Read the book: «Социальное неравенство. Альтернативный взгляд»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Руководитель проекта И. Позина

Дизайнер Д. Агапонов

Корректор Е. Жукова

Компьютерная верстка Б. Руссо

© Некрасов Д., 2021

© Оформление. ООО «Альпина ПРО», 2022

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вступление

Большую часть письменной истории человечества неравенство экономических возможностей и политических прав различных людей не просто являлось самоочевидной реальностью жизни, но и воспринималось большинством населения как нечто вполне справедливое и социально одобряемое.

Еще 300 лет назад общественная мораль не просто защищала наследственные привилегии одних перед другими, но и прямо порицала само желание приобрести подобные привилегии не по праву рождения. Пьеса Мольера «Мещанин во дворянстве», высмеивающая попытки богатого представителя третьего сословия вести себя как дворянин, была написана одним из самых прогрессивных авторов того времени, жившем в едва ли не самом передовом городе мира, меньше чем за 100 лет до того, как Руссо с Вольтером заговорили о благотворности равенства.

Религиозные доктрины тысячелетиями обосновывали необходимость подчиняться установленному богом (неравному) социальному порядку, декларировали превосходство представителей одних конфессий над другими, равно как и превосходство мужчин над женщинами.

Отдельные рассуждения античных философов о естественных правах человека или религиозных мыслителей о равенстве всех перед богом, как правило, не рассматривали достижение экономического или политического равенства в реальной жизни не только практически возможным, но и желаемым. Единственным значимым исключением были радикальные религиозные секты и отдельные монашеские ордена, но лишь единицы из них говорили о необходимости распространения своих внутренних социально-экономических практик на все общество в целом.

Осуждаться могло стяжательство, расточительство, жадность или нежелание помочь ближнему. Бедность и благотворительность могли, напротив, восхваляться. Однако неравенство само по себе не считалось чем-то негативным и предосудительным. Никому и в голову не приходило провозгласить злом само неравенство, а не его отдельные последствия.

В эпоху Просвещения ситуация постепенно стала меняться. Сначала заговорили про равные права для состоятельных мужчин перед законом и судом, затем потребовали их участия в управлении государством. За обеспеченными слоями населения последовали и остальные мужчины, а за ними и женщины. Из сегодняшнего дня сложно поверить, что в Великобритании право голоса женщинам (старше 30 лет) дали только в 1918 г., а в благополучной Швейцарии их полностью уравняли в избирательных правах с мужчинами и вовсе в 1971 г.

Однажды провозгласив равенство важной этической ценностью, очень сложно остановиться. Сначала боролись только за равенство белых европейцев. Еще в начале ХХ в. неравенство представителей различных народов казалось всем настолько очевидным и справедливым (ведь считалось, что вся цивилизация создана европейцами), что разговоры о равенстве рас и народов были уделом маргинальных партий и политических течений. Не только массы обывателей, но и большая часть интеллектуального, политического или литературного мейнстрима не видела в практическом неравенстве разных народов ничего неправильного или предосудительного. Достаточно просто Киплинга почитать.

Потом случились Гитлер и Холокост, продемонстрировавшие, к чему могут привести идеи превосходства каких-либо групп, если довести их до крайности. Для превращения идей равенства в безусловную этическую ценность западной цивилизации немецкий фашизм сделал больше, чем вся литература эпохи Просвещения вместе взятая. Затем последовали антиколониальные движения, борьба за гражданские права, гендерное и прочее равноправие. Мир менялся.

В результате данных процессов лет 30 назад культурный и политический мейнстрим некоторых передовых стран Запада начал воспринимать как норму те вещи и воззрения, которые еще 200 лет назад показались бы безумным радикализмом или извращением. Современные книги, статьи или речи политиков строятся на безусловной презумпции того, что равенство – это всегда хорошо, а неравенство – плохо. В настоящее время в экономике сформировалась, по сути, самостоятельная подотрасль: «проблематика борьбы с неравенством», в рамках которой ни у кого не возникает сомнения в целесообразности этой борьбы. Подобная необходимость воспринимается как аксиома.

Однако вся окружающая нас цивилизация была построена при политическом неравенстве, эксплуатации, сегрегации, рабстве и прочих неприятных вещах. Причем часто не вопреки, а благодаря им. Обратной традиции едва ли несколько десятилетий, и очень преждевременно говорить о том, что она доказала свою долгосрочную устойчивость и эффективность.

Аристотель, систематизируя хорошие и плохие формы политического устройства, противопоставлял «хорошую политию», в рамках которой политическими правами наделено далеко не все население, а лишь состоятельные «средние» люди, плохой «демократии», под которой подразумевалась власть «черни» и «толпы», т. е., если вдуматься, – всеобщее равенство политических прав.

Если читать античных или средневековых мыслителей, рассуждавших о политическом устройстве, то даже те из них, кого из современной оптики принято считать защитниками демократии, защищали и восхваляли отнюдь не современную нам политическую систему со всеобщим избирательным правом (ее бы осудили даже самые яростные республиканцы), а некую цензовую модель, где политические права, как правило, либо предоставлялись гражданам среднего и высокого достатка, либо были заведомо не равны между различными группами населения. Однако среди современных книг, посвященных политическим институтам, очень сложно найти автора, сомневающегося в превосходстве модели, основанной на всеобщем избирательном праве над другими известными.

Из причуды немногих радикалов в одну из мейнстримных концепций идея всеобщего избирательного права превращается лишь в середине XIX в., и даже несмотря на это, тогда под словом «всеобщее» подразумевались только мужчины. На рубеже XIX–XX вв. те или иные цензы присутствовали практически во всех существующих в то время избирательных системах (тех самых системах, из которых выросла благополучная современность). Цензовая демократия пусть и подвергалась критике, но была абсолютным мейнстримом еще 100 лет назад. Относительно массово всеобщее право голоса ввели лишь в 1920–30-е гг. И вот спустя меньше одного столетия уже неприлично всерьез обсуждать использование цензов для участия в выборах где угодно, не важно, в Дании или Зимбабве.

А ведь наше знание об обществе сильно отличается от наших знаний о физике, эволюция объяснительных концепций в которой базировалась на множественных экспериментах, доказывающих одни и отвергающих другие теории. При апробации различных вариантов общественного устройства экспериментов слишком мало, ибо они дороги. Многие из подобных вариаций 200– или 2000-летней давности были удивительно похожи на сегодняшние, однако выдающиеся мыслители тех эпох делали из них выводы, прямо противоположные тем, что делаются сегодня. Крайне самонадеянно думать, что в вопросах, где объем экспериментальных данных сильно уступает попыткам их осмысления, люди тысячелетиями ошибались и прозрели лишь в течение последнего полувека.

