не будет, если афиняне отменят постановление о мегарцах» (I.139.1). Этот отход от своей прежней позиции явно указывает на изменение политического климата в Спарте после голосования за войну. Плутарх сообщает, что Архидам «старался решить бóльшую часть жалоб мирным путем и успокаивал союзников» (Перикл 29.5), но ни царь, ни его оппоненты не были тверды в своем решении. Архидам, по-видимому, был достаточно силен, чтобы инспирировать продолжение переговоров, но его противники все еще могли требовать послаблений без участия третейского суда. Поэтому компромиссный вариант по-прежнему отвергал передачу спора в третейский суд, но сокращал перечень требований до одного.

Эта уступка была равносильна предательству интересов Коринфа, и, поддержав мегарцев без третейского суда, спартанцы продемонстрировали свою силу и надежность в качестве лидеров альянса, при этом изолировав Коринф. Если бы в тех условиях коринфяне пригрозили выходом из союза, Архидам и большинство спартанцев были бы готовы дать им такую возможность. С некоторым риском для себя спартанцы приложили серьезные усилия, чтобы избежать войны; теперь решение оставалось за Афинами.

Предложение спартанцев убедило многих афинян, сомневавшихся в разумности решения о вступлении полиса в войну только из-за мегарского указа, который изначально был все же лишь тактическим маневром и сам по себе, конечно, не стоил того, чтобы из-за него воевать. Но Перикл оставался непреклонен, настаивая на третейском суде, предусмотренном договором, хотя и не мог игнорировать давление тех, кто ждал ответа. Это вылилось в постановление с официальными обвинениями в событиях, якобы спровоцировавших эмбарго; оно было направлено в Мегары и Спарту в защиту афинских действий. «Это постановление составлено Периклом; оно имело целью справедливое и мягкое решение спора», – говорит Плутарх (Перикл 30.3). Перикл объяснил свой отказ отменить эмбарго ссылкой на неясный афинский закон, запрещавший ему снимать табличку, на которой был начертан указ. Спартанцы возразили: «А ты не уничтожай доску, а только переверни ее: ведь нет закона, запрещающего это» (Перикл 30.1–3), но Перикл держался твердо, и большинство было с ним.

Наконец спартанцы прислали ультиматум: «Лакедемоняне желают мира, и мир будет, если вы признаете независимость эллинов» (I.139.3). Это было равносильно требованию роспуска Афинской державы, и Перикл предпочел бы, чтобы спор в афинском народном собрании сосредоточился на этом явно неприемлемом предписании, но его оппонентам удалось определить условия дебатов. «Тогда афиняне созвали по этому вопросу народное собрание, и было решено, обсудив все обстоятельства, дать лакедемонянам окончательный ответ. Мнения многочисленных ораторов, выступавших на собрании, разделились: одни были за войну, между тем как другие считали, что мегарское постановление не должно быть помехой миру и его следует отменить» (I.139.3–4).

Защита Периклом своей политики, публично опиравшаяся на нечто такое, что может показаться юридической формальностью, на самом деле имела гораздо более фундаментальное основание. Спартанцы последовательно отказывались подчиниться третейскому суду, как того требовал договор, и вместо этого пытались добиться своего угрозами или силой. «Они предпочитали решать споры силой оружия, нежели путем переговоров. И вот ныне они выступают уже не с жалобами, как прежде, а с повелениями. ‹…› Если же вы решительно отвергнете их требования, то ясно докажете, что с вами следует обращаться как с равными» (I.140.3, 6). Перикл был готов уступить по любому конкретному вопросу; если бы спартанцы обратились в третейский суд, он был бы вынужден согласиться с его решением. Однако он не мог смириться с прямым вмешательством спартанцев в дела Афинской державы в Потидее и на Эгине или в афинскую торговую и державную политику, представленную в мегарском постановлении. Эта уступка фактически означала бы, что гегемония Афин в Эгейском море и их контроль над собственным государством невозможны без разрешения спартанцев. Если бы афиняне поддались нынешним угрозам, они отказались бы от своих претензий на равенство и стали бы объектом шантажа в будущем. Перикл отчетливо сформулировал эту опасность в своей речи к народному собранию:

Нe думайте, что война начнется из-за мелочей, если мы не отменим мегарского постановления. Именно это они чаще всего и выставляют доводом и постоянно твердят: отмените мегарское постановление, и войны не будет. Пусть нас не тревожит мысль, что вы начали войну из-за пустяков. Ведь эти пустяки предоставляют вам удобный случай проявить и испытать вашу силу и решимость. Если вы уступите лакедемонянам в этом пункте, то они тотчас же потребуют новых, еще бóльших уступок, полагая, что вы и на этот раз также уступите из страха (I.140.5–6).

Многим спартанцам, да и некоторым афинянам, наверное, было трудно понять, почему это пустячное постановление заслуживает боевых действий. Оправдана ли была позиция Афин? Рассматриваемые претензии на самом деле были важны лишь постольку, поскольку они относились к ссоре между Афинами и Спартой; единственное неоспоримое требование Спарты не содержало ничего существенного или стратегически значимого. Если бы афиняне отозвали мегарское постановление, кризис, вероятно, был бы предотвращен, а впоследствии ряд обстоятельств мог бы способствовать поддержанию мира. Предательство Спарты в отношении Коринфа, несомненно, привело бы к охлаждению между этими двумя полисами и, возможно, даже к разрыву, достаточно серьезному для того, чтобы отвлечь спартанцев от конфликта с Афинами. На Пелопоннесе могли также возникнуть и другие проблемы, как это уже случалось в прошлом. Чем дольше сохранялся мир, тем больше было шансов, что все примирятся со сложившимся статус-кво.

В то же время одна из спартанских фракций, существовавшая по меньшей мере полвека, оставалась ревнивой и подозрительной по отношению к афинянам и неумолимо враждебной к их державе. Сговорчивость Афин могла бы на некоторое время успокоить страхи большинства спартанцев, но враги Афин не перестали бы выполнять роль подрывных сил. Уступка в 431 г. до н. э. могла лишь поощрить еще бóльшую неуступчивость спартанцев и сделать войну еще более вероятной.

Эти соображения были главными для Перикла, но его решение также зависело от стратегии, которую он избрал для ведения войны. Стратегия – это не просто дело военного планирования, как, например, тактика. Народы и их лидеры обращаются к войне для достижения своих целей, когда другие средства не помогают, и формулируют стратегию, которая, по их мнению, позволит достичь этих целей силой оружия. Однако до начала войны различные стратегии могут иметь разное влияние на принятие как раз тех решений, которые приведут к войне или позволят ее избежать. Во время кризиса 432–431 гг. до н. э. и Спарта, и Афины выбрали стратегии, которые невольно способствовали войне.

Привычная манера ведения боевых действий между греческими полисами заключалась в том, что одна фаланга вступала на вражескую территорию, где ее встречала фаланга противника. Две армии сталкивались, и в течение одного дня решался вопрос, из-за которого разгорелся конфликт. Поскольку силы Спарты значительно превосходили силы афинян, у спартанцев были все основания верить в победу, если афиняне вступят с ними в обычную схватку, а большинство спартанцев не сомневались, что так и будет. В случае же, если бы афиняне избрали другой план действий, спартанцы рассчитывали, что один, два, три года разорения афинской территории приведут либо к решающему сражению, которого они добивались, либо к капитуляции афинян. В начале войны спартанцы, как и остальные греки, были убеждены, что эта простая наступательная стратегия гарантирует быструю и решительную победу. Если бы они полагали, что им придется вести долгую, трудную, дорогостоящую войну с неопределенным исходом, в чем их пытались убедить афиняне и Архидам, они, возможно, действовали бы иначе.

Однако Перикл разработал новую стратегию, которая стала возможной благодаря уникальному характеру и масштабам афинского могущества. Флот афинян позволял им править державой, приносившей доход, с помощью которого они могли как поддерживать свое превосходство на море, так и обменивать и приобретать необходимые товары. Хотя земли и посевы Аттики были уязвимы для нападений, Перикл практически превратил сами Афины в остров, построив Длинные стены, которые соединили город с портом и военно-морской базой в Пирее. Учитывая состояние осадного дела в Греции тех лет, взять эти стены было невозможно, так что, если бы афиняне решили отойти за них, они могли бы оставаться там в безопасности и спартанцы не сумели бы ни подобраться к ним, ни победить их.

Стратегия Перикла, которую Афины применяли, пока он был жив, была в основном оборонительной, хотя и содержала некоторые сдержанно-наступательные элементы. Он «предсказывал афинянам победу, если они не вступят в бой с врагом в открытом поле, а вместо этого будут укреплять свое морское могущество и во время войны не станут расширять своих владений, подвергая опасности самое существование родного города» (II.65.7). Поэтому они должны были отказаться от сражения на суше, покинуть сельскую местность и отступить за свои стены, пока спартанцы безрезультатно опустошают их поля. Тем временем афинский флот предпринял бы серию рейдов к побережью Пелопоннеса, но не для того, чтобы всерьез навредить, а просто чтобы досадить врагу и дать ему понять, какой ущерб могут нанести афиняне, если захотят. Замысел состоял в том, чтобы продемонстрировать спартанцам и их союзникам, что те бессильны победить Афины, и истощить их психологически, а не физически или материально. Естественные разногласия в шаткой организации Пелопоннесского союза, например между более уязвимыми прибрежными полисами и более защищенными внутренними, проявились бы в разорительных стычках. Вскоре стало бы очевидно, что пелопоннесцы не смогут победить, и был бы заключен мир. Полностью дискредитированная спартанская военная фракция уступила бы власть благоразумной стороне, которая оберегала мир с 446–445 гг. до н. э. И тогда Афины могли бы с нетерпением ждать наступления эпохи мира, куда более прочного, основанного на осознании противником своей неспособности одержать победу.

Этот план гораздо больше подходил для Афин, чем традиционное противостояние пехотных фаланг, но он имел серьезные огрехи, и упование на него стало причиной провала Перикловой дипломатической стратегии сдерживания. Первым уязвимым местом этого плана был базовый недостаток доверия. События показали, что Периклу действительно удалось убедить афинян принять его схему и придерживаться ее до тех пор, пока он был их лидером, но мало кто из спартанцев, да и вообще из греков поверил бы в ее осуществимость, пока не увидел бы ее воплощенной на практике. Афинянам, к примеру, пришлось бы терпеть оскорбления и обвинения в трусости, которыми враг бросался бы в их адрес из-под их стен. Это было бы попранием всего культурного опыта греков, их героической традиции, которая ставила воинскую храбрость на вершину греческих добродетелей. Кроме того, большинство афинян жили в сельской местности, и им бы пало на долю, спрятавшись за городскими стенами, пассивно наблюдать за тем, как враг уничтожает их урожай, повреждает деревья и виноградники, грабит и сжигает их дома. Ни один грек, имея хоть какой-то шанс на сопротивление, не пошел бы на это, и всего десять с небольшим лет назад афиняне уже принимали бой, чтобы не допустить такого опустошения.

Вторая слабость Периклова плана заключалась в том, что было трудно убедить афинян вступить в войну с такой стратегией и еще труднее удержать их в приверженности этой стратегии после начала боевых действий. Когда спартанцы вторглись в страну, афиняне «с грустью покидали домашние очаги и святыни, которые всегда привыкли почитать еще со времен древних порядков как наследие предков. И для всех них – деревенских жителей – предстоящая перемена в образе жизни была равносильна расставанию с родным городом» (II.16). Когда захватчики приблизились к городу, многие афиняне, особенно молодые, настаивали на том, чтобы выйти на битву, и яростно ополчились на Перикла «за то, что он, будучи стратегом, не ведет их на врага, и винили во всех своих бедствиях» (II.21.3). Наконец, Перикл был вынужден использовать свое исключительное влияние, чтобы предотвратить созыв народного собрания, «опасаясь, что афиняне, не взвесив разумно положения дел, в раздражении могут наделать ошибок» (II.22.1).

Никто, кроме Перикла, не смог бы убедить афинян принять такой план и придерживаться его. Однако ему уже было за шестьдесят, и, если бы кризис быстро прошел, но после его смерти разгорелся вновь, воплощение стратегии стало бы неисполнимым, а альтернативой было бы почти неминуемое поражение. Возможно, подобные размышления и сделали дипломатию Перикла столь бескомпромиссной.

У афинской схемы был еще один недостаток. На первый взгляд может показаться, что использованный в ней подход был абсолютно логичен: поскольку Афины преследовали оборонительные цели, они должны были принять и оборонительную стратегию. Но так как самой желанной целью было избежание войны путем сдерживания, оборонительный план не был уместен. Задача сдерживания – вызвать у врага такой страх, чтобы он решил отступиться от войны, а стратегия Перикла в действительности давала спартанцам мало оснований для страха. К примеру, если бы афиняне отказались воевать, то спартанцы заплатили бы за это лишь кое-какими усилиями, потраченными на то, чтобы в течение месяца или около того совершить поход в Аттику и посеять там хаос. Если бы афиняне высадили войска на Пелопоннесе, они не смогли бы причинить большого вреда, не возведя крепостей и не обосновавшись там на долгое время. Если бы они построили крепости вдали от побережья, их можно было бы окружить и заморить голодом; если бы они построили их на побережье, их можно было бы изолировать и лишить возможности сеять какие-либо разрушения. Ничто из этого не потребовало бы от спартанцев слишком болезненного или дорогостоящего тщания. Более проницательные люди могли бы увидеть, что со временем афиняне сумели бы нанести ущерб по крайней мере прибрежным полисам путем набегов и вмешательства в их торговлю, в то время как неспособность Спарты защитить их могла бы подорвать ее лидерство в альянсе и привести к опасному отходу союзников. Но мало у кого хватило бы воображения представить такую перспективу в туманном будущем.

Если бы афиняне могли предвидеть такой исход и разработать соответствующий наступательный план, им, может быть, и не пришлось бы воевать, но этому варианту не нашлось места в плане Перикла. Без очевидной, достоверной, пугающей наступательной угрозы его дипломатическая стратегия сдерживания была неполноценна и обречена на провал.

Подумай Перикл о том, что для сдерживания войны ему необходим более мощный атакующий потенциал, он мог бы не вводить мегарское постановление или отозвать его, как просили спартанцы, взяв на себя риск будущих неприятностей. Но Перикл был уверен в успехе собственной оборонительной стратегии и потому остался тверд. Он убедил афинян принять его формулировку окончательного ответа спартанцам: «[Они] отказываются что-либо делать по приказу, но готовы, согласно договору, улаживать споры третейским судом под условием полного равенства» (II.145.1).

ЧАСТЬ II
ПЕРИКЛОВА ВОЙНА

Первые десять лет войны принято обозначать как «Архидамову войну», по имени спартанского царя, возглавлявшего ранние вторжения в Аттику. Но Архидам играл роль второго плана как с точки зрения своего происхождения, так и с позиции методов управления. Более точным термином была бы «Десятилетняя война», а ее первую часть с полным основанием можно назвать «Перикловой войной», поскольку именно афинский лидер определил ее сущность и направление в самом начале. Хотя дипломатия Перикла была нацелена на то, чтобы избежать войны со Спартой и ее союзниками, конфликт, разразившийся в 431 г. до н. э., заслуживает того, чтобы носить его имя. Провал его плана сдерживания привел к войне, а стратегия, которую он изложил и на которой настаивал, сформировала ее курс в первые годы. Только через несколько лет после его смерти афиняне отошли от его стратегии и стали искать новый путь к победе. Даже после его кончины тень его влияла на ход войны и на поведение многих из ее основных действующих лиц.

ГЛАВА 5
ЦЕЛИ И РЕСУРСЫ ВОЙНЫ
(432–431 ГГ. ДО Н.Э.)

СПАРТА

Лозунгом Спарты во время войны было «освобождение Эллады» (II.8.4), что означало разрушение Афинской державы и дарование свободы полисам, над которыми она господствовала. Проникая вглубь пропаганды, призванной повлиять на общественное мнение, Фукидид сообщает нам, что истинным мотивом спартанцев был страх перед растущим могуществом Афин, и спартанцы «решили теперь со всем усердием взяться за дело и по возможности сокрушить могущественного врага силой оружия» (I.118.2). Некоторые спартанцы также стремились восстановить свое прежнее положение единственного полиса-гегемона в греческом мире и вернуть причитающиеся честь и славу.

Для достижения любой из этих целей требовалось уничтожить ключевые военные ресурсы Афин: стены, которые защищали город от мощи спартанской армии; флот, который обеспечивал господство на море; державу, которая давала деньги на содержание флота. Невелика была бы ценность победы, в результате которой ничто из этого бы не пострадало, и потому Спарте предстояло перейти в наступление.

В Пелопоннесский союз входило большинство полисов Пелопоннеса, мегарцы на северо-восточных рубежах, беотийцы, северные локрийцы и фокийцы в Центральной Греции, а на западе – коринфские колонии Амбракия, Левка и Анакторий (карты 10 и 11). На Сицилии спартанцы союзничали с Сиракузами и всеми дорийскими городами, кроме Камарины, а в Италии – с Локрами и собственной колонией Тарентом. Однако сердцем альянса была великолепная, изрядно вооруженная пехота, состоявшая из пелопоннесцев и беотийцев. Она в два-три раза превосходила афинскую гоплитскую фалангу и широко признавалась лучшей в мире. Стратегия спартанцев основывалась на их уверенности в непобедимости этой грозной силы перед лицом любого противника.

В начале войны Перикл признавал, что в отдельном сражении армия Пелопоннесского союза может сравниться со всей остальной Грецией. В 446 г. до н. э., когда войска Спарты вторглись в Аттику, афиняне решили не воевать, а заключить мир, отказавшись от своих сухопутных владений в Центральной Греции и уступив спартанцам господство на материке. Эта история объясняет, почему спартанскую военную партию не убедили доводы царя Архидама в пользу осторожности. По их мнению, традиционный подход должен был увенчаться успехом: спартанцам нужно было лишь вторгнуться в Аттику во время сельскохозяйственного сезона. Афиняне либо сдадутся, как это было в 446 г. до н. э., либо, если им хватит мужества, выйдут на бой и будут разбиты. В любом случае война была бы короткой, а победа спартанцев – несомненной.

Но самоуверенность Спарты опиралась на устаревшие представления и не учитывала тот факт, что создание Афинской державы с ее доходами, ее огромным и хорошо обученным флотом, а также возведение городских стен в Афинах и Длинных стен, соединявших город с укрепленным портом Пирей, было тем, что сегодня назвали бы революцией в военном деле. Все эти факторы сделали возможным появление нового стиля ведения войны, против которого традиционные методы были бы неэффективны, однако спартанцы не смогли или не захотели приспособиться к изменившимся военным реалиям.

Некоторые спартанцы полагали, что Афины, в отличие от любого другого греческого города, могут решить не сражаться, но и не сдаваться сразу, однако большинство было уверено, что даже афиняне не выдержат долгой осады. Когда началась война, спартанцы рассчитывали, что «смогут за несколько лет сокрушить афинскую мощь, опустошив вражескую землю» (V.14.3). Большинство греков были согласны с этим: «в начале этой войны одни считали, что она продлится год, другие – два, третьи – три года; но никто не мог думать, что афиняне продержатся дольше в случае вторжения пелопоннесцев в их страну» (VII.28.3).

По крайней мере, один царь Архидам знал, что Афины могут стоять бесконечно долго, не вступая в бой и не сдаваясь, так что превосходство в численности гоплитов не гарантировало победы. Впрочем, альтернативная стратегия подстрекательства к восстанию в державе требовала наличия флота, способного победить афинян на море, а для этого была необходима обеспеченность в средствах. Архидам же отмечал, что у пелопоннесцев «казна пуста, а собрать частные средства будет нелегко» (I.80.4). К началу войны у пелопоннесцев было около сотни трирем⁹, но им не хватало гребцов, рулевых и капитанов, владеющих маневрами современного морского боя, которые были в совершенстве отточены афинянами. В любом морском сражении пелопоннесцы уступали бы в числе кораблей и моряков, а также в тактике.

Коринфяне пытались возразить пессимистичной, но правдивой оценке Архидама, однако бóльшая часть их предложений была невыполнима. Они сводились к выдаче желаемого за действительное, так как в конечном итоге коринфяне полагались на множество «других средств и способов, которые в частностях заранее нельзя предвидеть» (I.122.1) и на непредсказуемость войны, которая «сама выбирает пути и средства в зависимости от обстоятельств» (I.121.1).

