Read the book: «Полководцы Святой Руси»

© Володихин Д. М., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», 2022

Что такое Святая Русь

Святая Русь не имеет четко выдержанной государственной принадлежности. Это не столица и не глушь. Это пространство без твердо установленных границ.

Святая Русь – земляная чаша, в которую налито вино Причастия. Стенки чаши хранят вино Истины.

Святая Русь одновременно припоминание Изначалья, Творения, рая на земле и стремление к Новой земле, Новому небу и новому раю.

Святая Русь представляет собой страну-идею, страну-мечту, в то же время мечту, уже отчасти осуществившуюся, пусть пока еще не до конца. Она задержалась в своем превращении из состояния «земля и люди» в состояние Новой Палестины, населенной народом чистым, без конца исторгающим святых из лона своего.

Святая Русь есть сопряжение смолистой, выдержанной русскости, твердо стоящей на земле, и христианской святости – светлой, воздушной. На земле эта святость задерживается разве что из сострадания к непросвещенности народов христианством и затопления общества грехом.

Святая Русь может отодвигать свои рубежи, даруя соседям просвещение в восточнохристианском ключе, и сжиматься, сосредоточиваться в «остров» на малом пространстве, когда натиск снаружи слишком силен и волны внешней ярости непрерывно бьют в стены светлого града. Она дышит, то сжимаясь, то расширяясь.

Святая Русь чиста, но окружена кольцом «фронтов» и держит границы, боясь осквернения.

О Святой Руси на Руси земной, державной, встающей на путь Царства, заговорили в XVI веке. Но уже тогда книжные люди, церковная иерархия, правители держали в умах своих нечто существующее, ширящееся, развивающееся. Притом существующее не со времен древнекиевских, почти забытых, а с относительно недавних пор.

Это необычное время, перевернувшее судьбу Руси и давшее ей высокое назначение, началось в XIV веке, в келейке преподобного Сергия Радонежского. Лучи молитвенного сосредоточения и самоотверженного отдания личности Богу разлетались по Руси сначала от горы Маковец, потом от жилищ учеников Сергия и соработников его, принадлежащих той же эпохе: Стефана Пермского, Димитрия Прилуцкого, Саввы Звенигородского, Авраамия Чухломского, Нила Столобенского, Кирилла Белозерского, Германа, Савватия и Зосимы Соловецких, Пафнутия Боровского… да целого сонма граждан Небесного града.

Монастырской святостью Русь просветилась. На карте ее словно бы образовалась сеть из нитей, узлов, звезд и перекрестков христианской святости, бежавшей богатства и простертой перед Богом в тревогах о спасении души. Словно бы на скудную, серую, едва отвоеванную у леса почву положили светящуюся сеть.

Сеть света проступила на русском пространстве в период скверны и тягот. Породила ее Русь Владимирская, истерзанная Ордой и междукняжескими усобицами, нищая, залитая кровью, запачкавшая одежды пеплом от больших пожаров.

Когда Русь Владимирская легла на сон, ее заменила Русь Московская, державная, обернувшаяся Царством. И этому Царству, всему его существованию, придавало смысл наследие владимирских времен, а именно Святая Русь, сеть света. Из Руси Московской, царственной, вышла Россия.

* * *

Итак, во времени и пространстве жизни земной Святая Русь – это Русь Владимирская и в какой-то степени Русь Московская.

Современный историк Д. М. Михайлович писал об этом пусть и весьма категорично, но в целом справедливо: «Россия вышла из кельи Сергия Радонежского и дубового кремля Ивана Калиты. В какой-то степени – из Золотых врат владимирских. И конечно же, из жаркого дня на широком поле у слияния Дона и Непрядвы. Но не из Софии киевской. Россия – дитя Ростово-Суздальской Руси, иначе говоря, Северо-Восточной окраины Империи Рюриковичей. Да, конечно же, святая Ольга и святой Владимир – родные русским. Через них и через киевский портал христианство широким потоком полилось на Русь – на всю Русь, не выбирая, где там в XX веке пройдет очередная случайная граница между разновидностями восточных славян. Да, конечно, вся история Древней Руси, то есть Руси домонгольской – принадлежность истории России в качестве глубинных корней ее бытия. Да, конечно, в юной России XV–XVI веков превосходно знали древнерусскую литературу, в значительной мере южно- или западнорусскую по происхождению. Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Илариона Киевского, Кирилла Туровского, “мужей чюдных” из Киево-Печерского монастыря почитали своими. Да, древние былины, “Повесть временных лет”, “Слово о Законе и Благодати”, “Сказание о полку Игореве” для великой хоромины России, строящейся из малых теремков удельной эпохи, стали камнями духовными, уложенными в фундамент… Всё так. Нет ни малейшей причины отказываться от этого, как сейчас говорят, культурно-исторического наследства. И всё же столичная Русь древнекиевских времен, Русь Южная, Русь, выросшая из симбиоза полян, древлян, кривичей с варягами, – страна в целом гораздо менее родная для России, чем окраинный ее регион: Ростово-Суздальская, позднее Владимирская земля. И многие национальные стереотипы русского народа, а вместе с тем многие особенности российского государственного строя – плод владимирской эпохи и Владимирской Руси, а Русь Киевская всему этому – хоть и не чужая, но все же, что называется, “дальняя родня”. Если сравнивать это с семьей, то Владимир-Залесский Москве – отец, Новгород – дед, Константинополь – прадед, а Киев – двоюродный дядя. Не чужое, родное – всё, включая и Софию киевскую, и былинных богатырей, и Владимира Мономаха, но чуть подальше торной дороги»¹.

Но и Орда Руси не родная, что бы ни утверждали евразийцы.

В исторической публицистике, а порой даже в исторической науке встречается утверждение: «Русское самодержавие – наследие Орды!» Кто-то говорит об этом с брезгливостью, кто-то – с гордостью, но вне зависимости от субъекта высказывания суть его неверна.

Орда в принципе не могла дать Руси примеров автократического правления, поскольку ее государственный порядок строился на родовом праве, не говоря уже о совершенно чуждой для Руси конфессиональной составляющей. Точно так же самодержавие, то есть сильный, прочный автократизм не мог вырасти из древних национальных традиций государственного строительства, поскольку и на самой Руси родовое право имело мощные корни.

Киевская Русь являлась государством, которое управлялось огромным, разветвленным родом Рюрика. Притом управление это, включая сюда и разделение Руси на отдельные княжения, и распределение этих княжений между отдельными представителями рода, производилось семейно, коллективно, напоминая управление общим участком земли, находящимся во владении большого семейства.

До 1130-х годов, как правило, у рода Рюрика имелся ярко выраженный лидер, который садился на «великий стол» в Киеве и властвовал как «старший в роду». Генеалогически, да и по возрасту он мог быть вовсе и не старшим среди Рюриковичей. Запутанность правил наследования как киевского княжения, так и всех остальных (то «братчина», то «отчина», то смесь первого со вторым) включала порой механизмы открытой силы – уже вне каких бы то ни было родословных схем. После смерти Мстислава Великого в 1132 году всякие механизмы сдерживания политических амбиций оказались сломаны, и Русь погрузилась в многовековое состояние политической раздробленности. Ее раздирали бесконечные междоусобные войны. Очень скоро отдельные ветви Рюриковичей получили постоянную власть над крупными регионами, которые сделались практически независимыми княжествами: Смоленское, Черниговское, Галицко-Волынское, Рязанское, Ростово-Суздальское и т. д. Киев же превратился в драгоценный приз, который самый удачливый завоеватель получал как военную добычу.

Политическая раздробленность делала Русь уязвимой ко вторжениям извне, чем пользовались соседи, в особенности с востока и юга: волжские булгары, а также кочевники-половцы или, иначе, «куманы», и, конечно, монголы.

Но в одном из княжеств центробежные тенденции начали уступать место центростремительным. Это колоссальный регион на северо-востоке Руси, имевший в качестве столицы то Ростов Великий, то Суздаль и, наконец, Владимир. Князьям Владимирским были подвластны десятки городов. Им подчинялась русская область, по площади вполне сравнимая и со Вторым Болгарским царством, и с Сербско-греческой империей времен их расцвета, правда, не столь густо населенная и постепенно, порой весьма медленными темпами осваиваемая в лесистых своих районах.

Владимирские государи время от времени ставили под контроль Новгородскую вечевую республику, где правило горделивое боярство. Завоевание Киева перестало быть для них целью: укрепляя собственные владения, они могли играть судьбой русского Юга. Волжские булгары, не раз смиренные их походами, трепетали перед военной мощью Владимирской Руси.

Два великих правителя, оба сыновья основателя Москвы Юрия Долгорукого, возвысили Владимирскую Русь до необычайных высот: во-первых, Андрей Боголюбский, правивший во Владимире с 1157 по 1174 год, и, во-вторых, Всеволод Большое Гнездо, великий князь Владимирский с 1176 по 1212 год. При них Владимирская Русь украсилась белокаменными храмами и новыми монастырями. Именно тогда появился Успенский собор во Владимире, ставший образцом для многих будущих храмов Руси. Высокая христианская культура процветала во Владимирской Руси: возводились крепости, велось летописание, создавались первоклассные литературные произведения.

От прочих древнерусских областей Владимирская Русь отличалась прежде всего тем, что два названных ее правителя утвердили традицию самодержавного правления. Они не зависели в своих решениях ни от местного боярства, ни от огромного Рюрикова рода, ни от собственной ветви Рюриковичей, связанной родством с Владимиром Мономахом. Тем более они никак и ни в чем не зависели от Киева. Андрей Боголюбский однажды демонстративно покинул одно из богатых южнорусских княжений, добытых ему отцом: его интересовала собственная земля, ее превращение в могучую державу. Он взял с собой великую святыню – икону Божией Матери, впоследствии получившую имя «Богородицы Владимирской» – по новому месту пребывания.

Смерть Юрия Долгорукого в 1157 году сделала его сына Андрея полновластным распорядителем Ростово-Суздальской земли.

Андрей Юрьевич любил Церковь, основывал новые иноческие обители, проявлял большую щедрость к духовенству. По словам летописца, князь охотно раздавал милостыню. Образованность Андрея Юрьевича можно сравнить с богатым культурным багажом его деда – Владимира Мономаха. Князь покровительствовал книжникам и сам являлся духовным писателем. Так, его перу принадлежит «Слово о милости Божией», связанное с одолением волжских болгар. Приязнь к духовенству сочеталась у князя Андрея с мечтами прославить любимую Владимирщину, твердый оплот его власти. 8 апреля 1158 года «…заложи Андрей князь в Володимери церковь камену святую Богородицу… и дал ей много имения: и слободы купленыя… за даньми, и села лепшия, и десятины в стадах своих, и торг десятый…»². К 1160 году церковь была достроена, а к исходу августа 1161-го – расписана фресками. Князь «…украси ю дивно многоразличными иконами и драгим каменьем бес числа и сосудами церковными»³. Росписью и отделкой храма занимались мастера «из всех земель». Так рассказывает летопись о самой масштабной архитектурной затее Андрея Юрьевича – возведении громадного Успенского собора, который в XII веке звали «Богородицей Златоверхой». Конечно, искреннее христианское чувство соседствует здесь со стремлением показать: уходит древняя слава киевская, ныне Владимир украсится постройками, превосходящими величие киевской старины! Князю показалось мало одной только чудесной громады Успенского собора. В 1164 году закончилось строительство храма на Золотых вратах владимирских и началось сооружение Спасской церкви. Владимир первенствовал в строительных затеях князя Андрея. Но толика почтения досталась и Ростову: там при Андрее Юрьевиче появился белокаменный Успенский собор.

Рядом с Владимиром, в Боголюбове, князь выстроил белокаменную резиденцию и храм Покрова на Нерли поблизости. Лишь невеликая часть княжеской резиденции дошла до нашего времени⁴. Отсюда и прозвище Андрея Юрьевича – Боголюбский. Боголюбово дало ему возможность держать, до поры, древнее влиятельное боярство на расстоянии от себя. Он, кажется, предпочитал управлять через людей, прямо зависевших от него или же лично им поставленных должностных лиц – младших дружинников, «мечников», «посадников», «тиунов». А это с еще большей силой накаляло отношения между ним и боярами.

Андрей Боголюбский, этот первый самодержец Владимирской Руси, пал жертвой боярского заговора в 1174 году. Но владимирский автократизм отнюдь не ушел в могилу вместе с ним. Его младший брат Всеволод прочно удерживал бразды правления вплоть до самой кончины. Северо-Восточная Русь отдыхала при нем от междоусобных войн. 1176 год принес этому князю, младшему из братьев-Юрьевичей, власть над всей Северо-Восточной Русью. Обстоятельства заставили его покорять неуемных врагов огнем и мечом. В битве за битвой он повергал своих противников и только так мог их успокоить. Он начал править, достигнув 26-летия, имел к тому времени обширный политический опыт, располагал незаурядным воинским талантом, а вместе с тем – умственным складом прагматика. Силой установив на Владимиро-Суздальской земле свою власть, добившись полного подчинения всех ее областей, Всеволод Юрьевич все годы правления поддерживал единство, завоеванное дорогой ценой. Оно давало князю возможность свободно оперировать экономическим потенциалом и воинской силой Ростова, Суздаля, Владимира, Переяславля-Залесского, Юрьева-Польского, Белоозера, Костромы, Москвы, Твери, Кидекши и других городов. Автор «Слова о полку Игореве» риторически обращался к нему: «Ты можешь Волгу веслами раскропить, а Дон шеломами вычерпать!» Князь мог вывести в поле столько воинов, сколько не сумел бы поставить в строй никакой другой русский правитель.

Таким образом, Всеволод Юрьевич владел инструментом, позволявшим ему править самовластно на своей земле и столь же самовластно вмешиваться в дела соседей.

За все время правления князя его земля совершенно не страдала от внутренних усобиц и очень незначительно – от внешних вторжений. Она выглядела как континент покоя в океане бушующей Руси.

Всеволода Юрьевича и его старшего брата Андрея и по складу личности, и по политическому почерку можно считать предтечами московских государей, особенно тех, кто правил нашей страной в ту пору, когда сложилось централизованное Русское государство. Они искали единства для подвластных им земель, устанавливали непререкаемое подчинение и в то же время отличались крепкой верой, нищелюбием, благочестием. Всеволод Юрьевич, помимо того что занимался масштабным крепостным строительством в Суздале, Переяславле-Залесском и Владимире, основывал новые монастыри, возводил каменные храмы.

Летопись по смерти князя Всеволода возносит ему хвалу: «Много мужествовав и дерзость имев, на бранех показав. Украшен всеми добрыми нравы, злыя казня, а добромысленая милуя: князь бо не туне меч носит – в месть злодеем, а в похвалу добро творящим. Сего имени токмо трепетаху вся страны, и по всей земле изыде слух его (т. е. разносилась слава о нем). И вся зломыслы его вда Бог под руце его⁵, понеже не возношашеся, ни величашеся о собе, но на Бога все возлагаше всю свою надежду, и Бог покаряше под нозе его вся врагы его. Многы же церкви созда по власти своей… имея присно страх Божий в сердци своем, подавая требующим милостыню. Судя суд истинен и нелицемерен, не обинуюся лица сильных своих бояр, обидящих меньших… Любяше же помногу черноризецскый и поповский чины»⁶.

Его сыновья затеяли было свару, как это было принято на юге, и сошлись в борьбе за власть на реке Липице (1216). Как сообщает летописец, сражение русских против русских, православных против православных привело к гибели более девяти тысяч воинов. Владимирская Русь давно отвыкла от подобных трагедий! Братья-Всеволодовичи, ужаснувшись содеянному, заключили мир и впоследствии поддерживали между собой мирные отношения.

Один из них, Юрий, правил Владимирской Русью без малого четверть столетия (1212–1216 и 1218–1238 годы). При нем процветание Владимирской Руси продолжилось: полки Юрия Всеволодовича громили булгар, мордву и литовцев, натиск немецкого рыцарства на восток был приостановлен, продолжилось строительство каменных соборов, был основан Нижний Новгород. Юрий Всеволодович прослыл боголюбцем и нищелюбцем, неизменно покровительствовал Церкви. В XVII веке Русская церковь прославила его в лике святых. Фактически при нем в общих чертах продолжал существовать, пусть и в смягченном виде, владимирский автократизм, родившийся на византийской почве при Андрее Боголюбском и Всеволоде Большое Гнездо.

В первой половине XIII века Владимирская Русь пребывала на грани создания крупного единого государства, скрепленного властью православного самодержца. Вторжение монголов в 1230-х годах искусственно прервало этот процесс и вновь погрузило Владимирскую Русь в пучину междоусобных распрей.

В 1238 году великий князь Владимирский Юрий Всеволодович пал с оружием в руках на реке Сить, защищая свою землю от завоевателей. Величественный Владимир и множество других русских городов подверглись страшному разорению. Место Юрия занял его младший брат, Ярослав Всеволодович, один из лучших полководцев того времени (великий князь Владимирский в 1238–1246 годах). Он постарался навести порядок в пылающих, разоренных, рушащихся в хаос землях Северо-Восточной Руси. Он же приложил все усилия, чтобы страна не разлетелась вдребезги под ударами с запада и востока: со стороны немцев, литвинов и особенно Орды.

Ордынские властители давали ярлык на великое княжение Владимирское, играя страстями честолюбцев, требуя покорности и тяжелейших выплат за право старшинства среди всех князей Владимирской Руси.

Северо-Восточная Русь оказалась в положении вассала Орды: здесь правили собственные князья, но они являлись ордынскими данниками, за поведением которых еще и приглядывали ордынские чиновники-баскаки. Если кто-либо из русских князей являл неподчинение, на Русь отправлялась карательная рать, вновь громившая города, выжигавшая села, угонявшая тысячи пленников.

С запада в этот момент усилился натиск агрессивного рыцарства, прежде всего шведов и немцев. Его удалось затормозить князю Александру Невскому (сыну Ярослава Всеволодовича), разбившему первых в 1240 году на реке Неве, а вторых в 1242 году на льду Чудского озера. Позднее он же наголову разгромил коалицию литовских князей, попытавшихся было разорить Северную Русь, воспользовавшись ее тяжелым состоянием после монгольского нашествия.

