Read the book: «П: Малое стихотворное собрание. Том 1»

Преисподняя

«Заметил я, как тяжело народ в метро спит…»

 
Заметил я, как тяжело
       народ в метро спит
Как-то тупо и бессодержательно,
       хотя бывают и молодые на вид
Может быть жизнь такая, а может
       глубина выше человеческих сил
Ведь это же все на уровне могил
И даже больше – на уровне того света,
       а живут и свет горит
Вот только спят тяжело,
       хотя и живые на вид
 

«Вот мальчик Гоголь в речку прыгает…»

 
Вот мальчик Гоголь в речку прыгает
Под Киевом
И затевает с кем-то драку
На берег в ужасе выпрыгивает
И видит неземного рака
Кровавый ком в клешне держащего
Продолговатый
Себя ощупывает он дрожащего
Гоголь –
Нет, на месте пока
 

«Метафизический вандализм…»

 
Метафизический вандализм
Когда выходит грач на ниву
И лапкою скребет лениво
Пытаясь прокопаться вниз
Куда-то
Копает много дней подряд
Оглядывается, но копает
И вдруг под ним вскрывается ад
И всю Россию заливает
Как о том сообщается в газете
       Комсомолец Удмуртии
 

«Подобно большому и влажному аду…»

 
Подобно большому и влажному аду
Природа рукою отвесной
За окнами сеет позор и прохладу
А следом и холод, и зверства
А следом паденье всего человека
С седьмого, как мой, этажа
Лишь я вот сижу – одинокий калека
Уже ничего мне не жаль
Святого
 

«Тропинкой узкой полевой…»

 
    Тропинкой узкой полевой
    Я шла и кто-то за спиной
    Вдруг тихим голосом позвал
    Посмертным именем: Азвал!
    Обернись! –
    Но я не обернулась
 
 
Нет, нет – Азвааал! – нет, я
не обернулась – Азвааал! – не обернулась
на голос тихий – Азваал! Азвааал! –
меня по имени моему посмертному –
Азвааал! Азвааал! – окликнувшему –
Азвааал! – из-за спины, когда шла
я тихо тропинкою узкою полевой –
Азвааал! – почти посмертною, Господи
 

«Когда мы зайчика купили…»

 
Когда мы зайчика купили
Только
Он белым был и нежным был
Затем мы его долго били
На нашем месте кто б не бил
Его?!
Не истерзал! не издевался!
А он в ответ, злодей, кусался
Двумя ядовитыми боковыми зубами
И блестящим телом извивался
Потом весь копотью покрылся
И к небу словно столб из пыли
Огненной
Вокруг все завихряя взвился
Неправильно мы, значит, били
Его
Не те заклинания произносили
Не сковывающие, а высвобождающие
Все наша неопытность
       и опережающая страсть
 

«Прогуливаясь по Дахау…»

 
Прогуливаясь по Дахау
С охранником как пальма стройным
Вдруг повстречаться и достойно
Раскланяться с ним, скажем: Хау
Дую ду? –
Вернее: Ви гейтс? –
Нормаль! – отвечает
Ну, нормаль – значит, нормаль, значит
       не рухнул еще порядок мировой
 

«Едет рыцарь по болоту…»

 
Едет рыцарь по болоту
Конь тяжелый утопает
Кто-то там его хватает
Обрывая позолоту
С изукрашенных доспехов
Вот и скрылся под водою
Рыцарь, неземных успехов
Тебе!
Там
В Неизведанных просторах
 

Прошлое

«Ярко-красною зимою…»

 
Ярко-красною зимою
Густой кровью залитою
Выезжал Иван Васильич
Подмосковный государь
А навстречу подлый люд
Над царем давай смеяться
Что плешивый и горбатый
Да весь оспой исковеркан
Два царевых человека
Ой, Малюта да Скурата
Два огромные медведя
Из-за детской из-за спинки
Государя выходили
На кусочки всех порвали
На лохмотья, на прожилки
И лежит чиста-морозна
Ярко-красная дорога
На столицу на Москву
 