АФИНЫ

Никогда ранее в истории Греции план оборонительной войны, подобный тому, что предложил Перикл, опробован не был, поскольку ни один полис вплоть до прихода Афинской державной демократии не имел средств для его реализации. Однако, несмотря на все трудности, такой план был лучше, чем традиционный метод ведения войны. Любая мысль о встрече с врагом в сухопутном сражении была бы глупостью ввиду огромного преимущества в численности, которым обладали пелопоннесцы. В начале войны афиняне располагали армией из 13 000 пехотинцев в возрасте (от двадцати до сорока пяти лет) и в форме, позволявших сражаться, и еще 16 000 старше и младше этого возраста, которые могли выступить в фалангах, отправленных в пограничные форты и к стенам, окружавшим Афины и Пирей, а также соединявшим их между собой. Плутарх сообщает нам, что спартанская армия, вторгшаяся в Аттику в 431 г. до н. э., насчитывала 60 000 человек (Плутарх, Перикл 33.4). Это число преувеличено, но спартанские войска должны были превосходить афинских гоплитов в соотношении два-три к одному.

Мощь и надежды Афин зиждились на их потрясающем флоте. В их верфях находилось не менее трехсот пригодных к плаванию военных кораблей и имелись также другие, которые можно было отремонтировать и использовать при необходимости. Их свободные союзники – Лесбос, Хиос и Керкира – также могли предоставить корабли, возможно более сотни. Против такой армады пелопоннесцы могли выставить лишь около ста кораблей, а мастерство и опыт их экипажей не шли ни в какое сравнение с афинскими, что еще не раз докажет первое десятилетие войны.

Перикл знал, что ключом к ведению войны на море является достаточное количество денег для строительства и содержания флота, а также для оплаты экипажей, и здесь у Афин было огромное преимущество. Годовой доход Афин в 431 г. до н. э. составлял около 1000 талантов серебра, из которых 400 поступало из внутренней прибыли, а 600 – из фороса и других державных источников⁵. Хотя на военные нужды ежегодно выделялось около 600 талантов, этой суммы было бы недостаточно для воплощения плана Перикла. Афинам также предстояло опереться на свой капитал, и в этом отношении они были беспрецедентно богаты. К началу войны в афинской казне числилось 6000 талантов чеканного серебра, 500 талантов нечеканного золота и серебра, а также 40 талантов позолоты, которой была покрыта статуя Афины на Акрополе и которую в крайнем случае можно было снять и переплавить. Пелопоннесцы не могли тягаться с таким необыкновенным благосостоянием. Перикл не лгал, когда говорил афинянам, что «ни в частных руках, ни в казне денег у них [пелопоннесцев] нет» (I.141.3). То же можно было отнести к большинству союзников Спарты, и, хотя коринфяне находились в лучшем положении, чем другие, у них не было никаких резервов.

Чтобы взвесить финансовую осуществимость плана Перикла, нам необходимо знать, как долго, по его расчетам, спартанцы должны были продержаться. Немногие ученые исследовали этот вопрос, полагая, что десятилетняя война не выходила за рамки его ожиданий. Эта идея частично основывается на речи Перикла перед афинянами накануне войны, где он настаивал, что пелопоннесцы «на долгие войны, да еще и в заморских странах, не решаются, но по бедности ведут войны только между собой – и то лишь кратковременно» (I.141.3). Перикл справедливо утверждал, что у них нет ресурсов для начала такой кампании, которая могла бы угрожать Афинской державе, хотя ничто не мешало им ежегодно предпринимать вторжение в Аттику. Эти походы длились бы не более месяца, и единственной статьей расходов было бы питание солдат.

Вынести некоторую оценку среднегодовой стоимости стратегии Перикла можно, изучив первый год войны, когда Перикл уверенно контролировал ситуацию, а его план в точности исполнялся. Этот год был настолько неубыточным, насколько это вообще возможно, и притом Афины находились в отличной боевой форме. Когда в 431 г. до н. э. пелопоннесцы вторглись в Аттику, афиняне послали 100 кораблей для окружения Пелопоннеса. Кроме того, эскадра из 30 кораблей была направлена на защиту важного острова Эвбея, а еще 70 кораблей блокировали Потидею. В общей сложности 200 афинских кораблей несли службу в течение года. Месяц пребывания корабля в море стоил один талант, а обычный срок, в течение которого суда могли находиться в море, составлял восемь месяцев. (Блокада же, вероятно, требовала, чтобы в Потидее корабли оставались круглый год.) Согласно этим подсчетам, ежегодные расходы на военно-морские силы составляли 1600 талантов. К этой сумме необходимо прибавить затраты на армию, бóльшая часть которых приходилась на Потидею. В осаде все время участвовало не менее 3000 пехотинцев, а иногда и больше; в среднем, по самым скромным оценкам, 3500. Солдатам платили по драхме в день и еще по одной драхме на содержание, так что ежедневные расходы на армию составляли не менее 7000 драхм, или 1 ¹/₆ таланта. Если мы умножим эту сумму на 360, округленное число дней в году, то получим 420 талантов. Несомненно, были и другие военные издержки, углубляться в которые нет необходимости, но, даже если учесть только морские расходы и расходы на содержание войск в Потидее, годовая сумма превысит 2000 талантов. (Два других расчета, основанные на разных данных, приводят к аналогичной цифре.)

Таким образом, Перикл, должно быть, рассчитывал потратить около 6000 талантов на войну, которая будет длиться три года.

На второй год афиняне проголосовали за то, чтобы отложить 1000 талантов из резерва в 6000 талантов, которые надлежало бы «использовать для защиты города от нападения вражеского флота» (II.24.1). Тому, кто выступил бы с предложением употребить эти средства на другие цели, грозила смертная казнь. Итак, в казне оставался активный резервный фонд в 5000 талантов. Если мы включим в него дополнительные доходы державы за три года в размере 1800 талантов, то получим общий потенциальный военный бюджет в 6800 талантов. Такая сумма позволила бы Периклу придерживаться своей стратегии в течение трех лет, однако не на четвертый год.

Перикл знал об этих ограничениях, поэтому не мог рассчитывать на войну протяженностью в десять, а тем более в двадцать семь лет, которые она в итоге продлилась. Его конечной целью было добиться изменения общественных настроений в Спарте, задававшей тон всем решениям в Пелопоннесском союзе. Чтобы убедить спартанцев рассмотреть перспективу мира, требовались голоса всего троих из пяти эфоров. Чтобы заставить их и народное собрание Спарты согласиться на мир, афиняне должны были лишь помочь в восстановлении естественного большинства, которое в целом удерживало Спарту в рамках мирного консерватизма на Пелопоннесе.

В этом свете план Перикла приобретал особый смысл. Ранее спартанский царь Архидам уже безуспешно предостерегал свой народ, что его ожидания относительно характера будущей войны ошибочны: афиняне не станут сражаться на суше, где их легко разбить; у спартанцев же нет иной стратегии, чтобы ответить на такой вызов. Тактика Перикла была призвана показать спартанцам, что их царь был прав.

Главная проблема, с которой Перикл столкнулся среди собственных соплеменников, состояла в том, чтобы удержать их от идеи сражаться в Аттике, поскольку любые крупные наступательные действия противоречили бы его стратегии. Такая агрессия не только не принесла бы победы, но могла бы спровоцировать врага и помешать здравому политическому курсу Архидама одержать верх. Политика сдерживания на своих территориях и за границей, наоборот, рано или поздно, скорее всего, привела бы к власти в Спарте сторонников мира.

Перикл мог ожидать, что такое изменение в воззрениях спартанцев произойдет сравнительно быстро, и наверняка не более чем через три года кампании, поскольку со стороны Спарты было бы крайне неразумно продолжать бесплодно биться головой о каменную стену афинской оборонительной стратегии. Но разум редко преобладает, когда государства и их народы вступают в войну, а объективных сопоставлений ресурсов редко бывает достаточно, чтобы предсказать ход затяжного конфликта.

ГЛАВА 6
НАПАДЕНИЕ ФИВАНЦЕВ НА ПЛАТЕИ
(431 Г. ДО Н.Э.)

После провала трех спартанских посольств боевые действия наконец начались в Беотии в марте 431 г. до н. э., через семь месяцев после объявления войны. Однако начала их не Спарта, а ее могущественный союзник Фивы. Фиванцы веками ссорились и воевали со своими афинскими соседями на юге. Они давно стремились к объединению под своим началом всей Беотии, но им мешало сопротивление некоторых беотийских полисов, которым время от времени помогали Афины.

В ходе Первой Пелопоннесской войны Афины разгромили Фивы на поле боя, учредили демократические правительства в большинстве беотийских полисов и несколько лет господствовали на землях фиванцев. Фивы имели протяженную общую границу с Афинами и в случае войны намеревались завладеть Платеями, небольшим городом с населением менее тысячи жителей, который, однако, заключал в себе как риски, так и перспективы. Его демократическое правительство всегда сопротивлялось вступлению в Беотийский союз под эгидой олигархических Фив, и с VI в. до н. э. платейцы были верными союзниками Афин. Город занимал стратегическое положение, находясь менее чем в восьми милях от Фив и непосредственно примыкая к лучшим дорогам, ведущим из Фив в Афины (см. карту 5). Под контролем афинян Платеи могли служить базой для нападения на Фивы и Беотию и угрозой для любой фиванской армии, пытающейся вступить в Аттику. Еще важнее было, пожалуй, то, что Платеи также прикрывали единственную дорогу, соединяющую Фивы с Мегарами и Пелопоннесом и не проходящую при этом через афинскую территорию. Если бы Платеи перешли под контроль афинян, то любое сотрудничество между врагами Афин в Центральной Греции и на Пелопоннесе было бы затруднено. Начало войны также представляло идеальную возможность для Фив захватить земли своего старого врага, пока афиняне были отвлечены пелопоннесцами. По всем этим причинам фиванцы задумали застать Платеи врасплох.

В пасмурную ночь в начале марта 431 г. до н. э. более трехсот фиванцев пробрались в Платеи под предводительством Навклида, лидера олигархической фракции Платей, который со своими сторонниками-предателями намеревался погубить находившихся у власти демократов, а затем передать город Фивам. Фиванцы ожидали, что неподготовленные платейцы сдадутся мирно, и, не угрожая никакой расправой, пригласили всех жителей города присоединиться к ним. Они хотели видеть Платеи под управлением дружественного олигархического правительства, союзного Фивам, а не истребленные казнями и обремененные ссыльными, ожидающими мести. Однако предатели среди платейцев, уверенные, что их сограждане будут сопротивляться, пожелали немедленно убить своих противников-демократов, фиванцы же проигнорировали их. И действительно, как только шок от переворота прошел, платейцы начали развертывать сопротивление, подкапываясь под стены, разделявшие их дома, и собираясь для планирования контратаки. Перед самым рассветом они напали на фиванцев, которые оказались внезапно застигнуты в темноте в незнакомом городе.

К этому времени начался сильный дождь, а женщины и городские рабы Платей, крича от жажды крови, забрались на крыши и забросали захватчиков камнями и черепицей. Дезориентированные фиванцы спасались бегством, преследуемые местными жителями, которые знали каждый закоулок Платей. Многие были пойманы и убиты, и вскоре оставшиеся в живых были вынуждены сдаться.

Фиванская армия намеревалась прийти на помощь тремстам воинам в Платеях в случае неприятностей, но их план провалился. Из-за дождей река Асоп, разделявшая территории Фив и Платей, разлилась, и к моменту прибытия армии захватчики были взяты в плен. Однако многие платейцы все еще не были в безопасности, так как находились на своих хозяйствах в сельской местности. Фиванцы планировали захватить их в заложники, чтобы обменять на своих людей в городе, но платейцы пригрозили предать пленников смерти, если армия немедленно не покинет их земли. Хотя войска отступили, платейцы все равно казнили 180 пленников. С точки зрения традиционных для греков военных обычаев это было зверство – лишь первое из многих зверств, ужас которых только возрастал с каждым годом войны. Но подлое ночное нападение без объявления войны также выходило за рамки кодекса чести воина-гоплита и, следовательно, не сулило никакой пощады совершившим такое.

Между тем, узнав от платейцев о нападении и захвате заложников, афиняне быстро осознали ценность пленных из Фив. Греческие города никогда не относились легкомысленно к потере своих граждан; к тому же одним из пленников был Евримах, ведущий политик, влиятельный человек в фиванской правящей фракции. Находясь в плену, фиванцы могли послужить сдерживающим фактором для любого вторжения беотийцев в Аттику, подобно тому как впоследствии захват аналогичного числа спартанцев в 425 г. до н. э. сдерживал любое дальнейшее вторжение Спарты в Аттику. Но афинское послание в Платеи с просьбой пощадить пленников пришло слишком поздно: страсть победила расчет. Теперь фиванцы были готовы мстить, и афиняне предоставили продовольствие и восемьдесят афинских гоплитов, чтобы помочь гарнизону города при неизбежном нападении фиванцев. В ходе подготовки они вывели большинство женщин, детей и всех мужчин, кроме гоплитов, оставив гарнизон из 480 мужчин, а также 110 женщин для выпечки хлеба.

ВТОРЖЕНИЕ СПАРТЫ В АТТИКУ

Поскольку нападение на Платеи было явным нарушением мира, спартанцы приказали своим союзникам выслать две трети их боевых сил, чтобы собраться на Коринфском перешейке для вторжения в Аттику. Оставшуюся треть держали дома для защиты от афинских десантов. Великую армию должен был возглавить царь Архидам, чьи патриотизм и честь побуждали сделать все возможное для победы.

Даже в военном походе действия царя свидетельствовали о том, что он еще не оставил надежды избежать конфликта. Он отправил посла, чтобы выяснить, уступят ли афиняне теперь, когда увидели на пути в Аттику огромную пелопоннесскую армию. Но ранее Перикл выступил с указом, запрещающим принимать любого глашатая или посольство от пелопоннесцев, пока их армия находится в поле, так что афиняне прогнали спартанского посланника. Пересекая границу, он с несвойственным спартанцам драматизмом сказал: «Сегодняшний день станет началом великих бедствий для эллинов» (II.12.3).

Теперь у Архидама не было другого выбора, кроме как действовать. Самый быстрый путь от перешейка пролегал по прибрежной дороге через Мегары, в Элевсин, мимо горы Эгалей, на плодородную аттическую равнину. Вместо этого Архидам задержался на перешейке, шел не спеша и, пройдя Мегары, не повернул на юг к Афинам, а направился на север, чтобы осадить город Эною, афинскую крепость у границы с Беотией (см. карту 4). Эноя была небольшим крепким постом, защищенным каменными стенами с башнями, однако она не представляла никакой угрозы для столь внушительной армии и вряд ли могла бы помешать каким-либо планам пелопоннесцев в ближайшей перспективе. При этом взять город было непросто, потребовалась бы длительная осада и отказ от главной цели экспедиции – опустошения Аттики.

Нападение на Эною не имело стратегического смысла; мотивы Архидама были политическими, поскольку он все еще надеялся предотвратить войну. Годом ранее он утверждал, что спартанцам следует очень медленно разорять земли Аттики: «Считайте их землю только залогом, тем более ценным, чем лучше она обработана» (I.82.4). Спартанцы, которые уже обвиняли его в задержке, давшей афинянам время подготовиться ко вторжению и вывезти свой скот и имущество в безопасное место, заподозрили в этом отклонении от курса его истинные намерения.

В конце концов Архидам был вынужден отказаться от осады Энои и обратиться к главной цели пелопоннесского вторжения – сокрушению Аттики. Через 80 дней после нападения фиванцев на Платеи, в конце мая, когда в Аттике созрело зерно, пелопоннесская армия двинулась на юг и начала опустошать Элевсин и Фриасийскую равнину, уничтожая посевы зерновых, повреждая виноградники и оливковые деревья.

Затем Архидам отправился на восток, к Ахарнам, а не к очевидной цели – плодородной равнине Афин, землям городской знати, где можно было нанести наибольший ущерб. Поход в области, лежавшие непосредственно перед городом, был бы самой вызывающей тактикой и оказал бы максимально возможное давление на Периклову политику сдерживания. Архидам продолжал надеяться, что афиняне в последний момент всё же образумятся. Ему хотелось как можно дольше «держать как залог» ценнейшие поля Аттики, не сокращая посевы.

Тем временем афиняне, следуя плану Перикла, покидали излюбленные сельские районы. Женщины и дети переселялись в город, а овец и волов отправляли на остров Эвбея, расположенный недалеко от восточного побережья Аттики. Поскольку в живых осталось мало афинян, видевших, как в 480 г. до н. э. армия Ксеркса разорила их землю, многие возмущались выселением. Сначала все они теснились непосредственно в Афинах. В городе яблоку было негде упасть: даже в святилищах богов были люди, в том числе и в Пеларгике у подножия Акрополя, вопреки тому, что оракул из храма Аполлона запрещал там селиться, и это, несомненно, возмущало богобоязненных граждан. В дальнейшем переехавших афинян расселили в Пирее и между Длинными стенами, но на тот момент они сталкивались с большими неудобствами.

НАПАДКИ НА ПЕРИКЛА

Поначалу многие афиняне надеялись, что пелопоннесцы уйдут быстро и без войны, как это было в 445 г. до н. э., но, когда враг начал зачищать земли Ахарн, расположенных менее чем в семи милях от Акрополя, упования в Афинах сменились на ярость, направленную на Перикла не меньше, чем на спартанцев. Его обвиняли в трусости за то, что он не повел армию навстречу неприятелю.

Самым известным из нападавших был Клеон, противостоявший Периклу в течение нескольких лет. Клеон принадлежал к новому типу афинских политиков, что были не аристократами, но богачами, сколотившими состояние на торговле и производстве, а не на земле, традиционном источнике богатств. Такие занятия считались низменными и недостойными аристократа, согласно кодексу чести, который все еще определял политику Афин – демократическую, но в то же время искавшую опоры в авторитетах. Аристофан высмеивал Клеона как дубильщика и торговца кожами, вора и драчуна, чей голос «ревел, как ливень» и звучал как визг ошпаренной свиньи. Клеон неизбежно появляется в его комедиях в состоянии гнева, любящим войну, постоянно разжигающим ненависть. Фукидид называет его «самым неистовым из граждан» (III.36.6), а также описывает его стиль речи как резкий и задиристый. Аристотель отмечает, что Клеон, «кажется, более всех развратил народ своей горячностью. Он первый стал кричать на трибуне и ругаться и говорить перед народом, подвязав гиматий, тогда как остальные говорили благопристойно»¹⁰ (Аристотель, Афинская полития 28.3). В комедии «Судьбы», написанной, вероятно, весной 430 г. до н. э., поэт Гермипп говорит Периклу:

 
«Эй, сатиров царь! Почему же ты
Не поднимешь копье? Лишь одни слова
Сыплешь ты про войну, все грозней и грозней,
А душа у тебя Телета!
И, когда острят лезвие меча,
То, в страхе дрожа, ты зубами стучишь
 

От укусов смелых Клеона» (Плутарх, Перикл 33.8).

Все эти насмешливые характеристики были даны его врагами. На самом же деле Клеон был влиятельной фигурой в собрании и сыграл важную роль в ходе войны. Он был лишь одним из многих недругов, напавших на Перикла: даже некоторые из друзей стратега призывали его покинуть город и сражаться.

Однако к 431 г. до н. э. престиж Перикла вырос настолько, что, по Фукидиду, это был «первый человек в Афинах, одинаково выдающийся как оратор и как государственный деятель» (I.139.4), а о самих Афинах Фукидид утверждал, что «по названию это было правление народа, а на деле власть первого гражданина» (II.65.9). Перикл добился такого положения не только благодаря своей мудрости и риторическому мастерству, патриотизму и неподкупности. Он также был дальновидным политиком и с годами сколотил целую группу солдат, администраторов, политиков – единомышленников с общими политическими взглядами, служивших вместе с Периклом в качестве стратегов и признававших за ним неформальное лидерство.

Поддержка таких людей позволила Периклу вынести шквал критики, свалившейся на него, и сдержать многих афинян, призывавших его напасть на войско пелопоннесцев. Фукидид пишет, что Перикл отказывался созывать народное собрание или хотя бы какую-нибудь неофициальную встречу, опасаясь, что такие сборища «в раздражении могут наделать ошибок» (II.22.1). Никто не имел законного права препятствовать проведению собрания, так что, видимо, авторитет Перикла, подкрепленный его влиянием на других стратегов, убедил пританов – сменяющихся председателей собрания – не созывать его.

Не встречая удачного противодействия своей стратегии, Перикл мог свободно придерживаться ее, реагируя на разрушения, учиняемые спартанцами, лишь отправкой конных отрядов для удержания пелопоннесцев на удалении от города. Армия вторжения находилась в Аттике уже месяц, и ее провиант был на исходе. Архидам, понимая, что афиняне не будут ни сражаться, ни уступать, оставил свой лагерь и двинулся на восток, чтобы обобрать земли между горами Парнес и Пентеликон, а затем вернулся домой через Беотию. Он снова избежал уничтожения плодородной аттической равнины, продолжая придерживаться своего плана занимать ее в качестве залога как можно дольше. У спартанцев было мало поводов для радости, так как стратегия, с которой они вступили в войну, пока оказывалась бесполезной. Афиняне практически не пострадали и даже принялись мстить за нанесенный ущерб.