Поражение Руси в войнах с Батыем было результатом не только ее раздробленности, но и чудовищной мощи монгольской степной империи. Мудрый стратег, Александр Невский понимал, что пытаться противостоять ей, даже в союзе с незначительными разрозненными силами европейского рыцарства – безответственно. Новые битвы с Ордой могли привести только к одному – новым опустошениям Руси. И, сделавшись великим князем Владимирским (в 1252–1263 годах), он повел сложную игру. Русь исправно платила дань монголам, хотя ради этого князь принудил к покорности Новгород Великий, не задетый монгольским нашествием. В то же время Александр Невский противостоял попыткам исламизировать Русь, а также утвердить здесь тяжелейшие формы данничества, когда хозяевами положения становились чужеземные откупщики, жестоко выколачивавшие из русских последнее серебро. В 1262 году великий князь организовал восстание, охватившее множество городов, приведшее к изгнанию откупщиков и гибели (или крещению) сторонников ислама на Руси.

В 1263 году великий защитник Руси и православия ушел из жизни. В 1547 году он был причтен Русской церковью к лику святых.

Среди преемников Александра Невского был достойный продолжатель его дела – выдающийся полководец князь Дмитрий Переяславский, один из сыновей Александра (великий князь Владимирский в 1276–1281 и 1283–1293 годах). Однако его попытки поддержать во Владимирской Руси прежний порядок оказались сметены хаосом интриг, распрей и междоусобных столкновений.

Ордынские правители подпитывали конфликты между русскими князьями, не давая стране шансов на объединение. А Рюриковичи, близкие родственники, все до единого потомки Всеволода Большое Гнездо, без стыда и совести использовали отряды завоевателей для борьбы друг с другом.

В начале XIV века Владимирская Русь оказалась в отчаянном положении. Разоренная, раздробленная, обезлюдевшая, она, казалось, уже никогда не обретет прежнего величия. Традиция единства и самодержавного правления, по крайней мере на первый взгляд, была растоптана. Древний Владимир оказался в страшной роли Киева: он сделался призом в военно-политической борьбе.

Но на закате Руси Владимирской появились новые центры силы, государи которых проявляли готовность побороться за новое объединение русских земель. Первой выступила Тверь, за нею Москва и Суздаль. Им суждено было столкнуться в соперничестве за наследие владимирского самодержавия.

Русь Владимирская постепенно превратилась в Русь Московскую. Уже при Дмитрии Донском (великий князь Владимирский в 1354–1359, 1363–1364 и 1364–1389⁷ годах), праправнуке Александра Невского, Москва сделалась безальтернативным центром объединения страны. И Орда начала получать от нее сильные удары. Особенно славен среди них тот, что был нанесен на поле Куликовом в 1380 году.

Итак, Русь Владимирская существовала два столетия: со второй половины XII века, от княжения Андрея Боголюбского, до второй половины XIV века, эпохи Дмитрия Донского. Она была исторически единой областью с общей столицей – Владимиром, который, утратив положение подлинной столицы, всё же остался живым символом единства Северо-Восточной Руси. Она стала ядром будущей России, почвой, на которой поднялось единое Русское государство. Кроме того, Владимирская Русь – горнило, из пламени которого вышла Святая Русь – страна монахов-подвижников, просвещавших верой Христовой колоссальные пространства Севера. Наконец, Владимирская Русь хранила опыт византийской автократии, государственного строя истинной Империи. С течением времени он еще пригодится. Ни южная Русь, Киевская, Черниговская, Галицко-Волынская, ни вечевые республики севера ничего подобного не знали.

Идеи, которыми пользовались основатели владимирского автократизма, очевидно, имели не ордынское и не собственнорусское происхождение, а пришли из Константинополя. Для Византийской империи самодержавный порядок организации власти был естественным, давно установившимся. На Северо-Востоке Руси князья знали о нем от греческих представителей духовенства, прежде всего от архиереев, а также по дипломатическим и торговым каналам. Андрей Боголюбский, книжный человек и сам в какой-то степени духовный писатель, представлял его себе как минимум по хронографам и переводной правовой литературе.

Что же касается Всеволода Большое Гнездо, то он провел значительную часть отрочества в «Империи теплых морей», имея брачное свойство́ с царской династией Комнинов, правившей вплоть до 1185 года. Между тем Константинопольская империя периода царствования Мануила I Великого представляла собой блистательную «витрину достижений самодержавия». В пределах державы Комнинов процветала высокая культура, войска государя расширяли ее границы в разных направлениях, а сам император-витязь представлял собой пример деятельного и отважного монарха. Империя была связана с Русью отношениями воинских союзов, заключенных с разными князьями, а также общей религиозной почвой православия.

Для Владимирской Руси, как, впрочем, и для Руси в целом, на фоне всеобщей политической раздробленности главной скрепляющей и объединяющей силой стала Церковь. А она по-прежнему управлялась из Константинополя и, следовательно, постоянно возобновляла на русских землях идею, согласно которой Русь со всеми ее многочисленными князьями – нечто вроде дальней самоуправляющейся имперской провинции. Как видно из писем императора Иоанна VI Кантакузина митрополиту Феогносту 1347 года, в XIV веке официальное титулование русского митрополита полностью совпадало с титулованием митрополитов самой Империи.

В Константинополе, заметим, Владимирская Русь постоянно мыслилась как часть Империи, как своего рода «оторвавшийся фрагмент» лимеса, а ее князья могли учиться имперскому политическому опыту из первых рук и на полном основании видеть в себе часть мира «ромеев», то есть православных, располагающих собственной государственностью.

По всей видимости, Константинополь выступил в роли наставника Владимира в науке самодержавного правления. Иными словами, владимирский автократизм на уровне идейной основы был принят от могущественнейшей православной державы того времени и адаптирован к местным условиям. На исходе XIII и в XIV столетии он, придавленный ордынской политикой поощрения раздробленности на Руси, временно отошел в тень, но как ценный политический опыт сохранился в памяти нации, чтобы позднее стать основой для воздвижения России.

Итак, у Владимирской Руси был опыт единодержавного правления, правления, подобного царскому, то есть по образцу константинопольских императоров. Помимо этого, был опыт противоположного свойства: страшных усобиц, слабости верховной власти, несамостоятельности великих князей, утесняемых ордынским обычаем раздавать ярлыки по произволу хана, улещенного подношениями или же ищущего способов стравить между собой князей «Русского улуса».

Когда начало строиться единое Русское государство, когда творцы его, Иван III Великий и Василий III, выбирали образ действий, драгоценный опыт Владимирской Руси оказался востребован. Притом как отрицательный, так и положительный. Княжескую, по сути кровно-родственную, вольницу отринули, выжгли язву «семейного управления» Русью. Утвердилось единодержавие. Один Бог, один царь, единый народ в руке царя. Таким стало Московское государство, Россия, страна, в которой мы живем.

А пока не родилась страна-великан, пока Русское царство лишь набухало на ветвях истории малой почкой, Святую Русь, Русь Владимирскую и Московскую требовалось защищать. Государям-полководцам, защищавшим ее, и посвящена эта книга.

Великий князь Ярослав Всеволодович

У князя Ярослава Всеволодовича судьба четырежды переламывалась, и он менялся – всерьез, по-настоящему.

Это была гибкая, постоянно развивающаяся личность. Человек, способный на сильный грех, но и на искреннее покаяние, и на подъем из глубины греха. Полководец от Бога, долго набиравшийся опыта на своих и чужих поражениях, а затем вдруг взлетевший для величественного парения над полями битв, где он раз за разом переламывал обстоятельства в свою пользу и вырывал у врага победу. Государь, надевший на голову терновый венец правителя головешек и вытащивший свою землю из ничтожества, хаоса, разорения. Чем дольше он жил, тем горше складывались обстоятельства его княжения. Чем выше забирался, тем тяжелее ему приходилось. Но Ярослав Всеволодович, как хороший русский человек, впрягшись в воз, не отказывался от груза и выбирал правильные пути, пренебрегая путями легкими.

Есть в судьбе князя предзнаменование трудов, побед и мук его сына, Александра Невского. Оба счастливейшую пору пережили в те годы, когда жизнь заставляла их быть прежде всего полководцами, идти из битвы в битву, воздев меч, не щадить себя в дальних походах. Оба взошли на великокняжеский стол под запах гари и всюду вокруг себя видели неостывший пепел. Оба много горя и тягот приняли вместе с высшей властью. Оба честно несли бремя правления до могилы. И даже умерли в схожих обстоятельствах.

Отец как будто служил разведчиком жизни для сына…

Но сын взлетел выше.

В судьбе Ярослава Всеволодовича с необыкновенной точностью отразилась судьба всей Руси первой половины XIII столетия. Жизнь его сына выше общерусской судьбы. Она – идеал, может быть, надежда. Она уж точно образцова до такой степени, что всё общество в целом соответствовать столь чистому образцу не способно. А вот его отец, пусть и большого военного таланта человек, пусть и одаренный правитель, образцовой личностью никогда не был. Он грешен общими грехами русского общества, терзался общими с ним мучениями, каялся общим раскаянием, вновь грешил, вновь получал от Бога вместе со всей страной очередное, горшее страдание и, мучаясь, исправлялся. Может быть, Господь особенно любил его, потому что бил страшно, наотмашь. Вбивал что-то очень важное. Ломал, переделывал, опять ломал, опять переделывал… И сделал таким, каким надо для Руси.

Вот оно, самое важное: Ярослав Всеволодович совершенствовался через мучения и веру. Любви он получил мало и, как видно, холодно было ему с отрочества, если не с детства. Но сыну своему Александру он дал много любви. Много внимания, много отеческого попечения, помня, думается, чего сам оказался лишен. И тот вырос лучше отца.

Значит, еще и для того ломал Бог Ярослава Всеволодовича, чтобы тот для потомства своего сделался таким, каким надо.

Из Переяславля в Переяславль

Первые два десятилетия в жизни Ярослава Всеволодовича прошли в тени отца. Отец его, великий самовластец Всеволод Юрьевич, вошедший в историческую память Руси с прозвищем Большое Гнездо, использовал сына как фигуру в шахматах большой политики. Двигал, куда надо, снимал с доски, когда обстоятельства того требовали. Вновь выставлял – на другую клетку, если появлялась необходимость занять позицию верным человеком.

Ярославу Всеволодовичу отцова большая игра приносила дальние, ненадежные княжения, большие испытания и возможность набраться опыта в качестве политика и полководца.

Он родился в 1191 году и Всеволоду Большое Гнездо как наследник не требовался: пятый сын, на момент рождения – третий⁸… Надежд на великое княжение никаких. Зато для ведения политики на юге Руси отрок Ярослав оказался отличным живым инструментом. И, кажется, недополучил сын от отца любви, тепла, главное же – науки державной. Иначе говоря, умения править, воевать, судить. Трудно отделаться от впечатления, что отец, как говорится, не «ставил» на Ярослава, не видел в нем надежду и опору. А потому мог спокойно держать его в отдалении. Сын же приучился жить в холоде и принужден был самостоятельно осваивать ремесло правителя.

Не ставит на него отец? Так он сам на себя поставит и сам доберется до вершин.

Всеволод не хотел занимать Киев, хотя имел на это право. Он искал другого: оказывать влияние на политические расклады в южной Руси, иметь там свои плацдармы. В союзниках у него ходили смоленские Ростиславичи, в противниках – черниговские Ольговичи, а также рязанцы. Огромная Галицко-Волынская земля, жившая бурной, переменчивой жизнью, имела в себе и союзников, и противников Всеволода.

В десятилетнем возрасте Ярослав Всеволодович отправился княжить в богатом городе Переяславле-Русском⁹, третьем «по чести» на Юге Руси – после Киева и Чернигова. Отец женил его на половецкой княжне, отыскивая сыну союзников в степи. Брак состоялся, когда Ярославу было 14 лет. Половчанка умерла, не дав мужу детей. Зато второй брак подарил ему долгожданную семью и отпрысков.

Самостоятельные действия князя-отрока на первых порах не приносили ему удачи. Галич-Южный, город богатый, именитый, позвал Ярослава к себе на княжение. Тот долго советовался с родней и союзниками и до такой степени промедлил, что город пригласил иного князя – из числа врагов-Ольговичей.

Как только очередной Ольгович сел на великокняжеский престол в Киеве, Ярославу пришлось уйти со своего княжения: сильный противник теперь у себя под боком видеть его не хотел.

Изо всей долгой южнорусской эпопеи по-настоящему полезным для юного князя оказалось лишь одно событие. Вместе со старшими князьями из числа союзников отца он ходил в степь против половцев¹⁰. Этот масштабный поход 1204 года принес успех. Коалиция южнорусских князей сумела в нескольких боях нанести половцам поражения и отбить русских пленников. Для начинающего полководца опыт – поистине бесценный.

Итак, Юг Руси не дал Ярославу Всеволодовичу ни славы, ни авторитета. Скорее видно, что он действует как медлительный увалень.

Но на Юге он еще очень молод и только учится делам правления.

В 1209 году отец дал ему еще одно дальнее княжение – Рязань. Притом княжение опасное: рязанцы являлись традиционными противниками Всеволодова семейства. Рязань вела с Владимиром упорную борьбу. Оказалась покорена, но не смирилась. Бунтовала, была подавлена, однако искорки мятежа тлели и тлели в остывшей вроде бы печи рязанского неистовства. Незадолго до того, как Рязанское княжение досталось Ярославу, отец его узнал о новой угрозе со стороны Рязани. Тамошние князья завязали тайные переговоры с Черниговом, находившимся во враждебных отношениях с державой Всеволода. Князь пошел на Рязанщину с войсками, взял город Пронск, у стен самой Рязани едва умолен был не брать город на щит, увел в оковах весь рязанский княжеский дом и только тогда утвердил в качестве правителя своего сына Ярослава. Иными словами, родитель наделил отпрыска властью над смертельно опасным местом.

Чем был молодой князь для рязанцев? Последним шансом. «Либо вы покорны воле моей, которую я передаю вам через сына, – словно бы сообщал им Всеволод Большое Гнездо, – либо разорение и смерть».

Рязанцы не послушались.

Новые подданные целовали крест, а затем восстали и предали мучительной смерти доверенных людей молодого князя-чужака: их живыми засыпали землей в погребах. Тогда Всеволод вернулся, выпроводил рязанцев из их города, велев забрать с собой кое-какое имущество, а потом спалил Рязань дотла. Лишенных крова горожан князь отогнал во Владимир как пленников.

В этой истории Ярослав Всеволодович не сплоховал: он уцелел сам и вовремя вызвал отца с подмогой. «Увалень» научился действовать быстро… Как минимум для игр отца он сделался достаточно хорош. И, всего вернее, давно мечтал о собственных играх, еще не очень понимая, возможно, что некоторые княжеские игры приводят Русь к большим междоусобным войнам.

Впрочем, в ту пору такого рода «непонимание» являлось общим грехом огромной части русских князей. Особенно князей Южной Руси. Там состояние междоусобной войны к началу XIII столетия уже воспринимали как норму, а мир – как неожиданное и редкое счастье.

Итак, пока Ярослав Всеволодович утратил и Переяславль-Южный, и Рязань.

Но скоро ему достанется в качестве удела другой Переяславль – не Южный, а Залесский.

Трагедия Липицы

У любого великого народа есть собственный национальный миф. Это вовсе не сумма героических сказок, а нечто гораздо более значительное, если не сказать – жизненно важное для самого народа.

Национальный миф представляет собой устойчивый образ, который нация транслирует внутрь и вовне себя. Всегда и неизменно это сложный, динамично развивающийся образ, в нем нет ничего примитивного. Главное же в нем – стремление «коллективного сознания» огромных масс людей выглядеть определенным образом.

Конечно, в первую очередь роль строительного материала для национального мифа отводится победам на ратном поле, достижениям в сфере науки и культуры, проявлениям святости и нравственного величия. Но «биография» любого народа пестра: одними победами ее не наполнить, есть и поражения, и страницы нравственного падения, и века невежества, упадка… Если народ ничего не может извлечь из темных лет своей исторической судьбы, помимо почвы для самообвинений («вечно у нас…», «только у нас возможно подобное безобразие…», «веками не вылезаем из варварства…»), он обречен. Он непременно станет податливой глиной для других народов. Поэтому показателем духовной силы нации становится то, до какой степени она способна «перемалывать» трагедии своего прошлого и настоящего, включая их в национальный миф в облагороженном виде – глубоко продуманном, прочувствованном, переложенном на язык высокой культуры и прочной веры. По большому счету – сколь свойственно ей извлекать уроки из опыта предков и прикладывать это умение к чувству собственного достоинства.

Одна из величайших трагедий русского народа – кровавая битва на реке Липице, произошедшая в 1216 году. Апогей политической раздробленности Руси, пик междоусобных войн. Память ее черна…

Но ведь сумел же народ не только пережить Липицкое побоище, но и дать ему адекватную нравственную оценку. Сумели же и сами участники резни «переменить ум», вспоминая большую кровь того несчастного дня. Значит, механизмы создания национального мифа у русских работают как надо. Не худшим образом.

Одну из главных ролей сыграл в липицкой трагедии Ярослав Всеволодович. И тогда он, мягко говоря, не отличился как полководец.

Наследие великого самовластца

Корни липицкой трагедии уходят на годы и десятилетия вглубь истории.

Много лет огромным и могучим Владимиро-Суздальским княжеством правил Всеволод Юрьевич. Он искал единства для подвластных земель, устанавливал непререкаемое подчинение, умело вел войны и в то же время отличался крепкой верой, нищелюбием, благочестием.

Поистине идиллическая картина! Великий справедливый правитель, благочестивый христианин, храбрый воин… Но к этой бочке меда придется добавить ложку дегтя: среди многочисленных добродетелей Всеволода Юрьевича не было одной, очень важной – отцовского внимания к детям. И дети его выросли жестокими гордецами, включая и нашего героя, Ярослава Всеволодовича. Именно поэтому после кончины Всеволода Юрьевича его колоссальная держава распалась на полунезависимые княжества, а земли Северной Руси, долго не знавшие междоусобных войн, оказались залиты кровью…

Не напрасно ему дали прозвище Большое Гнездо: он дал жизнь более чем десятку детей, из них одних лишь сыновей – восемь! К моменту, когда немолодой князь почувствовал наступление последнего срока, в живых оставались шестеро сыновей. А долг перед родом требовал обеспечить отпрысков честью и богатством. Следовательно – дать им княжения. Старший сын, Константин, не хотел деления Владимиро-Суздальской земли на части, требовал себе всей державы. Но родитель, осердясь, решил иначе. И вот получил от отца Константин города Ростов и Ярославль, а Юрий – Суздаль, Владимир (столицу княжества) и формальное первенство среди потомков Всеволода, хотя и уступал годами Константину. Так разъяренный отец в 1212 году, на смертном одре, наказал строптивого сына. Константин проявлял государственную прозорливость, но шел против семейных устоев, против воли отца и при жизни родителя не желал смягчаться…

Следующему сыну, Ярославу, достался Переяславль-Залесский¹¹. Значительный город, богатый, растущий¹². Иначе говоря, Ярославу Всеволодовичу достался почетный удел, пусть и не первостепенный по значению своему.