КУЛИКОВО ПОЛЕ

 
Вот всех я по местам расставил
Вот этих справа я поставил
Вот этих слева я поставил
Всех прочих на потом оставил
Поляков на потом оставил
Французов на потом оставил
И немцев на потом оставил
Вот ангелов своих наставил
И сверху воронов поставил
И прочих птиц вверху поставил
А снизу поле предоставил
Для битвы поле предоставил
Его деревьями обставил
Дубами, елями обставил
Кустами кое-где уставил
Травою мягкой застелил
Букашкой разной населил
Пусть будет все как я представил
Пусть все живут как я заставил
Пусть все умрут как я заставил
Пусть победят
Пусть победят сегодня русские
Ведь неплохие парни русские
И девки неплохие русские
Они страдали много русские
Терпели ужасы нерусские
Так победят сегодня русские
Что будет здесь, коль уж сейчас
Земля крошится уж сейчас
И небо пыльно уж сейчас
Породы рушатся подземные
И воды мечутся подземные
И звери мечутся подземные
И люди бегают наземные
Туда-сюда бегут приземные
И птицы собрались надземные
Все птицы – вороны надземные
А все ж татары поприятней
И лица мне их поприятней
И голоса их поприятней
И имена их поприятней
Да и повадка поприятней
Хоть русские и поопрятней
А все ж татары поприятней
Так пусть татары победят
Отсюда все мне будет видно
Татары значит победят
А впрочем – завтра будет видно
 

«Как страшно жить в безжалостной истории…»

 
Как страшно жить в безжалостной истории
Словно на неподвластной истине
       и оправданию территории
 
 
Так Борис Годунов по прошествии стольких
       чужих слов и дел
И сам в результате уверовал, что царевича
       убил и даже съел
 
 
А другие, кто действительно был замечен
       при жизни в этом деле
Уверились, что святые, что только
       и делали, что постились –
       не пили, не ели
 

ЦАРЕВИЧ ДИМИТРИЙ

 
Печален образ Годунова,
Убившего Димитрия.
Пред каждым годом новым
В великолепной митре он
Являлся с грозными очами,
С следами крови явными,
И царь бежал, бежал, кричал он
И был похож на пьяного.
Обыкновенно ж приходил
Зарезанным младенцем,
И царь его в слезах молил:
«Не я! Куда ж мне деться?!»
Таков закон и царств и дел:
Где нет порядков твердых,
Там учит царственных людей
Младенец, только мертвый.
 

«Как жаль их трехсот пятидесяти двух…»

 
Как жаль их трехсот пятидесяти двух
       юных, молодых, почти
       еще без усов
Лежащих с бледным еще румянцем
       и с капельками крови на шее
       среди дремучих московских лесов
 
 
Порубанных в сердцах неистовым
       и матерым Сусаниным,
       впавшим в ярость патриота
И бежавшим отсюда, устрашившись
       содеянного, и затонувшим
       среди местного болота
 
 
Жаль их, конечно, но если подумать:
       прожили бы еще с десяток
       лишних шляхетских лет своих
Ну и что? а тут – стали
       соавторами знаменитого
       всенародного подвига,
       история запомнила их
 

«Где же ангел под небесами?..»

 
Где же ангел под небесами? –
Умирая Святой Сусанин
Вопрошал не гневаясь
Выпивая с поляками
На брудершафт напиток
Смерти с большими раками
Страшных запредельных пыток
Взаимных
 

АЛЬПИЙСКИЙ РАЗГОВОР

 
Суровых Альп дымились скаты,
Был узок гребень древних гор,
Суворова с простым солдатом
На нем случился разговор.
 
 
«Скажи-ка, ваше благородье,
Куда мы тяжкий держим путь?
Нигде не видно ни угодья,
И телу негде отдохнуть».
 