ОТВЕТ АФИН

Пока пелопоннесцы находились в Аттике, афиняне начали укреплять оборону своего города, выставив постоянную стражу для отслеживания внезапных вылазок на суше и на море. Они также отправили флотилию из 100 кораблей с 1000 гоплитов и четырьмя сотнями лучников, дополненную пятьюдесятью кораблями Керкиры и других западных союзников. Этот крупный контингент легко мог разгромить или вытеснить с моря любой вражеский флот, высадить десант, превратить в прах вражескую территорию и даже захватить и разграбить небольшие города. Целью экспедиции было отомстить за вторжение в Аттику и показать пелопоннесцам цену той войны, что те решили вести.

Афиняне высадились на побережье Пелопоннеса, вероятно, в районе Эпидавра и Гермионы. Затем – в Мефоне в Лаконии (см. карту 1). Мефону они разбили, напав на плохо защищенный город, обнесенный стеной, и, возможно, его разграбили. Город был спасен только благодаря предприимчивости и храбрости Брасида, спартанского военачальника, который воспользовался разрозненным расположением афинских войск, чтобы ворваться в город и укрепить его гарнизон. Спартанцы удостоили его своей благодарности. Ход войны показал, что он был величайшим из спартанских командиров, возможно, во всей спартанской истории – мужественным, смелым – блестящим солдатом; кроме того, умным, искусным и убедительным оратором; проницательным и уважаемым дипломатом.

После Мефоны афиняне отплыли в Фею в Элиде на западном побережье Пелопоннеса (см. карту 1). Один из отрядов захватил город Фею, однако воины оставили его и двинулись дальше, «так как главные силы элейцев уже подошли на помощь» (II.25.5). Афинские войска были не в состоянии удержать даже прибрежный город на Пелопоннесе при полноценном штурме.

Затем армада отплыла на север, в Акарнанию (см. карту 11). Это была уже не пелопоннесская территория, а сфера интересов Коринфа, и потому с ней обошлись иначе. Афиняне взяли Соллий, город, принадлежавший Коринфу, и удерживали его до конца войны, вверив его дружественным акарнанцам. Город Астак был взят штурмом и присоединен к Афинскому союзу. Наконец, без боя был занят остров Кефалления, имевший выгодное стратегическое расположение по отношению к Акарнании, Керкире и коринфскому острову Лефкаде. Выполнив эту ограниченную и тщательно контролируемую миссию, флотилия ушла восвояси.

Тем временем эскадра поменьше – из тридцати кораблей – отправилась в Локриду в Центральной Греции для защиты Эвбеи – жизненно важного для Афин острова. Афиняне опустошили часть территории, разбили в бою локрийцев и взяли город Фроний, удачно расположенный относительно Эвбеи, земли которой теперь давали афинянам пропитание и убежище.

Чтобы еще больше обезопасить себя, афиняне направились на Эгину – «гной на глазах Пирея»¹¹, как назвал ее Перикл (Аристотель, Риторика 1411a, 15), – бывшую давним врагом Афин. Эгина, остров в Сароническом заливе, находится недалеко от побережья Пелопоннеса и занимает позицию, позволяющую доминировать на подступах к Пирею. Поскольку пелопоннесский флот, базирующийся на Эгине, мог препятствовать афинской торговле, угрожать Пирею и блокировать крупную оборонительную флотилию Афин, афиняне изгнали все население Эгины и заселили остров своими колонистами. Спартанцы, в свою очередь, поместили изгнанников в Фирее, пограничной области между Лаконией и Арголидой, где, по расчетам спартанцев, они могли бы внимательно следить за демократическим Аргосом и противостоять любой высадке афинян в этом регионе.

Афиняне также упрочили безопасность в значимых северо-восточных пределах своей державы тем, что привлекли на свою сторону ранее враждебного правителя Нимфодора из Абдер, города на северном берегу Эгейского моря (см. карту 9). Он был назначен дипломатическим агентом Афин в этих землях и в этом качестве творил чудеса. Он заключил для Афин союз со своим шурином, могущественным фракийским царем Ситалком. Главной проблемой Афин в регионе была истощавшая казну осада Потидеи. Нимфодор пообещал, что Ситалк предоставит афинянам конницу и легковооруженную пехоту и положит конец осаде. Он также примирил афинян с Пердиккой, царем Македонии, который немедленно присоединился к афинской армии для нападения на местных союзников Потидеи.

С наступлением осени 431 г. до н. э. Перикл собрал 10 000 афинских гоплитов, 3000 гоплитов-метеков (чужеземцев-резидентов) и большое число легковооруженных войск – самую крупную афинскую армию, когда-либо сведенную вместе, – для разорения Мегариды. Афиняне планировали опустошить поля Мегар и надеялись, что вместе с наложенным на торговлю эмбарго вторжение заставит мегарцев сдаться. И меньшее войско могло бы добиться тех же результатов, но Перикл, прекрасно понимая, какую цену афиняне платят своим боевым духом за его оборонительную стратегию, начал вторжение в широких масштабах, чтобы устранить отчаяние и наглядно продемонстрировать мощь Афин.

НАДГРОБНАЯ РЕЧЬ ПЕРИКЛА

Эта кампания возмездия вновь подтвердила статус Перикла в глазах афинян, и, когда в первый год войны проводились похороны павших, он, как «человек, занимающий в городе, по всеобщему признанию, первенствующее положение за свой высокий ум и выдающиеся заслуги» (II.34.6), был избран для произнесения панегирика. Эта речь, сохранившая у Фукидида свое основное содержание и в какой-то мере форму, показывает, как дар убеждения Перикла склонил афинян к поддержке его мучительной стратегии.

Обращение Перикла так же не похоже на стандартную афинскую надгробную речь, как Геттисбергская речь Линкольна не похожа на утомительную риторику Эдварда Эверетта в тот же день. Как и у Линкольна, намерением Перикла было объяснить живым в разгар тяжелой войны, почему их страдания оправданны и почему их дальнейшая самоотверженность необходима. В процессе он нарисовал необычайно славную и привлекательную картину афинской демократии и ее превосходства над спартанским образом жизни. Он также призвал афинян к самой твердой преданности своему городу:

Пусть вашим взорам повседневно предстают мощь и краса нашего города и его достижения и успехи, и вы станете его восторженными почитателями. И, радуясь величию нашего города, не забывайте, что его создали доблестные, вдохновленные чувством чести люди, которые знали, что такое долг, и выполняли его. При неудаче в каком-либо испытании они все же не могли допустить, чтобы город из-за этого лишился их доблести, и добровольно принесли в жертву родине прекраснейший дар – собственную жизнь (II.43.1).

Взамен он пообещал им своего рода бессмертие. О людях, которые погибли, сражаясь за Афины, он сказал так:

Действительно, отдавая жизнь за родину, они обрели себе непреходящую славу и самую почетную гробницу не только здесь, мне думается, где они погребены, но и повсюду, где есть повод вечно прославлять их хвалебным словом или славными подвигами. Ведь гробница доблестных – вся земля, и не только в родной земле надписями на надгробных стелах запечатлена память об их славе, но и на чужбине также сохраняются в живой памяти людей если не сами подвиги, то их мужество. Подобных людей примите ныне за образец, считайте за счастье свободу, а за свободу – мужество и смотрите в лицо военным опасностям (II.43.2–4).

ПЕРВЫЙ ГОД ВОЙНЫ: ПОДСЧЕТЫ

Надгробной речью завершился первый год войны. Вдохновленные ее силой и блеском, афиняне укрепили свою решимость продолжать войну. Многим, вероятно, казалось, что все идет хорошо, но истинная картина была не столь радужной.

В войне на истощение в конечном итоге побеждает та сторона, которая наносит наибольший ущерб. Афинские атаки на пелопоннесцев, кроме находящихся за пределами Пелопоннеса Мегар, были лишь условными уколами, раздражающими, но не причиняющими реального вреда. Сама Спарта осталась нетронутой; на всей ее территории в Лаконии и Мессении только Мефона подверглась кратковременному нападению. Коринфяне потеряли небольшой город в Акарнании, и, хотя они были исключены из торговли в Эгейском море, их основные торговые районы находились на непотревоженном западе. Мегарцам по-прежнему был закрыт доступ в эгейские порты, а их земли были заметно попорчены, но не пострадали настолько, чтобы искать мира даже спустя десять лет войны.

Для Афин же первый год войны обошелся очень дорого. Афиняне столкнулись с уничтожением их урожаев, повреждением виноградников и оливковых деревьев, разрушением или сожжением жилищ. Экспорт, обычно используемый для поддержания торгового баланса, – оливковое масло и вино – сократился, и в результате импорт продовольствия уменьшил как ресурсы Афинского содружества, так и способность города к выживанию. Продолжающаяся осада Потидеи выкачала 2000 талантов из резервного фонда, т. е. более четверти всего запаса на войну.

Хуже всего было то, что пелопоннесцы не проявляли никаких признаков уныния, а на следующий год с энтузиазмом взялись за уничтожение большей части Аттики, которую ранее оставили нетронутой. Не наблюдалось никаких признаков раскола в Пелопоннесском союзе, равно как и роста влияния сторонников мира в Спарте. В Афинах, напротив, напряженность уже была очевидной. Жалобы Клеона на неэффективность стратегии Перикла все еще могли становиться темой для комедиографов, и все же они свидетельствовали о несогласии, которое неизбежно должно было расти по мере продолжения страданий. На тот момент оккупация Эгины, нападение на Мегариду и красноречие Перикла успокоили оппозицию, однако она непременно грозилась вспыхнуть, если ситуация не улучшится.

ГЛАВА 7
ЧУМА

К началу мая 430 г. до н. э. Архидам снова привел в Аттику пелопоннесскую армию вторжения, чтобы продолжить разрушения, начатые в первый год войны. На этот раз пелопоннесцы разорили гигантскую равнину перед Афинами, а затем двинулись в прибрежные районы Аттики, как на восток, так и на запад. Больше не было смысла блюсти стратегию удержания Аттики в качестве залога, так как афиняне явно не планировали уступать или сражаться. Армия захватчиков оставалась в Аттике сорок дней – самое долгое пребывание за всю войну – и ушла только тогда, когда иссякли запасы провизии.

ЭПИДАВР

В конце мая сам Перикл возглавил флот из ста афинских трирем, к которым присоединились пятьдесят с Хиоса и Лесбоса. В кампании участвовали 4000 гоплитов и 300 всадников – силы столь же многочисленные, как и в более поздней великой Сицилийской экспедиции 415 г. до н. э., – один из наиболее значительных контингентов, когда-либо собранных афинянами на кораблях. Некоторые исследователи полагают, что размеры войска свидетельствуют о коренном переходе от оборонительной стратегии к наступательной. По их мнению, целью похода было взять город Эпидавр, разместить в нем гарнизон и удержать его. Это дало бы Афинам опорный пункт на Пелопоннесе, удобный для преследования и запугивания Коринфа и побуждения Аргоса вступить в войну против спартанцев.

И хотя такие устремления, безусловно, означали бы резкое изменение стратегии Перикла, есть веские причины не считать их целью кампании. Во-первых, Фукидид не упоминает о пересмотре стратегии и до самой смерти Перикла продолжает описывать ее в тех же выражениях: «Он предсказывал афинянам победу, если они не вступят в бой с врагом в открытом поле, а вместо этого будут укреплять свое морское могущество и во время войны не станут расширять своих владений, подвергая опасности самое существование родного города» (II.65.7). Если афиняне действительно намеревались захватить и удержать Эпидавр, то подошли к этому крайне небрежно, поскольку опустошение земель эпидаврийцев послужило ясным сигналом о приближении афинян.

Эту экспедицию следует понимать как наиболее полное осуществление политики, лежавшей в основе всех морских рейдов афинян в течение первых двух лет войны, которые включали в себя Мефону, Фею в Элиде, Трезен, Гермиону, Галикии и Прасии (см. карту 1). Каждый раз афиняне начинали с разрушения прилегающей территории, а иногда пробовали разграбить город, если тот был слабо защищен. Нападение на Эпидавр было лишь попыткой обострить тот же план, мотивированный, вероятно, наблюдавшимся среди афинского населения желанием нанести врагу более ощутимый урон.

Разграбление Эпидавра подняло бы моральный дух афинян и помогло бы Периклу в его непрекращающейся политической борьбе. Оно также могло отбить у сопредельных городов Пелопоннеса желание посылать своих солдат в помощь армии Пелопоннесского союза, вторгшейся в Аттику. Еще оно могло заставить некоторые прибрежные пелопоннесские города выйти из союза со Спартой, но в итоге этого не произошло.

Факт принятия решения о второй морской экспедиции Афин говорит о том, что Перикл сам начал понимать: его первоначальная стратегия не работает. Спартанцы продолжали терзать Аттику, в то время как афинская казна истощалась из-за неожиданного упорства Потидеи. Перикл понял, что должен предпринять более агрессивные шаги, чтобы убедить врага заключить мир, хотя и не отказывался от основополагающей стратегии оборонительной войны.

За 430 г. до н. э. афинские войска не продвинулись дальше Прасий на восточном побережье огромного полуострова и повернули назад. Несомненно, к тому времени они уже получили известие о возвращении из Аттики пелопоннесской армии, которой надлежало вытеснить афинян с полуострова, где их высадки теперь могли быть встречены превосходящими силами противника. Однако они имели возможность, как и годом ранее, двинуться на северо-запад, где такое мощное войско могло бы нанести нешуточный ущерб Коринфу и его колониям на западе. Почему же могучая армада скрылась, добившись столь малого?

ЧУМА В АФИНАХ

Должно быть, Перикл прервал свой поход, узнав о последствиях чумы, вспыхнувшей в Афинах в начале кампании. Считается, что очаг чумы находился в Эфиопии, затем она перекинулась на Египет, Ливию и бóльшую часть Персидской империи, а уже затем пришла в Афины. Фукидид, сам переболевший чумой, тщательно описал ее симптомы, схожие с симптомами легочной чумы, кори, тифа и многих других болезней, но не совпадающие в точности ни с одним известным заболеванием. К 427 г. до н. э., прежде чем эпидемия окончательно миновала, она унесла жизни 4400 гоплитов, 300 всадников и несметного числа представителей низших классов. Судя по всему, недуг извел около трети населения города.

Войско вернулось домой примерно во второй половине июня, когда чума уже более месяца свирепствовала в Афинах. Афиняне, теснившиеся в городе вследствие политики Перикла, были особенно уязвимы для заразы, которая оказалась смертельной для некоторых, но деморализовала абсолютно всех. Паника, страх и упадок священнейших скреп цивилизации были настолько сильны, что многие перестали должным образом хоронить умерших, а ведь это был самый торжественный обряд в греческой религии. Афиняне с трудом перенесли страдания первого года, но «после второго вторжения пелопоннесцев, когда аттическая земля подверглась новому разорению да к тому же вспыхнула чума, настроение афинян резко изменилось» (II.59.1).

В этой-то обстановке афиняне отправили в новую экспедицию войско, только недавно вернувшееся с Пелопоннеса, под командованием соратников Перикла – Агнона и Клеопомпа, с заданием положить конец сопротивлению Потидеи и подавить халкидское восстание в целом. Потидея все еще держалась, и войска Агнона заразили осаждавшую ее афинскую армию, которая чумой не болела. Спустя сорок дней Агнон отвел остатки своих войск обратно в Афины, потеряв 1050 человек из первоначальных 4000.

Перикл, атакуемый с двух сторон, решился на эту губительную кампанию в основном из-за давления афинских политических сил. Любой термин, используемый для описания политических групп в греческих городах, является лишь удобной условностью и не соответствует ничему, что напоминало бы современную политическую партию. Афинская политика обычно подразумевала наличие переменчивых групп, которые часто объединялись вокруг человека, иногда вокруг вопроса, а порой вокруг того и другого. Партийной дисциплины в современном понимании практически не существовало, и, хотя группы имели лишь ограниченную преемственность, на протяжении первых лет Десятилетней войны народное мнение, видимо, разделилось на три различимые категории: 1) те, кто желал немедленного мира со Спартой; их сторонников мы будем называть партией мира; 2) те, кто был настроен на ведение агрессивной войны, на рискованные действия в попытках победить, а не просто измотать Спарту; эту группу мы можем назвать партией агрессивной войны; 3) те, кто был готов поддержать политику Перикла, избегая рисков, изнуряя спартанцев и добиваясь мира путем переговоров на основе status quo ante bellum¹²; этих людей мы назовем умеренными. Сторонники мира, бездействовавшие со времени первого спартанского вторжения, вновь выступили с призывами пойти на соглашение с врагом. Приверженцы более агрессивного ведения войны могли указывать на серьезный урон, нанесенный Аттике, и скудные результаты нападения на Пелопоннес. Война не могла продолжаться при текущих расходах, поскольку осада Потидеи оставалась основной статьей бюджета. Афинам нужна была знаменательная победа, которая позволила бы сохранить деньги и укрепить моральный дух афинян. Вместо этого они потерпели болезненное поражение.

ПЕРИКЛ ПОД УДАРОМ

Поздним летом 430 г. до н. э., когда в городе бушевала чума, афиняне ополчились против своего лидера. Они никогда не испытывали ничего подобного этой эпидемии, и ее сокрушительное воздействие на город к тому времени сильно подорвало позиции Перикла, доверие населения к его стратегии, а также желание продолжать войну, причиной которой видели его упрямство.

Важную роль в перемене общественных настроений сыграла и традиционная религия. Греки всегда верили, что чума – это небесная кара за поступки людей, разгневавшие богов. Самым известным примером является описанный в начале «Илиады» Гомера мор, посланный Аполлоном, чтобы отомстить Агамемнону за оскорбление, нанесенное его жрецу. Но нередко такие бедствия связывались с нежеланием прислушиваться к божественным оракулам и с актами религиозной нечистоплотности. Когда в Афины пришла чума, старейшие из мужчин вспомнили пророчество оракула прошлых лет, которое гласило: «Грянет дорийская брань, и мор воспоследствует с нею» (II.54.2). Это косвенно возлагало вину на Перикла, ярого сторонника войны против дорийцев-пелопоннесцев, а также человека, известного своим рационализмом и связями с религиозными скептиками. Набожные люди отмечали, что чума, выкосившая Афины, не проникла на Пелопоннес.

Иные попросту считали Перикла ответственным за то, что он спровоцировал войну и навязал стратегию, которая сделала последствия эпидемии гораздо более ужасающими, чем если бы афиняне были, как обычно, рассредоточены по Аттике. Плутарх описывает, как враги Перикла убеждали народ в том, что причиной чумы стало скопление в городе беженцев из сельской местности: «виноват в этом тот, кто в связи с войной загнал деревенский люд в городские стены и ни на что не употребляет такую массу народа» (Плутарх, Перикл 34.5). Когда спартанцы отступили, а войска, руководимые Периклом, вернулись с Пелопоннеса, он уже не мог предотвратить публичные дискуссии, поскольку пришлось созывать собрание, чтобы утвердить расходы и состав войска для экспедиции в Потидею. Уход этой армии и ее стратегов ослабил политическую поддержку, оказываемую Периклу, и, должно быть, именно в их отсутствие нападки на него наконец увенчались успехом.

МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ

Вопреки пожеланиям и советам Перикла афинское народное собрание проголосовало за отправку послов в Спарту для заключения мира. Это решение яснее любого инцидента тех лет опровергает утверждение Фукидида о том, что политическое устройство Афин времен Перикла было демократией только по названию, а на самом деле являлось или постепенно становилось правлением первого гражданина. Характер этих переговоров крайне важен для понимания дальнейшего хода войны. Но поскольку древние авторы умалчивают о том, какие условия предлагали афиняне и чем отвечали спартанцы, нам необходимо попытаться как можно точнее обрисовать их.

Надо полагать, что спартанцы просили у афинян того же, чего они требовали в своем предпоследнем предложении до войны: вывести войска из Потидеи, восстановить автономию Эгины и отменить мегарское постановление. Находясь в благоприятной ситуации 430 г. до н. э., они также могли добавить условие последнего посольства: восстановить автономию Греции, что подразумевало отказ афинян от своей державы.

