Read the book: «Интервью на радио»
(Стенограмма).
– Уважаемые радиослушатели, сегодня у нас в студии редкий гость. Широкоизвестный в узких кругах писатель, имярек такойтович… Встречайте!.. Впервые на радио.
– Приветствую, а вот и я. Узкоизвестный в кругах широких.
– Не скромничайте, дорогой друг. Итак, здравствуйте, как добрались?
– Как обычно, пробки… Голова ещё едет. Руки вцепились в руль.
– Я могу дать вам пять минут расслабиться под нарзан, если вам это поможет. Потом надо будет включиться.
– Давайте включим меня сразу. А нарзан не помешает. Определённо.
– Машенька, нарзан в студию!.. Ну, давайте начнём не торопясь пока… Я честно признаюсь, не придумал, как приступить к беседе с вами. Прикидывал и так и сяк, всё как-то корявенько выходило. Ведь вы – известный оригинал. Может, вы сами хотите что-то сказать для затравки?
– Воспользовавшись трибуной?
– Как бы, да. Вот микрофон… Он, кстати, включён!
(Смеются).
– Хороший повод донести до аудитории свою самую сокровенную мысль.
– Я, пожалуй, воздержусь доносить именно сокровенную мысль. По крайней мере, пока.
– Вы не доверяете мне?
– Было бы глупо не доверять вам. Но…
– Вы не доверяете радио?
– Откровенно говоря, я вообще не люблю радио. (Смеётся).
– Вот так, да?
– Именно. Для меня радио – это что-то сродни загрязнению окружающей среды.
– Любопытно!
– Вы с вашим этим радио засираете эфир. Вы назойливо лезете в уши обывателя. Создаёте шум, который делает среду обитания менее комфортной. К слову, если и случается, что я готов придушить свою соседку – то именно в тот момент, когда она за стенкой включает радио.
– Ваша соседка пребывает в группе риска.
– Мы все состоим в десятках групп риска. У каждого свой хромосомный наборчик.
– Глубокомысленно. Весьма.
– Да…
(Кивают друг другу головами).
– И вы согласились на нашу встречу в студии…
– Исключительно чтобы рассказать аудитории, как я ненавижу радио. Согласитесь, оно того стоило. (Смеётся).
– Ну, каждый волен использовать момент славы у микрофона в силу своих…
– Умственных способностей? Нет! Я бы сказал, в рамках согласия с самим собой. Ведь, если бы я не заявил здесь и сейчас о том, что я ненавижу радио, я бы потом переживал, что упустил подходящий момент. Меня бы одолевали рефлексии.
– А так всё в порядке, да?
– Не сомневайтесь – в самом полном ажуре! И будь моя воля, я бы натравил на вашего брата всякого рода зелёных, налоговиков, энергетиков и МЧС. Кто там ещё? Ах, да! Проверяющих подлинность компьютерных программ. Ну, и главное: психиатров! (Смеётся).
– Ого! А вы, оказывается, идейный оппонент!
(Ржут оба).
– На самом деле, конечно, безыдейный. Ибо непоследовательный. Мне бы поквакать… Включённый микрофон располагает.
– А потом обратно в тину?
– Да, там безопасно. Родная болотная слизь. Этакий первородный «ноу стресс».
– Ядрёный адреналин! Жду позволения вмешаться в развитие событий.
– Валяйте! Вмешивайтесь, развивайте.
– В каком формате вы представляете нашу сегодняшнюю беседу?
– Хм! В формате «формата». Это, кстати, тема! «Формат» – слово недостойное обсуждения, но обсудить его стоило бы…
– Идея! Давайте сегодня будем обсуждать только недостойные вещи.
– Легко. Между нами говоря, любые вещи недостойны обсуждения. Тем более в прямом эфире. Обсуждать что-то вообще как-то недостойно джентльмена.
– Интересная мысль. Будем считать, что разговор стартовал…
– Стартовал, куда ж ему деваться (пригубливает нарзан).
– …На отрицающей волне. Расскажите, что вы больше всего любите делать?
– Фу-у! Как по́шло! Зачем вот так сразу?