 
Генералиссимус великий
Обнял простого мужика
И говорит ему: «Гляди-ка!
Во, как Европа велика!
 
 
Внизу лежат народы, страны,
Созвездья и материки,
И надо всем ты – русский! – встанешь!
Вы – русские! Вы – мужики!
 
 
И будут петь тебе фанфары,
И будут памятники вам
Лепить потомки благодарно!» –
Все сбылось по его словам.
 
 
И самою тому приметой,
Что в нашу кровь, как в водоем,
Суворов с неприметным этим
Солдатиком вошли вдвоем.
 

СВЕТЛЕЙШИЙ

 
Князь Потемкин говорит:
Чтой-то левый глаз болит,
Чтой-то турка мне не видно,
Кто мне в этом пособит.
 
 
А и вправду турок
Спрятался проклятый –
Ни усов, ни политуры,
Ни заплаты, ни зарплаты.
 
 
Не видать нигде ни немца,
Ни какого там француза,
Ни любого иноземца,
Чтоб потешиться от пуза.
 
 
Ничего! – Потемкин браво
Говорит – У нас зато
Крепостное, братцы, право,
Мужики у нас зато.
 

ЕКАТЕРИНА И ПУГАЧЕВ

 
Служил он гусаром гвардейским,
Она же царицей была,
Он нес караул свой гвардейский,
Она же поблизости шла.
 
 
Чиста, молода и прекрасна,
Красотка – ни дать и ни взять!
А ножки! – ну, в общем – прекрасна,
И Екатериною звать.
 
 
А он молодой и красивый –
Разбойник – ни дать и ни взять!
С такой бородою красивой,
И Емельяшкою звать.
 
 
Он глаза не сводит с царицы,
Почти что он сходит с ума,
Но мимо проходит царица,
Идет к себе в спальню одна.
 
 
И ночи не спит Емельяшка,
Не знает, куда себя деть,
Пьет водку.… И вот Емельяшка
Царицей решил овладеть.
 
 
Сменившися раз с караула,
Бочком он, бочком, повдоль стен,
Ползет мимо он караула
К ней в спальню и видит постель.
 
 
А там – что за дивное диво!
Власы разметав, словно снег,
Лежит как заморское диво,
Царица нагая во сне.
 
 
Бела, словно мрамор паросский,
Две розы цветут на груди,
И этот вот мрамор паросский
Ни минуть, ни обойти.
 
 
Рукой Емельяшка дрожащей
Царицу пытается взять,
Но слышит от гнева дрожащий
Он голос: «Ах,… твою мать!»
 
 
И вдруг из-за ейной постели
В мундире, огромен, суров,
Встает из-за ейной постели
Суворов – охранник царев.
 
 
Он саблю на грудь наставляет,
Грозит Емельяшке рукой,
А после его наставляет:
«Катился б ты, братец, домой».
 
 
Решил отомстить Емельяшка,
Народ на Руси замутил,
Но с бандою Емельяшка
Настигнут Суворовым был.
 
 
За этот свой подвиг народный,
Ночной свой испуг и изъян
Суворов был прозван суровым
И Пугачем – Емельян.
 

«Когда он на Святой Елене…»

 
Когда он на Святой Елене
Томился дум высоких полн
К нему валы высоких волн
В кровавой беспокойной пене
Убитых тысячи голов
Катили вымытых из почвы
Он их пинал ногою: Прочь вы
Подите! Вы не мой улов
Но Божий
 

«Эк неосторожны были…»

 
Эк неосторожны были
Жаль, что я тогда не жил
Цесаревича убили
Вот он нас и заразил
Ладно бы там эмболия
А то вот гемофилия –
Кровь течет, течет, течет
Не останавливается
 

«Когда в революцьи проездом я был…»

 
Когда в революцьи проездом я был
Я ревлюцьянерку себе полюбил
Я ей говорил: Ты такая прекрасная
Почто непременно такая вот красная?
Она ж говорит: На себя посмотри!
Я вдруг посмотрел –
       я и сам весь в крови
Красной
 