Такие вопиющие условия поставили бы Афины в беззащитное положение перед врагами, и то, что Спарта настаивала на них, было равносильно неприятию мирной миссии афинян. Этот исход лишь подтвердил правоту Перикла, который утверждал, что афиняне не смогут добиться приемлемого мира, пока не убедят спартанцев, что Афины не уступят и не потерпят поражения. Однако партия сторонников мира продолжала считать Перикла главным препятствием на пути к заключению договора, и они были полны решимости устранить его.

Отказ Спарты от предложений Афин также продемонстрировал, что Архидам и его единомышленники не завоевали авторитета среди сограждан. Нежелание афинян сражаться за свои дома и посевы лишь убедило большинство спартанцев в том, что те трусливы и в конце концов сдадутся, если сохранить или усилить давление. Нападения на Пелопоннес не нанесли весомого ущерба, но вызвали немалое раздражение, еще больше раззадорившее пелопоннесцев. Чума в Афинах послужила дополнительным стимулом, так как ослабила противника и сулила скорую и легкую победу.

Но агрессивная фракция в Спарте здорово просчиталась, поскольку чума, хоть и истощила афинян, все же не лишила их возможности сражаться. Более взвешенный анализ событий, происходивших до того момента, не дал бы спартанцам достаточных оснований рассчитывать на победу в затяжной войне. Оправившись от эпидемии, афиняне снова стали бы неуязвимы под защитой своего флота и стен, а у спартанцев все еще не было плана, который мог бы помочь одолеть Афины. При более умеренном подходе можно было бы убедить афинян освободить Мегары, отказаться от Керкиры и даже сдать Эгину и Потидею. По крайней мере, это помогло бы расколоть афинское общественное мнение. Но так как большинство спартанцев считали, что у врага нет выхода, они поставили условия, которые Афины не могли бы принять даже в своем отчаянном положении.

Тем временем в Афинах враги Перикла предпринимали все новые и новые нападки на него, пока он наконец не выступил в защиту себя и своей политики. Он был тем редким политическим лидером в демократическом государстве, который говорил народу правду и при этом проводил спорную и даже непопулярную политику. Неизменная прямота Перикла лишала его разгневанных слушателей возможности что-либо возразить, поскольку те не могли заявить, что их не информировали или обманули. Ответственность, как он ясно дал понять, лежала и на нем, и на них. Он сказал афинянам: «Если вы позволили мне убедить вас начать войну, так как считали, что я обладаю хоть в какой-то мере больше других этими качествами государственного человека, то теперь у вас нет оснований обвинять меня, будто я поступил неправильно» (II.60.7).

По случаю этой речи он также представил новый аргумент в пользу избранной стратегии. Он превозносил величие и мощь Афинской державы, а также военно-морскую силу, на которую она опиралась и которая позволяла ей владеть всем пространством морей. По сравнению с этим, утверждал он, потеря земли и домов – ничто, и не следует огорчаться утрате «какого-нибудь садика или предмета роскоши ради сохранения нашего владычества на море. И вы можете быть уверены, что если общими усилиями мы отстоим нашу свободу, то она легко возместит нам эти потери, в то время как при чужеземном господстве утратим и то, что у нас осталось» (II.62.3).

Хотя ранее он призывал афинян не расширять державу, в этой речи он, судя по всему, поощряет экспансионистские настроения. Необходимо понимать, что здесь он ссылается на новые обстоятельства: если раньше нападки на него шли от тех, кто, подобно Клеону, хотел вести более решительную борьбу, то теперь опасность исходила от тех, кто вообще не хотел воевать, что требовало других акцентов. Обладая исключительным могуществом, афиняне опасались не столько проигрыша в войне, сколько невыгодного мирного соглашения и прекращения существования Афинской морской державы. «Ваше владычество подобно тирании, добиваться которой несправедливо, отказаться же от нее – весьма опасно» (II.63.2) – так говорил им Перикл.

Его слова свидетельствуют о том, что оппозиция возродила моральный довод против имперской державы и против войны, но, вместо того чтобы отвергнуть утверждение о безнравственной природе империи, он использовал его в качестве орудия для защиты своей политики. Время морали прошло; теперь речь шла о выживании. Он призвал афинян смотреть дальше своих нынешних страданий, далеко в будущее:

ведь неприязнь длится недолго, а блеск в настоящем и слава в будущем оставляет по себе вечную память. Вы же, помня и о том, что принесет славу в будущем и что не опозорит ныне, ревностно добивайтесь и той и другой цели. С лакедемонянами же не вступайте ни в какие переговоры и не подавайте вида, что вас слишком тяготят теперешние невзгоды (II.64.5–6).

СУД НАД ПЕРИКЛОМ

Хотя Перикл победил в дебатах и афиняне больше не отправляли посольств в Спарту, его оппоненты не отступили. Будучи не в состоянии одолеть его на политической арене, они обратились к суду. Афинские политики нередко уязвляли человека и его политическую позицию, обвиняя его в коррупции. Перикл и сам начал свою публичную карьеру с подобного обвинения в адрес Кимона. Вероятно, в сентябре 430 г. до н. э. на собрании, где обычно голосовали за утверждение в должности высших чиновников, Перикл был смещен и отдан под суд по обвинению в хищении средств.

Фракция мира не была достаточно влиятельной, чтобы добиться этого в одиночку, но ход событий сыграл им на руку. После провала переговоров Агнон и остатки его разгромленной армии вернулись с неудачной атаки на Потидею. Их провал способствовал всеобщему расстройству, о котором сообщает Фукидид: афиняне «тяжело переносили бедствия: простой народ – потому, что лишился и того скудного достатка, что имел раньше; богатые же люди были удручены потерей своих прекрасных имений в Аттике со всеми домами и роскошной обстановкой, но более всего тем, что вместо наслаждения мирной жизнью они должны были воевать» (II.65.2).

В результате Перикла признали виновным и подвергли наказанию в виде крупного штрафа. Очевидно, присяжные не были до конца убеждены в его виновности или не хотели идти на крайние меры в отношении человека, бывшего их лидером на протяжении стольких лет, ведь казнокрадство могло повлечь за собой и смертную казнь. При содействии своих друзей он вскоре выплатил штраф, но, по всей видимости, находился в отставке примерно с сентября 430 г. до н. э. до начала следующего служебного года в середине лета 429 г. до н. э.

СПАРТАНЦЫ ВЫХОДЯТ В МОРЕ

Тем временем спартанцев все больше утомляли упрямство афинян и неэффективность их собственной стратегии. Нападения на прибрежные города Пелопоннеса рождали вопросы относительно их способности защитить своих союзников от колоссальной военно-морской мощи Афин. Поэтому в конце лета 430 г. до н. э. они атаковали Закинф, остров, лежащий у побережья Элиды и являвшийся союзником Афин. Они сделали это с сотней трирем и тысячей гоплитов под командованием лидера морских сил Спарты, наварха Кнема (см. карту 11). Их целью было защитить западный Пелопоннес и союзников на северо-западе, лишив Афины необходимых баз в регионе. Однако взять город спартанцам не удалось, они смогли лишь подвергнуть разорению его окрестности, после чего снова отправились домой.

Становилось ясно, что для решающей победы спартанцам нужна новая наступательная стратегия. Для этого им необходимо было выйти в море с бóльшим флотом, нежели тот, что они имели или могли позволить себе построить и укомплектовать. По этой причине они отправили посольство к персидскому «царю царей» Артаксерксу I, чтобы заключить союз. По пути группа послов остановилась при дворе Ситалка во Фракии и попросила его отказаться от союза с Афинами и объединиться с пелопоннесцами, надеясь, что он пришлет армию для снятия осады с Потидеи. Однако два афинских посла, также присутствовавшие при этом, убедили Садока, сына Ситалка, арестовать пелопоннесцев и доставить их в Афины. Когда они прибыли, их немедленно и без всякого суда предали смерти, а тела бросили в яму и запретили хоронить. Этот акт устрашения и расплаты имел место, когда Перикл уже лишился власти, так что, скорее всего, был делом рук военной партии, которая к осени 430 г. до н. э. полностью контролировала ситуацию, поскольку умеренные находились в опале, а партия мира была дискредитирована. Фукидид считает, что афиняне совершили это злодеяние из страха перед одним из пелопоннесских послов, Аристеем – коринфянином, наиболее значимым в обороне Потидеи, – с тем, чтобы этот смелый и выдающийся человек не сбежал и не причинил им еще большего вреда. Официальное объяснение гласило, что послов казнили в отместку за жестокость спартанцев. С самого начала войны спартанцы взяли за правило убивать всех людей, захваченных в море, будь то афиняне, их союзники или представители нейтральных полисов. Такое поведение обеих воюющих сторон было предвестником гораздо худших преступлений, совершенных в дальнейшем, что иллюстрирует замечание Фукидида: «Война – учитель насилия» (III.82.2).

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОТИДЕИ

Афинская партия войны, вероятно возглавленная Клеоном, отреагировала на нападение Спарты на Закинф и последовавшее за ним наступление амбракиотов на Аргос в Амфилохии, отправив Формиона с двадцатью кораблями в Навпакт. Его задачей было обезопасить порт от внезапного удара и перекрыть Коринфский залив. Афиняне также пытались увеличить поступления в бюджет, ужесточив сбор дани в державе, однако их крупнейшим достижением стало взятие Потидеи зимой 430/429 г. до н. э. После осады, длившейся два с половиной года, запасы продовольствия в городе были исчерпаны, и его жители дошли до каннибализма. Афинское войско, размещенное там, страдало от холода и болезней, а некоторые из солдат, по-видимому, находились вдали от дома с момента прибытия войска зимой 433/432 г. до н. э. Афиняне уже потратили более 2000 талантов на это предприятие, и каждый день стоил по крайней мере еще одного таланта из оскудевшей казны. Поэтому афинские стратеги Ксенофонт, Гестиодор и Фаномах предложили потидейцам приемлемые, хотя и не слишком щедрые условия: «Жителям города и их союзникам разрешался свободный выход из города с женами и детьми; каждый мог взять с собой один плащ (а женщины по два плаща) и определенную сумму денег на дорогу» (II.70.3).

В сложившихся обстоятельствах такое решение было разумным и, безусловно, желанным для афинян, но представители военной партии посетовали на то, что стратегам следовало добиваться безоговорочной капитуляции, а не идти на уступки, и потому привлекли их к суду. Суть претензии заключалась в том, что они превысили свои полномочия, заключив мир без консультации с афинским Советом пятисот и народным собранием. Однако и политические соображения, несомненно, сыграли свою роль, так как все эти стратеги были избраны вместе с Периклом в конце минувшей зимы, когда он обладал огромным авторитетом. Обвинение против них было равносильно обвинению против Перикла и его умеренной фракции, но эта попытка провалилась. Афиняне с облегчением восприняли окончание долгой и дорогостоящей осады и не были настроены спорить о формальностях. Оправдание военачальников также может свидетельствовать о том, что народная антипатия к Периклу пошла на спад. В итоге для удержания покинутого города в него была отправлена группа поселенцев. Отныне Потидея должна была стать ключевой базой Афин во фракийских областях.

К концу второго года войны афиняне значительно ослабли в сравнении с тем, какими они были двенадцатью месяцами ранее. Тогда они проявили выдержку в ходе двух вторжений, позволив уничтожать свои поля и дома без боя. Впрочем, когда вся Аттика была разгромлена, спартанцы имели мало поводов верить, что дальнейшие набеги принесут лучшие результаты. Кроме того, афинский флот доказал, что может относительно безнаказанно досаждать прибрежным полисам Пелопоннеса. Теперь, согласно плану Перикла, было самое время для того, чтобы дискредитировавшая себя военная партия Спарты уступила Архидаму и его умеренным коллегам и предложила мир на разумных условиях.

Но вместо этого решимость спартанцев оказалась неистовее, чем когда-либо. Лишенные возможности сражаться на суше, они перешли в наступление на море, посягнув на контроль Афин над западными морями и даже на безопасность Навпакта. Их успехи опровергли уверенный прогноз Перикла, что пелопоннесцы будут «отрезаны от моря» (I.141.4). Хотя спартанское посольство в Персию удалось перехватить, не было никакой гарантии, что будущие послы не справятся с ним, да и «царь царей» вполне мог поддаться их убеждению в свете немощности Афин. Случись это, и все расчеты, основанные на афинском превосходстве в количестве кораблей и денег, оказались бы бесполезными. Воодушевленные такими перспективами, спартанцы дали понять, что не желают заключать мир ни на каких условиях, кроме своих собственных.

Тем временем чума по-прежнему губила жизни и моральный дух афинян; финансовое положение города также оставалось серьезной проблемой. Из 5000 талантов расходных средств (не считая чрезвычайного фонда в 1000 талантов), имевшихся в начале войны, почти 2700 – более половины – уже были потрачены. И хотя дорогая осада Потидеи закончилась и казна освободилась от этого тяжкого бремени, активность спартанцев на море означала, что афинянам, возможно, придется вновь раскошелиться на комплектование флота и защиту союзников. С такими расходами, как в предыдущие два года, они могли воевать еще не более двух лет. Даже военная партия наверняка понимала, что город не сможет позволить себе крупную кампанию в новом году, однако политика бездействия также была опасна. Несмотря на то что спартанская неуступчивость вернула афинянам волю к борьбе, а их стены, флот и держава были целы, будущее Афин выглядело сомнительно.

ГЛАВА 8
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПЕРИКЛА
(429 Г. ДО Н.Э.)

Несмотря на все перенесенные страдания, разочарования и кажущийся крах выбранного Периклом плана, афиняне вновь избрали его на должность стратега весной 429 г. до н. э. Отчасти это решение объяснялось уважительным отношением земляков Перикла к проявленным им талантам и доверием, которое он им давно внушал, но военные и политические реалии также сыграли свою роль в этом выборе. После отказа спартанцев от мирных переговоров влияние афинской партии мира в течение ближайших нескольких лет было фактически сведено к нулю. Однако афиняне не могли перейти в наступление, как этого требовали Клеон и его соратники, пока чума по-прежнему свирепствовала, а деньги в казне иссякали. Казалось, единственная возможная альтернатива состоит в продолжении первоначальной политики, что сохраняло за Периклом лидерство в Афинах.

Но Периклу, вернувшемуся к работе примерно в июле 429 г. до н. э., оставалось жить лишь несколько месяцев. Плутарх сообщает, что убивший его недуг не набросился на него внезапно, а медленно тлел: то была болезнь, «медленно изнурявшая тело и постепенно подтачивавшая душевные силы» (Перикл 38.1). В этот период ни он, ни кто-либо другой не мог достаточно твердо руководить политикой Афин, равно как и воодушевить или умерить пыл афинян. Впервые за многие годы афиняне испытали на себе все неудобства, присущие подлинно демократическому правлению в государстве, находящемся в состоянии войны.

СПАРТА НАПАДАЕТ НА ПЛАТЕИ

В мае 429 г. до н. э., уже изрядно опустошив Аттику и опасаясь подхватить чуму, спартанцы решили оставить афинские земли и вместо них предпринять нападение на Платеи. Этот маленький беотийский городок сам по себе не обладал какой-либо стратегической ценностью для Спарты и не сделал ничего из того, что могло бы спровоцировать вторжение. Решение об атаке было принято по инициативе фиванцев, которым не терпелось использовать армию Пелопоннесского союза для достижения собственных целей. Поскольку фиванцы обладали как могуществом, так и амбициями, что еще не раз проявится в ходе войны, от их пожеланий нельзя было просто отмахнуться, и решение Спарты пойти им навстречу было той ценой, которую пришлось заплатить за сохранение военного союза с Фивами. В главенствовавшей во второй половине V в. до н. э. политике союзов старые правила, определявшие межполисные отношения, все чаще отходили на задний план, уступая насущным требованиям нового типа войны. Фукидид отметает в сторону лицемерие, объясняя подлинную природу спартанских мотивов: «Такая суровость лакедемонян во всем этом деле по отношению к платейцам была вызвана их желанием вознаградить фиванцев, которых они считали весьма ценными союзниками в только что начавшейся войне» (III.68.6).

В 490 г. до н. э. Платеи были единственным городом, пославшим воинов, чтобы помочь афинянам отразить атаки персов при Марафоне. После битвы при Платеях, которой в 479 г. до н. э. завершились Персидские войны, спартанцы от имени всех участвовавших в них греков принесли клятву, по которой возвращали жителям Платей «их область и город, чтобы они жили и владели ими свободно и независимо… чтобы впредь никто не нападал на них без справедливого повода или с целью отнять свободу. В противном случае… каждый присутствующий при этом союзник обязан по возможности прийти на помощь платейцам» (II.71.2). Таким образом, нападение спартанцев на Платеи было не только постыдным, но и полным жестокой иронии.

Архидам предложил платейцам воспользоваться своей свободой и присоединиться к борьбе против афинян, поработителей греков, или по крайней мере остаться нейтральными. Однако о нейтралитете не могло быть и речи. Платейцы не могли «быть в дружбе с обеими воюющими сторонами»: фиванцы только и ждали подходящего момента для нападения, а платейские женщины и дети находились в Афинах. Тогда Архидам призвал платейцев покинуть свой город на все время войны; спартанцы взяли бы их землю и собственность в залог, заплатив установленную плату за пользование ими, а после окончания боевых действий вернули бы их в полной сохранности. Но и это предложение было насквозь неискренним: окажись город в руках Пелопоннесского союза, фиванцы никогда бы не допустили его возвращения.

В конце концов платейцы запросили перемирия, с тем чтобы получить у афинян согласие на сдачу. Их бедственное положение отражает беспомощность маленьких областей, попавших в тиски великих держав. Независимость, столь высоко ценимая обычным человеком, в мире существовавших тогда союзов была иллюзией, и мелкие игроки могли рассчитывать в лучшем случае на защиту и благорасположение одного из государств-гегемонов. Платейцы надеялись, что афиняне позволят им тем или иным образом договориться со спартанцами, ведь город нельзя было спасти без гоплитского сражения, в котором Афинам было несдобровать. Но афиняне, вероятно, под влиянием лидировавшей в то время партии войны убедили платейцев сохранять верность союзу: «мы ни при каких обстоятельствах не оставляли вас в беде, и теперь не допустим этого, но окажем помощь по возможности» (II.73.2).

Теперь у платейцев не оставалось иного выбора, кроме как отклонить предложение спартанцев. В ответ Архидам заявил, что спартанцы не нарушили никаких клятв и что неправы здесь именно платейцы, которые отвергают любые разумные предложения. На самом же деле спартанцы были глубоко религиозными людьми и просто боялись впасть в немилость богов; не кто иной, как сам Зевс, особенно страшно карал именно клятвопреступников. Вместе с тем лживые доводы царя были политической пропагандой, попыткой оправдать прямой акт агрессии и нарушение принципа автономии со стороны «поборника эллинской свободы».

В сентябре, после серии неудачных попыток взять Платеи без долгой и дорогостоящей осады, спартанцы были вынуждены выстроить вокруг города осадный вал и укомплектовать его гарнизоном. Силы защитников состояли всего из четырехсот платейцев и восьмидесяти афинян, а также женщин, готовивших им пищу, но у Платей были мощные оборонительные стены, а сам город был расположен так, что небольшое войско могло выдержать в нем штурм всей пелопоннесской армии, вместе взятой.

Ближе к концу мая, пока спартанцы были заняты осадой Платей, афиняне предприняли наступление на северо-востоке. Восстание в Халкидике продолжалось даже после падения Потидеи, лишая афинян доходов с этих владений и поощряя других мятежников. Поэтому на его подавление афиняне отправили Ксенофонта с двумя другими стратегами и войском из 2000 гоплитов и двухсот конных воинов. Они напали на город Спартол (карта 16), рассчитывая на помощь изменников из партии демократов среди самих горожан. Это был первый пример того, что еще не раз повторится на протяжении всей войны по мере обострения борьбы между олигархами и демократами. В некоторых случаях патриотизм торжествовал над узкопартийными соображениями, но там, где любовь к партии становилась сильнее любви к свободе, демократы предавали свои города в пользу Афин, а олигархи свои – в пользу Спарты.

События в Спартоле выявили еще один типичный сценарий: в то время как демократы искали помощи у Афин, их противники из олигархической партии также постарались заручиться внешней поддержкой – в данном случае со стороны соседнего города Олинфа. Олинфяне прислали гарнизон, чье превосходство в коннице и легковооруженных воинах стало причиной поражения афинских гоплитов. Афиняне потеряли всех своих стратегов и 430 воинов и лишились инициативы в Халкидике. В ходе этой войны гоплитские армии еще не раз будут разгромлены войсками, отличными от гоплитов.