– Почему бы и нет? А что, то, что вы больше всего любите делать – это по́шло?
– В определённых кругах, безусловно, да! (смеётся).
– Рискну предположить – в пуританских! (смеётся в ответ).
– И не только.
(Ржут оба).
– Давайте, для разнообразия, и да, чтобы поддержать сложившуюся стихийно отрицающую волну, я лучше расскажу о том, что я больше всего делать не люблю.
– Валяйте! Это не менее интересно.
– На самом деле, это совсем неинтересно.
– Но любопытно.
– Пожалуй, да. Любопытно! Тут вы правы. Ведь мне и самому любопытно… (Озирается).
– Вам?
– Да. Потому что я сам пока ещё не знаю, что я не люблю делать больше всего.
– Так ли? А вы случайно не лукавите?
– Нет, конечно! Ведь я ещё не ответил на ваш вопрос.
– Ага! То есть, узнаете, когда ответите?
– Ну, да. Я же тоже услышу, что я скажу. Вот заодно и узнаю…
– Действительно любопытно. Вы любите себя слушать?
– Конечно, ведь это занимательно! А ещё я люблю собой любоваться… (явно иронизирует).
– Кто же не любит собой любоваться? Я тоже собой любуюсь, время от времени.
– Вот видите! Нарциссизм не порок.
– Не порок! Нет!
(Ржут).
– Ну, так отвечайте!
– А вы так и не задали вопрос!
– И действительно. Косяк! Итак, что вы не любите делать больше всего?
– Больше всего я не люблю… Не люблю больше всего я… Э-э-э… Ну, пожалуй… Покупать и продавать машины. Да! Это я не люблю делать больше всего. Вся эта возня: реклама, объявления, звонки менеджеров и личностей потемнее, презентации, осмотры, тест-драйвы, муки выбора, торговля, выпрашивание ковриков в подарок, пачки денег, страховщики и оформление в ГИБДД… Всё это мне крайне скучно. Я типичный консерватор. За рулём до тех пор, пока телега не развалится. Пока не отвалится глушак.
– Пока не отвалятся колёса!..
– Ну нет, не до такой же степени! Зачём колёсам-то отваливаться? Можно просто проколоться.
– Всем четырём…
– Достаточно двум, кстати… Чтобы автомобилю превратиться в недвигу, а мне – выпасть в ступор. И вот именно потому, что я не люблю покупать и продавать машины, моей машине в отдельный момент времени будет скорее лет восемь, нежели два-три. Последнее, признаюсь, вообще крайне редко случается.
– Очень редко. Да! Дети быстро вырастают… А машины…
– О-о, эти бестии стареют ещё быстрее. Но это, вероятно, не очень интересно вашей аудитории…
– Да. А что ещё вы не любите больше всего?
– Хм… Да, кстати! Ещё больше я не люблю получать загранпаспорт и сдаваться на визы. Более тупого времяпрепровождения ещё поискать…
– А пробки?
– А что пробки? В пробках можно послушать аудио книгу, потрещать по мессенджеру со старинным другом. Ты размещён вполне себе в тепле, уюте, есть крыша над головой, не дует…
– Короче, просто блеск на фоне возни в визовом центре.
– Очень! К слову, я благодарен нашим государевым людям. Теперь паспорт выдают на десять лет. Это бесспорно выдающееся достижение народной демократии.
– Срок действия некоторых виз тоже удлинился за последнее десятилетие…
– Бесспорно. Осталось дождаться эпохи, когда эти десятилетние паспорта начнут выдавать сразу со всеми необходимыми визами внутри.
– И штампами!
– Да, чтобы уже и летать никуда не нужно было. Типа, везде уже был.
– Свежий взгляд на проблему, браво!
(Хлопает в ладоши три раза).
– Вы что-то хотели сказать про «формат»…
– Ага, напоминаете, значит, да?
– В рамках продолжения нашего диалога… Ещё нарзану?
– Не откажусь. Нарзан у вас выдающийся.
– Настоящий! Машенька, нарзан в студию!