«Товарищи! В канун великого праздника Революции…»

 
Товарищи! В канун великого
       праздника Революции
Рассмотрим возможные результаты
       неслучившейся Эволюции:
 
 
Под влиянием Столыпинской реформы
       постепенно развились
       высокоразвитая промышленность
       и современное сельское хозяйство,
       а может быть – и нет.
Народ постепенно приучился бы
       к демократическому сознанию,
       а может быть и нет
 
 
И стала бы наша страна постепенно
       снова великой
       могучей и прекрасной,
       а может быть и нет
В общем, примерно то же самое, но
       за гораздо большее количество лет
 
 
Но зато и с меньшими
       людскими потерями
Правда, это человеку дорога жизнь,
       а время дорого истории
 

«Когда пятая квантунская…»

 
Когда пятая квантунская
Да гвардейская японская
Орденоносная еврейская
Армия пошла на нас
А мы взяли да по-русскому
По-простому – по-советскому
Да интернацьяналистскому
Да ударили ей в глаз
А из глаза из японского
Два такие скользко-скользкие
Как слезиночки июльские
Два упали островка
В наши воды да прибрежные
В наши руки нежным-нежные
Да в объятья неизбежные –
Ни за что не отдадим
 

«Маленькая англичанка…»

 
Маленькая англичанка
Хочет знать живую быль
Что ж, представь себе – тачанка
Пули, сабли, мясо в пыль
 
 
И порядком заведенным
То ли нашим, то ли их
Следом проходил Буденный
И за горло брал живых
Оставшихся
 

«Вот англичанка сняв пальто…»

 
Вот англичанка сняв пальто
Гитару пальцами щипает
И спрашивает вдруг: А кто
Такой средь прочих был Чапаев?
 
 
А это тот, кто поднимал
Умерших и рядами ставил
И каждому в глаза смотрел
Дрожащий маленький хрусталик
В них
Замечая
 

«Он был белым генералом…»

 
Он был белым генералом
Она – красным комиссаром
Их обоих расстреляли
Как вредителей ужасных
Советской власти
Все прошло, все стало бывшим
Как невинно пострадавших
Их обоих
Реабилитировали –
И это есть хорошо
 

«Один под солнцем полуденным…»

 
Один под солнцем полуденным
Врагами, другами оставленный
Он едет на коне – Буденный
И руки с саблей окровавленной
Усталый не приподнимает
Не может
Внезапно он припоминает
Как один старый генерал
Скобелев
Оглядывая даль в восторге
На грудь ему шестой Георгий
Рукой дрожащей прикреплял
И еле слышно говорил:
Так держать, есаул! –
Есть, Ваше Высочество!
 

МОЙ ДЯДЯ

 
Мой дядя прошел через две революции,
Но всегда придерживался
       самых честных правил,
И когда он не на шутку заболел,
Кажется, раком печени
       (врачи так и не установили)
(Сказались старые раны и тяжелая жизнь),
То и тогда он был достоин
       всяческого уважения,
И никогда ничего не выдумывал,
Молодежь многому могла бы
       у него научиться,
Он был прямо целая наука,
Но ей, нынешней молодежи,
       видите ли, скука
Учиться, участвовать
       в общественной жизни,
Или посидеть с больным
       там день или ночь.
Эх, молодежь, молодежь! –
       вздыхал старый ветеран. –
Когда кто-нибудь возьмет тебя
       в ежовые рукавицы
 

ПЕСНЬ О ЛИХОМ КРАСНОМ КОМАНДАРМЕ

 
В степях Украины на статном коне
Буденный сидел, словно влитый.
Лежали пред ним беляки на земле,
И конь попирал их копытом.
 
 
И с близкою смертью на темном лице
В веревках весь, как в паутине,
Один из них крикнул: «Покуда ты цел,
Но примешь ты смерть от скотины!»
 