ДЕЙСТВИЯ СПАРТЫ НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ

Пока афиняне терпели неудачи, пытаясь восстановить порядок на северо-востоке, пелопоннесцы взялись за обеспечение своих интересов на северо-западе. На проведении кампании настаивали их местные союзники, хаоны и амбракиоты, которые стремились оградить эти земли от вмешательства Афин, чтобы самим господствовать в регионе. Они предложили спартанцам снарядить флот, собрать 1000 гоплитов из союзных войск и с этими силами напасть на Акарнанию. Это, по их мысли, должно было стать лишь первым шагом далеко идущей стратегии, целью которой было воспрепятствовать нападению афинян на Пелопоннес: Акарнания бы вскоре пала, вслед за ней пали бы Закинф с Кефалленией, а возможно, и Навпакт.

Спартанцы часто оказывались втянутыми в опасные предприятия из-за интересов своих союзников, и этот случай был одним из таких. На первый взгляд, однако, план казался заманчивым: в западных водах, у Навпакта, афиняне располагали всего двадцатью кораблями, а амбракиоты и хаоны были полны решимости и вдобавок хорошо знали местность. Коринфяне также выступили в поддержку замысла своих амбракийских поселенцев, поскольку афинское присутствие на западе больше всех угрожало именно Коринфу.

Во главе пелопоннесского войска спартанцы вновь поставили наварха Кнема. Он незамеченным проскользнул мимо стоявшего вблизи Навпакта флота Формиона и подошел к Левкаде, где соединился с союзниками из Левкады, Амбракии и Анактория, а также с варварами из Эпира (см. карту 11), дружественными Коринфу. Далее он двинулся по суше через Аргос Амфилохийский, разорил по пути одно селение и, не дожидаясь подкреплений, атаковал Страт, крупнейший город Акарнании, который, как он полагал, являлся ключом ко всей кампании. Акарнанцы уклонились от генерального сражения, воспользовавшись вместо этого своим знанием местности и искусством владения пращой, и потерпевший поражение Кнем был вынужден вернуться на Пелопоннес.

В ДЕЛО ВСТУПАЕТ ФОРМИОН

Как только Кнем подошел к Страту, акарнанцы отправили к Формиону послов с просьбой о помощи, но афинский стратег не мог оставить Навпакт без защиты до тех пор, пока коринфские и сикионские корабли находились в заливе. Его задачей было преградить путь подкреплениям пелопоннесцев. Формион был видным и опытным стратегом, который одиннадцать лет назад вместе с Периклом и Агноном командовал флотом при Самосе; кроме того, он стоял во главе гоплитов в мастерски проведенной кампании по осаде Потидеи в 432 г. до н. э. Но его величайшим талантом был талант флотоводца, и вскоре он его продемонстрирует.

Пока войско Кнема продвигалось к Страту по суше, флот с подкреплениями уже вошел в Коринфский залив. У Формиона было всего двадцать кораблей против сорока семи у противника, и пелопоннесцы не сомневались в том, что при таком неблагоприятном раскладе афиняне откажутся вступить с ними в сражение. Но пелопоннесцы везли с собой в Акарнанию множество гоплитов, и потому их суда, которые и без того были медленнее афинских, оказались менее приспособленными для участия в современном морском бою. Превосходство афинских кораблей в маневренности и лучшая подготовка их экипажей и кормчих давали афинянам дополнительное преимущество, позволявшее нивелировать численное превосходство неприятеля.

Формион не стал тревожить вражеские корабли, пока они плыли вдоль побережья Пелопоннеса на запад. Он выжидал момент, когда они выйдут из узких проливов между Рионом и мысом Антиррион и окажутся в более открытых водах, где он мог бы реализовать свою тактику с максимальным успехом (карта 12). Наконец, когда пелопоннесцы решились пересечь открытые воды залива от Патр к материку, афиняне атаковали. Противник попытался улизнуть под покровом темноты, но Формион настиг его посреди пролива и вынудил принять сражение.

Несмотря на значительный перевес в численности, пелопоннесцы выстроились оборонительным порядком: большим кругом из кораблей носами наружу, стоящих достаточно близко друг к другу, чтобы не дать афинянам прорваться внутрь. В центре находилось пять самых быстроходных судов, готовых прийти на помощь в случае любого прорыва обороны. Формион же расположил свои корабли в линию, двигавшуюся вокруг вражеского строя. Это открывало уязвимые борта афинских судов, и пелопоннесцы, предприняв стремительную атаку, могли бы протаранить афинян, потопить или вывести из строя их корабли.

Формион направил свои корабли по кругу, который постепенно сужался, заставляя пелопоннесцев тесниться на все меньшем и меньшем пространстве. Афиняне проходили «так близко, словно собирались немедленно напасть» (II.84.1–2). Формион рассчитывал на то, что в ближнем бою пелопоннесцы не сумеют сохранить строй и начнут путаться в веслах друг друга. Он также знал о том, что ближе к рассвету со стороны залива обыкновенно начинает дуть бриз и что в волнении, которое он поднимет, пелопоннесцам будет еще труднее справляться со своими кораблями, и без того отягощенными множеством воинов на борту. Фукидид дает впечатляющее описание последовавшей за этим битвы:

Когда действительно подул ветер, корабли противника (и так уже сбившиеся в кучу в узком пространстве), гонимые ветром и под его напором сталкивавшиеся друг с другом, так что нужно было их разводить баграми, начали терять боевой порядок. Между тем за взаимными предостерегающими возгласами, криками и бранью не было слышно ни командиров, ни келевстов¹³; и так как неопытные гребцы при сильном волнении не справлялись с веслами, то корабли больше не повиновались кормчим. Именно в этот момент Формион дал сигнал к атаке, и афиняне напали на врага. Прежде всего они потопили один из флагманских кораблей и принялись выводить из строя один за другим все корабли, которые попадались, так что неприятель в наступившей суматохе прекратил всякое сопротивление и бежал в Патры и Диму в Ахайе (II.84.2–4).

Афиняне захватили двенадцать кораблей с большей частью их экипажей, водрузили трофей победы и с триумфом вернулись в Навпакт. У Киллены оставшиеся пелопоннесские суда нагнали Кнема, который брел домой после поражения под Стратом. Первая крупная попытка пелопоннесцев осуществить десантное нападение обернулась унизительным провалом.

Весть о разгроме более многочисленного пелопоннесского флота потрясла спартанцев. Вину за потери они возложили на командующих, и в частности на Кнема, который, будучи навархом, нес ответственность за ход всей кампании. Чтобы как-то поправить дело, они прислали к нему трех «советников» (симбулов), а среди них – отчаянно храброго Брасида, с приказом сражаться и «не допускать, чтобы несколько кораблей могли отрезать ему выход в море» (II.85.2).

Тем временем Формион отправил в Афины гонца с известием о своей победе и с просьбой о подкреплении. Однако реакция народного собрания была странной: они согласились выделить флот из двадцати кораблей, но приказали ему вначале покорить город Кидонию на Крите, что отстоял далеко на юг от кратчайшего пути к Формиону. Попытка наступления на другом фронте может показаться несвоевременной, но афиняне, вероятно, желали отвлечь спартанцев от сосредоточения сил, создав неприятности их критским союзникам. Выбор Афинами момента не был случайным, ведь именно тогда с Крита пришло приглашение, которое необходимо было незамедлительно принять или отвергнуть. И хотя критское предприятие закончилось неудачей и, возможно, было ошибкой с самого начала, его все же нельзя признать абсолютно бессмысленным, и к тому же оно не потребовало чрезмерных затрат. Но даже в этом случае возникает вопрос: почему афиняне отправили Формиону всего лишь двадцать кораблей, оставляя его флот в меньшинстве, притом что располагали достаточным количеством судов, чтобы послать к Навпакту более крупный контингент, а на Крит снарядить еще один? Самый правдоподобный ответ состоит в том, что им помешала нехватка здоровых мужчин и денег.

Под Навпактом у Формиона по-прежнему было только двадцать кораблей, которым предстояло столкнуться со спартанским флотом из семидесяти семи судов. На этот раз пелопоннесцы, избавившись от бремени тяжелой пехоты, жаждали сражения, а их командование действовало с большей энергией, изобретательностью и мастерством, чем в предыдущей битве. Выйдя из Киллены, что в Элиде, они взяли курс на восток и плыли вдоль побережья Пелопоннеса, пока не соединились со своей пехотой у Панорма, в самом узком месте Коринфского залива.

Если бы Формион отказался вступить в битву с флотом, превосходившим его собственный почти вчетверо, противник мог бы беспрепятственно двинуться на запад, прорвать афинскую блокаду и запереть его корабли в Навпакте. Образ Афинcкой державы как владычицы морей был бы разрушен, что, в свою очередь, могло бы воодушевить ее мятежных подданных на восстание. Однако Формион был не из тех, кто допустил бы подобное. Он встал на якорь прямо за узким горлом залива у Антирриона, чуть более чем в километре от Риона на Пелопоннесе.

В течение недели противники с ненавистью взирали друг на друга через узкий пролив. У афинян не было причин делать первый шаг, так как они находились в меньшинстве и к тому же должны были оборонять Навпакт, который служил базой для их флота в Коринфском заливе. Поэтому инициативу в свои руки взяли спартанцы, поплыв вдоль пелопоннесского берега на восток. Их правое крыло включало в себя двадцать лучших спартанских кораблей, которые держали курс прямо на Навпакт. У Формиона не было другого выбора, кроме как вернуться в более узкую часть залива и держаться вровень с ними, двигаясь параллельным курсом. Мессенские гоплиты – союзники афинян, которые проживали в Навпакте, – в это же время следовали за ним по суше. Видя, что афинские корабли спешно проходят вдоль северного берега, вытянувшись в одну линию, спартанцы резко развернулись и отрезали девять из них, прижав их к берегу. Оставалось всего одиннадцать, против которых со стороны пелопоннесцев выступали двадцать лучших судов. Даже если бы афинянам удалось разбить их в бою или уклониться от столкновения с ними, им пришлось бы иметь дело с остальным флотом из пятидесяти семи кораблей. Катастрофа казалась неминуемой.

Одиннадцать афинских кораблей воспользовались своей скоростью и проскочили мимо врага. Десять из них дошли до Навпакта, где, расположившись носами к морю, стали ожидать скорого прибытия армады противника. Последний же афинский корабль еще только плыл в родную гавань, преследуемый пелопоннесцами, которые уже запели победный пеан. В открытом море у Навпакта случайно оказалось заякоренное торговое судно. Оно-то и стало тем обстоятельством, которое резко изменило ход сражения. Вместо того чтобы изо всех сил спешить под защиту гавани, одинокий афинский корабль развернулся на три четверти круга, использовав при этом неподвижно стоявшего торговца как прикрытие для своего уязвимого борта, после чего протаранил первого из своих преследователей и потопил его. Пелопоннесцы, уверенные в том, что битва уже окончена, пришли в полное замешательство. Некоторые по незнанию местных вод сели на мель. Другие, пораженные увиденным, опустили весла в воду, чтобы затормозить свои корабли и дождаться основной части флота, – страшная ошибка, которая лишила их хода и сделала беспомощными перед лицом маневрирующего противника.

Остальные афиняне, взбудораженные внезапным поворотом событий, бросились вперед и атаковали врага, который по-прежнему превосходил их числом в два раза. Но теперь уже пелопоннесцы потеряли всякую охоту к продолжению битвы и бежали к Панорму, бросив восемь из девяти захваченных ранее афинских кораблей и потеряв шесть собственных. Каждая из сторон установила трофей в знак своей победы, но сомнений в том, кто именно победил, не было. Афиняне сохранили свой флот, свою базу в Навпакте и возможность свободного передвижения по морю. Пелопоннесцы же, опасаясь прибытия афинских подкреплений, ретировались после поражения. Вскоре подкрепления и в самом деле прибыли по пути с Крита – слишком поздно для того, чтобы принять участие в битве, но как раз вовремя, чтобы отбить у неприятеля желание предпринять еще одно нападение.

Уступи Формион, афиняне были бы вынуждены оставить Навпакт, а вместе с ним и возможность препятствовать торговым сношениям Коринфа и других пелопоннесских полисов с западом. Кроме того, поражение на море губительно сказалось бы на уверенности афинян в собственных силах и вдохновило бы их противников на новые, еще более дерзкие военно-морские операции. Эти операции могли бы разжечь пламя восстаний в державе, которые, в свою очередь, имели бы шансы получить поддержку со стороны Великого царя Персии. Неудивительно, что афиняне с особой теплотой чтили память Формиона: воздвигли в его честь статую на Акрополе, а после его смерти похоронили его на кладбище у дороги, ведущей в Академию, рядом с могилой Перикла.

СПАРТАНЦЫ НАПАДАЮТ НА ПИРЕЙ

Кнем и Брасид, не желавшие возвращаться домой с вестью о собственной неудаче, теперь находились в отчаянном положении, а потому согласились на предложение мегарцев атаковать Пирей. Сама идея была невероятно смелой, но, как подсказывали мегарцы, афинскую гавань ничто не прикрывало и никто не защищал. Кроме того, афиняне были слишком уверены в своих силах и плохо подготовлены к вражескому нападению, поскольку стоял ноябрь и мореходный сезон уже завершился. Да и кто бы мог ожидать столь дерзкой атаки со стороны разбитого пелопоннесского флота, который совсем недавно с позором покинул Коринфский залив? План пелопоннесцев, рассчитанный на внезапность, состоял в том, чтобы отправить гребцов со своих кораблей по суше к мегарскому порту Нисея в Сароническом заливе. Там им предстояло найти сорок мегарских трирем, стоявших без экипажа, и немедленно отправиться на них к ничего не подозревавшему и незащищенному Пирею. Первый этап прошел, как и было задумано, но у Нисеи спартанские командиры, «устрашившись опасности, не отплыли в Пирей, как задумали (их, говорят, задержал противный ветер)» (II.93.2). Вместо Пирея они напали на Саламин и занялись его опустошением, чем и выдали себя с головой. Сигнальные костры подняли в Афинах тревогу, и вскоре там началась паника, так как афинянам показалось, что спартанцы уже овладели Саламином и направляются к Пирею. По мнению Фукидида, спартанцы вполне могли бы преуспеть в этом, если бы не их робость, за которую пришлось дорого заплатить. На заре к афинянам вернулось мужество. Пешее войско было отправлено на охрану порта, а флот двинулся к Саламину. При виде афинских кораблей пелопоннесцы тотчас же обратились в бегство. Афины были спасены, и афиняне приняли меры, чтобы в будущем не допустить успеха подобной внезапной атаки.

СМЕРТЬ ПЕРИКЛА

Удары по Навпакту и Пирею провалились, потому что у пелопоннесцев отсутствовал опыт действий на море, что стоило им серьезных ошибок и делало их робкими в бою. Перикл предвидел все это, но не дожил до исполнения своих прогнозов. В сентябре 429 г. до н. э., через два с половиной года после начала войны, он умер. Его последние дни не были счастливыми. «Первого гражданина» Афин отстранили от должности, осудили и подвергли наказанию. Многие из его друзей, а также сестра и законные сыновья, Ксантипп и Парал, умерли от чумы. Потеряв наследников, он умолял афинян сделать исключение из закона, согласно которому гражданами могли считаться лишь те, у кого оба родителя были афинянами, – закона, который он сам ввел более двух десятков лет назад. Он просил о гражданстве для Перикла, своего сына от Аспасии, уроженки Милета, которая была его возлюбленной на протяжении долгого времени. Афиняне удовлетворили его просьбу.

Перикла в его последние дни обременяли и общественные дела. Его политика умеренного сдерживания закончилась войной, а избранная им консервативная стратегия казалась неспособной обеспечить в этой войне победу. В результате чумы погибло намного больше афинян, чем могло бы быть потеряно в любой битве. Сограждане возлагали на него ответственность за войну и за стратегию, которая усугубляла последствия чумы. В последние часы жизни несколько ухаживавших за ним друзей, полагая, что он спит, принялись обсуждать его величие, его могущество и его подвиги, а в особенности – множество побед, которые он одержал во славу Афин. Однако Перикл слышал их разговор и выразил удивление тем, какие именно заслуги они выбрали для восхваления, ведь подобные деяния, как он полагал, часто бывали обязаны случаю и совершались многими. «А о самой славной и важной заслуге не говорят: ни один афинский гражданин из-за меня не надел черного плаща¹⁴» (Перикл 38.4). Таков был ответ человека с отягощенной совестью тем, кто обвинял его в сознательном развязывании войны, которой он мог избежать.

Смерть Перикла лишила Афины лидера, обладавшего уникальными качествами. Он был выдающимся военным и стратегом, но в еще большей степени – блистательным политиком редчайших дарований. Он определял политический курс и мог убедить афинян принять его и строго следовать ему, мог отговорить их от чрезмерно дерзких предприятий и вдохновить их тогда, когда они теряли веру в себя. Победив болезнь, Перикл, быть может, нашел бы в себе силы заставить афинян придерживаться последовательной политики, чего не смог бы сделать никто другой из его сограждан. В своей последней сохранившейся речи Перикл говорил, что образцовый государственный деятель «не хуже, чем кто-либо другой, понимает, как следует правильно решать государственные дела, и умеет разъяснить это другим… любит родину и стоит выше личной корысти» (II.60.1–3). Никто не обладал этими качествами в большей мере, чем сам Перикл. Если он и допускал ошибки, то он же был тем, кто лучше других афинян мог их исправить. Его соотечественники будут горько сожалеть о его уходе.

В том же году Ситалк, царь фракийцев и союзник Афин, напал на македонское царство Пердикки и близлежащие города Халкидики. Ему удалось захватить несколько крепостей, но далее он столкнулся с усиленным сопротивлением. Хотя у него было громадное 150-тысячное войско, треть которого составляла конница, он отложил нападение на Халкидику, так как его успех зависел от поддержки афинского флота. Но флот так и не прибыл. Возможно, увидев полчища Ситалка в действии, афиняне испугались, как бы его войско не поддалось искушению напасть на их собственные владения в регионе. К тому же уже после составления первоначальных планов спартанцы атаковали Навпакт и Пирей с моря. И хотя эти атаки провалились, они вполне могли поколебать уверенность афинян в собственных силах и заставить их думать, что сейчас не время проводить военные экспедиции вдали от дома. Расчетливость и нехватка людей и денег осенью 429 г. до н. э. и зимой 429/428 г. до н. э., вероятно, также стали причиной того, что обещанный Ситалку флот так и не был отправлен.

Своими размерами фракийское войско наводило ужас на всех греков севера, но вскоре у фракийцев закончился провиант, и они отступили, не добившись ничего серьезного. На третьем году войны Аттика была свободной от интервентов и смогла избежать поражений на море, но резервный фонд афинян по-прежнему таял, достигнув отметки примерно в 1450 талантов. Этих денег хватило бы на то, чтобы продолжать боевые действия на уровне первых двух лет в течение года или, снизив их интенсивность наполовину, в течение двух лет. Изначальная стратегия победы потерпела крах, и афинянам еще только предстояло найти ей замену. Они уже не могли действовать как раньше, не исчерпав свои финансы до предела, но у них также не было способа принудить врага к заключению мира.

ГЛАВА 9
ВОССТАНИЕ В ДЕРЖАВЕ
(428–427 ГГ. ДО Н.Э.)

«НОВЫЕ ПОЛИТИКИ» В АФИНАХ

Смерть Перикла привела к значительным переменам в политической жизни Афин. «Из преемников Перикла, – писал Фукидид, – ни один не выдавался как государственный деятель среди других» (II.65.10), а потому никто не мог обеспечить твердого единоначалия, необходимого в условиях войны. Прежде стратеги почти всегда были аристократами, но постепенно сформировался новый политический пласт – люди из семей, разбогатевших на торговле и промышленности. Такие граждане были не беднее аристократов-землевладельцев, а зачастую и не хуже образованы; к высотам политической власти они подходили не менее подготовленными, нежели их предшественники.

Двумя соперниками, оказавшимися теперь во главе враждующих фракций, стали Никий, сын Никерата, и Клеон, сын Клеенета. Большинство историков вслед за Фукидидом утверждали, что эти двое были сделаны из совершенно разного теста: Никий – набожный, честный, сдержанный, настоящий джентльмен; Клеон, давний противник Перикла, – сторонник войны и вульгарный демагог. Однако оба они происходили из одного и того же класса «новых людей», не имевших благородных предков. Никий нажил состояние на сдаче рабов в аренду на серебряные рудники Аттики; отец Клеона владел успешной кожевенной мастерской. У того и другого первым известным нам предком был отец.

Хотя сложно подобрать пару людей, еще менее сходных по личностным качествам, характеру и манерам, их отношение к войне различалось не так сильно, как обычно изображают. Ни тот ни другой не стремился к мирным переговорам со Спартой, и после смерти Перикла оба искали способ победить в войне. До 425 г. до н. э. нет ни единого свидетельства каких-либо разногласий между ними. В 428 г. до н. э. их интересы были практически идентичны: державу следовало оберегать во благо Афин, афиняне же, полные отваги, должны были продолжать борьбу; чтобы эта борьба увенчалась успехом, нужно было тратить имеющиеся и находить новые ресурсы для наступательных операций, равно как и развивать подходящую стратегию. У двух этих политиков был стимул сотрудничать, и нет причин думать, что они этого не делали.