Цель этой книги – заставить читателя задуматься, такой ли аксиомой является утверждение, что равенство – всегда хорошо, а неравенство – всегда плохо. Нет-нет, я не стремлюсь доказать обратное. Я лишь призываю не считать аксиомой то, что требует подтверждения в каждом конкретном случае.

Данная книга иллюстрирует очень простой и обыденный тезис: все хорошо в меру. Я приведу ситуации, в которых стремление достичь излишнего равенства ведет к уменьшению общего благосостояния, а также предложу нетипичные ракурсы взгляда на некоторые аспекты экономического и политического неравенства.

А также ситуации, когда искренние попытки защитить обездоленных и обличить несправедливость приводили лишь к ухудшению их положения. Один из ключевых тезисов книги состоит в том, что борьба с любыми формами неравенства полезна, когда его уровень сильно отклоняется от оптимальных значений для данного уровня развития общества, и может быть прямо вредна, если текущая степень неравенства и так близка к доступному на этом уровне технического и культурного развития оптимуму.

Данная книга состоит из трех частей. Первая посвящена экономическому неравенству, вторая – некоторым иным проявлениям неравенства в социальной жизни, третья – различиям между фактическим уровнем неравенства и его восприятием.

В первой части своей работы я попытаюсь оценить динамику неравенства в объеме потребляемых разными доходными группами благ (полезностей), включая частично бесплатные, в частности, доступ к медицине и образованию; неравенство во времени, расходуемом на работу; и другие – не самые типичные ракурсы данной проблемы. Один из базовых тезисов повествования состоит в том, что в отличие от неравенства в доходах неравенство в потреблении реальных благ (полезностей) линейно снижается последние столетия. Наблюдаемый рост неравенства в доходах конвертируется в две формы: неравенство в символическом потреблении (бренды, сильно отличающиеся по стоимости, но мало по потребительской полезности), а также в неравенстве в праве на принятие решений.

Далее мы рассмотрим тенденции в изменении неравенства во вкладе в создание благ. Мой тезис заключается в следующем: с развитием технологий доля занятых растет в тех отраслях, в которых разница в производительности отдельных работников (писателей, изобретателей, топ-менеджеров) может быть предельно велика, и соответственно снижается – где разница в производительности фактически не может сильно отличаться (рабочие на конвейере, водители). В связи с этим повышается степень объективного неравенства людей в их вкладе в создание полезностей. Подобное неравенство растет, возможно, быстрее, нежели неравенство в доходах, и усиливается на фоне сокращения неравенства в объеме реально потребляемых полезностей. Таким образом, в мире происходит не столько рост эксплуатации, сколько, наоборот, движение в сторону ситуации, когда относительное меньшинство содержит относительное большинство населения.

В завершение первой части книги подробно разберу масштабы отдельных объективных проявлений негативных последствий экономического неравенства.

Во второй части работы мы рассмотрим влияние нарратива о благотворности всеобщего равенства на образование, науку, политику и интеллектуальные элиты. Я постараюсь продемонстрировать, что благотворность стремления к равенству – это отнюдь не аксиома и может оказывать негативное воздействие на отдельные отрасли и процессы.

Мы также коснемся темы равенства политических прав. Разберем ряд случаев, когда слишком быстрое движение к подобному равенству (или абсолютизация равенства как принципа) приводила к прямо разрушительным последствиям.

Мы с непривычного ракурса посмотрим на вопросы дискриминации отдельных этнических и социальных групп и оценим целесообразность их позитивной дискриминации при определенных обстоятельствах. Мой базовый тезис состоит в том, что если текущее равновесие далеко от оптимума (допустим, неравенство групп ярко выражено, наносит очевидный вред общественному благосостоянию и его относительно легко исправить), то борьба с подобным неравенством, включая пропаганду эгалитаристских идей, может быть оправдана и полезна. Если дискриминация присутствует, однако текущее состояние недалеко от оптимума (текущий уровень неравенства очень трудно устраним по факту, а его негативные последствия не существенны), то любая дальнейшая борьба за равенство и пропаганда эгалитаризма приводят лишь к росту издержек по системе и снижению уровня удовлетворенности жизнью среди самих дискриминированных групп.

В третьей части мы также затронем тему соотношения реального неравенства и его восприятия. На примере результатов ряда исследований можно сделать вывод, что оценка населением уровня экономического неравенства практически никак не зависит от фактического, объективно измеряемого уровня экономического неравенства. Многие фактически сильно неравные общества считают свое устройство равным и справедливым, в то время как многие эгалитарные общества могут считать себя несправедливо устроенными. Большая часть негативных последствий, которые принято называть последствиями неравенства (от уровня удовлетворенности жизнью до политической нестабильности), по факту являются последствиями не неравенства per se, а восприятия неравенства населением. Мы также затронем некоторые аналогичные тенденции восприятия неравенства в социально-политической сфере.

Часть 1
Экономическое неравенство

Глава 1
Другие измерения неравенства

1.1. Соотношение неравенства в денежных доходах и реального потребления благ

Многочисленные экономические исследования свидетельствуют, что в развитых странах в среднем неравенство доходов в денежном выражении снижалось в период 1914–1970-х гг. и росло, начиная с 1980-х гг. и заканчивая настоящим моментом. В разных странах статистические показатели (коэффициент Джини, децильный коэффициент и т. д.) имели несколько различающиеся между собой траектории, однако если смотреть на развитые экономики крупным планом и измерять неравенство исключительно в денежных доходах, то тенденция очевидна: в начале ХХ в. неравенство доходов было высоким, в середине – заметно снизилось, а с последней четверти ХХ в. снова начало расти, тем не менее, не достигнув в большинстве развитых стран показателей столетней давности.

Насколько неравенство денежных доходов отражает неравенство в фактических условиях повседневной жизни жителей развитых стран? На этот вопрос можно ответить, сравнив некоторые сферы жизни в разные временные периоды: в настоящий момент и 50, 100 или 200 лет назад.

Например, такие услуги как образование или здравоохранение совсем недавно были доступны абсолютному меньшинству населения, а сегодня стали всеобщим стандартом.

В США число людей, к 17 годам получивших среднее образование, с менее чем 5% в 1870 г. выросло до более 70% сегодня, а число детей, в принципе посещавших хоть какую-то школу, с 50% в середине XIX в. и 70% в начале ХХ в.¹ до почти 100% сегодня.