– Да. Из самых наинарзанных источников. Каждый пузырёк газа, вероятно, промаркирован голограммой подлинности.
– А каждая молекула «аш-два-о» проштампована знаком качества.
– С некоторых пор в кругу образованных людей принято говорить «дигидромоноксид».
– Как-как вы сказали?
– Дигидромоноксид.
– Демидро-моно-цикл?.. Как ловко вы произносите этот загадочное слово.
– Термин.
– Да-да. Химический термин. И что он означает?
– А вы ещё не догадались?
– Упс… Признаться, вы меня совсем запутали.
– Тогда вопрос на окончательную засыпку. Позволите?
– Что делать! Конечно.
– Что бы вы предприняли, если бы узнали, что ваши соседи употребляют дигидромоноксид?
– Вот прямо так, да?
– Три варианта ответа: «А» – незамедлительно сообщил бы в полицию и вызвал МЧС. «Б» – ничего, это их личное дело. И, наконец, «В» – я и сам им балуюсь время от времени.
– То есть, такой, типа, единый госэкзамен… ЕГЭ.
– Единственный госэкзамен, я бы сказал. По крайней мере, в рамках нашей сегодняшней встречи.
– А что, это интересно. Предложим этот ЕГЭ нашей уважаемой аудитории. Итак, уважаемые радиослушатели, что бы вы предприняли, если бы узнали, что ваши соседи употребляют дигидромоноксид? Вариант ответа «А» – незамедлительно сообщил бы в полицию и вызвал МЧС, присылайте СМС на короткий номер 333. Вариант ответа «Б» – ничего, это их личное дело, присылайте СМС на короткий номер 555. И, наконец, вариант ответа «В» – я и сам им балуюсь время от времени, присылайте СМС на короткий номер 777.
– Ну что ж, ждём ответ от коллективного разума.
– Да, подождём. До конца передачи еще двадцать минут. Нас успеют закидать СМСками. Итак, вы что-то хотели сказать про «формат»?
– Только если этого ну никак не избежать. Ведь «формат» – слово неприличное. Нерукопожатное, если позволите.
– Вот как?
– Это слово-манипулятор. Раньше приличные люди посылали приличных людей на три буквы. И это было нормально.
– И правильно.
– Ибо понятно и определённо.
– В старые добрые времена послать на три буквы – практически осчастливить человека!
– Именно. Представь, ты ввалился из-под проливного дождя в редакцию журнала «Юность». Время после пяти, в канцелярии никого.
– За двухстворчатыми, обитыми дерматином, дверями – Сам!
– Да, Сам. Уточним для непосвящённых: Борис Николаевич Полевой, автор нетленки «Повесть о настоящем человеке», по совместительству главред. Сидит у себя в кабинете, дымит папиросой, вносит корректуру. По сукну письменного стола разбросаны пробные оттиски, расчерканные высочайшим красным карандашом.
– Спустили из ЦК!
– Да, секретать ЦК Николá Нидворáевич Народный прислал с партийным курьером. Завтра номер подписывать в печать. Надо срочно переделать гранки скандальной повести некоего молодого, но модного, гордого и гоношистого писателя. И зовут его…
– Известное дело, Василь Палыч Аксёнов.
– Конечно, Вася!
– Кто ж его не знает?
– Да. Стиляга из Москвы.
– Но не переделать нельзя. Иначе будет скандал.
– Сам Никитá Никашалóтович Недреманный взбесится. Задаст такого леща, что и Лёша Аджубей потом не отмажет.
– Полетит голова Бориса с плеч. Прикроют журнал.
– И вот тут ты такой, со своей повестью. Вода струячит с твоего плаща, с твоей шляпы. Ботинки твои неприлично наследили. И тут ещё рукопись эта злополучная в папочке картонной с завязочками. Смотрит на тебя Борис Николаевич грустными глазами. А надо сказать, что и сам Борис Николаевич буквально вдолбил свой никнейм в сонм величайших советских писателей практически одной своей главной книгой. Как, кстати, и Михаил Александрович Шолохов, да.