ЗАГОВОР НА ЛЕСБОСЕ

Примерно в середине мая 428 г. до н. э. спартанцы возобновили свои вторжения в Аттику и провредительствовали с месяц, прежде чем отступить. Впрочем, передышка была недолгой, так как на острове Лесбос уже зрел заговор, который мог представлять угрозу для Афинской державы и выживания самих Афин. Лесбос, наряду с Хиосом, был одним из всего двух значимых островов, сохранивших автономию, после того как Делосский союз превратился в Афинскую морскую державу. Его главный город, Митилена, выделялся среди союзников Афин олигархическим правлением. Другой отличительной чертой городов Лесбоса было то, что они до сих пор поставляли суда, а не дань в качестве своего вклада в союз. Однако, несмотря на этот привилегированный статус, Митилена помышляла о выходе из альянса с Афинами еще до войны. Удерживал ее от этого шага только отказ пелопоннесцев принять их в собственный союз. Отказ этот имел место в мирное время, но в разгар войны враги Афин, безусловно, приветствовали бы восстание на Лесбосе.

Заговор был спланирован в Митилене; у истоков мятежа покоились ее амбиции господствовать над всем островом. Едва ли можно было избрать лучшее время для смуты. Все знали, что Афины ослаблены мором и нехваткой людей и денег; восстание, вполне вероятно, привело бы к новым предательствам, которые бы еще сильнее пошатнули союз. Успех заговора зависел от помощи противников Афин, которая в 428 г. до н. э. наверняка бы пришла, так как в план были посвящены беотийцы и спартанцы. Митиленцы выступили с речью перед собранием пелопоннесцев в Олимпии, призвав их к содействию. Главным мотивом восстания, настаивали они, был их страх того, что в определенный момент афиняне принудят их к полному повиновению, как всех прочих союзников, за исключением Хиоса. Истинный мотив – стремление объединить все города Лесбоса под руководством Митилены – они скрыли, поскольку Афины никогда бы не допустили этого. Афиняне вообще противились созданию крупных образований в рамках своих владений и обычно старались раздробить их на мелкие. Присутствие на острове демократического города Мефимны, враждебного Митилене, делало интервенцию Афин в случае какого-либо мятежа почти неизбежной.

Тем не менее митиленцы начали возводить защитные стены, огораживать гавань, наращивать флот и направлять в черноморские земли суда за зерном и наемными лучниками. Однако еще до того, как они завершили эти приготовления, недружелюбно настроенные соседи при помощи митиленцев-проксенов – афинских представителей – донесли весть о них до Афин. Эти проксены, скорее всего, были демократами и противниками митиленской власти, действовавшими из собственных политических соображений. Разоблачение плана заставило мятежников приступить к задуманному, не вполне подготовившись.

РЕАКЦИЯ АФИН

В июне афиняне снарядили свой флот в ежегодную кампанию вокруг Пелопоннеса – по экономическим причинам им удалось собрать всего сорок судов вместо ста, отправленных в 431 г. до н. э., – но, узнав, что Митилена пытается подмять под себя остров, они перебросили корабли на Лесбос. Они надеялись застать мятежников врасплох во время религиозного праздника, но в условиях афинской демократии, при которой каждое политическое решение принималось собранием всех граждан на Пниксе, секретность была практически невозможна, и митиленцев предупредили загодя. Когда приказ прибывшего флота сдать корабли и срыть стены был отвергнут, афиняне атаковали.

Хотя митиленцев удалось застигнуть до того, как они обзавелись провиантом и лучниками, достроили оборонительные укрепления и заключили формальный союз с пелопоннесцами и беотийцами, афиняне понимали относительную слабость своих сил и резервов и опасались, «что у них самих не хватит сил вести войну против целого Лесбоса» (III.4.2). Митиленцы, ожидавшие союзников, желали, «если возможно, тотчас же… избавиться от неприятельской эскадры» (III.4.2), а потому запросили перемирия. В рамках своей тактики затягивания они направили в Афины посланников с обещанием сохранить верность союзу, если афиняне отведут свой флот. О насильственном объединении острова, которое вот-вот должно было состояться, они умолчали. Фактически митиленцы просили афинян признать их господство над Лесбосом в обмен на будущую лояльность. Афины, конечно, не могли оставить Мефимну один на один с Митиленой и отказать ей в защите, которая была гарантом и основой их власти в державе. Зная, что афиняне откажутся, митиленцы втайне направили посольство и к спартанцам, ища поддержки у их союза.

МИТИЛЕНА ВЗЫВАЕТ К ПЕЛОПОННЕСЦАМ

Два митиленских посольства прибыли в Спарту в июле с разницей в одну неделю, и оба оказались неудачными; спартанцы лишь посоветовали митиленцам изложить суть дела Пелопоннесскому союзу на собрании по случаю Олимпийских игр. Отказ Спарты вмешиваться в конфликт частично объяснялся тем, что идея мятежа Митилены изначально пришла из Беотии, а не из самой Спарты, а частично – ее реализацией, требовавшей крупного и дорогостоящего флота и войны на море. Память об унизительном поражении от Формиона, пожалуй, делала эту перспективу еще менее привлекательной.

В августе, после окончания игр, Пелопоннесский союз провел встречу в святилище Зевса в Олимпии. Представителю Митилены надо было убедить союзников в том, что их вмешательство послужит великому делу освобождения греков и их собственным целям, а не только интересам митиленцев. Он говорил о покушении Афин на автономию своих союзников, которое неизбежно должно было привести к порабощению Митилены в случае поражения восстания. Время, доказывал он, подходит идеально: «Ведь никогда еще обстановка не складывалась столь благоприятно, как теперь. Мощь афинян ослаблена чумой и огромными военными расходами. Их флот разъединен: часть его крейсирует у ваших берегов [сын Формиона, Азопий, отбыл в эту экспедицию в июле], а другая эскадра угрожает нам. Так что у них не будет преобладания на море, и если вы этим летом вторично совершите вторжение в Аттику на кораблях и по суше, они не смогут отразить вас, а если и предпримут такую попытку, им придется отступить на обоих направлениях» (III.13.3–4). Последний довод митиленцев заключался в том, что исход войны решится не в Аттике, но в державе, откуда Афины получают на нее деньги:

Если же вы будете усердно помогать нам, то в союзе с нами – сильной морской державой – вы приобретете флот, который вам особенно необходим. И если вам удастся постепенно лишить афинян союзников, то вы тем легче сокрушите вражескую мощь. Ведь все афинские союзники проникнутся к вам доверием и с радостью перейдут к вам, и тогда вас нельзя будет уже упрекать в том, что вы не помогаете тем, кто желает восстать против афинян. Если же вы открыто выступите освободителями Эллады, то победа ваша будет обеспечена (III.13.7).

Альянс тут же принял митиленцев в свои ряды, и спартанцы приказали союзникам собраться на Коринфском перешейке для вторжения в Аттику. Сами же спартанцы принялись за работу, готовясь перетащить свои суда через перешеек в Саронический залив для организации комбинированной атаки на Афины по суше и по морю. Их союзники, однако, «собирались медленно. Они были заняты сбором урожая и не проявляли желания воевать» (III.15.2).

Перед лицом этого кризиса афиняне продемонстрировали решительность и стойкость духа, которые когда-то сохранили им свободу и даровали державу. Хотя сорок кораблей все еще были заняты блокадой Лесбоса, они вывели в море флот из ста трирем, чтобы совершить на Пелопоннес рейд, подобный тем, какие они производили в начале войны. Это яркое проявление уверенности и мощи до крайности напрягло силы Афин. На этот раз наряду с обычными гребцами из низших слоев судами правили гребцы из класса гоплитов, обычно сражавшихся только как тяжеловооруженная пехота; в силу исключительности положения в качестве гребцов призвали и проживавших в городе чужеземцев. Эти моряки были не столь хороши, как те, что сражались под началом Формиона, но спартанцы все еще находились под гнетущим впечатлением от поражений 429 г. до н. э.

Афиняне стали высаживаться на Пелопоннес везде, где считали нужным; эта демонстрация силы убедила спартанцев, что митиленцы преувеличили подавленность Афин, а потому они отказались от наступления и возвратились домой. Митиленцы и их сторонники на Лесбосе вновь остались с афинянами один на один.

Без помощи союзников им не удалось взять Мефимну и пришлось довольствоваться усилением контроля над подчиненными городами Антиссой, Пиррой и Эресом, что практически не меняло положения вещей на Лесбосе. Однако видимость отступления Спарты сподвигла афинян увеличить давление, и они послали на Лесбос 1000 гоплитов под руководством стратега Пахета, построившего вокруг Митилены стену, оградив ее как с моря, так и с суши. Осада и блокада не только защищали Мефимну, но и могли вынудить сдаться Митилену.

ОСАДА МИТИЛЕНЫ

Осада Митилены, к которой приступили в самом начале зимы, сковывала афинские финансы сверх всяких прогнозов Перикла в первые годы войны. К зиме 428/427 г. до н. э. резервов осталось менее чем на 1000 талантов. Нескольких лет до финансового кризиса не было; он приближался стремительно.

Ввиду этого афиняне предприняли два экстренных шага, которые не входили в публично озвученные планы Перикла. В конце лета 428 г. до н. э. они объявили о повышении союзнического взноса. Для сбора возросших налогов они отрядили двенадцать кораблей за несколько месяцев до привычного крайнего срока. Мы не знаем, сколько они собрали, но известно, что они столкнулись с сопротивлением в Карии и стратег Лисикл был убит при попытке заполучить новые средства.

Но даже если бы увеличение взносов и ужесточение их сбора принесли успех, они не смогли бы утолить финансовые нужды Афин, которые неожиданно расширились с началом осады Митилены. Поэтому афиняне решились на отчаянную меру: «впервые… [они] внесли в государственную казну 200 талантов чрезвычайного военного налога [эйсфоры]» (III.19.1). «Впервые» за всю историю или «впервые» по ходу этой войны – что бы ни подразумевал Фукидид, прямой налог не применялся очень долгое время. Современным налогоплательщикам – как, строго говоря, и большинству людей с момента рождения цивилизации – это может показаться странным, но граждане греческих полисов ненавидели принцип прямого налогообложения. Они расценивали его как нарушение личной независимости и посягательство на их собственность, которая и делала их свободными. Новое бремя было особенно тяжелым для обеспеченных слоев: эйсфора накладывалась исключительно на имущие классы, и в том числе затрагивала свободных земледельцев, составлявших гоплитскую армию.

Если повышение финансовых требований к союзникам было опасной тактикой (поскольку могло привести к мятежам, подрывавшим источник могущества Афин), то введение прямого налога угрожало сломить сам боевой дух народа. Неудивительно, что Перикл никогда не предлагал подобных мер в публичных дискуссиях о ресурсах Афин. Однако не стоит приписывать их принятие в 428 г. до н. э. одному только Клеону и его фракции. Все большее напряжение усилий из-за возможного нападения на Афины с суши и с моря и угрозы восстания в державе в афинянах, судя по всему, вызывали в основном стратеги: Никий, Пахет и другие. Они не хуже Клеона и его соратников понимали, что безопасность Афин зависит от подавления митиленского бунта, покуда он не расползся по всей державе и не опустошил ее казну. Они действовали не как политические фанатики и не в рамках классовой борьбы, а из разумного патриотизма, в ответ на чрезвычайную ситуацию.

В ходе этого периода спартанцы вовсе не держались в стороне от положения дел на Лесбосе. Поздней зимой они тайно отправили в Митилену своего посланника Салефа, который сообщил повстанцам, что десантная операция, изначально запланированная на 428 г. до н. э., переносится на 427 г. до н. э. Спартанцы собирались вторгнуться в Аттику и послать к Митилене сорок кораблей под командованием спартанского военачальника Алкида. Эти благоприятные вести воодушевили повстанцев держаться против Афин, а сам Салеф остался в Митилене, чтобы координировать действия на острове.

Когда зима подошла к концу, афиняне столкнулись с серьезнейшим вызовом из тех, что ждали их в течение войны. Им предстояло подавить восстание могущественного члена их союза, в то время как их собственная земля находилась под угрозой вторжения, причем сделать это надо было быстро: долгая осада вроде той, что имела место в Потидее, могла окончательно истощить их резервы и подорвать обороноспособность.

СПАРТА ДЕЙСТВУЕТ НА СУШЕ И НА МОРЕ

Спартанское вторжение в Аттику в 427 г. до н. э. имело целью оказать на афинян давление с тем, чтобы они не посылали к Митилене крупную флотилию. Спартанцы были весьма многочисленны, но впервые их вел не Архидам, видимо находившийся при смерти. Вероятно, из-за того, что его сына, Агиса, сочли недостаточно опытным для этой задачи, командование взял на себя Клеомен, брат изгнанного царя Плистоанакта. В то же самое время спартанцы отправили наварха Алкида к Лесбосу с флотом из сорока двух трирем в надежде, что афиняне будут слишком заняты защитой собственных земель, чтобы перехватить их.

Воинственное крыло спартанцев давно считало, что поход в Аттику, совмещенный с морским нападением на Эгеиду, приведет ко всеобщему восстанию среди союзников, которое и покончит с Афинской державой, но удачного случая для этих действий никак не представлялось. Хорошим поводом могло бы послужить восстание на Самосе в 440 г. до н. э., однако отказ Коринфа свел все их чаяния на нет. И вот наконец время пришло.

По продолжительности и размаху вторжение 427 г. до н. э. уступало только нашествию 430 г. до н. э. Было уничтожено все, что обошли стороной предшествующие нападения, и все, что народилось после них. На море, где спартанский флот не мог рассчитывать пробиться через афинский, успех зависел от скорости. Корабли Алкида, однако, «потеряли много времени в пелопоннесских водах и потом не спеша продолжали свой путь» (III.29.1). Ему все же удалось избежать столкновения с афинским флотом вплоть до Делоса, но промедление оказалось фатальным: на Икарии и Миконосе он уже знал, что Митилена сдалась.

Чтобы определиться со своим следующим шагом, пелопоннесцы созвали совет: даже тогда мужество и предприимчивость позволили бы им добиться очень и очень многого. Храбрый элейский военачальник Тевтиапл предложил немедленно атаковать Митилену, будучи уверенным, что пелопоннесцы способны преподнести афинянам, только что одержавшим победу, неприятный сюрприз, но осторожный Алкид отверг эту идею. Более удачная мысль исходила от ионийских изгнанников, убеждавших спартанцев своим флотом пособить восстанию городов Ионии против Афин. Их план состоял в том, чтобы Алкид со своими кораблями захватил один из прибрежных городов Малой Азии и превратил его в базу для всеобщего ионийского переворота. Писсуфн же, персидский сатрап, однажды уже поддержавший самосских мятежников в 440 г. до н. э., мог бы вновь прийти на помощь врагам Афин. Если бы восстание свершилось, Афины потеряли бы доход от этой области в то время, когда они были особенно уязвимы. Даже частичный успех восстания вынудил бы их перераспределить силы, чтобы организовать блокаду мятежных ионийских городов. При наиболее оптимистичном раскладе единым фронтом могли бы выступить Пелопоннесский союз, восставшие города Ионии и Персидская империя – именно эта коалиция и разгромит Афины впоследствии.

Ионийцы хотели воспользоваться присутствием спартанцев, чтобы те поддержали их в восстании, и план был превосходным. Фукидид пишет, что когда жители Малой Азии увидели корабли, то они, «вместо того чтобы бежать, приближались к ним, в полной уверенности, что это корабли афинские. Им даже не приходила в голову мысль, что при афинском господстве на море пелопоннесская эскадра осмелится пересечь Эгейское море и подойти к берегам Ионии» (III.32.3). Поддержка такого флота, безусловно, могла бы подтолкнуть к мятежу хотя бы один город. Первый же подобный инцидент рассеял бы иллюзию неуязвимости Афин на море, и за ним последовали бы другие, а персидский сатрап мог бы воспользоваться шансом изгнать афинян из Азии.

Но Алкид и слышать не хотел ни о чем подобном. «После того как он опоздал на помощь Митилене, для него всего важнее было как можно скорее возвратиться в Пелопоннес» (III.31.2). Панически боясь встречи с афинским флотом, он спешил домой и, решив, что пленники, которых он захватил в Малой Азии, могут замедлить его бегство, казнил большинство из них. В Эфесе дружественные самосцы предупредили его, что подобное поведение не только не освободит греков, но и отдалит тех из них, кто уже склонялся на сторону Спарты. Алкид уступил и отпустил оставшихся в живых узников, однако репутации Спарты уже был нанесен заметный урон. Когда Пахет узнал о местонахождении спартанцев, он бросился в погоню и преследовал их флот до самого Патмоса, но Алкид все же сумел благополучно добраться до Пелопоннеса. Спартанцы, как писал Фукидид о более поздних событиях, «оказались для афинян наиболее удобными противниками из всех возможных» (VIII.96.5).

СУДЬБА МИТИЛЕНЫ

После того как пелопоннесский флот не смог прийти вовремя, мятежники в Митилене были обречены. Пока блокада стремительно истощала запасы провианта в городе, Салеф – спартанец, присланный для поддержания боевого духа, – спланировал отчаянную вылазку для прорыва осадной армии афинян. Чтобы это предприятие возымело шансы на успех, ему было необходимо больше гоплитов, чем могла дать Митилена, и потому он решился на неслыханный шаг, вооружив гоплитским снаряжением низшие классы. Олигархический режим Митилены согласился на эту меру; это говорит о том, что с точки зрения олигархии на простых людей можно было положиться. Однако, как только новые рекруты получили оружие, они стали требовать раздачи запасов еды всем гражданам города; в противном случае они грозились передать город Афинам и заключить с ними сепаратный мир без участия высших слоев.

Исторические источники не сообщают, могло ли правительство исполнить эти требования и, если могло, способны ли они были гарантировать лояльность народа. Вероятно, запасы продовольствия были столь невелики, что всеобщая его раздача была уже невозможна. Так или иначе, олигархические власти сдались на условиях Пахета, равнозначных безоговорочной капитуляции: «Участь города решит афинский народ» (III.28.1). Впрочем, Пахет обещал не сажать в тюрьму, не обращать в рабство и не убивать митиленцев до возвращения посольства, которое он соглашался выпустить из Митилен в Афины для обсуждения окончательного договора.

Прибытие афинского войска в город привело в ужас тех членов митиленской олигархии, что были ближе всего к спартанцам, и они стали искать убежища у алтарей богов. Пахет заверил их, что не причинит им вреда, и ради их безопасности переселил на близлежащий остров Тенедос. Затем он установил контроль над остальными лесбосскими городами, выступившими против Афин, и, взяв в плен скрывавшегося Салефа, направил его на Тенедос, к проспартанским митиленцам, как «и некоторых других, по его мнению, также замешанных в восстании» (III.35.1).

Чтобы понять настроения афинян, собравшихся для решения судьбы Митилены летом 427 г. до н. э., мы должны вспомнить, в каком положении они находились. В четвертый год войны они понесли чудовищные потери от вторжений и чумы, их изначальная стратегия провалилась, а хоть сколько-нибудь обнадеживающей замены ей не было. Митиленское восстание и проникновение спартанского флота в Ионию были пугающими предвестиями будущих бед. Людьми, заседавшими тогда на Пниксе, руководили страх за собственную жизнь и гнев на тех, кто поставил ее под угрозу.

Всю силу этих чувств они проявили, мигом решив казнить Салефа без суда и следствия, даже несмотря на то, что в обмен на свою жизнь он предлагал убедить спартанцев снять осаду с Платей. Судьба же самой Митилены стала предметом острой дискуссии. Фукидид не передает деталей этого собрания или произнесенных речей, но сообщает достаточно, чтобы реконструировать его ход. Посольство из Митилены, включавшее в себя как олигархов, так и демократов, по-видимому, выступило первым, и две эти фракции почти наверняка разошлись во мнениях, кто был ответствен за восстание. Олигархи утверждали, что вина лежит на всех митиленцах, полагаясь на то, что афиняне не изберут истребление всего народа; демократы заявляли, что ответственны были олигархи, вынудившие простой народ присоединиться к ним.