Велика была Владимиро-Суздальская земля, множество богатых городов существовало в ней. Казалось бы, каждому из Всеволодовичей хватит богатства и чести, каждый получит свой удел, где сможет жить мирно и счастливо!

Но вышло не так. Великая гордыня, взращенная еще при жизни отца, пышным цветом расцвела в душах его отпрысков. А гордыня – мать прочим грехам. От нее и жестокость, и ложь, и корысть, и тщеславие…

Вот так и с Ярославом Всеволодовичем: пожил в холоде душевном, побыл второстепенной фигурой в играх отца, возжелал собственных игр. И набрался гордыни, возомнив о себе как о большом игроке Большой игры.

Вскоре после кончины Всеволода Юрьевича сыновья его передрались. Несколько раз они поднимали оружие друг против друга – родные братья! До поры воля отца и воля самой земли, то есть сильнейших ее городов, удерживала на престоле Юрия Всеволодовича. Константин закрепился в Ростове, а забрать себе Владимир и присвоить первенство он не мог. Но не мог и успокоиться.

Гордыня не давала ему смириться с поражением. Как же так? Ведь он старше Юрия! Он должен восседать на великокняжеском престоле во Владимире! Нельзя терпеть такую обиду!

Случай помог ему. И не только случай, но и суровый нрав другого младшего брата – Ярослава Всеволодовича.

Начало большой войны

Большая война пришла на Владимиро-Суздальскую землю издалека. Приближаясь, она с каждым шагом подогревала свирепость в сердцах. Каждый шаг ее – новая кровь, новые смерти…

В ту пору (с 1215 года) Ярослав Всеволодович правил в Новгороде Великом. Как и отец, он был по характеру самовластцем, пожелал расправиться со своими недоброжелателями в среде новгородского боярства, а новгородцы, хранившие свою вольность как зеницу ока, этого не любили. Они скоро отказали Ярославу в княжении, то есть попросту прогнали его. Ожесточившись, Ярослав арестовал новгородских купцов и закрыл своими ратями дороги, по которым на Новгородчину с юга подвозили хлеб, вызвав тем самым большой голод. Поступал он безо всякого милосердия… Много умерло строптивых новгородцев.

Игрок. Гордец. Дерзец.

Правитель, равнодушный к тому, сколь дорого стоит жизнь русского человека. Исторический персонаж, не вызывающий пока ни малейшего сочувствия.

Отец к нему был прохладен, так и сам он сделался холоден к другим людям. Ими можно играть-поигрывать.

Тогда новгородское вече призвало известного полководца, князя с натурой кондотьера, Мстислава Удатного. Ему дали княжение в Новгороде, но потребовали избавить город и от обиды, нанесенной Ярославом, и от угрозы с его стороны. Мстислав создал коалицию, куда вошли князь Псковский и князь Смоленский с дружинами. Февраль 1216 года прошел в боевых приготовлениях союзников. Март застал их в дороге.

Зарождалась та самая большая война…

Притом пока ею не были затронуты старшие из Всеволодовичей – Константин и Юрий. Как только черная тень войны падет и на их земли, боевые действия приобретут чудовищный масштаб. Половина Руси окажется втянутой в них.

Двинувшись в поход, Мстислав попутно разорял русские земли. Обиженные новгородцы свирепствовали без пощады. Запылала Дубна, огонь поглотил иные малые городки, вот уже разграблено всё Верхнее Поволжье. Добиваясь справедливости, новгородцы с союзниками не щадили ни правого, ни виноватого.

А теперь остановимся на миг и зададимся вопросом: кто и с кем воюет? Опять русские с русскими. Опять православные с православными. Более того, тесть с зятем! Ибо дочь Мстислава, Феодосия, ранее вышла замуж за Ярослава…

Позорно и страшно!

То ли еще будет. Это лишь начало…

Рать Мстислава Удатного явилась во Владимиро-Суздальскую землю, подступилась к Переяславлю-Залесскому, владению князя Ярослава. Но самого Ярослава там не было. Он пришел к первенствующему князю среди правителей региона, Юрию Всеволодовичу, и попросил управы на разбушевавшихся новгородцев. Тот не отказал.

Всю силу громадного Владимиро-Суздальского княжества захотел Юрий поставить в строй. Помимо дружинников, собирал он ополченцев из городов и сел, вызвал отряды из союзных Мурома и Городца. Но ростовцы на его призыв не явились. Их правитель, князь Константин, определил для себя: вот удобный случай отомстить за прежнюю обиду и забрать себе престол Юрия. Поэтому полки Константина Ростовского пришли под стяг Мстислава Удатного.

Брат старший вооружился против братьев младших, изготовился кровь их пролить, словно Каин, погубивший Авеля. «Страшно чудо и дивно, братье! – восклицает летописец. – Пошел брат на брата, рабы на господина, а господин на рабов!»

От войны повеяло ароматом катастрофы…

Без милосердия, без уступок, без пощады

У реки Липицы, близ города Юрьева-Польского, встали друг против друга две великие армии, каких давно не видывала Северо-Восточная Русь. Не половцы явились за добычей, не шведы и не литвины. Полки Владимира, Суздаля, Переяславля-Залесского, Юрьева, Мурома и Городца вышли против полков Новгорода, Смоленска, Пскова и Ростова. С точки зрения современности – дико, нелепо: областные центры одной державы ведут между собою войну! Только нет еще в XIII веке никакой единой державы, а есть россыпь вечевых республик и княжеств, разобщенных враждою своих правителей. И пусть эти правители – родичи между собой, вражда от того ничуть не уменьшается. Сам дух междоусобной борьбы был столь характерным для того времени, что его, в сущности, не считали чем-то порочным, неправильным. Этот грех являлся общим для целого слоя древнерусского общества, а именно княжеско-дружинной части социума.

Но братоубийственное кровопролитие все еще можно остановить. Две коалиции стоят на холмах, меж которыми, в низинах, журчат весенние ручьи и зацветает дебрь – густые кустарники. Природа пробуждается, теплый апрель властно шествует по земле, реки вскрылись ото льда, трава пробивается из-под земли. Совсем недавно Пасху праздновала вся Русская земля.

Никому не хочется умирать.

Выход из ситуации через переговоры многими во враждующих лагерях воспринимается как вполне приемлемый. И две стороны начинают торг. Но сколько высокомерия во взаимных требованиях! Никто не желает уступать даже в малом. Летопись сохранила подробное описание речей, прозвучавших тогда. Углубившись в него, невозможно отделаться от впечатления, что обе стороны ищут способа не примириться, а побольнее уколоть друга.

Новгородско-ростовская коалиция дерзко требует отдать Владимирский престол Константину, по сути «выдернув» его из-под законного великого князя Юрия. А младшие Всеволодовичи горделиво ободряют себя древней силой Суздальской земли, дескать, никто не справится с нами: «Ни было того ни при прадедах, ни при деде, ни при отце… чтобы кто-то вошел ратью в сильную Суздальскую землю и вышел оттуда цел, хотя бы и вся Русская земля – и Галичская, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская – никакого против этой силы успеха не добьется!» Они дают посланцам враждебного лагеря, пришедшим от их родного брата Константина, резкий ответ: «Победи нас, и тебе вся земля достанется!»¹³

Наконец Мстислав Удатный и его воинство переходят в наступление. 21 апреля 1216 года грянула битва.

Лихой военачальник, Мстислав усвоил дикое правило междоусобных ратоборцев Южной Руси «бить без пощады». Здесь, во Владимиро-Суздальской земле княжеские усобицы случались гораздо реже, чем на Юге, да и отличались гораздо меньшей степенью свирепости, немилосердия, враждебности. Владимиро-Суздальское княжество отвыкло от бесконечных свар, сотрясавших иные русские области… Поэтому зверски жестокий Мстислав устрашил своими действиями неприятельские дружины. Проезжая на коне сквозь строй вражеских воинов, Мстислав досыта рубил их секирой…

Перед его бесстрашием, а пуще того – перед его злобой никто не мог устоять.

Полки владимирские и переяславские дрогнули. Бежали с поля битвы Юрий с Ярославом, бросая оружие и доспехи. В 1808 году крестьянки, собирая орехи неподалеку от реки Колокши под Юрьевом-Польским, нашли проржавелую кольчугу и шлем с драгоценными украшениями: серебряными позолоченными накладками. Самая крупная накладка – пластина с образом святого архангела Михаила, предводителя небесного воинства, и наведенной чернью молитвой: некий Феодор, очевидно, владелец шлема, молил о помощи Господня архистратига Михаила. Феодор – крестильное имя князя Ярослава Всеволодовича. Явно, это он, спасаясь от смерти и плена, бросил доспехи и больше не вернулся за ними в круговерти политической борьбы. Загоняя коней, унеслись тогда Юрий и Ярослав под спасительную защиту крепостных стен. Первый укрылся во Владимире, второй – в столице своего княжения Переяславле-Залесском. Бежали их союзники князья Муромские. Долго длилась резня. Долго победители истребляли воинство, оставшееся без вождей.

Торжествующие сторонники Мстислава с Константином ворвались во вражеский лагерь и принялись считать трофеи: 30 стягов захватили, 100 труб и бубнов, 60 пленников! О, каков триумф!

А на земле лежало девять тысяч убитых, трупы плыли во множестве по реке, мертвецов никто не погребал¹⁴. Раненые стонали от боли, расползаясь по кустам, и некому было помочь им…

Таков главный итог Липицкой битвы… Нет в ней ни правых, ни виноватых, а есть лишь дерзкие гордецы и беспощадные убийцы – с обеих сторон.

Что делать с этим в нашей истории? Только ли оплакать? Только ли увидеть неизбывную, неисправимую тьму? Ведь столетиями шли у нас междоусобные войны, волна за волной накатывались распри, беспощадно сжигались города, и даже сам златоверхий Киев подвергался безжалостным разгромам! Липицкая бойня – всего лишь вершина айсберга, пусть и устрашающая в своем багровом величии. Как будто весь народ был веками отмечен каким-то тяжким тайным пороком, не дававшим выйти из темных вод разобщения…

Нет, слава Богу, даже в этой черной странице русской истории виден отблеск будущего света. Господь тяжко карает, но никогда не оставляет детей своих без любви и надежды.

Надежда

Оба главных «героя» Липицкой битвы – Константин и Юрий Всеволодовичи – устрашились содеянного. Всё же оба верили в Христа, а потому хорошо понимали, на какой дьявольский соблазн поддались, какой грех лег на их души. И они остановили свару, помирились.

Юрий без боя сдал Константину столичный Владимир, и тот воссел на великокняжеском престоле. Младшие братья «били челом» Константину с его союзниками, прося мира и милости. Новый великий князь поступил со своими братьями снисходительно. Не изгнал из княжества, не заточил. Юрию он дал во владение Городец, а вскоре пожаловал богатый Суздаль. Более того, Константин обещал младшему брату, что Владимир и великое княжение отойдут ему, как только завершится земной срок самого Константина.

В ответ Юрий заверил старшего брата, что за сыновьями его сохранятся богатые уделы – Ростов и Ярославль. Племянникам своим Юрий должен быть стать «в отца место», а они, в свою очередь, обязаны были почитать его и слушаться во всем.

Оба, Константин и Юрий, выполнили свои обещания. Без войны, без крови, без свар совершались в дальнейшем дела престолонаследия на просторах Владимиро-Суздальского княжества.

Более того, оба переменили свой гордый нрав. Занимая великокняжеский престол, сначала Константин, потом Юрий вели себя миролюбиво и благочестиво.

Ярослав Всеволодович, устрашенный, сломленный, побитый врагами своими, а более того принявший битье от Бога за гордыню, смирился вместе с Юрием. Склонил голову. И принял прощение. Вернулся к нему и Переяславль-Залесский.

Константин правил менее трех лет, но за это время построил несколько больших храмов. Сыновьям своим он завещал любить друг друга, бояться Бога и соблюдать Его заповеди, укреплять Церковь, творить милостыню, слушать книжное поучение. Вот его слова: «Вы же, чада мои, имейте страх Божий в себе… старейших слушайте и чтите, и между собою в мире и любви живите, и со всеми мир и любовь имейте… и чужого предела похитить не мыслите, но довольны будьте данным вам наследием…»¹⁵ Та правда, которую постиг князь, видя тысячи окровавленных тел, ныне передавалась правителем Владимирской Руси наследникам как истинное сокровище. Победитель ощутил горечь собственной победы и запрещал сыновьям идти путем, который когда-то радовал и обнадеживал его самого, но в итоге оказался ложным.

Юрий продолжил традицию строительства великолепных каменных церквей, успешно оборонял Русь от волжских болгар, всегда был внимателен к нуждам Церкви. Став государем Владимирской Руси, он проявил себя не как завоеватель, не как неутомимый искатель чужих земель, но как строитель. Именно он основал Нижний Новгород. В 1224 году у него случился тяжелый и очень обидный для него лично конфликт с новгородцами; у князя был соблазн применить вооруженную силу; всё к тому шло, но в последний момент он остановился и предпочел решить дело миром. В 1238 году князь принял смерть за Отечество, сражаясь с монголо-татарскими захватчиками. Четыреста лет спустя Русская церковь канонизировала Юрия Всеволодовича.

Очевидно, липицкая трагедия обернулась для обоих тем уроком, который стоил дорого, но всё же пошел впрок.

А для Руси Липицкая битва стала общим страшным воспоминанием. Избавиться от угрозы ее повтора русский народ мог только одним способом – объединившись, преодолев разобщение. И процесс объединения начнется. Медленно-медленно пойдет он – страшно мешать ему будет власть Орды, которая установится через два с лишним десятилетия после Липицы. Потребуется три века, чтобы на месте аморфного крошева больших и малых княжеств появилась Россия, одна сильная держава на всех.

И подталкивать к объединению будет… память Липицы, сохраненная в летописях. Память огромного греха, совершенного из-за гордыни и требующего «перемены ума» от всего дома Рюриковичей. Память ужасающая, но драгоценная.

Через пять лет после сражения на Липице у Ярослава Всеволодовича родится сын Александр, будущий победитель шведов на Неве и немцев на Чудском озере. У отца будет достаточно времени, чтобы передать отпрыску науку державных дел. И, несомненно, среди прочего он расскажет о Липице. Ныне можно лишь представить себе, каков был разговор мальчика с умудренным родителем.

Возможно, их беседа происходила вот так.

Тесаные дубовые палаты княжеские в Переяславле-Залесском. Сумерки. На столе горят свечи, на стенах – масляные светильники. Трепещут маленькие огоньки, и в танце теней на стенах, словно в рыболовной сети, бьется рыба-тайна. Отец сидит в кресле, украшенном речным жемчугом и резьбой по кости, перед ним стоит сын-отрок, внимающий каждому слову. Ладонь Ярослава Всеволодовича лежит на рукописном Евангелии в серебряных ризах с самоцветными каменьями.

– Сыне… хочу поведать тебе о крови большой, о беде и о грехе нашем… Моем и братии моей родной. Кое-кто из нас уже закончил срок земной и предстал небесному Судии на последнее судилище, иные живы. Все мы, кто жив, храним память Липицы.

– Липица? Липица?. Что-то знакомое. Но не помню, отец… Имя женщины, имя реки, имя города?

Ярослав Всеволодович кивает:

– Близ реки Липицы отец твой и брат его старший Юрий, нынешний князь великий Владимирский, биты были в великой битве. Люди их… наши люди… пали… изрублены, иссечены, исколоты…

Княжич удивленно встряхивает головой:

– Неужто тебя, отец, побил кто-нибудь? Да во всем свете не найти такого сокола сечи, как ты!

– Тише! Будь внимателен. Бог меня побил рукою брата моего Константина и тестя моего Мстислава, великого воителя. Оставил меня Бог и поразил, и руки Свои на плещи мои возложил и поверг наземь по грехом моим.

Княжич глядел на отца с удивлением, но не прерывал его. Родитель велел быть внимательным, и отрок не решался более задавать ему вопросы.

– Итак, мы подняли руку на родную кровь, мы затеяли раздор. Они, конечно, тоже… но им Бог судья, а для меня суд уместен не только Божий, но и мой собственный. Бог показал мне, кто я, чего я сто́ю со всеми дружинниками моими и всей удалью моей. А смолоду я был резов, удал… И скакал с боя тоже резво, аж шлем дорогой, подарок старшего брата моего, сбросил. Так слушай же меня…

Ярослав Всеволодович посмотрел на сына, желая удостовериться, что тот ничего не упустит. Александр глядел на него неотрывно.

– Сыне… на своих не поднимай руку. Со своими не воюй никогда, хоть и будешь кем-то из них обижен. Не твори ссор и котор, не мсти, не начинай борьбы междоусобной, ни с кем. В единстве сила. Тот дом стоит прочно, в коем одна стена с другой не воюет. А кто затеет свару, вынет меч из ножен для такового дела – не против половцев, не против немцев или шведов или же литвы, а против своих, тот от Господа проклят. Слышишь ли меня, понимаешь ли меня?!

– Да, отец. Всё у меня будет, как ты сказал, – тихим голосом, но твердо ответствовал княжич.

– Не я. Сам Бог сказал. Послушай из Писания слов божественных несколько, от Матфея. Сказал Иисус: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». Услышал? Помни. Я… не сразу понял, и мне это дорого обошлось. Познал дни срама, дни горя и дни скитаний.

Александр был послушен Ярославу Всеволодовичу, как при жизни отца, так и по смерти его.