– Простите, резануло ухо слово «никнейм»…
– Согласен с вами, некрасивое импортное слово. Но, скажу – «псевдоним», новодельное поколение меня не поймёт. Ведь настоящая фамилия Бориса Николаевича была Кампов. Так вот, и Василь Палыч Аксёнов, о котором зашла речь, даром, что в те годы начинающий, но мы-то с вами уже знаем наверняка, что это крупнейший русский писатель двадцатого века! То есть, рисуйте ситуацию: сидит мэтр, правит гранки другого мэтра, и тут ты, сирый, со своей тощей нетленкой под мышкой. И вода с тебя на пол струячит. Так вот… Смотрит на тебя Борис Николаевич грустными глазами, качает головой и говорит… Кстати, да, как вы думаете, что он тебе говорит?
– Известно что… Иди-ка ты, говорит, на холуй!
– Вот! И это, заметьте, в те времена считалось уместным, достаточно пристойным и ободряющим. Вполне себе по-рабочекрестьянски.
– А главное – искренне!
– Вот именно! Люди были в те времена душевные. Если посылали – то от всей души!
– Иначе и не посылали…
– А зачем иначе? Если надо где иначе – на столе нарисуется гранёный графинчик. В нём известно… «Столичная». Та, настоящая, из бутылки с гостиницей «Москва» на этикетке.
– По три шестьдесят две.
– Нет, старик. На тот момент по три двенадцать. Три рубля за водочку и двенадцать копеек за тару. На пятьдесят копеек водка подорожает лишь в мае семьдесят второго. И это будет знаменитый «Коленвал».
– Коленвал?
– Да, буквы в слове «Водка» прыгали на этикетке, словно коленвал в профиль. Оттого и прозвали любимый напиток советских механизаторов, металлургов и шахтёров, слесарей и сантехников, а также докторов, старших и младших научных сотрудников, студентов и прочих, прочих, прочих…
– Имя им легион.
– Кстати, именно с этого постановления Совмина пошла практика торговать водкой с одиннадцати часов утра. В ленинский час…
– В Ленинский? Почему?
– Если положить юбилейный рубль, выпущенный в шестьдесят седьмом году к пятидесятилетию Октябрьской революции на циферблат будильника, то Ленин рукой укажет точно на одиннадцать часов.
– Какое изящное наблюдение!
– Достойное двух бокалов нарзана!
– Верно… Машенька, два нарзана в студию!
(Чокаются).
– Только что-то мы отбились от нашей темы. Как там с «форматом» обстоят дела?
– Ах да! «Формат». Ох, и неприличное ругательство!
– Почему?
– Ну как же? Я ж вам только что про заботливое рабоче-крестьянское ругательство рассказывал.
– Душевное!
– Ну, конечно! А что такое «формат»? Это ж форменное вредительство. Это ж пудрёж мозгов. Это, наконец, просто трусость и низость…
– Поясните!
– …Человек старается. Пытается донести до аудитории свой проект. Разродиться, так сказать, хитом, книжкой, постановкой, выставкой… Блокбастером, наконец! Кому что…
– Творческий люд – он разный бывает…
– Да. И вот сидит этот… На выбор: продюсер, редактор, худрук.
– И не посылает на три буквы, а…
– Заявляет, что это «не наш формат». А сам вежливо так улыбается. Удачи желает в творческих поисках…
– О, какой лицемер!
– …В поисках своего издательства, своего продюсерского центра. Своего театра, наконец.
– То есть, «обивай пороги» дальше…
– Гадёныш просто. Да.
– Это из личного, или наблюдение какое?
– Хотелось бы сказать, что наблюдение. Но, к сожалению, коснулось лично. Не то чтобы больно, но знаете… Вот, словно жабу потрогал. Вроде током не ударило и ладно… (Махнул рукой).
– А вроде и опроказился.
– Да! И ходишь теперь такой… Сам себе лепрекон.
– А я вам руку пожал. (Смеётся).
– Недальновидно поступили. (Смеётся в ответ).
(Долго ржут).
– Да. Ну вот значит. Отправил я рукопись новой повести в издательство.