В наши дни обеспеченные люди могут себе позволить несколько более качественное образование и медобслуживание, но с точки зрения городских низов начала XX в. разница между качеством данных услуг, получаемых современным поколением, в этом отношении была бы вовсе не различима. Да и в принципе есть большая разница между ситуацией, когда половина населения вообще не имеет никакого доступа к любому образованию и медицине, и той ситуацией, когда все население имеет доступ к подобным услугам, пусть и разного качества.

Еще 100 лет назад бедные слои населения нередко сталкивались с голодом или необходимостью ночевать на улице. В настоящее время в развитых странах малообеспеченные люди потребляют несколько менее здоровую и качественную пищу, однако даже эти ее характеристики в большей степени зависят от самодисциплины и желания следить за здоровьем, нежели от дохода. С точки зрения неимущих 100-летней давности (не говоря уже о более ранних эпохах) разница в рационе между современными богатыми и простыми людьми также казалась бы незаметной. Сегодня в мире от болезней, связанных с ожирением, умирают больше, чем от голода. Причем население с низким доходом страдает от ожирения чаще обеспеченных слоев².

В развитых странах существует огромный разрыв между бедными и богатыми во владении недвижимостью. Однако разница в практическом ее использовании значительно меньше. Система аренды, социального жилья и благотворительных приютов делает жизнь на улице скорее сознательным выбором, нежели следствием нужды.

Еще менее значительным выглядит неравенство, если сравнить не благосостояние 1% богатейших людей в мире и 10% самых обездоленных, а жизнь так называемого верхнего среднего класса (вслед за Пикетти определим их как 9% населения, следующих после первого 1% богатых по доходам сверху; в США, например, к ним относятся домохозяйства со средним доходом от 201 000 до 531 000 долларов в год)³ и нижнего среднего класса (определим их, как 30% населения, находящегося на уровне между 50 и 80% по доходам сверху. В США это домохозяйства со средним от 28 000 до 68 000 долларов в год⁴).

С точки зрения практической ценности потребляемых благ, а не ее символически-имиджевой составляющей, разница между этими двумя большими группами населения в развитых странах сегодня практически отсутствует. И те и другие владеют личным автотранспортом. Конечно, верхний средний класс может себе позволить в среднем на семью больше автомобилей более дорогих марок. Однако для потребителя из 1950-х гг. разница между современными «ауди» и «шкодой» и вовсе не заметна. В тот период у семей верхнего среднего класса автомобиль был, а у семей нижнего – в принципе отсутствовал.

Какая ситуация описывает большее неравенство: когда у одной семьи машина есть, а у другой автомобиля нет, или же когда у одной семьи новая «ауди», а у другой – классом ниже, но сделанная тем же концерном, на той же платформе, не отличающаяся практически ничем, кроме цены и шильдика на капоте?

Еще сложнее увидеть разницу между верхним и нижним средним классом в практической ценности потребляемой одежды или мебели. С точки зрения прочности, удобства и долговечности она практически отсутствует. Отличаются только стили и торговые марки. С точки зрения жителя любой предшествующей эпохи развития человечества, жители современных развитых стран обладают совершенно избыточными, выходящими за пределы здравого смысла излишками одежды и бытовых предметов, не важно, относятся ли они к современным богатым или нижнему среднему классу.

Объем доступных услуг для верхнего и нижнего среднего класса и вовсе не различим. И те, и другие ходят в рестораны и парикмахерские, посещают кинотеатры и автомойки, имеют одинаковый доступ к транспорту или услугам связи. Век назад ситуация была обратной – многие услуги были доступны лишь богатым и верхнему среднему классу, в то время как бо́льшая часть населения в принципе не имела к ним доступа.

Более того, в XIX в. заметная часть населения, относящаяся к нижним и средним слоям, продолжала выполнять и для себя, и для верхних классов те функции, с которыми в наше время неплохо справляются пылесосы, газовые плиты, стиральные и посудомоечные машины. Таким образом, еще 100 лет назад жизнь богатых и верхнего среднего класса сильно отличалась от существования бедняков, поскольку первые не стирали руками белье в холодной реке, не носили воду из колодца и не кололи дрова. Однако уже сегодня в этих бытовых вопросах жители развитых стран практически не разнятся (по крайней мере, на взгляд домохозяйки XIX в.).

Еще 70 лет назад путешествия в другие страны и континенты ради развлечения были в принципе доступны только самым обеспеченным людям. Сегодня поездки за границу доступны подавляющему большинству населения развитых стран. Несомненно, уровень билетов и количество звезд в отелях между верхним и нижним средним классом различается. Но что является бо́льшим неравенством в реальном потреблении: когда одна семья летает к морю чаще и бизнес-классом, а другая реже и экономом, или когда одна часть населения легко может себе позволить путешествия ради досуга, а другая не может их себе позволить ни при каких обстоятельствах? А если перенестись назад на несколько столетий и подумать о том, как бы оценил разницу между бизнес-классом и экономклассом самолета Париж – Тель-Авив паломник из средневековой Франции, что шел в святую землю пешком. Что бы он сказал о том, что пассажиры экономкласса считают дифференциацию классов ужасной несправедливостью и неравенством?

В панельных исследованиях американских домохозяйств⁵ показано, что при наблюдении одних и тех же домохозяйств на протяжении последних 50 лет коэффициент Джини по потреблению колебался в диапазоне 0,22–0,26, коэффициент Джини по доходам между 0,3 и 0,45, а коэффициент Джини по богатству между 0,7 и 0,8. Таким образом, в рассматриваемой выборке при очень сильных колебаниях неравенства в уровне богатства неравенство даже в номинальных расходах на потребление колебалось с в несколько раз меньшей амплитудой. Разбогатевшие увеличивали, а обедневшие снижали траты совершенно непропорционально изменению в их доходах и, тем более, богатстве. А если вычесть из неравенства в номинальных расходах стоимость брендов (статусного потребления), то его колебания были бы и вовсе незначительны.

Когда-то богатые тратили на работу меньше времени, чем бедные. Еще в 1979 г. в США более 50 часов в неделю работало 22% из нижнего по доходам квинтиля (20% самых бедных) и 15% из верхнего квинтиля (20% самых богатых). К 2006 г. пропорция изменилась на ровно обратную: более 50 часов в неделю работали лишь 13% представителей нижнего квинтиля и 27% верхнего. Если проводить это сравнение по уровню образования⁶, то начиная с 1970-х гг. количество часов в году, проведенных на работе американцами с высшим образованием, растет быстрее, чем у американцев, такого образования не имеющих⁷.