Что напишут о Липицкой битве русские летописцы через много веков после нее? «Много кровопролития сотворилось… Преблагой же Бог не попустил прочему кровопролитию быти, но все умирились, и междоусобная брань тогда упразднилась…» В другой летописи: «Искони злой враг дьявол… воздвиг некую злую котору [ссору. – Д. В.] между князьями, сыновьями Всеволодовыми: Константином и Юрием, и Ярославом. И бились у Юрьева, и одолел Константин. Но… Бог и крест честной, и молитвы отца их и деда ввели их в великую любовь. И сел Константин во Владимире на престоле, а Юрий в Суздале. И была радость великая в земле Суздальской, а дьявол один плакал о своей погибели»¹⁶. Это значит: был совершен великий грех, великое горе приведено на Русь руками ее же правителей. Но любой грех исправим, была бы воля к покаянию и отказу от соблазнов. Великие князья Рюрикова рода, сыновья Всеволода Большое Гнездо, эту волю в себе отыскали, примирившись друг с другом.

Следовательно, народ русский, имея в себе страшные пороки, способен перебарывать их и становиться лучше.

Длительные сроки нужны для таких перемен, но наградой за труд служит нравственное возвышение.

Годы смирения

Вот и следующий перелом в жизни Ярослава: дерзость его и горделивость переломлены смирением.

До 1223 года князь тихо сидел в своем Переяславле и не вмешивался в дела большой политики. Переживал тяжелое поражение, осмысливал печальную свою судьбу…

Наверное, раскаивался.

Правда, иногда посылал своих дружинников в дальние походы – на волжских булгар, на Полоцк, поскольку его просили о поддержке союзники, но сам с воинством не ходил.

Мир на какое-то время установился в сердце князя.

Наверное, это очень важный период в жизни Ярослава Всеволодовича, пусть и негромкий, не овеянный славой побед. Он как будто лишился силы и копил ее заново, наслаждаясь мирной семейной жизнью, радуясь рождению сыновей. Именно тогда появился на свет самый известный из его отпрысков – княжич Александр.

Что происходило тогда с Ярославом Всеволодовичем? Источники не доносят сведений о душевном состоянии князя. Судя по тому, что он на протяжении многих лет бережется от участия в воинских предприятиях, молодечество слепо-жестокого резвеца покинуло его. Он довольствуется тем, что отдал ему под руку сам Господь. Успокоился. Тишь кругом, мир на Владимирской Руси…

Может быть, князь начинает понимать, что уповать на Бога вернее, нежели уповать на силу дружин и собственную отвагу. Может быть. Бог показал ему и кару, и милость, приучая слушать Себя.

Другое дело, что Ярослав Всеволодович – государственный человек. Война и политика у него в крови. К ним он предназначен от рождения. Поэтому до какой бы степени князь ни смирился, а тяга к Большой игре внутри его все равно останется. Более того, заматереет. Прежние ошибки позволяют разумному человеку более не бросаться очертя голову в авантюры, наведут его на мысль, что следует беречь то, чем владеешь, и не рисковать насущно необходимым ради полезного, но избыточного.

Смирившийся князь – всё равно князь.

Но потом новгородцы позвали его к себе на княжение, и Ярослав Всеволодович переменился в третий раз.

Литвины и немцы: кто опаснее?

Повзрослевший, набравшийся опыта правитель оказался дивно хорош в качестве полководца. Как будто совершенно иной человек выходил в поле, атаковал и беспощадно громил врага. 1220-е и 1230-е годы – время, когда воинский талант его расцвел необыкновенно и принес князю громкую славу.

Княжение в Новгороде с первых дней стало большим испытанием для князя. В 1216-м, на Липице, он бился против войска, значительную часть которого составляли новгородцы. Притом новгородцы, уже отведавшие его крутого нрава и осознанно воспринимавшие Ярослава Всеволодовича как врага своего. Новая встреча обещала новые возможности, но дружеской она изначально быть не могла.

Современный историк Д. Г. Хрусталев остроумно отметил: «Семь лет прошло после липицкого разгрома, и вот князь опять в Новгороде. Как на него смотрели ветераны, у Липицы голышом кидавшиеся в бой, чтоб его же и убить? Время лечило, и выбирать особенно не приходилось. У Новгорода были сложности в Прибалтике, где завелись и окрепли немецкие колонисты. В то же время южнорусские князья впервые столкнулись с монгольским экспедиционным корпусом и неожиданно были разгромлены кочевниками на реке Калке. А Ярослав в эти дни прибыл в Новгород и проявил исключительную энергию. Возможно, многим казалось, что он учел ошибки молодости…»¹⁷

А может быть, иные мысли бродили по умам: «Уже поучили его когда-то… Будет знать свое место, теперь не зазнается и не зарвется. Авось полезен будет Господину Великому Новгороду».

Ярослав Всеволодович стал полезен, но игрушечным князем-подручником так и не сделался. Не в его натуре. Смирился, но воли не утратил.

Северная столица Руси, Новгород Великий, с середины XII века жила на правах города вольного, то есть города, который фактически стал центром самостоятельного государства. И это государство имело республиканскую природу. Князя сюда приглашали как вождя воинства и арбитра в самых тяжелых, самых масштабных судебных тяжбах, когда для справедливого решения дела требовалась «внешняя» точка зрения. Князь не имел возможности решать: ведет ли Новгород войну или же он заключает мир, куда пойдет войско, изготовившееся к походу, как собирать налоги и на что их тратить, какие законы вводить и какие отменять. Он получал право голоса в делах Новгородской республики, но голос его никогда не считался главенствующим.

Приглашенному правителю всегда могли сказать: «Княже, вот твоя воля, а вот наша. И будет всё по нашей». А если он сопротивлялся, то ему могли ответить на пределе вежливости: «Вот тебе, княже, путь чист». Это означало не просто «убирайся», а нечто гораздо более серьезное: князя более не хотят и не удерживают в городе, город наймет другого князя; но его пока отпускают с миром; а если он начнет упираться, то ворота перед ним захлопнутся, и далее никто не гарантирует ему ни жизни, ни здоровья, ни сохранности имущества.

Но князья всё же с охотой принимали предложения новгородцев прийти к ним на службу (а князь порой именно служил городу, особенно если это был слабый князь): республика очень хорошо платила.

Новгород какое-то время был, по удачному выражению историка Н. С. Борисова, «банком всея Руси». Сундуки в городской казне ломились от серебра. Один из крупнейших центров балтийской торговли, город на Волхове богател год от года. Лодии новгородские плавали по рекам и морям в дальние края, предлагали русский товар: меха, воск, лен, кожу, ворвань – жир морских животных. А купцы иноземные привозили вина, сукно, янтарь, медь и серебро. Особенно много оставалось в Новгороде серебра, поскольку не мог иностранный торговец расплатиться за новгородские товары своими товарами, вот и приходилось доплачивать звонкой монетой или слитками драгоценного металла. Дорогих мехов всегда было в достатке у новгородцев. Ведь Новгороду подчинялись земли на сотни километров к северу и востоку, и там они брали дань мехами.

Новгород управлялся администрацией, которую избирали на вече – собрании «золотых поясов», то есть родов боярских. Вече, например, определяло, кто будет посадником и тысяцким. Первый из них являлся своего рода «президентом» республики, притом не только выборным, но и сменяемым. Второй возглавлял городское ополчение и имел право суда по торговым делам. Если вечевики не могли мирно решить, кому вручить власть, они разбивались на враждующие лагеря и сталкивались в жестоких схватках. Тут уже шли в ход и нож, и дубина, и кистень. Излюбленным местом для подобного рода стычек являлся мост через реку Волхов, делившую город на две части. Но при всем обилии подобного рода стычек за несколько веков самостоятельной истории Новгородская держава не утратила целостности. Вечевики нередко дрались, но потом всё же мирились.

Духовной властью на всей бескрайней территории республики обладал архиепископ Новгородский. По главному соборному храму города всю республику порой называли Домом святой Софии.

Князь, приходивший в Новгород, пытался, бывало, жить по обычаям остальной Руси. А там воля княжеская имела силу закона. Волны бурного вечевого моря вызывали у пришельца раздражение и неприязнь… Но бояре новгородские не желали проявлять послушание.

Когда происходило открытое столкновение интересов, и князь становился уже не слугой, а противником Новгорода, конфликт мог иметь два исхода.

Либо князь смирялся с тем, что его прогоняли, – в том, конечно, случае, когда не имел ресурсов для борьбы. Но если это был великий князь Владимирский, старший из князей Северо-Восточной Руси, или же ставленник великого князя Владимирского (сын, племянник, младший брат), тогда совсем другое дело. В этом случае Новгороду угрожало вторжение полков с «Низовской земли». Более того, недовольный великий князь мог ударить по уязвимому месту боярской республики – занять Торжок и перекрыть подвоз хлеба с юга. Своего у Новгорода было очень мало. Без привозного же вечевое государство рисковало весьма скоро столкнуться с проблемой голода.

И тогда, бывало, Дом святой Софии отступал. Изъявлял готовность и сам «послужить» великому князю. Такое случалось нечасто: даже и среди великих князей не всякий решался вступить в войну против могучей и богатой вечевой республики…

Ярослав Всеволодович подходил к Господину Великому Новгороду с разных позиций: то как суровый властитель, то как преданный служилец. То скручивал в бараний рог, то уступал, отступал. Князь и город то боролись друг с другом, то обнимались, притом иной раз трудно было понять, перешло ли уже объятие в захват или это пока еще именно дружеское объятие.

Начал, правда, карьеру самостоятельного полководца Ярослав Всеволодович довольно скромно. Под 1223 годом Новгородская летопись сообщает: «Приде князь Ярослав в Новгород, и рады быша новгородцы. Воеваша литва около Торопца, и гонися по них Ярослав с новгородцы до Всвята, не угони их…»¹⁸ На этот поход словно падает тень будущего. Маленький город Усвят – камень преткновения в вооруженном противоборстве Руси с литвой. Еще встретятся в этом месте, очень неудобном для отступления на запад, русские дружинники и литовские ратники при том же Ярославе Всеволодовиче, а потом при его сыне Александре Ярославиче. Но сейчас – несчастье: «гнал, но не догнал» означает скверную судьбу для русских пленников, ведь их не удалось отбить.

Но уж хотя бы отбросил чужое воинство.

Зато следующий ход князя несколько удачнее. В том же году «…приде князь Ярослав от брата и иде со всею областию к Колываню. И повоева всю землю Чудьскую, а полона приведе без числа, но города не взяша. Злата много взяша, и придоша вси здравы»¹⁹. Явно новгородцы довольны. Коллективная душа их, столь же сребролюбием пронизанная, сколь и свободой, с чувством Русского Карфагена оценивает поход: «Окупил себя! Столько золота! А город… может, в следующий раз». Угодил, угодил Ярослав Всеволодович вечевой республике.

Военно-политический эффект похода был явно ниже «экономического». Немецкое рыцарство и подданные датского короля «подавливали» на русские позиции в Прибалтике: расширяли плацдармы, подчиняли местное население, легко парировали неспешное, явное не успевающее за развитием событий противодействие Новгородской вечевой державы. Русские отряды, союзные чуди, уничтожались. Русских ратников иной раз вешали напоказ. Конечно, в этих условиях Ярослав, прибывший во главе свежих полков из Суздальской земли, мог решительным контрнаступлением разрушить планы противника. Немцы побаивались его, считая, что он привел двадцать тысяч коалиционного войска. Это, думается, преувеличение, однако угроза ответного удара на тот момент воспринималась завоевателями серьезно.

Ярослав Всеволодович ударил на Колывань (современный Таллин), которую датский король держал давно (с 1219 года) и твердо. Сам князь, вероятно, устремился бы с войсками по другому маршруту – отбивать то, что завоевано немецким рыцарством недавно: шанс вырвать области, власть над которыми была еще шаткой, выглядел предпочтительнее. Но решал не он один, всякое решение Ярослава Всеволодовича корректировалось новгородской госпо́дой. Видимо, богатства захваченного датчанами города и окружающей его области кружили голову вечевикам. К тому же прижимистый Русский Карфаген любил, чтобы сама война кормила войну. А союзники среди чуди у Господина Великого Новгорода были и здесь: местные племена активно сопротивлялись захватчикам. Полки Ярослава Всеволодовича шли по чудской земле, но не против воли самих чудинов.

У князя имелось два потенциальных объекта для удара: немецкая Рига и датская Колывань. Второй город располагался ближе и, вероятно, воспринимался в Новгороде как соперник по торговым делам. Это и решило, надо полагать, судьбу похода.

Удар на Колывань сопровождался осадой города, которая завершилась безуспешно для Ярослава Всеволодовича. Таким образом, ликвидировать очаг скандинавского присутствия в непосредственной близости от новгородских земель не удалось. Имеет смысл сказать со всей определенностью: в политическом плане поход оказался бесплоден. Разве что полки новгородские и суздальские показали силу Руси, пригрозили, устрашили… не более того. Успех, но явно неполный, недостаточный.

Итак, Новгород остался доволен, а князь – нет. Он лучше понимал: экспансия немцев и скандинавов продолжится. Надо бить на уничтожение, пока хватает сил, иначе враг закрепится, и его уже, что называется, не сковырнешь. Однако вечевики относились к подобного рода угрозам до странности расслабленно. Воевать… это ведь прежде всего обогащаться.

Время показало: высокородная аристократия Русского Карфагена, у которой сундуки до краев наполнены мехами, серебром, золотом, просчиталась. И воевать впоследствии пришлось, защищая свое, а не посягая на чужое. Если бы вечевая республика сподобилась бить немцев и подданных датского короля при самом начале их укрепления в Прибалтике, возможно, им в принципе не удалось бы пустить корни в регионе. Но им удалось. И тогда войны с ними превратились в тяжкую, рискованную работу. А порой оборачивались бедствием.

Ярослав Всеволодович, как видно, с досады, на время покинул новгородское княжение. Но скоро вернулся. Город как будто магнетически притягивал его, да и сам к нему тянулся: полюбить князя тут не могли очень долго – крутенек! – но чувствовали в нем инстинкт воителя, конкистадора. А значит, и хорошего защитника, и хорошего вождя для завоевательных действий. Севернее Новгородской республики простирались земли карельских и финских племен – идеальное поле для экспансии. И новгородская госпо́да одновременно со страхом и вожделением прирожденных политиков чуяла: для серьезного дела этот – в самый раз, этот – не подведёт, этот – настоящий большой игрок… а не как раньше.

В Ярославе Всеволодовиче новгородских времен действительно прорезался матерый большой игрок, то есть произошло то, чего ему, как политику, полководцу, да и просто личности, ранее не хватало.

У Господина Великого Новгорода в ту пору имелось много врагов: шведы, немцы, литва, чудь (эсты в первую очередь), финские племена, татары скоро появятся, а при дурном сложении обстоятельств противником может стать и какой-нибудь русский князь. Хотя бы и тот же Ярослав Всеволодович. Сегодня он храбро бьется с неприятелями новгородцев, а завтра, может быть, поссорится с республикой и запрет ей подвоз хлеба с южных земель: своего хлеба у новгородцев, как уже говорилось, маловато, и голод туго стянет горло прежних друзей… Но кто среди всех неприятелей Дома святой Софии опаснее прочих? И (что, с политической точки зрения, важнее) кого опасались более прочих?

Национальная память услужливо подсказывает: немцев, конечно же… все-таки очень велика ассоциация между борьбой Руси с немецким рыцарством и Великой Отечественной войной. Однако новгородцы, думается, ответили бы на этот вопрос иначе. Чаще всего, яростнее всего, непримиримее всего они дрались в XIII веке с литвой.

В 1224 году литва нанесла тяжелое поражение новгородскому воинству и полку города Русы.

А в 1226 году Ярослав Всеволодович разбил огромную литовскую рать, вторгшуюся на новгородские земли. Именно тогда он стал истинным героем для вечевой республики – несмотря на властный характер. Может быть, этот триумф надо вообще считать лучшим из свершений князя в сфере ведения войн.

Итак, новгородская летопись сообщает: «Той же зимы придоша литва, повоеваша около Торжку без числа, и не догоняша Торжку за 3 версты. Бяша бо их 7000. И гостей²⁰ биша многих, и Торопецкую волость всю поимаша». Пришлось спешно собирать коалиционное войско. Семь там было тысяч литовцев, меньше ли, больше ли, но в любом случае летописец отразил мнение, согласно которому на Русь вторглась огромная сила. Следовательно, и противопоставлять ей надо было силу не меньшую: «Князь же Ярослав и Владимир с сыном и с новоторжцы, княж двор, новгородцев мало, торопцяне с князем своим Давыдом, поидоша по них, а по новгородцы послаша. Они же, дошедше Русы, вспятишася». Итак, новгородское боярское ополчение на помощь не пришло, в боевых действиях участвовала лишь малая его часть. Бить захватчиков пришлось гораздо меньшей силой, чем планировал князь. Новгород переменчив душой – сегодня храбр и предприимчив, завтра нерешителен и ленив… «Князь же Ярослав сгони е²¹ на Всвяте и наворопи на не. И тако, Божиею помочью и святыя София, отымаша весь полон, а самех избиша 2000, а прок их разбегошася. Ту же убиша князя Торопечского Давыда и Василя, меченошу Ярославля»²². На этот раз князь и догнал, и расправился – учел прежнюю неудачу, сделал необходимые выводы по тактике. Как видно, бой был серьезный. И если пересчитать живую силу неприятеля можно лишь на глазок (7000), то силу, скажем так, мертвую, подвергнуть счету гораздо легче. Вот она, валяется повсюду: считай, снимай сапоги, шапки, всё самое ценное. Пришли обогатиться? Уйдут в землю голыми. Две тысячи убитых в условиях Средневековья – это очень много. Гораздо больше, чем положит Александр Невский врагов на льду Чудского озера.

Летописец Суздальской земли, подчеркивая масштаб победы, одержанной Ярославом Всеволодовичем, добавляет к новгородскому рассказу о разгроме литвы новые подробности: стремительно двигаясь по зимним дорогам, литва «…поимаша множество зело хрестьян, и много зла створиша, воюя около Новагорода и около Торопча, Смоленска и до Полтеска; бе бо рать велика зело, какой же не было от начала миру. Слышав же то благоверный и христолюбивый князь Ярослав… сжалися зело о хрестьянех, поеха по них из Переяславля и постиже я у Всвята. Видевше же, литва, исполчишася противу им на озере, князь же Ярослав, помолився Богу, и поеха на нь. Сступившим же ши ся полком, побегоша погани… Князь же Ярослав, силою креста честнаго и молитвою святой Богородице и архангелом Михаилу и Гаврилу, гна по них, овых изби, а иных изыма, а полон весь отъя. И бысть радость велика по всем землем тем, освобоженным им от поганых, бысть мир потом на многа лета… Быша же тогда неделя сыропустная…»²³.