– У вас есть новая повесть?
(Гость студии кивает).
– Две-три всегда найдутся. Дело не в этом. Не перебивайте!
(Ведущий вскидывает вверх руки).
– Вообще я человек тщательный. Текст повести созревал года полтора.
– Пока не вызрел!
– Пока не перезрел. И вот, когда я делаю очередную энную вычитку и понимаю, что не хочу исправить ни единого слова, ни единой запятой, я начинаю подыскивать издателя.
– Издательство.
– Издателя. Это для непосвящённых – издательство. На самом деле, издательство – существо неодушевлённое. С него спрос невелик. Там какие-то нонеймовые тётки-редакторши. Связи с ними нет. Только обезличенный имейл и секретарша на телефоне с дежурными фразочками.
– Позвоните завтра!
– Скорее: «позвоните месяца через два». Завтраками кормили в старые добрые времена, когда жизнь текла медленнее, а дела, наоборот, делались динамично. В современном мире всё наизнанку: жизнь течёт бодро, а дела крайне затянуты.
– Интересное наблюдение!
– Советский Союз восстановили после войны за четыре года. От разрухи девяностых мы избавляемся до сих пор. Особенно она засела в головах.
– Ну, это не про Москву.
– Согласен. А также не про Петербург, не про Сочи, не про Владивосток. Зато это в точку про какой-нибудь Закудыкиногорск-Залесский или Зажопинск-за-Доном, Заболоцк-Малярийный, Посредипустынск, и, если позволите, Ллоретдемар-на-Вобле.
– Шикарно! (Ведущий встаёт и апплодирует). Вот что значит с нами настоящий русский писатель! Машенька, два нарзана в студию!
(Сдвигают бокалы).
– Я уж не говорю про такие места на карте Родины, как Верхнее Тормашково, Распростылово, Гнилая Кáпань, Чёрная Сапóга. Где ни кола…
– …И ни двора.
– И не звонят колокола.
– Это, кстати, Твардовский.
– Верно. Александр Трифонович Твардовский. В такие места модернизация не придёт никогда. Скорее оттуда уйдут последние могикане. То есть, люди, которые в этих поселениях ещё хоть что-то «могут». Колоть дрова, например. Ибо газа магистрального там не видать никогда. А баллоны гниют. Взрываются.
– Или какой-нибудь Шантарск.
– Почему бы и нет? Да, вполне конкретный бушковский Шантарск. Там вот эти Прохоры, блондины с тёмным провалом вместо сердца. Царьки местные. Анархисты и разбойники… Зачем им модернизация?
– Государевы люди, как вы изволили выразиться, разрешили нашим людям валежник в лесу собирать. Бесплатно! Наши не пропадут.
– Наши нигде не пропадут. Пропадёт валежник.
– Ну, потом ещё что-нибудь разрешат. Грибы официально заготавливать, к примеру.
– И мох.
– Мох?
– Да, мох. Матрасы, подушки и ватники набивать. И сушёными грибами самогонку закусывать.
– Грибы смещают точку сборки. От них галлюцинации.
– Вот-вот. Просветляют горизонт. Явится какой-нибудь Старик Потапыч, начнёт волосья из бороды дёргать и желания загадывать несусветные. Вот такая, брат, «модернизация»…
– Хоттабыч…
– Это у них там, в мóсквах, Хоттабыч. У Лагина с Волькой.
– Это вообще как-бы из Персии пришла тема потереть лампу. У Алладина была такая. (Посмеивается).
– Да, вот мы всё говорим, что зло, то есть деньги, с Запада. А свет с Востока. Вот вам и свет такой. Потёр Алладин свою волшебную лампу. И что? Засветила она? Где там! Золотые монеты посыпались. Засветились прямо! И блюда с драгоценными каменьями заискрились.
– Кстати, да!
– Вон, недавно в Индии мошенники продали туристу «лампу Алладина» за триста тридцать пять тысяч долларов!
– Да, ну!