Говоря про более длительную историческую перспективу, следует отметить, что в 1870 г. в развитых странах работники в среднем работали от 2800 до 3500 часов в год⁸. При этом максимум отработанных часов концентрировался в нижних доходных группах, представители которых вынуждены были работать на пределе физических сил просто для того, чтобы не умереть с голоду. В то же время верхние доходные группы в среднем работали тем меньше часов в год, чем выше был их доход. Среди верхних слоев населения по доходам в то время были распространены представления о том, что благородным (богатым) людям в принципе не прилично работать.

За прошедшие 150 лет ситуация полностью перевернулась. Среднее отработанное время снизилось в развитых странах в диапазон 1400–2200 часов в год. При этом быстрее всего среднее отработанное время в год снижалось именно в нижних доходных группах. В верхних 20% оно снизилось менее значительно, а в самых верхних 1–2% по доходу скорее всего заметно выросло⁹. В 2007 г. в США представители нижних по доходам 20% населения работали в среднем 1523 часа в год, верхних 20% – 2006 часов в год¹⁰.

На протяжении всего XX в. в развитых странах способность мужчины позволить своей супруге не работать была важным атрибутом социального статуса. Однако если в 1960 г. в США жены мужчин, не закончивших школу, работали в неделю в среднем в два с лишним раза больше жен мужчин с высшим образованием, то уже в 2005 г. этот разрыв составил лишь 10%.

В 1950 г. в США в семьях с доходами более 10 000 долларов в год лишь 11% жен работали, а в семьях с доходами менее 2000 долларов в год работающих жен в то время было 34%. Вероятность того, что супруга не работала, практически линейно снижалась по мере роста доходов мужа¹¹. В 2017 г. в семьях с детьми и доходами мужа выше 250 000 долларов в год работало 54% жен, а в семьях с детьми и доходами мужа менее 50 000 долларов в год работало 65% жен¹². Таким образом, разница по участию в рабочей силе между богатыми и бедными женами сократилась с трех раз до 20%, при этом в средних доходных стратах зависимость между доходами мужа и вероятностью того, что жена не будет работать, практически исчезла.

Более того, результаты исследований, оценивающих, как люди тратят свое свободное время, свидетельствуют, что представители верхних доходных или более образованных групп помимо того, что больше работают, также тратят больше свободного от работы времени на созидательные и общественно полезные активности. Они больше времени проводят, занимаясь учебой и спортом, больше времени уделяют воспитанию детей, тратят больше времени на гражданские, религиозные или благотворительные активности, нежели группы, характеризующиеся более низкими доходами или образованием. Даже оказавшись без работы, выпускники колледжа в США тратят втрое больше времени на самообразование, почти в четыре раза времени больше на поиск новой работы, нежели люди, не закончившие школу. Более образованные американцы, даже оказавшись без работы, тратят больше времени почти на любую активность, кроме просмотра телевизора, нежели их менее образованные сограждане¹³.

Аналогичные тенденции выявили и исследования нобелевского лауреата Д. Канемана, которые свидетельствуют, что жители США с доходами более 100 000 долларов в год не только работают на четверть больше тех, кто получает менее 20 000 долларов. Помимо этого, они в почти в полтора раза больше времени тратят на активный досуг (спорт, учеба), больше времени на заботу о детях, магазины, уход за домом, но почти в два раза меньше времени на пассивный досуг (просмотр телевизора и прочее подобное)¹⁴.

Таким образом, объективные данные свидетельствуют, что вынесенные из XIX в. представления о бедных «трудягах» и богатых «бездельниках», укорененные в общественном сознании, прямо противоречат действительности. В реальности в современных развитых странах среди богатых гораздо больше «трудяг», а бедные с гораздо большей вероятностью являются «бездельниками». И данное утверждение верно не только в отношении времени, затраченного на работу, но и в плане любых других созидательных активностей – от саморазвития и воспитания детей до благотворительности и работы по дому.

Все большая часть услуг получается гражданами бесплатно. Имеется в виду не только безопасность или образование, обеспечиваемые государством, но и условно бесплатный доступ к огромному количеству интернет-сервисов.

Таким образом, можно говорить о том, что рост неравенства денежных доходов, наблюдающийся в развитых странах с начала 1980-х гг., не только не означал роста неравенства в реальных условиях жизни, но, скорее всего, происходил на фоне дальнейшего снижения такого неравенства.

Так или иначе, не вызывает сомнения следующее утверждение: в течение последних 200 лет в Западной Европе и США неравенство в объемах реально потребляемых благ и в масштабах времени, тратимого на работу разными слоями населения, в целом устойчиво снижалось.

1.2. Пределы устранимости неравенства в потреблении

Отдельно стоит остановиться на следующем тезисе: если потребление какого-то блага (товара, услуги) по факту сильно неравно и доступ к нему сегодня определяется уровнем дохода (доступно богатым, недоступно бедным), то это совершенно не означает, что само по себе неравенство в потреблении такого блага является следствием неравенства доходов. Доступ ко многим благам обречен быть неравным даже в коммунистическом обществе, вовсе не знающем денег.

Самым очевидным образом это проявляется в отношении всего редкого и модного. Популярный писатель или профессор физически не может лично побеседовать со всеми поклонниками своего таланта, лучший кардиохирург – прооперировать всех нуждающихся, известная актриса не в состоянии дать шанс на свидание всем своим фанатам, все население земли физически не сможет хоть раз в жизни отдохнуть на Мальдивах, там просто не хватит места, а количество квартир с окнами на Центральный Парк ограничено, и даже если бы денег не было, все желающие все равно не смогли бы жить в подобной квартире.

Таким образом, следует констатировать, что какая-то часть неравенства в потреблении объективно предопределена даже для самых эгалитарных и справедливых обществ. И этот объективно предопределенный уровень неравенства задает гораздо большую часть неравенства в фактическом потреблении, нежели это кажется на первый взгляд.

Скажу больше: существует очень мало сфер, в которых равное потребление может быть обеспечено даже теоретически. Единственный пример такого рода, приходящий мне на ум, это потребление продовольствия. Мы можем выдать всем равное количество одинаковых продуктов. Развитые страны способны обеспечить всех своих жителей продуктами на уровне, не только превышающем необходимое для выживания, но даже на уровне, сильно превосходящем физические возможности населения съесть все произведенные продукты, и тут равенство в потреблении теоретически достижимо (как минимум с точки зрения пищевой ценности, не касаясь вопросов качества продукции или брендов). Однако даже в отношении одежды равенство обеспечить гораздо сложнее. Даже в коммунистическом обществе, производящем бесконечное количество одежды и обеспечивающем всем равный доступ к ней, все равно в любой момент времени кто-то будет одет (по мнению окружающих) красивее и моднее, нежели остальные. Единственный способ быть равными в одежде – принудительное введение одинаковой униформы для всех.