 
И был неподвижен лихой командарм,
Лишь громоподобно смеялся,
Потом за ударом готовя удар,
За Мамонтовым помчался.
 
 
И раз возвращаяся из одного
Похода, он вспомнил: О, други!
Здесь конь мой погиб, я б хотел на него
Посмертно взглянуть на досуге!»
 
 
Его ординарцы проводят тогда
Печальными глазу местами,
И видит он кость белоснежную лба,
И ногу на череп он ставит.
 
 
«Прощай, мой товарищ! Опора моя!
Мы вместе гуляли немало!»
Из кости меж тем гробовая змея
Шипя между тем выползала.
 
 
И вскрикнул внезапно Буденный и враз
Он выхватив саблю из ножен,
Ей голову рубит – ну, как напоказ! –
И та упадает к подножью.
 
 
«Так головы будем рубить мы всегда
И гидре империализма!»
И слову был верен лихой командарм
Вплоть до социализма
 

«Петр Первый как злодей…»

 
Петр Первый как злодей
Своего сыночечка
Посреди России всей
Мучил что есть мочи сам
 
 
Тот терпел, терпел, терпел
И в краю березовом
Через двести страшных лет
Павликом Морозовым
Отомстил
 

ДЗЕРЖИНСКИЙ

 
Когда волна страстей народных
Взошла в трагическом венце,
Он вышел, рыцарь благородный
С бородкой острой на лице.
 
 
Он вышел и сказал устами:
«Пусть розовый сосуд души
Дрожит, во имя счастья стану
Карать и праведно душить!»
 
 
Вот так и жил, судьбе покорен,
От сует жизни отрешен.
Не помню только, как он помер –
Но тоже, видно, хорошо.
 

«Утро третьего года настало…»

 
Утро третьего года настало
Среди липовых длинных аллей
Я невестою Гитлера стала
И тем самым я стала милей
Всем лесам, и полям, и народам
Ну а после всю сущность его
С окружающею природой
Я всосала – а шкурку его
Советским бросила – пусть
тешатся
 

«Меж Гитлером и Сталиным…»

 
Меж Гитлером и Сталиным
В саду я выбирала
Но вдруг подняв забрала
Метафизические
Обвенчанные стали они
Друг с другом
 
 
Как юноши доверчивые
Вдовою обнаженные
Но только обожженные
Кислотою предвечною
Как будто уже нечего им
И терять
А терять-то как раз есть чего
 

«Мы забрели с тобой в какой-то ангар…»

 
Мы забрели с тобой в какой-то ангар
Складское помещение
Где валялись головы вождей
       всех революций
И разнообразных их наследников
       и продолжателей
Гигантские гипсовые ордена
Могущие украшать бы исполинские
       груди материков и континентов
Лежали полураскрошившиеся
И потемневшие от втянутой влаги
Мы стояли у двух портретов
       и долго смотрели друг на друга
Ты стоял у Ленина
Я – у Сталина
Господи, как ты был прекрасен
 

«Припомним веселых и крепких людей…»

 
Припомним веселых и крепких людей
И женских, мужских и веселых
И Сталин, как тихий и мрачный злодей
Бродил среди дачных поселков
Но роза цвела и клубника цвела
И было просторно от песен
Но стены стояли и крыша была
А вот распахнули – невесел
Хаос распахнутый
Ой, невесел
 

«Тухачевский гуляет в саду…»

 
Тухачевский гуляет в саду
А и что-то чужое слетает
Как безумная какаду
Тухачевский ей в сердце стреляет
А и думает: Не попаду!
А и точно – а и не попал
Притворился и мертвым упал
Сам
А и не претворился
 

«Чую запах человечий…»

 
Чую запах человечий
Только что-то он невечен! –
Так с усмешкой говорила
За дверями заседая
Сталинская камарилья
Набрасываясь и съедая
Следом
Человека-то