– Промелькнул такой заголовок в таблойдах. Да, кстати, пресса эта с грязно-жёлтым отливом полностью выдавила нашего брата-писателя из публичного пространства, отбирает хлеб. Перлы выдаёт ежедневно. Позволите, я зачитаю радиослушателям по памяти.
– Признаться, я удивлён. Вы изучаете бульварную прессу?
– Ну, уж нет! Только и исключительно заголовки. У меня их целая коллекция!
– Что ж! Валяйте!
– В Румынии мужчина не смог доказать в суде, что он жив.
– Ещё!
– Родившийся в электричке ребёнок будет двадцать пять лет бесплатно на ней ездить.
– Блеск!
– Посольства Израиля по всему миру закрылись из-за низких зарплат.
– О, чёрт!
– Учёные на Чукотке выясняют, кто написал «Т-34» на белом медведе. Двухметровых червей в водоёмах Подмосковья назвали неопасными.
– Вот как?
– На совещании с главой Крыма из шкафа внезапно вышел человек. В школьном учебнике английского обнаружили ссылку на порносайт. Дама четыре года молилась фигурке Шрека, полагая, что это Будда. Победившая на выборах костромская уборщица вступила в должность главы поселения, и пройдет двухдневный обучающий курс по муниципальному управлению. Десятки верблюдов были отстранены от конкурса красоты из-за ботокса.
(Ведущий молча уссывается).
– В России замужних женщин оказалось больше, чем женатых мужчин.
– Тенденция, однако! Постойте, выходит, имя чудака, купившего лампу Алладина в Индии за бешеные бабки, вы не знаете.
– Верно, отметил только сам факт. Да и хрен с ней, с той лампой. Она намного древнее лампочки накаливания, которые мы тоже уже не используем.
– Неактуальна? (Не скрывает удивление).
– Конечно. Нам ближе и роднее волшебная лавка Алладина! В смысле, мусульманина какого. По паспорту: азербайджанца, таджика или узбека.
– Или христианина армянина.
– Да. Вообще, что бы делали малопредприимчивые в массе славяне без армян? У армян мы заказываем КамАЗ чернозёма, достаём жестянку для Жигулей, находим прокладочку редкую, сантехническую…
– Да и просто пожрать.
– Вот! Кто ж ещё накормит? Шашлычок и долма, суджук и бастурма, инжирное варенье… Слюнки потекли… Но мы отвлеклись… Самый главный товар-то в этой волшебной лавке Алладина какой?
– Водочка?
(Гость студии довольно кивает).
– Так что вот, на Руси посконной – Потапыч. Реальный. Сам видел!
– Да ну! Леший, что ли какой?
– Да какой он, к чёрту, леший? Простой мужик с сельской семилеткой за плечами. Этакое ЧМО.
– Чмо?
– Да.
– Зачем оскорблять сельский люд?
– Это не оскорбление. Это аббревиатура. Человек Мало-Образованный. Да и некрещёный к тому же. Ибо родом из детства. Из эпохи НТР, когда не до Бога было.
– Научно-технической революции.
– Да. То есть, из СССР. И звание при нём. Регалии. Всё, как положено.
– Какое звание?
– Заслуженный алкоголик Советского Союза. Какое же ещё?
– Тогда не регалии при нём, а рыгалии.
– Они самые. Как без них!
– Ну, персонаж «Потапыч» более-менее ясен. А что там про издателя? Вы не закончили мысль.
– Действительно не закончил.
– Витиеватая у нас беседа выходит, да.
– Так вот. Идея заключается в том, что выбирать надо не издательство, а издателя. Он – конкретный человек. Он не только дышит и пьёт шампанское. Он – сам себе бренд. Определяет политику своего издательства, формирует каталог, даёт, наконец, интервью. Всё это в совокупности позволяет «пощупать» его. Понять, в чём заключается основная идея проекта. Печатное слово – оно разное бывает. Удобнее, конечно, подать на грант и замутить тыща сто пятьсотое издание «Алисы в стране чудес, расчудес и чудь-чудес», либо покупать франшизы, переводить мировые бестселлеры и монопольно издавать их на Россию. Можно сотнями перепечатывать классические тексты, на которые закон об авторском праве не распространяется за выслугой лет, а ведь они и без того в каждой чётной и нечётной квартире на полке пылятся. Конечно, можно взять бумагу потолще, картон тиснёный, нанять нового иллюстратора, или, наоборот – отсканировать с высоким разрешением старые гравюры и запилить «репринт». Но есть и другая литература. И вот тут необходимо искать издателя рискового. Того, который не побоится издать Новую Книгу.