В 1226 году Пасха пришлась на 2 мая. Следовательно, боевые действия и разгром литвы надо отнести к началу марта 1226-го. Притом сражались не где-нибудь, а на льду озера. Сыну Ярослава Всеволодовича Александру в тот момент всего пять лет, и его отец с собой, конечно, не взял. Но княжич подрастет и внимательно выслушает отца: Усвят… узкое место для литвы… бой на льду… дружина не теряет боеспособности… запомнить… применить, если понадобится.

Годом позднее Ярослав ходил вместе с новгородцами на финское племя емь (тавасты) – частично союзное шведам, частично же подчиненное ими. Затем он успешно отбил ответное нападение.

«Иде князь Ярослав с новгородцы на емь, и повоева всю землю, и полон приведе без числа. Того же лета сожгоша волхвы 4… и сожгоша их на Ярославли дворе»²⁴. Трудно понять: финских волхвов жгли или русских? Очевидно, все-таки финских, привезенных из похода: для русских поздновато, все же середина XIII столетия на дворе, и язычество давно не в том состоянии, чтобы собственно русские волхвы устраивали прилюдные демонстрации своих «чудес». В позднем летописании есть известия о том, что казненные волхвы – местные, но достоверность этих сведений сомнительна.

Сообщение новгородского летописца лапидарно. А вот летописец суздальский значительно снисходительнее к Ярославу Всеволодовичу: «Тое же зимы Ярослав… ходи из Новагорода за море на емь, где же ни един от князь рускых не возможе бывати, и всю землю их плени; и возвратися к Новугороду, славя и хваля Бога, ведый множество полона, якоже сущии с ним не возмогоша всего полона отвести, но овых сечаху, а иных множество пущахуть опять восвояси»²⁵. По суздальской летописи поход на емь выглядит гораздо значительнее, чем по новгородской, но доверять тут лучше именно новгородскому летописанию: дела с емью, военные и мирные, – прерогатива новгородского вечевого правительства, и тут лучше знали, когда, кто и сколь крупные совершал боевые рейды на емь. Видимо, этот воинский успех, несмотря на суздальскую хвалу, – не из числа великих достижений Ярослава Всеволодовича.

Зато вскоре после него князь отправил своих людей и священников крестить «народ корел» и тут добился гораздо более важного успеха: святое крещение приняли там почти все.

Отражение ответного удара вылилось, применяя лексику XX столетия, в широкомасштабную оборонительную операцию. Контрудар еми задуман был как нашествие крупных сил. Для новгородцев и их князя это было, надо полагать, неожиданностью. Однако неприятельская мощь не помешала им победить в опасном противостоянии.

Летопись новгородская рассказывает о боевых действиях подробно и с оттенком досады, в духе: всё пошло не так, как должно было. Но вины Ярослава Всеволодовича тут нет.

Итак: «В лето 6736 [1228]… Придоша Емь воевать в Ладозьское озеро в лодках; и приде на Спасов день весть въ Новгород. Новгородци же, воседавше в насады, вогребоша в Ладогу с князем Ярославом. Володислав, посадник ладозьскыи, сладожаны, не ждя новгородцев, гонися в лодиях по них в след, где они воюют, и постиже я и бися с ними; и бысть нощь, и отступиша в остров далече, а Емь на брезе с полоном; воевали бобяху около озера на Исадех и Олонес. Тои же нощи просивше мира, и не да им посадник с ладожаны, а они иссекше полон весь, а сами побегоша на лес, лодкы пометавше, пеших много их ту паде, а лодкы их изжгоша. Новгородцы же стоявше в Неве неколико дний, створиша вече и хотеша убити Судимира, и сокры его князь в насаде у себе; оттоле вспятишася в Новгород, ни ладожан ждавше. Послед же оставшейся[еми]ижеряне устретоша их бегающе, и ту их избиша много, а прок их разбежеся, куды кто видя; но тех Корела, где обидуче, в лесе ли, выводяче, избиша: бе бо их пришло… 2000 или боле, Бог весть, а то все мертво»²⁶.

Спасов день – это день Преображения Господня, 6 августа. Не напрасно он помянут в летописи: начало всей оборонительной операции в большой православный праздник, очевидно, давало утешение и ободрение новгородской рати. Видно, что угрозу со стороны финского племени емь, поставившего своей задачей совершить «ответный ход» или, если угодно, показать, что нападения на него со стороны Руси безнаказанными не будут, восприняли серьезно. На судах вышли противостоять врагу не только князь Ярослав с дружинниками, но также новгородское боярское ополчение и вместе с ним ополчение ладожское. Оно действует активнее прочих, поскольку Ладога – рядом, безобразия еми на озере напрямую угрожают городу.

Ярослав Всеволодович в опасной ситуации не торопится расходовать драгоценное воинство дружинное – лучшее, что есть у него и у Новгорода Великого в целом для «отбоя» любых нападающих. Он позволяет и, видимо, одобряет самостоятельные действия ладожан. Само новгородское ополчение пока не рвется в бой. Также медлит.

Ладожские ратники завязывают бой, притом новгородский летописец отмечает, что у еми пало много бойцов, но сражение не закончилось прямой и ясной победой относительно малочисленных ладожан. Они отошли на некий малый остров близ побережья озера²⁷. Однако для еми главным обстоятельством, требовавшим заключения мира (или хотя бы перемирия), стало присутствие значительно большей силы на озере – Ярослава и новгородцев. Иначе говоря, враг, попав в рискованное положение, настроился покончить дело без нового кровопролития.

Мир, хотя бы временный, был бы разумной мерой. Ладожский посадник Володислав совершил роковую ошибку, в молодечестве своем, без княжьего решения, отвергнув предложение захватчиков о переговорах, о мире. Те получили альтернативу: погибнуть под натиском превосходящих сил или бежать… а бежать лучше налегке, притом предварительно отомстив русским за недавний рейд князя Ярослава. Поэтому русских пленников безжалостно перебили в стане неприятеля. Лишь после расправы с полоном емь «побежала».

Ее преследовали, а на финальном этапе союзные новгородцам племена ижорян и затем корелы производили своего рода «зачистку местности». Две тысячи убитых – потери по тем временам просто катастрофические. Иначе говоря, формально противника отбросили, разгромили, растоптали… А по сути военный успех граничил с политическим поражением: кровь русских пленников – страшная плата за дерзость и гордыню ладожского наместника. Но, в какой-то степени, и за медлительность новгородского ополчения. А без него, с одной дружиной, бросаться на вражеское воинство было опасным делом, потому князь и не ринулся в сечу с безрассудной стремительностью…

Очевидно, сами новгородцы первостепенную вину за произошедшее увидели в действиях новгородского посадника по имени Судимир. Князь, многоопытный политик и воин, понимал: да, совершена ошибка, но медлителя, сделавшего ее, стоило бы поберечь для будущих битв… хотя бы с той же емью. И Ярослав Всеволодович скрывает Судимира от лютой ярости новгородских вечевиков у себя в насаде. Суд хорош, когда ведется с холодным умом…

Князь был безусловно прав, отводя неутоленную злобу толпы от потенциальной жертвы. Впоследствии, вероятно, гнев новгородцев улегся, и они решили не мстить ни посаднику (Судимиров двор, правда, разграбят позднее, во время большого новгородского мятежа), ни ладожанам с их ретивым храбрецом-лидером. Но и помогать им больше не стали, рано уйдя в Новгород.

В этом эпизоде Ярослав Всеволодович выступает скорее как стратег, нежели в качестве тактика. Лично он не вступает в бой, однако общее руководство происходившим – за ним. И чисто стратегически гибель чужого войска на Ладоге – большая удача. Жаль только куплена она неприемлемой ценой.

Все успехи и достижения Ярослава Всеволодовича, связанные с Господином Великим Новгородом, были возможны только в одном случае: князь сохраняет смиренно-дружелюбное отношение к своей родне и блюдет уроки Липицкой битвы: не воюй со своими! не враждуй со своими! Великим князем Владимирским и старшим среди князей Северной Руси являлся в ту пору его старший брат Юрий Всеволодович. В 1229 году тень вражды легла между ними.

Некие наушники-кляузники привели Ярослава Всеволодовича в состояние ярости и стремления к раздору с великим князем. Он даже принялся создавать коалицию против него. Но все-таки трагедия 1216 года по-прежнему владела умами братьев, кошмар ее не отпускал сердца, когда-то просветившиеся смирением. Юрий Всеволодович собрал князей на съезд в Суздале. И там произошло всеобщее примирение. Все князья, включая Ярослава, вновь признали полновластие Юрия и целовали ему крест 7 сентября 1229 года, в канун Рождества Богородицы. Летописец подчеркивает: праздновали вместе, разъехались веселы и с богатыми дарами от великого князя. Тот не поскупился даже на подарки для приближенных своей родни.

Невозможно видеть в истории только политику, экономику, социальные процессы. Без стержня веры история – хаос, без предохранителя нравственности история вообще превратилась бы в какой-нибудь чудовищный промискуитет. Поэтому трудно отделаться от впечатления: в 1229 году бес приступал к душам русских князей, и в первую очередь к душе Ярослава Всеволодовича, но тот, наполовину соблазненный, всё же удержался от великого греха. Есть в этом красота мудрой зрелости и сильной веры.

В 1234 году он явился с новгородскими и переяславскими полками под город Юрьев²⁸, захваченный десятком лет ранее немецкими рыцарями, устроившими там беспощадную резню²⁹. Недалеко от Юрьева немцы получили от них страшный удар. Рыцари отступили на лед реки Омовжи. В новом жарком бою немецкое войско потерпело поражение. Тяжеловооруженные всадники проваливались под лед и тонули. Те, кто сохранил жизнь, бежали. Немцы оказались вынуждены в скором времени пойти на мир с Новгородом. Они приняли все условия, продиктованные победителями.

Столкновению предшествовал конфликт с немцами, вызванный неслыханной дерзостью последних. Ливонцы давно могли стать объектом контрнаступления со стороны Руси. И князь Ярослав Всеволодович неоднократно затевал такой поход. Но если у него была решимость нанести ответный удар, то новгородцы и псковичи с подобным действием не торопились. В обоих городах опасались установления безраздельной власти князя, а потому противодействовали ему. Притом Псков готов был сражаться с оружием в руках и даже пригласил к себе в союзники немецкую Ригу. Планы Ярослава Всеволодовича все время разбивались о планы вечевиков…

Он готов был порвать с Новгородом, а вечевики отыскали ему на смену иного князя.

Н. М. Карамзин с грустью констатировал: «Вообще Ярослав не пользовался любовию народною»³⁰.

К тому же Новгород страшно пострадал от голода, вызванного несколькими годами недорода: тысячи людей умерли, ратный ресурс республики ослаб. Воевать боялись – кем воевать?! Люд новгородский тьмочисленно в домовины на вечный покой улегся… тут бы свое сохранить. Князя вновь приняли к себе, но против него выступили новгородские оппозиционеры, соединившись с недовольными во Пскове и вызвав у немцев желание половить рыбку в мутной воде Руси. Оппозиция проиграла вчистую, а вот немцы ударили всерьез. В 1233 году они взяли новгородский городок Тесов, пленили и забрали к себе тамошнего воеводу – Кирила Синкинича из новгородского боярского рода. Ожидали, вероятно: у соседей раздоры, ответить не решатся. На захват Юрьева не ответили ведь? А сколько времени прошло! Однако на сей раз Русский Карфаген встрепенулся: враг ударил непосредственно по владениям республики… и если опять оставить его экспансию без должной реакции, то станет приходить вновь и вновь.

И вече дало Ярославу Всеволодовичу карт-бланш: собирай ополчение по всей Новгородской земле, веди свои полки, бей, княже, мы с тобой!

Наконец-то! Долго запрягали.

Летопись повествует: «Иде князь Ярослав с новгородцы и со всею областью и с полкы своими на немцы под Гюргев; и ста князь, не дошед града, с полкы, и пусти люди своя в зажитие воеватъ; немцы же из града высунушася, а инии из Медвеже головы на сторожи, и бишася с ними и до полку [дошли]. И поможе Бог князю Ярославу с новгородцы, и биша я и до рекы, и ту паде лучших немец неколико; и яко быша на речке на Омовжи немцы, и ту обломишася [на льду], истопе их много, а инии язвенив бегоша в Гюргев, а друзии в Медвежью голову; и много попустошиша земле их и обилие потратиша… И поклонишася немцы князю, Ярослав же взя с ними мир на всей правде своей; и возвратишася новгородцы здравивси, а низовец³¹ неколикопаде»³².

Таким образом, Ярослав, подвергая ограблению земли, принадлежавшие немцам (это и есть война «в зажитие»), вызывал их на контрдействие. Юрьев-Гюргев считался весьма укрепленной позицией, штурмовать его – большой риск. Но если немцы, затворившись в стенах, ничего не предпримут в ответ на действия Руси, местное население почувствует их слабость и может восстать. Таким образом, князь вынуждал рыцарей «показать силу». Те ударили с двух сторон: один отряд прибыл из Оденпе (Медвежья голова), а второй пошел на вылазку из самого осажденного Юрьева. Русские, выглядевшие как беспечные грабители, оказались готовы к бою и обрушились на врага всей силой. Оба немецких отряда были разгромлены, понесли страшные потери, бежали.

Основной результат победы – даже не столько мир «на всей правде» князя Ярослава Всеволодовича (а значит, немцам придется очистить Тесов), сколько урок, полученный рыцарством. «Натиск на восток» резко затормозился. Русь на несколько лет избавила себя от немецкой агрессии. И еще один итог, который окажется ясен лишь в далекой перспективе: княжич Александр мог получить от отца науку – вот так бить литву, а вот так немцев… учись, сынок. Потом пригодится.

Быть может, сын и отец, небыстро передвигаясь на конях, вели тогда, у реки Омовжи, неподалеку от стен юрьевских, примерно такой разговор:

– Сынок, они смотрят на нас со стен, яко орёл на утицу. Смечают, сколько нас. Видят токмо тех, кого я им видеть позволяю.

– Ведаю, отец.

– Ведаешь, сыне. Да не всё. Один Бог волен решать, кому отдана победа, а кто ее лишен. Поэтому езди неспешно, мерзни, выгляди беспечным, словно бы на охоту собрался, а сам молись.

Позади ехали два сокольника с хищными птицами наизготовку, только колпачки с голов птичьих не сняты.

Морозец стоял серебряный. Снег, по недавней оттепели размякший, схватило настом. Кольчуги и плащи заиндевели. Бороды и усы обметало белою паутиной. Отец смотрел на Александра с нежностью. Как бы щек отрок не обморозил…

Дать ему руку сей день опробовать? Опасно. Немец – враг искусный. Подставлять ему наследника – дело нестаточное… Но ведь обидится. И прав будет в обиде своей. Сыну без малого тринадцать, самое время твердеть в воинской науке. Сам-то Ярослав в тринадцать на половцев ходил и рубился, бывало, в общей гуще. Никто не спрашивал: сколько лет тебе, княжич? Вот только он у отца был не старшим сыном, не наследником, не надеждой и опорой, а так… вроде костяной лодии из игры в шахи.

Так позволить или не позволить?

– Что? Молиться? – переспрашивает княжич.

Не разберешь, что у него в голосе: насмешка или удивление?

– Просто повторяй безмолвно: «Господи, помилуй мя!»

Сын взглянул на отца испытывающее: не шутка ли? Нет, инако отец смотрел бы, восхотев шутить.

Княжич перекрестился.

Всё. Началось. С башни пустили черный дым – как видно, знак тем бойцам конным, кои днем ранее прискакали из Медвежьей головы и спрятались за холмами, в голом по зимней поре осиннике.

Растворяются ворота крепостные. Из Гюргева спешно выезжают окольчуженные всадники с копьями.

– Послушайте-ка меня, вои! – голосом, яко труба иерихонская, взывает Ярослав Всеволодович. – Выходите из шатров и садитесь на коней! Берите оружие! Пришел час пить смертную чашу, и не бойтесь, ибо сам Господь с нами, и родичи мои, святые братья Борис и Глеб!

Рядом с Ярославом меченоша разворачивает стяг княжеский с Борисом и Глебом. Поодаль встает стяг с Богородицей – суздальский. Взметывается по ветру стяг третий – со Христом-Вседержителем на престоле, новгородский.

Князь наддает в голосе, и звучит яко истинный гром:

– Сказал царь Давид Псалмопевец: «Оружие извлекают грешники, натягивают лук свой, чтобы пронзить нищего и убогого, заклать правых сердцем. Оружие их пронзит сердца их, и луки их сокрушатся. Лучше праведнику малое, нежели многие богатства грешным. Ибо сила грешных сокрушится, праведных же укрепляет Господь. Как грешники погибнут, праведных же милует и одаривает. Ибо благословляющие Его наследуют землю, клянущие же Его истребятся».

И вот уже русский лагерь, доселе выглядевший беспечным сборищем уставших от осады ратников, загудел растревоженным ульем. Конники быстро вставали в воинском порядке. Поехали, понеслись отряды встречать немцев.

Ударили копья в щиты! Ударили клинки по шеломам! Ударили стрелы в живую плоть!

Пали первые мертвецы.

– Говорил нам царь Давид Праведник, – грохотал, перекрывая звуки сражения, Ярослав Всеволодович: – «Господом стопы человека направляются. Когда он упадет, то не разобьется, ибо Господь поддерживает руку его. Молод был и состарился, и не видел праведника покинутым, ни потомков его просящих хлеба!»

Пылала сеча. Княжич вопрошающе взглянул на отца: позволь! позволь! Но тот покачал головой с отрицанием.

Рано. Не сейчас.

Ровно идет бой. Немцы сильны, но и Русь крепка. Падают убитые с коней, стонут под копытами раненые.

Заалели снега кровью.

И вдруг над рекой, над полями, над всхолмиями вострубил рог неистово!

– Славен Господь! – крикнул княжич.

И отец кивнул ему. Это отрядам, вызванным из зажитья и поставленным по низинкам, по овражкам, вдалеке от вражеских глаз, подан знак: бей! Немцы из Медвежьей головы, напавшие на сторожевую заставу, получат удар в бок и в спину, если кто и уйдет из них, то малое число. А эти… вешавшие когда-то русских после взятия Гюргева… эти, если он всё правильно рассчитал, под ударами дружинников вспятятся на реку, а там уйдут под лед.