В центре дебатов оказалось предложение Клеона убить всех взрослых мужчин и продать в рабство женщин и детей Митилены. Его главным оппонентом стал Диодот, сын Евкрата, – человек, о котором мы больше ничего не знаем. Хотя собрание раскололось по этому вопросу на две фракции – умеренных, представленных Диодотом, и более воинственных, возглавляемых Клеоном, – все афиняне были охвачены злобой: на то, что митиленцы восстали, несмотря на свой привилегированный статус, на то, что мятеж долго и тщательно планировался, и прежде всего на то, что он привел спартанский флот к берегам Ионии. В этой обстановке предложение Клеона стало законом; тут же к Пахету была выслана трирема с приказом исполнить приговор.

СПОР О МИТИЛЕНЕ: КЛЕОН ПРОТИВ ДИОДОТА

Прошло совсем немного времени, прежде чем афиняне все же начали пересматривать свое решение. Выплеснув свой гнев, некоторые из них стали осознавать весь ужас принятого постановления. Послы из Митилены и их друзья в Афинах, в том числе, конечно, и Диодот с другими умеренными, воспользовались этой сменой настроя и убедили стратегов, а все они, как мы знаем, были умеренными, запросить особого заседания народного собрания, чтобы рассмотреть дело на следующий день.

В своем рассказе об этом заседании Фукидид впервые вводит Клеона в свою историю как человека, который был «самым неистовым из граждан и в то время обладал наибольшим влиянием в народном собрании» (III.36.6). Клеон утверждал, что митиленское восстание было неоправданным, результатом непредвиденной удачи, обернувшейся бессмысленным насилием (хюбрисом); следовательно, справедливость требовала скорой и строгой кары. Он настаивал на том, что между простым народом и олигархами не следует делать различия, ибо в мятеже участвовали и те и другие. Более того, Клеон полагал, что милосердие лишь вдохновит митиленцев на новые восстания, тогда как безлично жестокое наказание их предотвратит: «Нам давно уже следовало бы обходиться с митиленцами, не оказывая им предпочтения перед остальными союзниками, и тогда они не дошли бы до такой наглости. Ведь люди вообще по своей натуре склонны презирать заискивающих перед ними и, напротив, уважают тех, кто им не потакает» (III.39.5). Его слова как бы намекали, что афиняне уже давным-давно должны были лишить Митилену ее автономии, и то, что они этого не сделали, было лишь одной из множества прошлых ошибок. «Смотрите же: если вы будете одинаково взыскивать и с восставших добровольно союзников, и с тех, кто вынужден к этому врагами, то кто же из них, видя, что успех сулит свободу, а при неудаче ему не грозит неумолимая кара, не восстанет даже по пустячному поводу?» (III.39.7).

Если мы, говорил Клеон афинянам, продолжим вести политику покладистости, неуместного сострадания и снисхождения, то нам «в борьбе с каждым восставшим городом, напротив, придется рисковать всем нашим добром и жизнью. Если мы, даже победив, снова подчиним какой-нибудь разоренный город, то все-таки останемся без доходов, от которых и зависит наше могущество. А в случае неудачи мы наживем себе новых врагов, кроме уже существующих, и нам придется бороться с собственными союзниками, в то время как нам нужно воевать с нашими нынешними врагами» (III.39.8). Речь Клеона была, по сути, полномасштабной атакой на державную политику Перикла и партии умеренных. Вместо нее он рекомендовал расчетливую политику террора для пресечения мятежей, по крайней мере в военное время.

Клеон и Диодот, представлявшие две крайние точки зрения, были лишь некоторыми из ораторов. Другие, высказавшие «различные мнения», несомненно, говорили о справедливости и гуманности, так как пересказ речи Клеона отвергает эти соображения и так как второе заседание было созвано специально для обсуждения зревшего в афинянах чувства, что избранное наказание было «жестоким и чрезмерным» (III.36.4).

Поскольку Клеон четко дал понять, что отказ от предложенных им мер воздействия в пользу более мягких будет, самое меньшее, признаком слабости, а возможно, и подкупа с изменой, Диодот схитрил и призвал афинян голосовать за свое предложение не из сострадания, но из чистого расчета. Диодот и впрямь желал для Митилены менее жестокого наказания, но его глубинной целью было сохранение умеренной политики державы. Он утверждал, что восстания случаются постоянно, а потому никакая угроза возмездия их не предотвратит. Текущая же, более сдержанная политика, напротив, заставляет мятежный город «капитулировать, пока он еще в состоянии возместить нам военные расходы и в будущем платить подати» (III.46.2). Принятие более жесткой линии Клеона лишь побудило бы мятежников «выдерживать осаду до последней крайности», вынуждая Афины тратить «средства… на долгую осаду города, не желающего сдаться», от которого «в будущем, конечно, никаких доходов не получишь. А ведь от этих доходов зависит наша военная мощь» (III.46.2–3).

Кроме того, Диодот заявил: «Теперь народная партия во всех городах на вашей стороне: либо демократы вообще не присоединяются к олигархам, либо, если их вынудят примкнуть к восстанию силой, они всегда готовы выступить против мятежников. Если вы начнете войну с восставшим городом, то народ будет на вашей стороне» (III.47.2). Свидетельства указывают на то, что он ошибался насчет популярности державы, в том числе и среди низших классов, однако установление фактов занимало его меньше, чем предписание политики. Афинянам следует признать виновными как можно меньше мятежников, продолжал он, так как убийство простых граждан наряду с высокородными подстрекателями восстания лишь убедит первых сражаться против Афин в грядущих мятежах. «Если бы даже народная партия действительно была виновна в восстании, то все же вы должны смотреть на это сквозь пальцы, чтобы не допустить перехода единственных оставшихся еще у нас друзей во вражеский лагерь» (III.47.4).

Для Диодота Митилена была частным случаем, который делал политику расчетливого террора, предложенную Клеоном, не только одиозной, но и в конечном счете самоубийственной. Его контрпредложение состояло в том, чтобы осудить лишь тех, кого Пахет отправил в Афины в качестве виновных. Эта идея была не так гуманна, как может показаться, ведь в качестве «наиболее виновных» (III.50.1) Пахет арестовал чуть более тысячи человек – не менее одной десятой всего мужского населения восставших городов Лесбоса.

В результате собрание проголосовало почти поровну, однако предложение Диодота все-таки победило. Клеон немедленно призвал казнить тысячу «виновных», и его инициатива была одобрена. Лесбосцам не предоставили должного суда ни в индивидуальном, ни в коллективном порядке; собрание сочло их виновными просто на основании мнения Пахета, и нет никаких сведений о том, что голоса разделились. То был самый жестокий шаг, когда-либо предпринятый афинянами в адрес восставших, но, какими бы злыми и черствыми ни сделали их страх, отчаяние и страдания, они все же отринули еще более зверский план Клеона.

Корабль, отправленный на Лесбос после первого заседания с приказом предать всех мужчин смерти, имел целый день форы, но вторая трирема была послана незамедлительно, чтобы отменить это распоряжение. Митиленские послы обеспечили гребцов едой и водой и пообещали им награду, если они раньше достигнут Лесбоса. Моряки, движимые возможностью совершить благое дело и получить вознаграждение, поплыли на огромной скорости, не останавливаясь даже для приема пищи и сна. Люди с первого судна не спешили исполнить свой жуткий долг, но прибыли в Митилену раньше. Фукидид живо передает конец истории: «Пахет успел прочесть решение народного собрания и собирался уже выполнить приказ, когда прибыла вторая [трирема] и спасла город. Так Митилена находилась на волосок от гибели» (III.49.4).

ГЛАВА 10
ТЕРРОР И АВАНТЮРА
(427 Г. ДО Н.Э.)

Реакция Афин на митиленское восстание выявила новый, более агрессивный настрой, который бросал вызов старому, умеренному подходу – наследию Перикла. Выборы 427 г. до н. э. привели к власти двух новых стратегов, Евримедонта и Демосфена, которые вскоре начали проводить более дерзкую политику. Даже умеренные чувствовали необходимость, пусть и осторожно, идти в наступление. Летом 427 г. до н. э. Никий захватил и укрепил небольшой остров Миноя у побережья Мегар, чтобы ужесточить блокаду города.

СУДЬБА ПЛАТЕЙ

Почти одновременно с нападением на Миною, однако, сдались защитники Платей. Спартанцы легко могли бы взять штурмом их стены, охраняемые лишь горсткой голодающих мужей, но им было приказано не брать город силой. Они вели себя так, «чтобы не возвращать город афинянам (в случае, если когда-нибудь по заключении мира обе стороны согласятся вернуть друг другу все захваченные во время войны пункты) как добровольно сдавшийся» (III.52.2).

Этот софистический формализм показывает, что впервые спартанцы задумались о возможности заключения мира в 427 г. до н. э. Стойкость Афин, переживших чуму и с легкостью подавивших восстание в своей державе, а также несостоятельность самой Спарты на море действовали отрезвляюще. И все-таки они по-прежнему не согласились бы на что-либо меньшее, нежели полная победа.

Чтобы добиться капитуляции платейцев, спартанцы пообещали гарнизону справедливый суд под руководством пяти судей из Спарты, однако процесс оказался насмешкой над правосудием. Против платейцев не было выдвинуто никаких обвинений; каждого из них просто спрашивали, сослужил ли он какую-нибудь службу спартанцам или их союзникам в ходе войны. Они защищались столь убедительно и так затрудняли работу дознавателям, что фиванцы, опасаясь смягчения Спарты, решили выступить с собственной развернутой речью. Затем спартанские судьи вновь обратились со своим вопросом к платейцам, каждый из которых, разумеется, ответил на него отрицательно. По меньшей мере двести платейцев и двадцать пять афинян были убиты, а женщин, оставшихся в городе, продали в рабство. Спартанцы действовали исключительно из политических интересов: «Суровость лакедемонян во всем этом деле по отношению к платейцам была вызвана их желанием вознаградить фиванцев, которых они считали весьма ценными союзниками в только что начавшейся войне» (III.68.4). По существу, спартанцы готовились к затяжной войне, в которой мощь Беотии могла стать куда более важным фактором, нежели честная и незапятнанная репутация.

В конце концов Спарта отдала Платеи на откуп фиванцам, которые полностью сровняли город с землей. Городские владения они раздали в десятилетнюю аренду нуждающимся жителям Фив, и к 421 г. до н. э. фиванцы говорили о них как о своей территории. Платеи были уничтожены, а Афины даже не попытались за них вступиться. На самом деле и то и другое было неизбежно. В стратегическом плане город никак не смог бы выжить, хотя афинян его судьба должна была бы встревожить и даже пристыдить. Их верный союзник Платеи могли бы, подвергшись нападению, договориться с врагом на приемлемых условиях и отступить, если бы Афины не удерживали их в союзе, обещая помочь. Выжившим платейцам афиняне даровали редкую привилегию – афинское гражданство, однако вряд ли ее можно было бы назвать достойной компенсацией за утрату родины.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА КЕРКИРЕ

Вскоре новая угроза нависла над западным союзником Афин Керкирой: ожесточенная политическая борьба стала грозить приходом к власти на острове противников Афин и утратой его грандиозного флота. Проблемы начались после возвращения на Керкиру примерно 250 пленников, захваченных коринфянами в битве при Сиботах в 433 г. до н. э. С пленниками коринфяне обращались хорошо и заслужили их лояльность. В начале 427 г. до н. э. они отправили их домой, чтобы подорвать политику и свергнуть власть на их родине; в это время среди пелопоннесцев были сильны надежды на скорое всеобщее восстание союзников Афин.

На Керкире никто не догадывался, что эти люди стали агентами иноплеменных сил в борьбе против собственного правительства; свое благополучное возвращение они объясняли тем, что за них был уплачен невероятно большой выкуп – восемьсот талантов. Вернувшись домой, они стали требовать расторжения союза с Афинами и восстановления традиционной политики нейтралитета, скрыв свое намерение сделать Керкиру частью Пелопоннесского союза. Несмотря на их старания, народное собрание керкирян избрало срединный путь, вновь закрепив свою причастность к оборонительному союзу, но в то же время проголосовав за то, чтобы «возобновить свои прежние дружественные отношения с пелопоннесцами» (III.70.2).

Как бы то ни было, это голосование стало победой заговорщиков из олигархической партии и первым шагом к отделению Керкиры от афинян. Далее они обвинили приверженного Афинам демократического лидера Пифия в попытке сдать Керкиру афинянам. Простые керкиряне, однако, не сочли союз с Афинами равносильным измене и оправдали Пифия, который, в свою очередь, успешно осудил пятерых богатейших своих обвинителей за попрание религии. Те не сумели выплатить огромный штраф и были вынуждены искать убежища в храмах.

Олигархи, боясь, что Пифий решит воспользоваться своей победой и будет настаивать на полном наступательном и оборонительном союзе с Афинами, перешли к убийствам и террору. Вооружившись кинжалами, они ворвались на заседание совета, убив Пифия и еще шестьдесят человек. Считаные единицы из демократических сторонников Пифия спаслись на афинской триреме, стоявшей в гавани. Корабль немедленно отплыл в Афины, где беглецы смогли поведать свою историю и потребовать возмездия.

В атмосфере ужаса убийцы созвали народное собрание, но керкиряне все равно отказались перейти из одного союза в другой. Тогда заговорщики предложили нейтралитет, но и эта мера была одобрена лишь под принуждением. Опасаясь нападения афинян, олигархи снарядили в Аттику посольство с заверениями, что события на Керкире не были направлены против афинских интересов. Однако им не удалось убедить афинян, и они были арестованы как бунтовщики. Впрочем, посольство в Афины нужно было лишь для того, чтобы выиграть время для переговоров олигархов со спартанцами; воодушевленные надеждами на поддержку со стороны Спарты, они разгромили народ в генеральном сражении, хотя и не сумели уничтожить своих демократических оппонентов. Демократы заняли акрополь и другие возвышенности в городе, а также выходящую к морю гавань; олигархи же контролировали район вокруг рынка и гавань, обращенную к материку. На следующий день обе стороны запросили подмоги, предлагая свободу рабам; те в большинстве своем присоединились к демократам, а олигархи наняли восемьсот воинов с материка. На Керкире началась открытая гражданская война.

Через два дня демократы взяли реванш во втором сражении, и олигархи спаслись лишь бегством. Спустя сутки на остров с двенадцатью кораблями и пятьюстами мессенскими гоплитами прибыл Никострат, командовавший афинскими силами в Навпакте. Он действовал с большой осмотрительностью, отказавшись от мести побежденной партии, и запросил только полного оборонительного и наступательного союза с Керкирой, который сделал бы остров неопасным для Афин. Из олигархов перед судом должны были предстать лишь десять, как считалось, наиболее виновных в разжигании бунта. Остальных керкирян призвали примириться друг с другом.

Но страсти на Керкире накалились уже настолько, что такое мягкое решение было невозможно. Десятеро предназначенных к суду бежали. Лидеры демократов убедили Никострата оставить им пять афинских кораблей в обмен на пять собственных, укомплектованных экипажами из специально отобранных ими олигархов – их личных врагов. Эти олигархи, боясь, что в Афинах их ждет ужасная судьба, также бежали под защиту храмов и, хотя Никострат пытался уверить их в безопасности, не выходили оттуда. Демократы, в свою очередь, намеревались убить всех олигархов, однако Никострат помешал этому опрометчивому шагу.

В этот момент в дело вступили пелопоннесцы. Сорок кораблей под командованием Алкида, неспешно следующих домой из эгейских земель, соединились с тринадцатью союзническими судами у Киллены и, сопровождаемые Брасидом в ранге симбула (советника), добрались до Керкиры быстрее, чем там мог бы появиться сколько-нибудь крупный афинский флот. Не послушав совета афинян, керкирские демократы дали бой этой эскадре, выставив шестьдесят кораблей. Они пребывали в плачевном состоянии, а команды их не отличались дисциплиной. Пелопоннесцы с легкостью одержали победу, но двенадцать афинских кораблей близ Керкиры не позволили им злоупотреблять ею, и они вернулись на материк с захваченными судами. На следующий день Брасид убеждал Алкида атаковать город, пока керкиряне растеряны и напуганы, однако робкий наварх отказался, и задержка оказалась роковой: весть о том, что от Левкады движется афинский флот из шестидесяти кораблей под началом Евримедонта, сына Фукла, обратила пелопоннесцев в бегство.

Теперь, предоставленные сами себе, демократы дали волю гневу и ненависти – сильнейшим мотивам гражданской войны. Политические казни свелись к простому душегубству; людей убивали из личной мести и за деньги; обычным делом стали безбожие и святотатство. «Отец убивал сына, молящих о защите силой отрывали от алтарей и убивали тут же. Некоторых даже замуровали в святилище Диониса, где они и погибли» (III.81.5). Эти ужасы дали Фукидиду возможность изобразить страшные последствия гражданских распрей в военное время. Редкие из фрагментов его выдающейся истории заключают в себе столько мрачной пророческой мудрости.

Эти зверства, сообщает он, стали лишь первыми из многих, рожденных чередой гражданских войн, вылившихся из одной крупной войны. В каждом полисе демократы могли призвать на помощь афинян, а олигархи – спартанцев. «В мирное время у партийных вожаков, вероятно, не было бы ни повода к этому, ни склонности. Теперь же, когда Афины и Лакедемон стали враждовать, обеим партиям легко было приобрести союзников для подавления противников и укрепления своих сил, и недовольные элементы в городе охотно призывали чужеземцев на помощь, стремясь к политическим переменам» (III.82.1). «Вследствие внутренних раздоров, – пишет Фукидид, – на города обрушилось множество тяжких бедствий, которые, конечно, возникали и прежде и всегда будут в большей или меньшей степени возникать, пока человеческая природа останется неизменной» (III.82.2). В мирные, благополучные времена народы и нации ведут себя разумно, ведь покров из материального достатка и защищенности, отделяющий цивилизацию от грубой дикости, еще не сорван, а люди не ввергнуты в жестокую нужду. «Напротив, война, учитель насилия, лишив людей привычного жизненного уклада, соответственным образом настраивает помыслы и устремления большинства людей и в повседневной жизни» (III.82.2).

Принадлежность и преданность партии стали считаться наивысшей доблестью, затмевающей все прочие достоинства и оправдывающей отказ от всех сдержек традиционной морали. Фанатизм и вероломные намерения подорвать мощь противника у него за спиной казались одинаково достойными уважения: отступить от того или другого значило нарушить единство партии из страха перед врагом. Клятвы утратили свой смысл и стали орудием лицемерия.

Установление террора проистекало из личной алчности, амбиций и властолюбия, которые часто проявляются с началом войны между партиями. Выдвигая привлекательные лозунги – «равноправие для всех» в одном случае и «умеренная аристократия» в другом, лидеры обеих фракций обращались к любым возможным злодеяниям и даже расправлялись с теми, кто не состоял ни в какой партии, потому что те «держались в стороне от политической борьбы или вызывали ненависть к себе уже самим своим существованием» (III.82.8).

В отличие от своего предшественника Никострата, введшего на Керкире строгие ограничения, афинский стратег Евримедонт семь дней не предпринимал никаких действий, не мешая резне. По-видимому, он был согласен с Клеоном и критически относился к политике умеренности, которая выглядела неэффективно сама по себе и вдобавок провоцировала бунты. Его появление в качестве командующего на Керкире свидетельствует, что недавно избранный состав стратегов уже приступил к работе, а поведение подсказывает, что в Афинах укреплялись новые настроения.

ПЕРВАЯ АФИНСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА СИЦИЛИЮ

Эти-то настроения и убедили афинян в сентябре направить экспедицию из двадцати кораблей под управлением Лахета и Хареада на Сицилию, далекую от прежних театров военных действий. Жители Леонтин, города на востоке острова, бывшего давним союзником Афин, жаловались, что Сиракузы, крупнейший город в регионе, напал на них, добиваясь господства над всей Сицилией. Война быстро охватила весь остров и итальянскую сторону узкого пролива. Противники отчасти разделились по этническому принципу; дорийцы и пелопоннесцы поддерживали Сиракузы, а ионийцы и афиняне им противостояли. Угроза близившегося поражения вынудила леонтинцев призвать на помощь союзных афинян.

Почему афиняне, и так ведущие войну на выживание, послали экспедицию в столь отдаленное и на первый взгляд не связанное с общей стратегией войны место? Фукидид объясняет это так: на самом деле их цель состояла в том, чтобы «отрезать подвоз оттуда хлеба в Пелопоннес и чтобы выяснить одновременно, не удастся ли захватить Сицилию» (III.86.4).

Как правило, всю пропаганду организации кампании приписывают группе сторонников Клеона – «радикалам», или «демократам», или «партии войны», но источники этого не подтверждают. Нигде не сообщается о жарких дебатах по этому вопросу вроде тех, что ранее, в 427 г. до н. э., определили судьбу Митилены, а в 433 г. до н. э. привели к союзу с Керкирой. Командующие не были «ястребами» вроде Евримедонта или Демосфена, но среди них имелись люди вроде Лахета, связанного с Никием. Скорее всего, мысль об экспедиции почти не встретила противодействия.