– Тут необходимо мужество.
– Тут необходим вкус. И чутьё.
– О вкусах не спорят.
– Верно. Вкус редко когда есть, чаще его нет. Поэтому и спорить не о чем. Оттого и необходимо изучать личность издателя. Чтобы рельефно понимать, с кем ты собираешься связываться. Каждая инвестиция имеет свою целевую аудиторию. Есть издатели, которые ищут свою аудиторию, ищут своих авторов. Но есть среди издателей и гроссмейстеры, которые аудиторию создают.
– И авторов создают?
– Взращивают. Практически любая хорошая новая книга может стать мировым бестселлером, если правильно её продвигать. И тогда издатель сам будет этаким медиакоролём, торгующим франшизой за рубеж. Поди, плохо! Но если забить на продвижение, то любая, даже самая хорошая книга останется безселлером, и никто о ней не узнает.
– Безселлер? (Губы ведущего расплываются в тонкой улыбке). Но, позвольте, если бы сейчас с нами сидел редактор, он бы про авторов тоже много чего интересного рассказал.
– Наверняка. Я тоже расскажу про авторов. Тем более что никакого, даже самого завалящего редактора среди нас сейчас нет. Есть авторы, которые пишут в стол. Не потому, что пишут плохо. А потому, что найти своего издателя в современном мире несведущему новичку – малореально. И есть авторы, которые пишут по контракту. Вот они как раз пишут плохо, зато гарантированно издаются. Потому что издатель нанимает их писать конкретную писанину, брюхатить готовый сюжет. Фиксируются сроки, выделяется бюджет. Регистрируется ISBN. В плане издательства прописывается соответствующая строка.
– Вот как!
– Да. И вот ты, у которого перезрела новая повесть, тщательно подбираешь ей (не себе!) издателя. Внимательно изучаешь все материалы об этом человеке и его издательской деятельности. Исследуешь его каталог, рецензии, интервью, статьи (если они есть), веб-сайт издательства, социальные сети, доступные фото и видеоролики. А если есть данные, то и гороскоп. (Улыбается).
– Даже гороскоп?
– Все средства хороши.
– И вот, наконец, наступает день, когда направляется рукопись в какое-нибудь издательство «Помпезный дилижанс» или там «Бомбезный дирижабль». Заметь, не десяток дюжин рукописей во все возможные адреса и веси. А одна единственная копия одному конкретному тщательно отобранному издателю. Чьё дыхание созвучно тону этой повести. Чья поступь сейсмична ритму этой повести. Одним словом, человеку, который подсознательно ищет именно эту книгу.
– Только об этом ещё не знает.
– Ирония в том, что современный механизм работы этой индустрии сделает всё, чтобы и не узнал. Издательство охраняет своего издателя. Как свита – престарелого короля, которая не передаст королю плохие новости, чтобы тот дюже не огорчился, и не поделится хорошими новостями, чтобы тот дюже не возрадовался. Ведь и то и другое грозит инфарктом.
– Я хотел бы иметь такую свиту. А то покой мне только снится. (Смеётся).
– И вот приходит вежливый ответ.
– Пишет Сам?
– Пишет Сама. Издательница.
– Она не посылает на три буквы, как Борис Николаевич Полевой?
– Нет, конечно! Она предельно политкорректна. Запредельно, я бы сказал, корректна. Она пишет, что наши редакторы посмотрели.
– Это те нонеймовые тётки…
– Да, свита.
– И?
– И. К сожалению. Это. Не совсем. Наш. Формат.
– Уф-ф! (Ведущий шумно выдыхает воздух).