– Давай, сынок! Поставь руку на немецких головах!

Александр улыбнулся ему с благодарностью, вынул меч из ножен и послал коня вскачь. Полетел, полетел… Его хорошо учили. Ярослав не раз проверял. Его сына учили лучше всех, лучше, чем его самого когда-то!

Отец на мгновение задержался. Закрыл глаза. Добавил недостающие слова царя Давида: «Всякий день милостыню творит праведник и взаймы дает, и племя его благословенно будет. Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир и отгони зло, и живи во веки веков», – открыл глаза и тронул коня…

Если бы с литвой можно было справиться столь же ясно, решительно и быстро, как с немцами, положение Ярослава Всеволодовича и Новгорода Великого, вставшего за его щитом, сильно облегчилось бы. Но литва была неутомимее, энергичнее и, главное, гораздо многочисленнее немцев.

Так, в 1234 году литовское вторжение вновь коснулось города Русы. Враг прорвался к «торгу», то есть к торговой площади города. Ополчение горожан и новгородский гарнизон с боем вытеснили неприятеля из посада. Сражение продолжилось «на поле», исход его неясен. Летопись сообщает, что пало четверо «рушан», но и противник также понес потери; притом литва ворвалась в Спасский монастырь и ограбила его: «И церковь полупиша всю, и иконы, и престол, и чернецы 4 убиша, и отступиша на Клин»³³. Из города весть о нападении полетела к новгородцам и их князю. Ярослав Всеволодович реагировал мгновенно: собрал два отряда – один конный, а другой «судовой» (новгородцы поплыли в насадах по Ловати), двинулся вослед вражеской рати, отягощенной добычей и полоном. С полдороги «лодейщики» вернулись: им не хватило то ли съестных припасов, то ли решимости драться насмерть. Князь отпустил их с миром в Новгород. Конный отряд продолжил движение.

В конечном итоге Ярослав Всеволодович литву догнал. По словам летописи, князь добрался до отходящих отрядов неприятеля «…на Дубровне, на селищи в Торопечскои волости, и ту ся би со безбожными окаянною Литвою. И ту пособи Бог и крест честный и святая София, премудрость Божия, над погаными князю Ярославу с новгородцы: отъяша у них конь 300 и с товаром их, а сами побегоша на лес, пометавше оружия и щиты, и совни, и все от себе. А инии ту костью падоша». Полная победа! Правда, успех достался князю недешево. Летописец отмечает: «А новгородец ту убиша 10 муж: Феда Якуновича тысяцкого, Гаврила щитника, Негутина на Лубяници, Нежилу серебреника, Гостильца на Кузмодемьяни улици, Федора Ума княжадецкого, другое городищанин и иных 3 мужа. А покой, Господи души их в царствии небеснем, проливших кровь своя за святую Софью и за кровь христьянскую»³⁴. Но сколько полегло княжеских дружинников, новгородского летописца совершенно не интересует: пришлый люд, мало не простые наемники…

Война с литвой – стремительная, маневренная, требовавшая неустанной готовности ответить на быстрый набег, отогнать врага или догнать его и отобрать пленников, а желательно перебить всю рать вторжения, – поглощала очень много энергии. К тому же новгородцы, те, кого князь брался защищать, сами порой готовы были «вспятиться» с поля боя, а то и не дойдя до него. Вечевая республика не любила воевать. Разве что если война твердо обещала богатую добычу…

И это еще был легкий, не набравший настоящего масштаба вариант войны с литвой. Когда на русские города обрушится Батый и литва примется рвать ослабевшую Русь, стремясь отторгнуть целые области, а не только вволю пограбить, тогда война станет втрое тяжелее. Но Ярослав Всеволодович и его сын Александр заранее получили навыки ее ведения.

Как потом выяснится, очень полезный опыт…

Выдающийся полководец-отец воспитал великого полководца-сына, поскольку на собственном опыте отточил тактический талант. По словам современного историка Д. Г. Хрусталева, «Невская битва 1227 года, конечно, не может сравниться по значимости с боем князя Александра в 1240-м, но по численности – скорее всего, вполне превосходит: в 1227 году еми (тавастов) было 2 тысячи воинов! А ведь и в 1240 году новгородским сюзереном формально оставался Ярослав – то есть он и победитель шведов. Ледовое побоище на Эмайыге³⁵ в 1234 году вполне сопоставимо по масштабу и результату с успехом Ярославича в 1242-м»³⁶.

Правда, воинский дар его оказался измаран русской кровью: даже липицкая бойня до конца не вырвала из его сердца упований на успех в междоусобных войнах. Вместе со старшим братом Юрием и племянниками из ростовских князей Ярослав Всеволодович ходил против черниговских Ольговичей, старинных врагов Всеволода Большое Гнездо. На сей раз ссора разгорелась из-за претензии князя Михаила на Новгород, встретившей там поддержку одной из боярских партий. Суздальцы, что называется, «не спустили».

Братья жгли и разоряли Черниговское княжество, не зная пощады. Ольговичи, хотя и русские, хотя и православные, а всё же никак не свои. Столь далеко благодатный опыт Липицы не простирался… Притом Юрий рано вернулся во Владимир, а вот Ярослав, как сообщает летопись, «много воеваша»³⁷, то есть прошелся по владениям черниговских князей с особенным старанием. Тот же Д. Г. Хрусталев считал даже, что Юрий Всеволодович пытался остановить рейд младшего брата, однако не преуспел. Историк отмечает: «Старший брат Ярослава, великий князь Владимирский Юрий Всеволодович, пытался упредить междоусобицу, но в бой не вступил. Он был женат на сестре Михаила Всеволодовича Черниговского и пытался примирить родственников. Михаила тогда уже увлекали дела на юге, он готовился захватить Киев и не стал противиться. В итоге, судя по всему, князья замирились»³⁸. Однако источники ничего не сообщают о попытках Юрия предотвратить наступательную операцию на черниговские города. Он скорее «обозначил» союз с братом. Выдвинул полки вместе с Ярославом, но всерьез ссориться с брачным свойственником не пожелал.

Итак, на середину 1230-х годов Ярослав Всеволодович пришел во всем цветении своего воинского таланта и своих грехов. Зрелость проявила в нем великий дар полководца и она же высветила внутренний порок, характерный для нескольких поколений русского княжья: своих, конечно, бить нельзя, но кто тут свои?! А кто не свой, тот либо опасность, либо добыча.

Казалось бы, какой урок смирения получил когда-то Ярослав Всеволодович! А все равно не хватило ему сего урока для полного понимания того, что такое православный правитель. Кое-что услышал из слова Божьего, обращенного к нему, кое-что понял… но не до конца.

Из лучших представителей большой семьи владимиро-суздальских Рюриковичей Господь потом все-таки выбьет этот порок – с помощью монголо-татар.

А пока, казалось бы, звезда энергичного, отважного, свирепого князя-полководца восходит в зенит. Он знаменит. Он бил немцев, литву, емь, черниговских князей. Воинский талант его позволяет среза́ть политические плоды. Новгород – твердо за ним.

1236 год: князь забирает себе Киев. Триумф!

А в 1238 году ему под ноги ложится златовратый Владимир!

Но какой ценой…

Темная громада Орды

В иное время Ярослав Всеволодович предался бы веселью и пирам. Такая честь – встать во главе всей Руси Владимирской! Прежде он и мечтать не мог о подобном возвышении. Но ныне вовсе не радостно, а горестно ему. Золотые ворота владимирские стоят закопченные. В крепостных стенах зияют проломы. Над городом поднимаются дымы. Кровь обильно разлита на снегу. Многолюдные окрестные села превратились в пожарища. Всюду запах гари, всюду плач над мертвецами, всюду пепел и головешки. Тысячи и тысячи могильных крестов, поставленных совсем недавно.

Батый прошелся по Руси, взял и спалил Владимир, а вместе с ним – множество других городов русских. Брат Юрий мертв, он погиб в несчастливой битве с монголами на реке Сить, пали многие иные князья Руси.

И теперь надо вновь переламываться… Уйти следует блистательному полководцу. Пришло время дипломата, с горечью в душе налаживающего отношения с Ордой, чтобы темная ее громада вновь не обрушилась на несчастную Русь и не погребла ее окончательно.

Ярослав Всеволодович, князь головешек, поднимает Русь из бездны, смиряет хаос, наводит порядок. Ему приходится одновременно отстраивать крепостные стены и храмы, разгонять умножившихся разбойников, раздавать уделы по Владимирской Руси тем князьям, кто остался в живых после нашествия Батыя… и ждать новых ударов извне, располагая горстью ратников.

Особенно страшен был 1239 год. Монголо-татары взяли в разные месяцы Переяславль-Южный, Чернигов, Муром и – совсем рядом! – Гороховец. Казалось, их огненный смерч поглотит Русь. Огонь всюду, огонь кругом! И ратной силы в сборе мало – сколько ратников полегло в боях с Батыем у Коломны, во Владимире, на Сити! Но княжеское дело делать всё равно надо. Вот литва захватила Смоленск, средину всей Руси. И Ярослав Всеволодович, собрав то, что удалось наскрести после Батыева разгрома, отвлекается от восстановительных дел, чтобы выйти в поход во главе небольшого дружинного воинства. «Ярослав иде к Смоленску на литву, и литву победи, и князя их ял, а смоляны урядил»³⁹, – рассказывает о последней в его жизни воинской победе летопись. Ярослав Всеволодович дал Смоленску князя и отвел полки назад.

Литву с этой небольшой, но высокопрофессиональной дружинной силой великий князь отогнать еще мог. Разбить Батыя – уже нет. Некем!

В 1243 году великий князь поехал к Батыю, и тот утвердил за ним старшинство среди русских князей Владимирской Руси. Но это был уже статус старшего вассала, подчиняющегося сюзерену – самому Батыю. Именно тогда Русь официально стала в подчиненное положение к Орде. И великий князь никогда не пытался поднять знамя восстания.

Восемь лет Ярослав Всеволодович старался наладить худой мир с ордынцами. Признал, как уже говорилось, подчинение свое ханам. Ездил в Орду, кланялся ее властителям, немало сил положил, отводя угрозу новых нашествий и полного порабощения. Слава Богу, новое великое разорение ему удалось предотвратить.

Прав ли он был в своей покорности? Много споров ведется в наши дни на сей счет. А ответ один, и он очень прост: да, прав, потому что новая схватка израненного, полуживого русского бойца с ордынским богатырем закончилась бы смертью первого из них.

И сыну уже неюный князь передавал печальную науку – как поладить с Ордой…

Может быть, вдвоем они мечтали: еще переменится Орда, а Русь наберется сил, и тогда появится шанс вернуть себе свободу. Далек тот день. И горек хлеб подчинения. Но сейчас воевать с Ордой нельзя. Пока следует поднять Русь из руин.

Монголы вызвали Ярослава Всеволодовича в далекую столицу своей империи – Каракорум. Там князь попал в паутину политических интриг, принял много унижений, был отравлен и скончался в 1246 году по дороге домой. Договорившись с Батыем, из рук его политических противников князь принял чашу с отравой в Каракоруме…

Летописец написал о нем: «Сей… князь великий положил душу свою за все люди свои и за землю Русскую, и причте его Господь ко избранному своему стаду».

Смирившийся конкистадор

Как военачальник, Ярослав Всеволодович познал пик своих достижений между 1226 и 1234 годами. За это время он совершил много великого и заслужил право именоваться поистине звездным полководцем на небосклоне русской военной истории.

Итак, именно в указанные годы князь дважды разгромил литвинов – на Усвятском озере и при Дубровне, причем в первом случае он отражал настоящее большое нашествие. Бог весть, сколь дорого обошлось бы Северной и Северо-Восточной Руси нападение литвы – хотя бы в цифрах полоняников, – если бы Ярослав Всеволодович не справился со своей задачей: разнести неприятеля в щепы. Не просто победить, хотелось бы подчеркнуть, а привести вражеское войско к катастрофе: в условиях многочисленности и постоянного напора литвы иначе тактическая задача ставиться и не могла. Но он справился. Тогда же, в 1234-м, князь поставил барьер экспансии немцев на русские земли. До него немецкое рыцарство в столкновениях с русскими дружинами, во-первых, не терпело крупных поражений и, во-вторых, постепенно прибирало к рукам русские города либо населенные пункты, находившиеся в «сфере влияния» Руси. Ярослав Всеволодович ударил так, что немцы остановились на русском направлении и стояли семь лет. Увесистая вышла оплеуха, надолго она отправила неприятеля в нокдаун.

А впоследствии уже сын, Александр Невский, должен будет со всем этим ожившим рыцарством разбираться.

Наконец, именно на эти годы выпадают в целом удачные боевые действия против финского племени емь. Случались в вооруженном противостоянии с емью и тяжелые ошибки, но в них виновен не Ярослав Всеволодович.

Три больших сражения, выигранных Русью под стягами Ярослава Всеволодовича, плюс удачи не столь значительные, а также успехи, которые выпали на долю князя раньше и позже «пикового десятилетия», например, выбивание той же литвы из Смоленска в 1239-м, – в сумме «натекает» очень значительный объем воинских заслуг перед Русью. И только Бог волен решать, перевешивают ли они кошмар Липицы, а также бойню на Черниговской земле.

Но заслуга намного более высокая, нежели все воинские победы вместе взятые, заслуга стратегическая, давшая надежду всей Руси выжить, не быть пережеванной ордынскими ханами, – это мир на востоке. Тяжелый, унизительный мир, продиктованный победителями побежденным, мог быть намного страшнее. А мог и вообще не состояться. Просто пламя ордынских нашествий поглотило бы Русь и не выросло бы из русского семени великого древа России. Закончилась бы русская государственность без следа. Трудно представить? Ретроспективно – да, очень трудно представить, помня всё величие Московского царства и Петербургской империи. Но если вспомнить, через кости каких великих держав переступил монгольский конь, и не восстали эти державы, не поднялись вновь, то скорее чудом кажется, что Ярославу Всеволодовичу удалось договориться с Ордой.

Мир на востоке дался ему труднее всех прочих достижений. Ведь добиваться его оказалось унизительным делом не только для Руси, но и лично для князя. Он склонил свою голову перед Батыем. Он растоптал свою гордыню. Он отстранил от себя собственный воинский дар, нимало не воспользовавшись им в отношениях с монголами. Завоеватель по складу личности, блистательный конкистадор, вождь дружин, Ярослав Всеволодович смиренно проводил принципиально чуждую его характеру политику.

Не как государь-воин, а как государь-христианин повел он себя. Смирял воинственную натуру, ломал честолюбие, а в конце концов и жизнь отдал ради того же мира с Ордой. В сложившихся условиях, думается, образ действий его был оптимальным.

Но почему великий князь встал на путь унижений ради страны и народа своего? Должно быть, в самые тяжкие моменты судьбы в нем прореза́лся особый слух, позволяющий услышать Бога. Не всякому правителю дается подобный дар, и Ярослав Всеволодович получил его дорогой ценой. Заплатил за него Липицей, смертью брата Юрия и горькой обязанностью видеть великие города Владимирской земли лежащими в пепле, в крови, с распоротым брюхом.

Итак, под занавес жизни Ярослав Всеволодович все-таки научился этим особенным слухом пользоваться.

И спас полуживую Русь.

Печальная судьба. Красивая судьба. Христианская судьба.

Основные даты жизни великого князя Ярослава Всеволодовича

1191 – рождение пятого (на момент рождения – третьего) сына великого князя Владимирского Всеволода III Большое Гнездо.

1201 – начало княжения в Переяславле-Южном.

1204 – участие в успешном коалиционном походе южнорусских князей на половцев.

1209 – краткое и неудачное княжение в Рязани.

1212 – смерь Всеволода Большое Гнездо; начало княжения в Переяславле-Залесском.

1216 – бойня на реке Липице; разгром коалиции князей, куда входил Ярослав Всеволодович со своим полком. Междоусобная война закончилась примирением ее участников, что позволило Ярославу Всеволодовичу вновь обрести Переяславское княжение. До 1223 года он сидит в Переяславле-Залесском мирно, не участвует ни в каких войнах.

1223 – приглашение княжить в Новгороде Великом. Впоследствии Ярослав Всеволодович будет неоднократно уходить с Новгородского княжения из-за конфликтов с вечевиками, а затем возвращаться на него.

Неудачный поход против литвы, совершавшей грабительский рейд к Торопцу.

Поход к Колывани, разграбление вражеской области.

1226 – разгром огромного литовского войска на Усвятском озере.

1227 – поход на финское племя емь, возвращение из похода с большим количеством пленником и богатой добычей.

1228 – отражение контрудара племени емь на Ладожском озере.

1229 – раздоры со старшим братом великим князем Владимирским Юрием и примирение на княжеском съезде в Суздале.

1231 или 1232 – вторжение вместе с Юрием на территорию Черниговского княжества.

1234 – победа над немецкими рыцарями в битве у Юрьева (Дерпта), заключение с ними мира.

Разгром литвы в тяжелом сражении у Дубровны.

1236 – принятие титула великого князя Киевского.

1238 – после гибели старшего брата Юрия в сражении с монголо-татарами на реке Сить принятие титула великого князя Владимирского.

1239 – изгнание литовского князя из Смоленска.

1246 – кончина, по всей видимости, от отравления медленно действующим ядом в Каракоруме.

Великий князь Александр Невский

Современный историк войн и военного дела А. Н. Кирпичников с восторгом написал об Александре Невском: «За свою недолгую жизнь… князь Александр Ярославич, судя по письменным источникам, провел не меньше 12 битв и военных операций со шведами, немцами, литвой и во всех добился успеха. Для русского полководца того времени это факт удивительный»⁴⁰.

Действительно, как полководец великий князь Александр Ярославич – поистине великая фигура. На небосклоне русской военной истории он ярчайшая звезда. На всем протяжении исторической судьбы Руси от времен первых Рюриковичей до рождения Московского царства ни о ком, ни об одном военачальнике нельзя сказать, что он превзошел Александра Невского. Хотя, казалось бы, Древняя Русь – тот театр, где поставлено великое множество пьес о великих победах. Есть о ком говорить, есть кем восхищаться…

И все-таки пример Александра Невского – уникальный.

Притом к военной стороне его деятельности добавляются стороны совершенно иные, а именно нравственная и политическая, но для русской истории и они имеют значение возвышенно-поучительных. И, конечно же, сторона религиозная: Александр Ярославич не только великий князь Владимирский, а до того Новгородский, Переяславский, но еще и Святой благоверный князь, то есть образец православного государя.