Рассматривая такие сферы как образование или здравоохранение, можно отметить, что объективно предопределенный уровень неравенства в них гораздо выше. Можно обеспечить всех едой выше предела того, что может быть съедено, однако нельзя быть избыточно здоровым или образованным. При этом и качество медицины, и качество образования очень сильно зависят от профессионализма конкретных врачей и учителей, который априори неравен, поскольку люди наделены разными способностями.

Игнорирование этого факта при обсуждении неравенства в данных сферах приводит к довольно распространенной логической ошибке смешения ряда несвязанных вопросов, первый из которых сводится к распределению ресурсов между отраслями. Возможно, нам понадобятся больше томографов и меньше танков, больше профессоров математики и меньше брокеров. Однако это совершенно отдельная тема, не имеющая никакого отношения к неравенству.

Если же исходить из того, что ресурсы, расходуемые на образование или здравоохранение, заранее предопределены (у нас есть заданное количество учителей и врачей заданного качества), то возникает две составляющих неравенства: устранимая (теоретически возможно обеспечить равное время одного врача или учителя, уделяемое одному пациенту или ученику) и неустранимая (учителя и врачи заведомо не равны по квалификации, и кому-то достанется плохой, а кому-то – хороший).

Следовательно, на неустранимую составляющую приходится большая часть наблюдаемого в развитых странах неравенства в данной сфере. Качество образования в престижной школе или ведущем университете в сравнении с плохими школами и университетами в гораздо большей степени определяется профессионализмом педагогов, наличием мотивации у самих учащихся (но плохих ведь тоже надо где-то учить), нежели размером и обустройством кампуса или численностью класса. В данной ситуации, скорее всего, нужно говорить не об устранении неравенства, а о его принципах. Действительно, более справедливо попадать к лучшим учителям благодаря своим способностям, а не финансовому благополучию родителей. Кто-то считает справедливыми квоты для меньшинств. Однако выбор между данными вариантами относится к дискуссии о том, как отбирать тех, кто получит услуги лучшего качества, а не о том, чтобы их уровень был одинаковым.

В сфере медицины до определенных пределов работают те же принципы: донорских органов не может хватить на всех нуждающихся, а лучший нейрохирург все равно способен прооперировать лишь немногих. И будет ли он выбирать пациентов, исходя из их доходов или по результатам лотереи, неравенство это не изменит. Изменение степени неравенства доходов очень мало способно повлиять на фактическое неравенство в потреблении подобных услуг.

Диспропорции в распределении ресурсов здравоохранения в первую очередь обуславливаются неравенством в состоянии здоровья, стратегическими решениями государственных органов или страховых компаний, а также огромной разницей в стоимости медицинского обслуживания в зависимости от того или иного заболевания. В США ежегодно 30% медицинских расходов тратятся на 5% пациентов, которые умрут в среднем через один год¹⁵. Согласно другим данным¹⁶, на 1% населения в США в 2016 г. приходилось 22% всех медицинских расходов, на верхние пять процентов – 50% всех медицинских расходов. На 50% населения – 3% медицинских расходов. И попадание конкретного пациента в эти верхние/нижние группы по расходам в гораздо большей степени предопределяется возрастом или типом заболевания и значительно меньше – доходами пациента. Очень богатый человек с хорошим здоровьем окажется внизу пирамиды медицинских расходов. А бедный больной дорогим к лечению заболеванием, которое государство/благотворители почему-то решили лечить, окажется наверху пирамиды трат.

При лечении некоторых очень «дорогих» заболеваний общество просто физически не обладает ресурсами, чтобы обеспечить возможности лечения всем нуждающимся пациентам. Даже в системе с абсолютно бесплатным здравоохранением для лечения подобных заболеваний все равно пришлось бы как-то изобретать некие принципы выбора, кому предоставить лечение, а кому нет. Ликвидация платной медицины не искоренит неравенство в подобных ситуациях, но лишь изменит принцип неравенства в доступе к дефицитным благам.

Все эти соображения относительно образования и здравоохранения я привел в качестве примера, чтобы подвести читателя к следующему выводу: несмотря на то что разница в качестве данных услуг, доступных для богатых и бедных, очевидна, необходимо различать возможное изменение принципа распределения дефицитных услуг и собственно уровень неравенства в доступе к ним. Принцип распределения может быть изменен на любой, который мы сочтем более справедливым. Однако (при заданном объеме ресурсов) высокая степень неравенства в доступе к данным услугам и их качестве сохранится даже в коммунистическом обществе, где денег не существует.

Неравенство в доступе к большинству существующих благ заведомо неизбежно и не устранимо никакими методами. Имущественное неравенство является не его причиной, а лишь одним из механизмов распределения подобных благ (наряду с лотереей или директивными решениями государства).

Потенциально устранимую часть неравенства в потреблении можно описать, как фактическое неравенство в потреблении минус объективно предопределенный неустранимый уровень неравенства. Действительно, вполне реально сделать все кресла в самолете стандартными и строить типовые квартиры одинаковой площади, но в любом случае не все смогут отправиться на Мальдивы и иметь вид из окна на Центральный Парк. Устранимая часть неравенства гораздо меньше, чем кажется на первый взгляд. Критикуя отдельные аспекты неравенства, необходимо различать ситуации, когда неравенство в принципе устранимо и ситуации, когда оно в принципе не устранимо. Если в определенной сфере большая часть неравенства в потреблении благ неустранима, то критика неравенства в ней, по сути, призывает лишь к изменению принципов распределения дефицитных благ. Любой из таких принципов представляет собой компромисс между социальной справедливостью и экономической эффективностью, о чем мы поговорим несколько ниже.

1.3. Во что конвертируется неравенство денежных доходов?

Ответ на этот вопрос состоит из двух составляющих, первая из которых касается верхнего среднего класса (9% населения), а вторая – преимущественно богатых (1% населения).

В первую очередь неравенство денежных доходов все в большей степени конвертируется в неравенство символическое. Часы за 50 000 долларов с точки зрения своей практической ценности почти никак не отличаются от часов за 10 долларов. В этом нет ничего нового. Точно так же, когда-то одежда, расшитая золотыми галунами, не согревала лучше, чем сделанная из грубого сукна. И дорогие часы, и золотые галуны отвечают другой цели: демонстрации статуса.