– Представляете? Неформат. Наш. Но и не совсем. К сожалению! Это уму не поддаётся! «Не совсем наш» – это значит, всё же немножечко их? А немножечко, это сколько? В главах? В печатных листах? В граммах? В промилле? В диоптриях, наконец?..
– Идите не совсем на холуй!
– Да, куда-то туда, где оно же, которое почти то же самое, только вот нет, но и не совсем. Если вдруг что, вы нас не так поняли.
– Пусть бы подсказали, как надо переформатировать, чтобы стало «совсем их».
– Что вы! «Не совсем наш» – важный костылик при неформате. Эта издательница – великолепный психолог. Недалёкий писателишка решит, что вот, наконец, почти попал в яблочко. Его августейше приголубили. Распечатает имейл. Вставит в рамочку. Повесит на стенку. Добавит строчку в беззубое резюме.
– Но мы-то понимаем, куда нас послали! И это, кстати, послали вас, человека широко известного в узких кругах подмосковного андерграунда, новатора и оригинала. Я отказываюсь в это верить!
– Ну вот как-то так. Да. Хватило ведь такта!
– Так, пора пить нарзан. Машенька, нарзан в студию!
– Да уж, без стакана такое не переварить.
(Чокаются).
– Ну что ж, дорогие радиослушатели. Интересную историю поведал нам наш сегодняшний собеседник. Настало время вернуться к нашему опросу. Машенька!
(Приносит распечатку).
– Ага, я смотрю, тут всё очевидно… Итак! Вопрос у нас сегодня был такой: что бы вы предприняли, если бы узнали, что ваши соседи употребляют дигидромоноксид? Ответ «А» – незамедлительно сообщил бы в полицию и вызвал МЧС. Ответ «Б» – ничего, это их личное дело. И, наконец, ответ «В» – я и сам балуюсь дигидромоноксидом время от времени. Большинство радиослушателей проголосовало за вызов МЧС и сообщение в полицию. Что ж, бдительность и ещё раз бдительность. Гражданская оборона силами самих граждан – наше всё. На втором месте – «их личное дело». Что это? Лень или проевропейское воспитание?
– Как бы то ни было, прозападная толерантность безнадёжно уступает исконно русскому «кабы чего не вышло».
– Такова наша историческая ментальность. Это не побороть в одночасье… И, наконец, на третьем месте у нас «я и сам его употребляю». Как интересно, сколько же у нас людей употребляют это страшное вещество!
– И, главное, не побоялись в этом признаться!
– Да. Откровение, самобичевание и этакий, сладкий self-expose…
– Раньше для этого надо было в Серебряный бор ехать на нудистский пляж. Теперь же достаточно зарегистрироваться…
– В инсте.
– Да. Кстати, дигидромоноксид – вещество вовсе не страшное. Но да! Со страшным названием! (Гость студии смеётся). Тут не поспоришь.
– Ну что ж. У нас еще две минуты. Настало время узнать правильный ответ!
– Ну, собственно, и узнавать то нечего. Кто внимательно следил за контекстом нашей беседы, давно уже обо всём догадался.
– В самом деле? И я должен был догадаться?
– Вообще-то, вы – в первую очередь. Вы недалеко сидели. По правде говоря, ближе всех!
– Что поделать! Я недалёкий радиоведущий.
(Оба ржут).
– Напомню, речь шла о воде. А вы её назвали?
– Как я её назвал? Кажись, аш-два-о…
– Верно. И я деликатно вас поправил…
– Ага! Кажется, я понял! «Ди гидро» – это два атома водорода «аш два». Мон Оксид – один (моно) атом кислорода О.
– Верно. Вода – это окись водорода. То есть состоит из кислорода и водорода – на латыни оксигениум и гидраргирум. Сколько мы уже проглотили стаканчиков дигидромоноксида за время нашей плодотворной беседы?
– Ага! Я что-то помню ещё из курса химии. Значит правильный ответ «В» – мы все, друзья, да-да, как бы не было вам страшно, употребляем дигидромоноксид. Еже-дне-вно! Чудесная беседа! С нами был русский писатель имярек такойтович! До новых встреч в эфире!
– До свидания.
2019