Вернее, в первую очередь – Святой благоверный князь… а уж потом всё остальное.

Вот причина, по которой Александр Невский занимает центральное место в этой книге, ему уделяется столь пристальное внимание и отдан столь значительный объем.

Так сколь много знает современный гражданин России о святом благоверном князе Александре Ярославиче?

Крохи. По большей части то, что написано в школьном учебнике.

Да еще, пожалуй, помнит величественные сцены старого фильма «Александр Невский». В память намертво впечатано жутковатое словосочетание «Ледовое побоище» и связанные с ним картины белых рыцарских плащей с большими черными крестами, жестокой рубки, льда, заваленного трупами. А над полем битвы стоит с мечом в руках строгий артист Николай Черкасов, прекрасный богатырь, светлоокий витязь.

Вот другой вариант – из относительно свежей кинокартины «Александр. Невская битва»: суровый молодой парень изрекает истины евразийства, которые будут сформулированы восемьсот лет спустя. Тоже с большим сверкающим мечом и тоже светлоокий.

Таким рисуют Александра Ярославича творческие личности, любящие князя и преклоняющиеся перед ним.

А вот, для разнообразия, миф, который создали недоброжелатели государя: мелкий полевой командир, деспот, предавший родных братьев и поставивший Русь на колени перед Ордой…

Всё это наполнено – что с одной, что с другой стороны – бешеными страстями, полемическими ударами и контрударами.

Спаситель Руси.

Губитель Руси.

И не хватает как первому, так и второму «портрету» одного: фона. То есть, простите, самой Руси.

Потому что без нее лик Александра Ярославича – хоть белой краской его малюй, хоть черной – витает в безвоздушном пространстве. А на заднем плане видны невнятные цветные разводы, в коих с трудом угадывается некая величественная держава, и ее-то как раз государь то ли спасает, то ли губит.

Между тем молодой Новгородский князь, одолевший немцев в Ледовом побоище, был прежде всего надеждой Руси в трагическую эпоху. Древнекиевская старина рушилась и гибла. На ее обломках возникали новый народ и новое государство. В тот переломный век Русь оказалась особенно уязвимой. Она могла исчезнуть, распасться под натиском внешних врагов. Князь Александр сыграл роль стража, давшего стране передышку, столь необходимую для выживания.

И он вел себя в первую очередь не как отважный воин, храбрый мечник, «вождь дружин», полюбившийся зрителям после кинокартины 1938 года, созданной Сергеем Михайловичем Эйзенштейном, и не как умный дипломат из фильма «Александр. Невская битва». Нет, гораздо точнее выразился замечательный современный исторический публицист А. А. Музафаров: «Александр Ярославич прежде всего – православный государь. И в смысле слова “государь” концентрируется смысл разных сторон его деятельности, смысл слова “государь” как бы “собирает” их воедино и придает им завершенную форму». Совершенно верно: правитель работает иногда умом, иногда словом, иногда мечом, иногда деньгами, но всё это частности, разные аспекты одного, главного. А именно стратегического умения сберечь и приумножить отданный под его руку народ, сохранить в этом народе веру и через народ, силой народа до конца выполнить повеления Божьи, известные порой, как во времена Саула и Давида, одному государю.

Таков и был Александр Невский. Он правил как государь, которому досталась гибнущая земля. И Александр Ярославич не допустил ее конечной гибели.

Что к его времени осталось «величественного»? Увы, это совсем не та Русь, что была при Ярославе Мудром, Владимире Мономахе и Мстиславе Великом. Это ее руины.

Да, Русь пережила в XI – начале XIII столетия величайший расцвет культуры. Воздвигались монументальные храмы, русские живописцы освоили иконопись, мозаику и книжную миниатюру, русские ювелиры переняли у Византии тончайшую технику работы, русские книжники научились создавать изысканно сложные, притом абсолютно самостоятельные произведения.

Но.

Всё это благолепие сопровождалось нарастающим политическим кризисом. Русский корабль как будто попал в полосу штормов, и ураганные ветры срывали с мачт паруса, ломали весла, крушили борта.

Сто лет – сто! – с 1130-х до 1230-х Русь проходила полосу тяжелых междоусобных войн. И если в одном конце страны они на время прекращались, то в другом продолжали идти. Вооруженные свары близких родственников, потомков Рюрика, сделались обычным делом. На полях сражений расставались с жизнью тысячи русских бойцов. Степняк, торжествуя, приходил на Русь, ведомый ее же князьями, нашедшими в кочевых народах неиссякаемый источник военной силы, убивал, грабил, благодарил союзников и ждал нового приглашения. Златокупольный Киев, матерь городов русских, сделался добычей для хищных завоевателей. Его разоряли и громили свои же. Прежде Киев считался столицею, старшим из городов Руси, но где та Русь? Развалилась на множество самостоятельных областей. Сила – за Галицко-Волынской землей, сила за Господином Великим Новгородом, сила за Смоленском и за Владимиро-Суздальским княжеством. А Южная Русь (Киевщина, Черниговщина, Переяславль-Южный) более иных частей страны разграблена и залита кровью. Она еще не бедна, она еще не обезлюдела, но самостоятельной силой уже быть не может. Богатство ее может достаться любому решительному воителю, который протянет вооруженную руку.

Центра, средоточия больше нет у Руси. Разодралась Киевская Русь, окраины ее имеют собственные центры. Силы много! Единства нет.

Страна покрылась сетью трещин, словно заброшенная асфальтовая дорога, которую повсюду пробивают ростки трав…

И вот штормовая полоса, страшная, дорого стоившая, сменяется не затишьем, а чудовищным ураганом. Явился Батый со своими полчищами. Изветшалая конструкция русского корабля не выдержала такого натиска. Деревянное тело поднялось над океаном, закружилось в гигантском смерче и рухнуло на камни. Нет сил сняться с каменных зубов, торчащих из дна морского. Нет сил привести судно в порядок. А волны тянут его к страшному рубежу, где кипит между скал вода, откуда путь один – гибель, распад на мелкие обломки.

Кажется, один исход: бежать с разбитого корабля, который ныне уже не Русь, а призрак единой Руси, надгробие над нею. Спасаться. Бросить бесформенное скопление досок, забрать, что осталось ценного в трюмах, и забыть навсегда, что в прежние годы на пространствах Восточной Европы не было судна величавее и мощнее.

«Черные годы» – вот точное название той эпохи в истории Русской земли⁴¹. После ураганного нашествия монголо-татарских орд Батыя в 1237–1240 годах, когда была перемолота русская сила и подверглись разорению десятки городов, начала складываться система тяжелой зависимости от ордынских завоевателей, державшаяся на страхе перед новыми вторжениями. Новгородские и псковские земли, к счастью, избегли опустошительного разгрома. Но они испытывали сильнейший натиск со стороны шведов, немцев, литвинов.

Русь превращалась во второразрядный регион Восточной Европы, слабела, раскалывалась на множество мелких и немощных в военно-политическом отношении княжеств. От окончательного распада и гибели ее спасли усилия немногих самоотверженных, одаренных и прозорливых личностей, совершенные не без помощи Отца Небесного.

Из них более прочих известен князь Александр Ярославич, прозванный Невским.

Несколько лет ожесточенной борьбы за нерушимость новгородских и псковских рубежей принесли ему бессмертную славу. Звездным часом всей его жизни стало знаменитое Ледовое побоище – победа над немецким воинством на льду Чудского озера.

Но после этого триумфа князь прожил еще два десятилетия. И ему пришлось решать задачи, по сравнению с которыми разгром немецкого рыцарства – головоломка из детского журнала.

Когда-то огромный и могучий, а ныне разбитый до неузнаваемости корабль Руси застыл на камнях у гибельных скал. Его подталкивали к полному крушению – и свои глупцы, и чужие умники… Александр Ярославич стоял с обнаженным мечом рядом с беспомощной деревянной тушей и отгонял тех, кто мог, желая того или не желая, отправить несчастную громаду в последний, смертный путь. А когда устанавливался относительный мир, он менял меч на плотницкий топор и работал не покладая рук, чтобы восстановить мореходность судна, спихнуть его с камней и отвести подальше, на глубокую воду.

Меч, топор, ледяная вода, тени вражеских кораблей в отдалении, едва живая развалина Руси и упрямый человек, который все еще надеется спасти достояние предков. Он очень устал, но, стиснув зубы, всё же делает свое дело, мысленно призывая Бога на помощь.

Пот льется с него градом.

Глубокая ночь кругом, рассвет наступит не скоро.

Холодно.

Вот каким следует помнить Александра Ярославича.

Детство и юность повелителя битв

Точная дата рождения князя Александра неизвестна. Существуют лишь косвенные указания на то, когда он мог появиться на свет.

Специалисты называли разные даты: от 13 мая 1220 года до 9 июля 1221 года. Наиболее правдоподобную версию высказали историки В. А. Кучкин и В. К. Зиборов. По их данным, князь Александр родился 13 мая 1221 года. Во всяком случае, на этот день падает память его небесного покровителя. Крестили младенца во имя святого Александра Римского – раннехристианского мученика, по роду занятий воина⁴².

Княжич был вторым сыном князя Переяславского Ярослава Всеволодовича от торопецкой княжны Ростиславы, в крещении Феодосии. А отцом ее, по наиболее обоснованной версии, был знаменитый князь-воитель Мстислав Мстиславич Удатный. Первая жена Ярослава Всеволодовича происходила из знатного половецкого рода; умерла рано. Все сыновья его, считая и Александра, – от второй супруги, Ростиславы-Феодосии, скончавшейся в 1244 году. Но позднее, незадолго до кончины, в 1246 году, Ярослав Всеволодович, очевидно, женился в третий раз. Современный специалист делает хорошо аргументированное предположение: «Третья жена Ярослава Всеволодовича относилась к ханскому роду и, возможно, была сестрой Батыя»⁴³. Мог ли Ярослав Всеволодович отказаться от третьего брака, пусть не запрещенного, но и не поощряемого, кстати, Церковью? С точки зрения политической – нет: подобные матримониальные комбинации можно отринуть, лишь поставив на кон собственную голову… Вряд ли мачеха могла вызвать любовь у 25-летнего сына великого князя. Но она всему роду Ярослава, включая и его детей от другой жены, обеспечила высокую честь в Орде, а также особые права на престолонаследие во Владимире. Однако и смерть Ярослава Всеволодовича, произошедшая, как не без основания подозревают, от яда (подробнее об этом – ниже), так же могла иметь причиной брачное свойство с Батыем: одно дело – Сарай, и совсем другое – Каракорум, там расклад политических сил иной, и новая сильная фигура из руки Батыевой, видимо, вызвала желание сейчас же снять ее «с доски».

Первенец, князь Федор Ярославич, родился годом или двумя годами ранее. Он скончается в возрасте тринадцати лет и позднее будет канонизирован в чине Святых благоверных князей. Кончина его печальна: отец готовил ему женитьбу, приближался свадебный пир, все ждали веселья, торжества, а вместо этого Бог забрал отрока к себе, прекратив земной срок его. Для младшего брата в смерти старшего заключались урок и притча: силен царь земной, но Царь Небесный сильнее, и в Его руке мир, люди, их судьбы, планы, воля и надежды.

По поводу матери Александра Ярославича в науке долгое время велась дискуссия: кто она? Одно время популярностью пользовалась гипотеза, согласно которой княжна приходилась дочерью Игорю Глебовичу – князю Рязанскому. Однако впоследствии большинство специалистов от этого предположения отказались. А Торопец, кстати, – один из ключевых пунктов в раскладе стратегических сил Северо-Западной Руси.

Младенческие годы Александра прошли, скорее всего, в Переяславле-Залесском, столице отцова удела. Здесь же, в княжеских палатах, он, по всей вероятности, и родился. Хорошее место – красивое (город стоит на берегу большого Плещеева озера, украшен белокаменным Спасо-Преображенским собором 1152 года), отлично укрепленное (периметр городских стен 2 километра, один из самых значительных во всей Северо-Восточной Руси), притом место, наливающееся мощью. Один из современных историков очень хорошо сказал о Переяславле-Залесском: «Это была окраина, которая стремительно набирала силу и влияние»⁴⁴. Еще в третьей четверти XII столетия Переяславль-Залесский – один из «младших городов» Владимиро-Суздальской земли. В войнах с городами «старшими», Ростовом и Суздалем, природными, древними столицами края, он, творение князей, всегда и неизменно стоял на стороне новой, княжеской столицы – Владимира. И оказывался на стороне победителя… Поэтому в начале XIII века город богатеет, проходит через полосу цветения и разрастания. А вес его правителя Ярослава Всеволодовича в политических делах Северо-Восточной Руси чрезвычайно высок. Князь Переяславский мог выигрывать и проигрывать сражения, но всегда и неизменно оставался политическим тяжеловесом.

По праву рождения княжича Александра ожидала высокая судьба⁴⁵. В его жилах текла кровь отца – Ярослава Всеволодовича, великого воителя, деда – Всеволода Большое Гнездо, одного из величайших правителей Древней Руси, и прадеда – Юрия Долгорукого, бешеного конкистадора и созидателя городов. Мальчику на роду написано было не расставаться с мечом и сызмальства примерять на себя наряды большой политики. Его ждала судьба-война, и он прекрасно знал это с самых юных лет. Но и судьба-власть, власть над прекрасными городами, составляющими жемчужное ожерелье Северной и Северо-Восточной Руси. Его с детства учили сражаться, вести войну, судить людей и управлять землей. Род в ту пору был для людей с высокой кровью государя университетом и академией.

Отец пользовался большим авторитетом в Новгороде Великом. Свободолюбивые и самовластные новгородцы несколько раз приглашали его княжить в своей богатой земле, затем ссорились, прогоняли его и приглашали вновь. Даже воевали с ним. Ярослав Всеволодович из-за властного характера с трудом уживался с новгородской вольницей. Но он имел дар военачальника и приносил победы из походов на финнов, немцев и литовцев. На его воинское искусство новгородцы крепко надеялись…

С великим городом у князя установились странные отношения дружбы-вражды.

Уезжая из Новгорода, Ярослав Всеволодович, бывало, оставлял вместо себя молодых княжичей.

В 1228 году семилетний Александр был оставлен вместе со старшим братом Федором и опытными управленцами, боярином и тиуном, в Новгороде Великом – как официальный представитель отца.

Первое его тесное знакомство с новгородцами состоялось в скверных условиях. Русский Север жестоко страдал от голода, случившегося из-за неурожая. Доходило до поедания собачатины и даже человечины. Княжеские дружинники и «судьи» взымали «забожничье» – особую дань, оказавшуюся страшно обременительной в условиях общего разорения. Князя Ярослава в городе если не любили, то уж во всяком случае уважали. Он еще не одержал самых громких своих побед, но уже получил великую славу и большую благодарность, разбив огромную литовскую рать (1226). Иными словами, как полководец Ярослав Всеволодович стоил своего великого сына. Поэтому новгородцы задумали миром просить у него отсрочки со сбором «забожничего» и отзыва «судей», разъезжавших по области от имени князя. К нему отправили гонцов с запросом. Но он не успел ответить. Голод вызвал в столице Северной Руси беспорядки, вылившиеся в большую вооруженную бойню. По боярским дворам прокатились грабежи. Мальчиков-княжичей едва увезли от этого несчастья. В ночь с 20 на 21 февраля 1229 года они покинули город, наполненный мертвецами и сотрясаемый разбоем.

Ярослав Всеволодович воспринял отношение новгородцев к его власти как обиду. А когда они пригласили на его место другого князя, отказался вывести свои отряды из пограничных крепостей Новгородчины. Однако город недолго сва́рился с князем: уже в декабре 1230 года его опять пригласили править.

В ту пору Александр Ярославич мог извлечь из буйства мятежных толп важный урок: даже при самом хорошем отношении к правителю вечевая республика не призна́ет его полновластия, если не будет принуждена к тому силой. Новгородчина – зыбкая почва для любого князя. Она дает богатый доход, но может быстро поменять свое отношение и поискать себе другого князя вместо прежнего, вроде бы столь почитаемого…

Отец вновь посадил княжичей в Новгороде, уйдя оттуда по иным делам. Второй сын его тогда еще не правил, а всего лишь был «лицом» родителя в далеких краях. Но он постепенно впитывал науку державных дел.

Главный помощник отца

В середине 30-х годов XIII века отец стал брать Александра в походы.

Тогда новгородцам противостоял сильный и опасный противник: Братство воинов Христа (Fratres militiae Christi) – немецкий рыцарский Орден меченосцев, образованный в 1202 году. В его задачи входило захватить земли в Прибалтике (Ливонии) и обратить местное население в римско-католическую веру. Орден вел энергичное наступление. Сначала рыцари покоряли языческие племена, но затем схлестнулись со вполне христианским Полоцким княжеством, а позднее вступили в противоборство с Новгородом Великим. К тому времени, когда Александр Ярославич вошел в возраст правителя, немецко-русские боевые действия длились вот уже несколько десятилетий. Борясь с воинствами русских князей, немцы то удерживали меч от жестокого истребления, видя перед собой христиан, то забывали о христианском братстве и рубили, резали, вешали. Так, взяв город Феллин (Вильянди), они повесили весь русский гарнизон…

Вероисповедная близость очень мало тормозила их страсть к завоеваниям.

Закрепившись на приобретенном в первые годы натиска плацдарме, они попытались наложить руку на крупные городские центры. В 1224 году после кровопролитной осады рыцари взяли город Юрьев (позднее Дерпт, ныне – Тарту). Десятью годами позднее под Юрьев с новгородской и переяславской ратью выступил Ярослав Всеволодович и, вероятно, Александр Ярославич. Недалеко от этого города немцы получили от них страшный удар. Рыцари отступили на лед реки Эмайыги (Эмбах). В жарком бою немецкое войско было разбито наголову. Тяжеловооруженные всадники проваливались под лед и тонули. Любопытно, что известный эпизод фильма «Александр Невский», где тяжелые доспехи утягивают немецких рыцарей ко дну и они принимают жуткую смерть в трещинах меж льдинами, взят кинематографистами из битвы на реке Эмайыге.

После поражения под Юрьевом немцы оказались вынуждены в скором времени пойти на мир с Новгородом, приняв все условия, продиктованные победителями.