В условиях, когда общий объем ресурсов, создаваемых обществом, не сильно отрывался от объема ресурсов, необходимых для простого выживания, расходы в большей степени направлялись на приобретение реальных объективно существующих «полезностей». Неравенство носило в большей степени объективный характер и означало, что кто-то сыт и в тепле, а кто-то частенько голодает, физически тяжело работает и не всегда знает, где переночевать. Сегодня в развитых странах подавляющее большинство расходов верхних доходных групп направляется на оплату статусной составляющей в цене товаров и услуг, конвертируется в лейблы на одежде и капотах машин. Таким образом, значительная часть неравенства в потреблении носит сегодня субъективный характер, существующий лишь в сознании населения, а не в его объективном качестве жизни.

И здесь нельзя не вспомнить про позитивное свойство неравенства стимулировать созидательную деятельность.

В условиях, когда реальное качество жизни верхнего и нижнего среднего класса практически не отличается, а при этом верхний средний класс тратит на работу больше своего времени, в среднем имеет лучшее образование (прошлые затраты труда) и лучшие компетенции, то совершенно не ясно, чего ради представители верхнего среднего класса прикладывают все эти усилия?

В обществе, которое с точки зрения любой предшествующей эпохи обладает совершенно избыточным и в реальности ненужным объемом материальных благ, символическое неравенство брендов является единственным стимулом, заставляющим наиболее компетентную часть общества тратить на работу больше своего времени, в том числе ради обеспечения благосостояния менее компетентной части общества.

В среднем у представителей верхнего среднего класса производительность труда выше, нежели у представителей нижнего среднего класса. При этом верхний средний класс платит больше налогов, по сути, покрывающих различные социальные программы, бенефициаром которых выступает преимущественно нижний средний класс, и общественные блага (образование, здравоохранение, дороги), которыми пользуются все.

Поэтому символическую разницу потребления между этими двумя группами можно рассматривать как дань уважения, которую нижний средний класс платит верхнему среднему классу за больший вклад последнего в обеспечение достигнутого обществом уровня объективного качества жизни, практически не отличающегося у этих двух групп.

Вторая составляющая неравенства денежных доходов преимущественно касается 1% богатых членов общества и по сути своей сводится к неравенству прав в принятии значимых экономических решений.

Обличители неравенства часто приводят примеры вроде «восемь самых богатых людей мира обладают бо́льшим состоянием, нежели беднейшая половина человечества». Однако необходимо понимать, что ни Уоррен Баффетт, ни Билл Гейтс, ни их потомки физически не смогут потратить свои десятки миллиардов долларов на личное потребление объективно существующих благ.

Значительная часть доходов по-настоящему богатых людей либо реинвестируется в бизнес, либо тратится на благотворительность. И в том, и в другом случае деньги обеспечивают возможность принимать решения, касающиеся не одного человека, а огромного количества людей: строить ли магазины или космические корабли, бороться с раком или с расширением пустыни Сахара. Беспрецедентные по мировым меркам состояния – не что иное, как концентрированное право принимать решения о том, что делать и как жить окружающим и человечеству в целом.

Причем это право в большинстве своем заслуженное. Успешный бизнесмен есть результат последовательного принятия большого количества удачных решений. Современная экономическая система постоянно производит отбор тех, чьи идеи были позитивно оценены человечеством. Оценены в максимально конкретной форме – заплаченного клиентами за созданные данными бизнесменами полезности.

Илон Маск заработал свое право принять решение о строительстве космических кораблей и электромобилей тем, что его предыдущие идеи (PayPal) были оценены потребителями как меняющие их жизнь к лучшему. И если он сейчас ошибется, то его возможности принимать столь масштабные решения резко уменьшатся. Кто-то все равно должен принимать решения, например о крупных инвестициях, и не совсем понятно, почему принятие подобных решений, например, чиновниками лучше, чем обладателями крупных состояний.

Способности людей к принятию компетентных и эффективных решений по значимым вопросам не равны. И с этой точки зрения крупные состояния положительно влияют на рост общественного благосостояния, если они находятся в руках компетентных людей, способных принимать эффективные решения, и наоборот, – негативное, если эти люди некомпетентны.

Если мы попробуем проанализировать, кому сегодня принадлежат крупные состояния, мы увидим, что 67% из примерно 2800 ныне живущих на планете миллиардеров сделали свое состояние с нуля сами. Среди миллионеров, живущих в США, по наследству свое состояние получили немногим более 15%.

Таким образом, большинство людей, имеющих сегодня больше прав на принятие решений по факту наличия у них крупного состояния, завоевали это право длинной серией последовательных эффективных решений.

Однако проблема наследования больших состояний все равно существует. Человек, получивший в силу унаследованного состояния право принимать решения о больших физических или социальных изменениях, но не доказавший на практике свою способность принимать качественные решения, рискует потратить ресурсы неэффективно.

Одним из ответов на проблему больших состояний являются модные сегодня в развитых странах инициативы вроде The Giving Pledge, подписанты которой из числа очень богатых людей обещают при жизни или в завещании потратить не менее половины своего состояния на цели благотворительности.

Некоторые из подписавших данную инициативу миллиардеров практически выполнили ее досрочно. Билл Гейтс успел потратить на благотворительность более 50 млрд долларов или практически половину своего состояния на момент осуществления данных пожертвований. И Гейтс, и, например, Марк Цукерберг объявили о том, что завещают на благотворительность более 99% своего состояния.

Вопросы благотворительности я подробно разберу ниже, однако в данном контексте необходимо отметить, что благотворительность представляет собой пример того, как люди, доказавшие свою способность принимать эффективные для системы решения, распространяют свою власть с экономической на социальную сферу.

Глава 2
Некоторые причины текущих изменений

2.1. Изменение баланса видов деятельности

Дискуссия о неравенстве постоянно крутится вокруг неравенства в доходах и объемах потребления. Однако есть и другая сторона вопроса, которую затрагивают реже, хоть она не менее значима. Она связана с неравенством вклада различных людей в создание общественного богатства.

Значительную часть истории человечества неравенство в потреблении было меньше, чем неравенство вклада в создание благ. Несколько наиболее сильных и умелых охотников племени добывали большую часть пищи, раздавая ее детям, старикам и менее удачливым своим собратьям. Конечно, самим добытчикам доставался лучший кусок, но пропорционально это было меньше их доли в результате охоты¹⁷.

Одна из самых древних систем социального взаимодействия – культура даров. Во многих древних обществах положение человека в социуме во многом определялось тем, сколько он дарит окружающим. Более успешные охотники дарили больше и пользовались огромным уважением. В те времена власть в племени, как правило, также принадлежала тем самым сильным охотникам, и это воспринималось большинством как справедливое и естественное состояние.