Кроме того, мы не должны забывать об очевидном факте: в 427 г. до н. э. афиняне отправились на Сицилию, потому что получили такой призыв и так как понимали, что потенциальная угроза может стать серьезной. В начале войны пелопоннесцы заявляли о возможности обзавестись на Сицилии гигантским флотом. Если бы только им удалось это, опасность для Афин стала бы внушительной. К тому же, если бы Сиракузы, основанные поселенцами из Коринфа, сумели покорить остальные греческие города на Сицилии, они могли бы посылать критически важную помощь в свою метрополию и пелопоннесцам в целом. Всякий афинянин признал бы рискованность такого положения. Желание предотвратить поставки сицилийского зерна на Пелопоннес стало еще одним фактором, отражавшим развитие событий. В какой-то мере продолжительность и степень разорения Аттики спартанцами зависели от их снабжения провизией: утрата сицилийского хлеба могла стать преградой для будущих вторжений. В этом отношении прислать западным союзникам Афин ограниченный военный контингент, дабы пресечь поставки зерна, имело смысл.

Однако любая попытка подчинить Сицилию своей воле была бы явным нарушением рекомендации Перикла не расширять державу в военное время. По правде говоря, среди афинян были безрассудные экспансионисты, и некоторые из них смотрели на западные земли как на территории, которые следовало бы завоевать. Но ничто не указывает на то, что Клеон был одним из них или когда-нибудь стремился к экспансии ради нее самой. Он, равно как и люди вроде Демосфена и Евримедонта, хотел установить контроль над Сицилией, чтобы прекратить отправку ее зерна на Пелопоннес и не допустить господства Сиракуз над островом, а также их помощи врагам Афин; впрочем, восстановленный статус-кво мог и не быть пределом мечтаний афинян. Если бы вскоре после интервенции афинские войска самоустранились, Сиракузы могли бы вновь попытаться покорить остров – вероятно, тогда, когда Афины не сумели бы им помешать. Стремление «повести дела, касающиеся Сицилии» (VI.44.3) могло означать только утверждение верховенства Афин и, возможно, размещение на Сицилии гарнизона и военно-морской базы, необходимых, чтобы избежать проблем в будущем.

Двадцать кораблей едва успели отплыть, прежде чем во второй раз вспыхнула чума. Их миссия знаменовала новую политическую реальность Афин. Ход событий привел радикалов к позициям, которые позволяли им влиять на политику и даже формировать ее, а умеренных – к положению, в котором они никак не могли противиться идеям своих оппонентов.

В Сицилии афинян, несмотря на скромные размеры их флотилии, ждал поразительный успех. Расположенные вдали от берега Леонтины не могли предоставить им военно-морскую базу, а потому Лахет и Хареад остановились в дружественном италийском городе Регии по другую сторону Мессинского пролива (карта 13). Афиняне намеревались взять этот пролив под свой полный контроль, чтобы сделать неосуществимым провоз зерна с Сицилии на Пелопоннес по привычному маршруту. План заключался в том, чтобы превратить Мессину в место сбора сицилийских греков, в первую очередь ионийцев, но также и коренных сицилийцев – сикулов, враждебных Сиракузам. При помощи местных войск афиняне могли надеяться разгромить сиракузян в бою и завоевать поддержку в их рядах. Во всяком случае, засилье Сиракуз на Сицилии после такой победы было бы исключено.

Первые попытки почти не принесли результатов. Вскоре после прибытия в Регий афиняне разделили свои силы на две эскадры, чтобы разведать побережье Сицилии и узнать настроения местных жителей. Лахет поплыл вдоль южного берега до Камарины, а Хареад направился по восточному побережью в воды Сиракуз, где погиб при столкновении с сиракузским флотом. В основе афинского плана лежал контроль над морем, особенно над водами у Мессинского пролива, поэтому Лахет атаковал союзников Сиракуз на Липарских островах, что находятся у западного входа в пролив, но липарцы не отступили.

Эту и прочие неудачи Лахет затмил захватом Мессины, который утвердил афинскую власть над проливом, вызвал череду предательств среди союзников Сиракуз и поставил под угрозу позиции города на острове. Многие сикулы, прежде подчинявшиеся сиракузянам, перешли на сторону Афин. С их помощью Лахет продолжил наступление, разбил локров в бою и напал на Гимеру, хотя и не смог взять ее.

Успехи Лахета были нешуточными. Он не допустил завоевания Леонтин сиракузянами, взял Мессину и пролив, привлек на сторону Афин множество сиракузских данников и начал угрожать землям вокруг самих Сиракуз. Афиняне пользовались бесспорным господством на море: сиракузяне боялись столкновения даже с небольшой флотилией неприятеля. Они хорошо понимали, в какой опасности оказались, и «их тревожило, что афиняне, устроив там [в Мессине] базу для военных операций против Сиракуз, смогут рано или поздно напасть на них на их же собственной земле с большими боевыми силами» (IV.1.2). Вследствие этого они стали наращивать мощь своего флота, чтобы бросить вызов афинянам.

В ответ афинские стратеги запросили подкрепления; народное собрание послало еще сорок кораблей под началом трех командиров в надежде «отчасти … скорее закончить там войну, отчасти же путем боевых упражнений проверить боеспособность своего флота» (III.115.4). Пифодор с несколькими кораблями отплыл немедленно, чтобы принять командование у Лахета, а Софокл и Евримедонт с основными силами должны были прибыть позже. Новый флот пускался в плавание, полный смелых надежд.

ЧАСТЬ III
НОВЫЕ СТРАТЕГИИ

Ход первого этапа Десятилетней войны был обусловлен целями и стратегией Перикла, которые продолжали определять политику Афин даже после его смерти. Какими бы ни были их достоинства, дальнейшие события обнажили их критическую негодность: расходы истощали казну, в державе пылали восстания, а спартанцы не проявляли никаких признаков склонности к миру. Если бы Перикл был жив, он, вероятно, сам приспособился бы к новой реальности и внес бы изменения в план войны, но к 427 г. до н. э. начали проявлять себя иные полководцы и политические лидеры. Некоторые из них принесли с собой идеи, совсем отличные от идей покойного Перикла. Следующие несколько лет станут свидетельством резкого отхода афинян от первоначальной стратегии: они отчаянно искали способ выжить и победить.

ГЛАВА 11
ДЕМОСФЕН И НОВАЯ СТРАТЕГИЯ АФИН
(426 Г. ДО Н.Э.)

СПАРТАНЦЫ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ГРЕЦИИ

В 426 г. до н. э. на трон Спарты после смерти своего отца Архидама взошел молодой Агис. Вместе с тем из изгнания вернулся Плистоанакт, и теперь в городе вновь было два царя. Одним из первых своих указов Агис выдвинул войско из Пелопоннеса для вторжения в Аттику, но серия землетрясений заставила спартанцев повернуть назад, едва они достигли Коринфского перешейка. Будучи богобоязненными людьми, спартанцы могли воспринять землетрясения как знак свыше, предупреждавший, что их настойчивое желание продолжать войну до полной победы является ошибкой. Но вместо этого они поступили так, как часто поступают люди, столкнувшиеся с препятствием на пути к своей цели: они еще больше укрепились в решимости осуществить изначальный план, пусть и другими средствами. Впрочем, некоторые из спартанцев, как и некоторые афиняне, понимали, что прежние стратегии потерпели неудачу и для победы требуется что-то новое.

Поэтому летом 426 г. до н. э. Спарта принялась за открытие нового фронта в Центральной Греции, где трахиняне и соседний город Дориды – традиционная метрополия Спарты и других дорийцев – просили помощи в борьбе с этейцами, находившимися с ними в состоянии войны (карта 14). Тогда спартанцы основали в близлежащей Трахинии одну из немногих за всю свою историю колоний, Гераклею, так как «они считали стратегическое положение нового города благоприятным для войны с афинянами. Ведь там можно было снаряжать и переправлять корабли на Эвбею кратчайшим путем. Кроме того, это будет, как думали они, удобное место, откуда можно перебрасывать войска во Фракию вдоль побережья. Одним словом, лакедемоняне всячески стремились основать там колонию» (III.92.7).

Сама собой напрашивается мысль о том, что за этим решением спартанцев стоял Брасид, поскольку оно вполне соответствует его нраву и изобретательности, а также потому, что именно он через несколько лет займется освоением новой колонии. Полномасштабное нападение на Эвбею с моря казалось большинству спартанцев слишком рискованным, особенно в свете их недавних столкновений с флотом афинян, но новую колонию можно было использовать и как базу для пиратских захватов афинских торговых судов, а также для вылазок на Эвбею небольшими диверсионными отрядами. План вторжения в северные области афинской державы был еще более многообещающим. Чтобы выиграть войну, спартанцам нужно было предпринять массированное наступление на заморские владения Афин, а без более крупного и лучше подготовленного флота они могли нанести ущерб лишь тем их частям, до которых можно было добраться по суше: Македонии и Фракии, расположенным вдоль северного побережья Эгейского моря. Если бы им удалось отправить туда войско, это могло бы склонить некоторых подданных Афин к переходу на их сторону, сократить афинские доходы и спровоцировать восстания в других областях. К тому же Фракия могла бы послужить базой для захвата удерживаемых афинянами городов на Геллеспонте.

Обход афинян с фланга не обещал быть легким и безопасным предприятием. Чтобы добраться до цели, спартанцам пришлось бы вначале пройти с войском через Центральную Грецию и враждебно настроенную к ним Фессалию. Оказавшись там, они были бы вынуждены искать поддержки у местного населения и пытаться склонить союзников Афин к восстанию против державы. Спартанцы вряд ли отважились бы на все это в 426 г. до н. э., но основание колонии в Гераклее было необходимым первым шагом для любой кампании в будущем.

Однако же, утвердившись лишь в качестве базы по пути на север, Гераклея стала разочарованием. Спартанцы возвели укрепленный город примерно в восьми километрах от Фермопил, а также построили стену к морю через ущелье, по которому пролегала дорога, ведущая из центральных районов Греции в Фессалию. Они также занялись сооружением корабельных верфей для морской базы, с которой можно было бы атаковать Эвбею. Но появление колонии спартанцев у самых границ оттолкнуло от них фессалийцев, и те не раз тревожили новый город своими нападениями. Спартанские же правители на месте лишь продемонстрировали присущие Спарте недостатки в ее сношениях с остальными греками: они «возбудили народную ненависть суровым и зачастую несправедливым управлением. Поэтому-то Гераклея стала легкой добычей соседей» (III.93.4).

НАЧИНАНИЯ АФИНЯН

Тем временем афиняне продолжили осторожные попытки перейти в наступление, отправив Никия с шестьюдесятью кораблями и 2000 гоплитов к острову Мелос. Не сумев занять его, Никий высадился в Беотии и под Танагрой соединился с остальной частью афинского войска, выступившей из Афин под командованием Гиппоника и Евримедонта. Предав город разорению и разгромив в сражении танагрян и пришедших им на помощь фиванцев, Гиппоник и Евримедонт отправились назад в Афины, а воины Никия вновь погрузились на корабли и опустошили ряд территорий в Локриде, после чего также возвратились домой.

Какова была цель этих действий? Мелос был единственным островом в Эгейском море, который не входил в Афинский союз, и, хотя в 426 г. до н. э. остров формально сохранял нейтралитет, он оставался спартанской колонией. По словам Фукидида, афиняне предприняли это нападение, так как «намеревались подчинить мелосцев, которые хотя и были островитянами, но все же сопротивлялись афинянам и не желали вступать в союз с ними» (III.91.4). Неясно, что подтолкнуло афинян к столь стремительным действиям, ведь до этого в течение более пятидесяти лет они не уделяли Мелосу никакого внимания. Ответ на этот вопрос частично может заключаться в продолжавшейся острой нехватке денег. Кроме того, в 427 г. до н. э. жители Мелоса, судя по одной недатированной надписи, оказали спартанскому флоту финансовую поддержку. Если все было именно так, то нападение афинян можно рассматривать как попытку покарать дорийских «нейтралов», пособничавших врагу.

Афиняне были бы рады взять остров задешево, но позволить себе полноценную осаду они не могли. Они не собирались вступать в бой с фиванским войском на суше, так как в этом случае возникала угроза нападения пелопоннесского войска с тыла. Вся операция, включая набеги на Локриду, была задумана как разовая акция, в которой не было особого риска и для которой не требовалось больших затрат. Это были осторожные, пробные шаги, готовившие переход к более агрессивной стратегии.

Афиняне также отправили тридцать кораблей под началом Демосфена и Прокла в рейд вокруг Пелопоннеса. На каждом афинском судне находился лишь обычный отряд из десяти бойцов. Хотя афиняне и получили помощь от некоторых своих союзников на западе, они не рассчитывали добиться чего-либо знаменательного. Несмотря на новые веяния, побуждавшие афинян к большей активности, нехватка людей и денег по-прежнему ограничивала масштаб и цели предпринимаемых ими походов.

Афинский флот опустошил Левкаду – остров, который был ключевым пунктом для стоянки на морском пути к Керкире, Италии и Сицилии, а также преданной колонией коринфян, поставлявшей корабли для пелопоннесского флота. Ее захват наделил бы афинян безраздельной властью над Ионическим морем, и их акарнанские союзники выступали за то, чтобы взять город в осаду и овладеть островом. Однако мессенцы из Навпакта, также союзники Афин, хотели, чтобы Демосфен атаковал этолийцев, которые в это самое время угрожали их собственному городу. Они убедили Демосфена, что тот без труда разгромит воинственные, но примитивные этолийские племена, жившие в разбросанных, не защищенных стенами селениях: они не сражаются как гоплиты, а носят легкое вооружение, и некоторые из них настолько дикие, что едят сырое мясо. Ничего не стоит покорить этих варваров племя за племенем, не дав им объединиться.

ЭТОЛИЙСКАЯ КАМПАНИЯ ДЕМОСФЕНА

Демосфен, которого избрали стратегом на первый срок, вероятно, получил весьма неопределенные приказы, смысл которых сводился к общему требованию «оказать помощь союзникам Афин на западе и нанести неприятелю максимальный урон». Беспроигрышным и очевидным планом в этой ситуации было взять Левкаду в осаду и постараться не злить акарнанцев. Те, кто инструктировал Демосфена накануне похода, наверняка не упоминали о необходимости вести кампанию против варваров, живших в глубине материка и далеко на восток от территории союзников. Соглашаться на предложение навпактийцев было опасно для нового командующего как в политическом, так и в военном отношении, но, несмотря на это, он поступил именно так, как они его просили. Фукидид сообщает нам, что Демосфен отчасти хотел угодить мессенцам: в роли союзников Афин они были еще ценнее, чем акарнанцы, поскольку занимали критически важную позицию в Коринфском заливе, потеря которой стала бы катастрофой. Но смелое воображение Демосфена рисовало ему куда более широкие перспективы, чем просто оборона Навпакта, и в дерзком стиле, ставшем отличительной чертой для всей его карьеры, он разработал грандиозный план. При содействии войск из Акарнании и Навпакта он быстро завоюет Этолию и пополнит свою армию покоренными этолийцами. Затем он пройдет через западные области Локриды к дорийскому Китинию, а оттуда вступит в Фокиду, где к нему присоединятся фокейцы, которые были давними друзьями афинян. С этим многочисленным войском он сможет атаковать Беотию с тыла.

Если ему удастся подойти к западному рубежу Беотии одновременно с тем, как с востока в нее вступят объединенные войска Никия, Гиппоника и Евримедонта, то вместе они сумеют добыть для Афин великую победу и вывести Беотию, самого могущественного союзника Спарты, из войны. Можно будет рассчитывать и на помощь беотийских демократов, которые прежде уже сотрудничали с Афинами. Достичь всего этого Демосфен надеялся без поддержки афинского войска. Он намеревался добиться громадных успехов при ничтожном риске для Афин и начал действовать по собственной инициативе, без одобрения афинского народного собрания и даже без совещания с ним.

Демосфен столкнулся с трудностями практически сразу. Акарнанцы отказались идти вместе с ним в Этолию; пятнадцать керкирских кораблей вернулись домой, не желая сражаться за пределами собственных вод, а также по независящим от них причинам. По всей видимости, уже в следующем году один из персонажей в комедии Гермиппа произнес: «Пусть Посейдон покарает керкирян вместе с их пустотелыми кораблями за двуличие»¹⁵. Однако в действительности решение оставить Левкаду и отправиться воевать с этолийцами не могло не породить сомнения среди всех союзников.

Потеря большей части войска и третьей части флота могла бы удержать менее уверенного в себе полководца, но Демосфен упорно шел напролом. Локридские союзники афинян были соседями этолийцев и пользовались тем же типом доспехов и оружия. Они также хорошо знали неприятеля и окружающую местность. Согласно плану, всему их войску предстояло направиться вглубь материка и соединиться с Демосфеном, который шел по этолийским землям, захватывая город за городом. Но тут замысел начал рушиться. Подкрепление, которого ждали от локрийцев, так и не появилось. Это третье по счету отступничество союзников встревожило Демосфена больше прочих: в суровой горной местности Этолии успех всей кампании и защищенность его войска зависели от участия легковооруженных, опытных в метании дротиков локрийцев. Тем не менее мессенцы заверили Демосфена, что за победой дело не станет, если он будет действовать быстро и не позволит этолийцам сплотить их разрозненные силы.

В эпоху, когда основным средством военной разведки были сообщения, получаемые лично из уст посыльных, план Демосфена был еще более рискованным, чем может показаться на первый взгляд. Советы мессенцев запоздали, так как этолийцы уже знали о предстоявшем походе и в это самое время готовились к его отражению. К ним на помощь со всей Этолии стекалось огромное количество соплеменников, о чем Демосфен также не подозревал. Отсутствие обещанных подкреплений говорило в пользу приостановки похода, но ни сомнения, ни осмотрительность не были свойственны Демосфену от природы, поэтому он решил тотчас же выдвинуться против этолийцев.

Он легко овладел Эгитием, но быстрая сдача города оказалась ловушкой: жители с подошедшими к ним подкреплениями сидели в засадах на окружающих Эгитий холмах и атаковали со всех сторон, как только афиняне и их союзники вошли в город. Нападавшие были опытными метателями дротиков и носили легкие доспехи, что позволяло им серьезно подтачивать силы афинян и быстро отступать, не терпя никакого урона. Лишь теперь афиняне понимали, как не хватает им воинов с дротиками, обещанных локрийскими союзниками. Афинские лучники могли бы компенсировать их отсутствие, но, после того как командир лучников был убит, они бросились врассыпную, оставив своих пехотинцев, измученных постоянными вылазками более спорых легковооруженных этолийцев, без прикрытия. Наконец, когда пехота также обратилась в бегство, случилось последнее несчастье, превратившее разгром в бойню. Проводник-мессенец Хромон, который мог бы вывести воинов в безопасное место, погиб, и афиняне с союзниками оказались застигнутыми посреди незнакомой, покрытой зарослями и оврагами территории. Многие заблудились в лесах, и тогда этолийцы устроили в них пожар. Потери среди афинских союзников были изрядными, а сами афиняне лишились 120 из 300 бойцов с кораблей, а также стратега Прокла. Побежденные афиняне забрали тела своих убитых по условиям перемирия, отступили к Навпакту, а затем отплыли в Афины.

Демосфен остался подле Навпакта, «опасаясь гнева афинян после своей неудачи» (III.98.3), и эти опасения были небеспочвенны. Он отверг успешную и многообещающую кампанию ради проведения собственной, не одобренной теми, кто отправил его в поход. Его план вполне можно счесть дальновидным и в высшей степени остроумным, но он был задуман в спешке и очень плохо осуществлен. Успех плана зависел от стремительности, но эта же стремительность помешала тщательной подготовке и координированию, необходимым в столь хитросплетенной операции. Кроме того, Демосфен был плохо знаком с местностью и с боевой тактикой легковооруженной пехоты. Можно признать его вину в том, что он продолжал упрямо двигаться вперед навстречу полной неопределенности и не остановился даже после того, как дела явно пошли не так. Но необычайные подвиги не совершаются осторожными полководцами, избегающими всякого риска, а победы в великих войнах редко достигаются в отсутствие отчаянных лидеров. Наконец, мы не должны забывать, что Демосфен рисковал относительно немногим, ведь Афины потеряли всего 120 воинов – цена пусть и ощутимая, но не чрезмерная в сравнении с теми приобретениями, которые сулила победа. К тому же Демосфен был тем редким типом военного, который умел извлекать уроки из своих неудач, и в будущем он непременно воспользуется опытом, полученным в этой кампании.