Был ли в том победоносном походе вместе с отцом и отрок Александр? Источники не содержат известий на сей счет. Но ничего невозможного тут нет: 13 лет для княжича достаточный, по представлениям Средневековой Руси, возраст, чтобы на практике набираться науки войны и управления. В том числе с оружием в руках. Скорее всего, отец забрал с собой сына, об этом можно говорить с большой уверенностью.

И уж совершенно точно, что в ближайшие годы Александру Ярославичу пришлось участвовать в переговорах с орденскими немцами, даже вести переговоры самому. Примерно в 1236 году в Новгород к молодому Александру, полновластному князю, приезжал Андреас фон Вельвен, вице-магистр Ордена меченосцев. Видимо, немецкий посол просил совместного участия в походе на литовцев. Александр Ярославич своей дружиной и силами Новгорода не участвовал в походе, а псковичам участие не запретил, и они отправились на войну. Кончилась рыцарская затея катастрофой… Именно тогда, в 1236 году, когда литвины нанесли им поражение в болотистой местности при Сауле (Шяуляе), положив на месте одних только рыцарей из Ордена меченосцев около полусотни⁴⁶, немецкая власть в Прибалтике повисла на волоске. Летопись Новгородская сохранила всего несколько строк об этой встрече с германским послом «Андреяшем»: «Некто от Западныя страны, иже нарицаются Слуги Божия, от тех приде в Новгород, хотя видети возраст Александров дивный⁴⁷; видев, Андреяш князя Александра, и к своим возвратися и рече: “Прошед страны и языки, не видах таковаго ни в царех царя, ни в князех князя”»⁴⁸. То ли Бог, то ли собственная мудрость, то ли осторожность бояр новгородских избавили тогда юного князя от гибели в обреченном предприятии немцев.

С 1236 по 1240 год Александр Ярославич непрерывно княжил в Новгороде, выполняя волю отца.

Тот занял Киевский великокняжеский престол и отчаянно нуждался в крепких тылах.

По Северо-Восточной Руси пронесся губительный вихрь Батыева нашествия. Города стояли в руинах, многие князья легли в сырую землю. Во время Батыевой рати пал и великий князь Владимирский Юрий – старший среди правителей северо-восточной части русских земель. Его место на великокняжеском престоле занял Ярослав Всеволодович. Так обстоятельства вынудили Ярослава Всеволодовича переместиться из Киева во Владимир. На Киевщине князь оставил наместника.

Перебравшись на Северо-Восток, он постарался навести мало-мальский порядок в стране, приведенной к полному хаосу.

Нашествие Батыя и его монголо-татарских туменов прошло в отдалении от князя Александра Ярославича. Новгород Великий страшное вторжение не задело. Но раскаты далекой грозы и холодный блеск губительных молний тревожили и его самого, и всю Новгородскую землю.

Шел год 1237-й.

Александру исполнилось 16 лет. На его счету пока не было ни битвы на Неве, ни разгрома немцев на Чудском озере, ни победы над литвинами у Торопца. О монголах он слышал немногое. В 1223 году неведомый народ появился из глубины степей, ударил на хорошо известных Руси кочевников-половцев и стал теснить их. Когда русские князья решили в союзе с половцами нанести ответный удар, им удалось собрать большое войско. Сильнейшие князья Южной Руси составили коалицию для совместных действий. В древние времена, бывало, подобные коалиции смиряли буйный нрав половецких захватчиков… Но с монголо-татарами вышло иначе. Грянула битва на реке Калке, и войско князей-союзников потерпело тяжелое поражение, а многие из них остались на поле боя. Княжич много раз спрашивал отца: «Почему же они проиграли, ведь они объединились, собралась такая сила?!» А отец объяснял ему: «Не до конца объединились, каждый вел свою дружину, каждый был сам себе голова и действовал, как хотел». «Но почему?» – спрашивал отрок. «Из-за гордыни. Гордыня – мать грехов».

И теперь всё повторялось. Купцы из-под Рязани, Владимира, Суздаля, Переяславля неслись, не разбирая дороги, в безопасные места, и там они рассказывали вещи поистине устрашающие. Пришел враг, многочисленный, словно саранча. Некий степной царь Батый ведет море людское, и всех, кто бы ни встал против него, губит, затопляя ратниками своими.

За купцами шли толпы беженцев. Рассказы из их уст способны были устрашить и неробкое сердце: «Вот встал у Батыя на дороге князь Рязанский и погиб, и дружина его погибла, и город его предан огню». Дерзко вели себя удальцы рязанские, храбро встали на бой, а те, кто в бою уцелел, гнались за Батыем, били его отряды, неся месть на концах своих клинков. Но Бог не помог дерзким и мстительным, размолота сила рязанская. «А вот великий князь Владимирский Юрий выставил большое войско во главе с сыном своим Всеволодом. Гордо реяли русские стяги: не звал Юрий Владимирский помощи из других земель, надеясь на собственную мощь. Но не устоял…» Только новгородцы прислали отряд, и от десятка израненных ратников, уцелевших от всего отряда, вечевая республика потом узнала страшную правду: у Коломны погибло великое войско. Александр Ярославич жадно слушал рассказ, призывал повторять подробности сечи еще и еще раз… Выходило: дрались отважно, не бежали, срама на полках русских нет. Даже дорубились до какого-то знатного вождя и положили его мечами. Но не помог Бог гордым. Пал город Владимир, столица Юрия – дяди Александра Ярославича. И другие города Владимирской Руси пали, словно свежескошенные колосья на поле жатвы.

Доносились издалека слухи странные: то обнадеживающие, то тревожные. Как будто великий князь Юрий собирает новое войско в лесах на реке Сить. Лениво, без спешки тянулись к нему отряды из разных городов. Верили: да кто может сломить силу Владимирской Руси, силу громадную, силу неизмеримую? Исстари здесь говорили о себе: «Шлемами Дон можем вычерпать!» В поражении у Коломны видели случайность, надеясь в новой битве переломить ситуацию, разгромить неведомый народ. Потом старые слухи сменились новыми: не помог Бог ленивым. Пришли полки к месту сбора поздно, воинского порядка устроить не успели, да и явились не все, а народ чужой свалился на них, как снег на голову. Был бой. Но какой? Без славы и пользы полегли русские воины близ реки Сить. Только одно в утешение: выполнили свой долг, жизни отдав за отечество, за землю Русскую, за святые храмы.

Принял свой смертный час и великий князь Юрий.

А Батый шел на север, и вот уже он стоит у Торжка – города, составляющего важную часть государственной территории Новгородской вечевой республики. Две недели били неприятельские воины по Торжку из по́роков (камнеметных машин). Неслись, загоняя коней, из Торжка в Новгород тайные гонцы. «Спасите! – криком кричали они. – Пришлите князя Александра с дружиной, пришлите великое ополчение новгородское!» Но сдвигать новгородскую силу для спасения Торжка было ходом рискованным: если поляжет княжеская дружина и боярское ополчение, кому потом оборонять сам великий город на Волхове?

В итоге Батыевы воины взяли Торжок, перебили горожан, разорили и спалили город. До Новгорода они не дошли – устали, понесли потери. Монголы повернули назад у памятного места Игнач-крест, близ реки Полометь. Радовались спасению новгородцы, видели в своем избавлении волю Господню. Но пройдет несколько лет, и придется Новгороду платить дань Орде.

Пока шел Батый по Северной Руси, громя дружины, сжигая города и разоряя села, на Юге за власть над богатым Киевом соперничали трое сильных князей: отец Александра князь Ярослав Всеволодович, государь огромного Черниговского княжества Михаил Всеволодович, могучий правитель Галича и Волыни Даниил Романович.

И не помог Бог корыстолюбцам.

Взял было Киев Ярослав Всеволодович, но скоро вынужден был уйти оттуда. Как только князь услышал, что брат его в гробу, а славный город Владимир обращен в уголья, так быстро сошел с Юга и побежал спасать от хаоса и полного разорения Русь Владимирскую. Киев для него оказался потерян навсегда.

В 1238 году сел на его место в Киеве князь Михаил Черниговский. Но и он долго не усидел: вторглись в Черниговскую землю конники Батыя и сделали ее пустой…

В 1240 году Даниил Романович решил воспользоваться тем, что главный его противник на Юге Руси, князь Михаил Черниговский, лишился княжения под ударами татар и бежал к венграм; теперь не было самой грозной силы, мешавшей Галицкому князю осуществлять его планы. Он выбил из Киева слабого, случайного князя Ростислава Мстиславича Смоленского и посадил там своего вельможу Дмитра. Для державы, созданной усилиями Даниила Галицкого, Киев являлся полезным добавлением – богатый город на окраине. Что же касается призрачного старшинства среди русских князей, то галицкий правитель относился к нему как к неисправной игрушке: ни пользы, ни удовольствия, одни хлопоты. Великокняжеский титул для него, прагматика до мозга костей, значил немного.

1240 год – время такого же триумфа и преуспеяния для Даниила Романовича, как 1238-й – для его главного «оппонента» Михаила Черниговского. И триумф этот закончился точно такой же трагедией.

Что делали эти трое, пока Батый кромсал и увечил Русь? Искали обогащения и славы. Что дал им Бог? Наказание.

Так, во всяком случае, события, связанные с Батыевым нашествием, выглядели из Новгорода, питавшегося слухами, рассказами очевидцев, донесениями доверенных людей.

Монголо-татары осадили Киев, разбили стены по́роками и в жестокой сече сломили упорное сопротивление защитников. Дмитр оказался в плену. Затем победоносные тумены вторглись на земли новосозданной державы Даниила Галицкого. Сам князь бежал к венграм, как до него и Михаил Черниговский. Две столицы его – Владимир-Волынский и Галич – пали. Но некоторые города, превосходно укрепленные, выстояли. Так, неприятный сюрприз ожидал захватчиков у Кременца. Летопись сообщает: «Видев… Кременец, тверд град Данилов, его же невозможно прияти [захватить], и отыде от него». Тяжело дался и захват Колодяжена: эту твердыню не удалось взять силой. Лишь убедив жителей открыть ворота, враг вошел внутрь и устроил бойню. Как видно, дорого стоило штурмовать мощные укрепления городов Юго-Западной Руси. Пленный Дмитр, видя опустошение своей страны, дал неприятельскому командованию совет поторопиться с походом на соседнюю Венгрию, сказав, что возиться со здешними крепостями придется долго, а за это время венгры успеют собраться с силами, организовать отпор. В итоге завоеватели прошли Галицко-Волынскую землю, нанеся ей большой урон, но не разорив до конца. Однако… придет время и склонится гордое Галицко-Волынское княжество перед Ордой.

Минуло несколько лет. В 1246 году вызвал хан к себе в ставку несчастного разоренного князя Михаила Черниговского. Знал он великую славу – сидел когда-то на славном престоле Киевском. Узнал потом горечь поражения и позор изгнания. Теперь поехал он в Орду на поклон к Батыю.

В ханской ставке пришлось побывать всем сколько-нибудь значительным русским князьям того времени… Там черниговский правитель принял смерть за веру, прославившую его в памяти потомков. Возможно, годы позора, странствий, лишений помогли Михаилу Всеволодовичу понять, сколь бренна слава земная, сколь быстро может упасть великородный человек с высоты своего положения. Дух его, таким образом, наполнился смирением и подготовился к подвижничеству.

Вот лаконичный рассказ летописи о гибели Михаила Черниговского в Орде. «Того же лета Михайло, князь Черниговскый, со внуком своим Борисом поехаша в татары, и бывши им в станех, послал Батый к Михаилу-князю, веля ему поклонитеся огневи и болваном их. Михайло же князь не повинуся велению… но укори его и глухыя его кумиры. И тако без милости от нечистых заколен бысть, и конец житию прият месяца семтября в 20 день [1246 года] на память святого мученика Евстафия. Батый же князя Бориса отпусти».

Иными словами, от князя потребовали поклониться языческим идолам и пройти меж двух зажженных костров – поступить так, как поступали большинство русских князей, являвшихся в Орду. Он счел подобное поклонение несовместимым с христианской верой, а «кумиры» объявил «глухими», то есть простым деревом, не несущим в себе ничего божественного. За верность Христу князь поплатился жизнью.

Но смерть его стала доброй вестью для всей Руси. Не сломили князя Михаила, выстоял!

Далеко на Севере, узнав о подвиге его, может быть, сказал своим дружинникам и боярам Александр Ярославич: «Братья! Не забудьте имя его славное. Этот первым из нас победил Орду. Должно быть, смиренным помогает Бог».

Но до звенящей победы святого Михаила Черниговского еще много лет. А пока… пока Русь пылает и стонет.

Чтобы понять, в каком состоянии пребывала Русь после монгольских нашествий, полезно взглянуть на нее со стороны, глазами иноземца – францисканского монаха Иоаннаде Плано Карпини, проезжавшего по южным ее областям в 1246 году. Вот его слова: «[Монголы] пошли против Руссии и произвели великое избиение в земле Руссии, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев⁴⁹, который был столицей Руссии, и после долгой осады они взяли его и убили жителей города; отсюда, когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежавшие на поле; ибо этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они в самом тяжелом рабстве. Подвигаясь отсюда, они сражениями опустошили всю Руссию…»

Время от времени Ярослава Всеволодовича упрекают: как же он не помог своему старшему брату Юрию Всеволодовичу во время Батыева нашествия? Струсил? Предал? Все эти эмоции хороши для современного сериала о любовьках офисных менеджеров. Для трезвой оценки ситуации 1238 года, когда в битве на Сити завершил свой земной путь Святой благоверный великий князь Юрий Всеволодович, необходимо задаться двумя вопросами. А позвал ли кто-нибудь Ярослава из Киева на помощь? А успел бы Ярослав, даже если бы его позвали, к битве? События развивались стремительно, и даже полки самой Владимиро-Суздальской земли великий князь не успел ни собрать, ни устроить в боевой порядок – монголы нагрянули слишком быстро.

О другом уместнее поговорить.

У Александра Ярославича был поистине великий отец, может быть, недооцененный летописцами и историками. Ему под руку достались обломки Руси; он несколько лет жизни отдал, собирая из них новое единство. То, что у него получилось, было ниже старой, добатыевой Руси – беднее, скуднее ратями, слабее духом, но все же именно этот государь не допустил окончательного развала державы и ее падения в ничтожество. Из шаткого домика северо-восточных земель, едва собранного по бревнышку Ярославом Всеволодовичем, еще вырастет великая Россия.

Не напрасно славословил ему Н. М. Карамзин: «Ярослав приехал господствовать над развалинами и трупами. В таких обстоятельствах государь чувствительный мог бы возненавидеть власть; но сей князь хотел славиться деятельностью ума и твердостью души, а не мягкосердечием. Он смотрел на повсеместное опустошение не для того, чтобы проливать слезы, но чтобы лучшими и скорейшими средствами загладить следы оного. Надлежало собрать людей рассеянных, воздвигнуть города и села из пепла – одним словом, совершенно обновить государство. Еще на дорогах, на улицах, в обгорелых церквах и домах лежало бесчисленное множество мертвых тел: Ярослав велел немедленно погребать их, чтобы отвратить заразу и скрыть столь ужасные для живых предметы; ободрял народ, ревностно занимался делами гражданскими и приобретал любовь общую правосудием. Восстановив тишину и благоустройство, великий князь отдал Суздаль брату Святославу, а Стародуб Иоанну. Народ, по счастливому обыкновению человеческого сердца, забыл свое горе; радовался новому спокойствию и порядку, благодарил Небо за спасение еще многих князей своих; не знал, что Россия уже лишилась главного сокровища государственного: независимости… Ко славе государя, попечительного о благе народном, великий князь присоединил и славу счастливого воинского подвига. Литовцы, обрадованные бедствием России, завладели большею частью Смоленской области: Ярослав, разбив их, пленил князя литовского, освободил Смоленск и посадил на тамошнем престоле Всеволода Мстиславича, Романова внука, княжившего прежде в Новегороде»⁵⁰.

Ярославу Всеволодовичу приходилось одновременно защищать Западную Русь от литовцев и налаживать отношения с монголами. Долгие, тяжелые поездки в Орду отнимали немало времени. Только сын, молодой, но уже набравшийся опыта воин, мог обеспечить ему покой и верность Новгородчины.

Огромная северорусская область почти избегла ужасов монголо-татарского завоевания. Огонь коснулся лишь ее пограничья: пал Торжок, где погибли знатные люди посадник Иванко, Яким Влунькович, Глеб Борисович, Михалко Моисеевич. После этого победоносные тумены неглубоко вклинились в новгородские земли, неся с собой смерть и разрушение, но вскоре повернули вспять. Главные силы новгородские в поле не вышли, боя не дали. Столица вечевой республики застыла «в недоумении и страхе», как говорит летопись. Может быть, выход ополчения тормозило вече, желая сохранить ресурсы для обороны своего города, может быть – молодой князь, а скорее всего, решение было принято совместно. Торжком пожертвовали, чтобы сохранить столицу. Однако Новгород, слава Богу, от монголов оборонять не пришлось.

Старший из оставшихся в живых сыновей Ярослава Всеволодовича, ставленник в богатом Новгороде и вполне взрослый для дел правления человек, автоматически стал одной из ключевых фигур на «шахматной доске» Северной Руси. На плечи князя Александра легла огромная ответственность: оборона новгородских границ от воинственных соседей. А те, надеясь воспользоваться сложным положением Руси, усилили нажим на Новгородчину.

В 1239 или 1240 году Александр Ярославич «срубил» с новгородцами ряд малых крепостей (городков) по реке Шелони. Как пишет современный историк А. Ю. Карпов, «строительство крепостей… имело целью прежде всего оборону новгородских рубежей от литовской угрозы. Главной из крепостей стал… Городец на Шелони (Старый Порхов), у впадения в Шелонь речки Дубенки. Источники упоминают и другие города: Опоку, Высокое, Вышегород, Кошкин городок».

Тогда же Александр Ярославич нашел себе жену – дочь князя Полоцкого Брячислава, именем Александра. Венчание состоялась в Торопце, откуда происходила мать Александра Ярославича, затем свадебные торжества продолжились в Новгороде. Этот брак имел, помимо счастья молодых, еще и серьезную политическую подоплеку. Полоцк являлся тогда исключительно важным центром русской обороны от немецкого натиска. Тамошний князь был исключительно ценен как союзник.

Бог дал Александру Ярославичу дочь Евдокию и четырех сыновей – Василия, Дмитрия, Андрея и Даниила. Все они пережили отца. Трое последних стали выдающимися политическими деятелями.