По мере развития земледелия и скотоводства, появления излишков и увеличения числа ступеней социальной иерархии ситуация стала постепенно меняться. Специализирующееся на организованном насилии меньшинство стало эксплуатировать большинство, отнимая у него излишки. Дары в социальной системе стали чаще двигаться «снизу вверх», а не «сверху вниз».

Верхние звенья социальной иерархии также вносили вклад в создание общего богатства, проектируя ирригационные системы, создавая новые знания и орудия труда. Тем не менее долгое время марксистский взгляд на историю аграрного и индустриального общества, в которой относительное меньшинство эксплуатировало большинство, оставался более или менее верным. Особенно принимая во внимание тот факт, что составлявшие это привилегированное меньшинство люди специализировались преимущественно на насилии, которое в масштабах всего человечества не создает никаких дополнительных благ.

В отдельных случаях присвоение отдельными лицами больших богатств можно объяснить сэкономленным ими временем других людей. Даже самые репрессивные и несправедливые правители прошлого, случалось, организовывали строительство ирригационных каналов, существенно снижавших трудозатраты на поколения вперед, а например, изобретения Томаса Эдисона сэкономили человечеству триллионы человеко-часов изготовления и замены свечей. Таким образом, можно сказать, что деятельность Эдисона внесла в общественное богатство больший вклад, чем сделанное за всю жизнь многими миллионами рабочих в совокупности. Можно сказать, то богатство, которое Эдисон получил за свою работу, меньше, чем стоила бы сэкономленная им работа этих миллионов рабочих.

Тем не менее в обществах, существовавших до ХХ в., Эдисоны были редкими исключениями. Подавляющая часть привилегированного меньшинства в течение тысячелетий пользовалась непропорционально большими благами по праву сильнейших или по праву рождения, с разной степенью приличия присваивая результаты труда большинства. В борьбе с этой несправедливостью эксплуатируемое большинство добилось сначала права голоса, а потом и создания систем социальной поддержки.

Однако мир снова изменился. Среди прочего изменилось соотношение вклада разных типов работы в совокупное богатство общества.

Попробуем условно разделить все виды работ на три группы.

1. Стандартизированные операции, к которым относятся все виды деятельности рабочих на конвейере, труд водителей, грузчиков и землепашцев.

Самый талантливый и добросовестный рабочий или водитель может произвести ненамного больше, чем самый бездарный и ленивый. Выдающимся на конвейере стать невозможно. Специфика этих работ такова, что вклад в создание реальных благ разных людей варьируется слабо: чаще всего на десятки процентов, реже в разы и никогда в десятки раз.

2. Персональные услуги. В эту группу входит огромное количество специальностей от парикмахеров и массажистов до учителей и врачей. Здесь могут быть специалисты совершенно разного уровня квалификации, с разным масштабом вклада в создание реальных благ, однако этот вклад не масштабируем.

Талантливый и трудолюбивый врач продлит больше жизней, профессиональный парикмахер сделает более стильную прическу, однако ни тот, ни другой за время своей работы не могут обслужить в сотню раз большее количество людей, чем их бездарные и ленивые коллеги.

Среди занятых во второй группе персональный вклад отдельных специалистов в создание общественного богатства может отличаться заметно больше, чем в первой группе. Как правило, в разы, редко – в десятки раз и никогда – в тысячи.

3. Масштабируемые операции. К этой группе относятся управленцы всех мастей, ученые, архитекторы, конструкторы, программисты, писатели, артисты и многие другие. Если очень упрощать, то их деятельность направлена на решение одного из двух типов задач – экономии времени других людей либо заполнения этого времени (досуга).

Деятельность любого управленца можно рассматривать как экономию времени его подчиненных. Зачастую минутное размышление о том, как перестроить процесс, способно сэкономить тысячи человеко-часов в год. Новые знания, создаваемые учеными, также позволяют создавать экономящие время механизмы и оптимизировать процессы. Архитекторы работают в том числе над тем, чтобы сделать здания более функциональными, сэкономить стройматериалы и т. д.

Писатели, художники и актеры заняты обратным – заполняют наш досуг. И в некоторой извращенной логике эффективность Льва Толстого можно оценивать по тому, сколько часов человечество потратило на прочтение «Войны и мир» в сравнении с тем, сколько времени автор потратил на написание этого произведения.

Отличие этих профессий от предшествующих двух групп состоит в том, что вклад каждого конкретного работника в создание благ может отличаться в сотни и даже десятки тысяч раз.

Хороший руководитель крупной компании в состоянии сэкономить десятки миллионов часов своих сотрудников в год – в миллионы раз больше, чем бездарный управленец. Изобретения гениального ученого принесут огромную пользу обществу, а труды талантливых писателей и актеров прочитают и увидят в миллионы раз больше людей, чем труды их менее удачливых коллег.

Неудивительно, что неравенство в обществе, состоящем из писателей, будет выше, нежели в обществе, состоящем из землекопов. Рост неравенства в развитых странах в последние 30 лет во многом связан с изменением соотношения числа занятых в вышеописанных трех группах работ.

На начало XIX в. даже в передовых странах мира в первой группе были заняты более 90% всех работающих, т. к. более 80% населения были крестьянами, но и города тоже изобиловали простыми стандартизированными работами. В середине XX в. в развитых странах первой группой работ занимались более 2/3 работающих. Оставшаяся треть примерно поровну делилась между второй и третьей группами. Если грубо (некоторые профессии носят пограничный характер) проанализировать статистику по занятости одной из самых передовых стран современного мира – США – на сегодняшний момент, мы увидим, что на специальности, преимущественно связанные с выполнением работ первой группы, приходится уже менее 40% занятых, второй группы – более 20% и третьей – уже почти 40%.

В ближайшем будущем нас ждет исчезновение потребности в большинстве водителей на транспорте, уменьшение числа кассиров, автоматизация и роботизация многих других похожих видов трудовой деятельности. Изменится соотношение инженеров и рабочих на заводах, разработчиков диагностических алгоритмов и врачей в больницах, программистов и операционистов в банках и государственных органах.

Иными словами, число занятых работами первой группы, где вклад в создание благ разными людьми различается мало, будет и далее сокращаться, а количество занятых в тех специальностях, где этот вклад сильно различается от работника к работнику, уже выросло и будет в обозримой перспективе расти.

Неравенство вкладов в создание общественного богатства растет не в силу чьей-то сознательной политики или нечестных коэффициентов обмена, а просто в силу технического прогресса: становится меньше видов трудовой деятельности, где сложно выделиться, и больше работ, в которых разница между способностями людей может проявляться очень существенно.

Таким образом, рост неравенства денежных доходов во многом происходит из-за еще более стремительного роста неравенства вклада в создание реальных благ.

Из мира, где меньшинство забирало у большинства излишки, мы возвращаемся в мир, где относительное меньшинство частично содержит относительное большинство менее удачливых соплеменников (плохие охотники тоже участвовали в охоте племени, но их вклад в результат был меньше доли съеденного).

Доля трудящихся в процентах ко всему населению по развитым странам колеблется в диапазоне 40–45%. Оценить соотношение их вкладов в создание всеобщего богатства проблематично. Наиболее близким к решению этого вопроса инструментом является оценка производительности труда по добавленной стоимости созданной за час работы. Данный показатель между разными отраслями развитых стран отличается более чем в 10 раз, между работниками внутри отрасли – в несколько раз.

Проанализировав отраслевой разрез производительности труда, например, по современной Великобритании, можно увидеть, что наиболее эффективные отрасли, в которых тратится 2% отработанных человеко-часов, создают 10% добавленной стоимости по экономике. И это без учета фактора внутриотраслевого разрыва в производительности между фирмами и сотрудниками в них, а также разницы в числе отработанных часов в год. Если бы статистика позволяла четко ранжировать всех работников в экономике по созданной ими добавленной стоимости, то предположение, что 20% работающих производят более 50% добавленной стоимости, было бы самым консервативным из возможных (вероятнее всего, только 10% работающих производят половину, но доказательство данного тезиса требует более детализированной статистики).

Даже если взять 20% от 45% работающих в населении, то получится, что уже сегодня в развитых странах менее 10% от всего населения производят половину общественного богатства. Если современные тенденции роста неравенства во вкладе в производство благ сохранятся, то в ближайшие десятилетия развитые страны неизбежно придут к ситуации, когда 5–10% населения будут производить 80% или даже 90% общественного богатства.

Большинство будут либо просто содержать, либо придумывать для него деятельность, без которой можно было бы легко обойтись.

Я подчеркиваю, что непропорционально большой вклад внесут не избранные единицы, а 5–10% населения, например, несколько десятков миллионов человек в масштабах такой страны, как США. В таком случае возникает вопрос, что может мотивировать эти 5–10% населения содержать всех остальных в условиях, когда на базовом уровне (все сыты, одеты, обеспечены базовой медициной и образованием) заметная разница между потреблением этих 5–10% и всех остальных фактически отсутствует?

Сегодня один из важнейших стимулов для меньшинства работать больше и кормить большинство лучше, состоит в наклеенных на одинаковые, по сути, товары лейблах разных торговых марок. Единственная компенсация, которую «кормилец» получает за свою большую по времени и более компетентную работу, состоит лишь в том, что на его машине немного более престижный значок, чем на абсолютно идентичной по функционалу машине «иждивенца». То есть при характерном для современных развитых стран фактическом равенстве в потреблении реальных полезностей единственный сохраняющийся стимул «кормильцев» больше работать – уважение окружающих, вызываемое знаками престижного потребления.

Бранко Миланович высказывал следующее соображение. Если производимое обществом богатство ненамного превышает уровень, необходимый для обеспечения простого выживания, то максимально возможный уровень неравенства ограничен, ибо рост неравенства выше него будет означать массовые голодные смерти для самых бедных. По мере того как экономические возможности общества возрастают и отрываются от уровня обеспечения выживания, потенциально возможный уровень неравенства возрастает вместе с ними, ибо после обеспечения базового выживания всех остается больше излишков.

Опираясь на вышеизложенное рассуждение, попробуем выделить два основополагающих тезиса.

1. По мере того, как возможности общества все дальше уходят от уровня, необходимого для выживания, все бо́льшая часть неравенства в потреблении смещается из области приобретения необходимых для выживания практических благ в символическую. Богатое общество кормит и одевает всех. Даже лечит и учит всех на каком-то минимальном уровне. Стимул работать возникает уже не из-за страха голодной смерти, а из-за желания приобрести более статусный значок на капоте.

2. Минимальный уровень неравенства, необходимый для того, чтобы стимулировать людей к труду, возрастает по мере того, как экономические возможности общества отрываются дальше от уровней, необходимых для выживания. В обществе, балансирующем на грани голода, неравенство не создает дополнительных стимулов. Все и так будут работать, чтобы не умереть голодной смертью. Чем общество богаче, тем больший объем благ обеспечивается для всех безотносительно к их трудовому вкладу. Можно ничего не делать и вполне неплохо жить. Согласно теории Маслоу, если физиологические потребности удовлетворены и существует определенный уровень безопасности, стимулы, способные заставить нас что-то делать, лежат в сфере потребностей в любви и уважении окружающих (далеко не все поднимаются до уровня самоактуализации).

Дорогой шильдик на капоте машины, аналогичный по размеру дом, но в дорогом районе, модный фитнес-клуб вместо гантелей, картина Дали, а не ее репродукция: все это – концентрированное уважение тех, у кого шильдик подешевле. И если нет дифференциации шильдиков, то совершенно непонятно, зачем отдельным людям долго учиться и много и эффективно работать, если те, кто этого не делал, могут задаром получить все то же самое?

По мере того, как общество становится все богаче и все дальше отрывается от минимума потребностей, необходимого для выживания, растет не только теоретически возможный максимум неравенства, но и его теоретически возможный минимум. Если неравенство окажется ниже этого минимума, общество просто физически не сможет дальше богатеть, ибо к этому не будет достаточных стимулов. И чем больше будет отрываться уровень богатства от уровня обеспечения базовых потребностей, тем больший уровень неравенства будет минимально необходим для достаточной мотивации к труду, тем в большей степени он будет сводиться не к неравенству в реальном объеме и качестве потребляемых полезностей, а к неравенству шильдиков.

Рост неравенства во вкладе в производство приведет и к политическим последствиям. Сегодня даже убежденные сторонники либеральных экономических концепций продолжают по инерции мыслить в логике представлений о неравенстве, характерных для начала XX в. Им кажется, что если не их собственное, то значительная часть богатства вообще создана за счет эксплуатации бедных и обездоленных. В отсталых коррумпированных странах или государствах, где доля природной ренты в ВВП высока, это еще остается так, но в богатых развитых странах эта парадигма уже по факту устарела. Понимание данного факта станет широко распространенным после долгих политических и социальных дискуссий. Однако, когда это понимание настигнет те 5–10% населения, которые производят большую часть общественного богатства, существующая социальная и политическая системы подвергнутся серьезным испытаниям.

На протяжении истории перераспределительной политики государства мы наблюдали неравенство в потреблении, а не в производстве.

Довольно легко перераспределить излишки богатых, отдав их нуждающимся, особенно когда даже среди состоятельных людей распространено убеждение, что большинство состояний унаследовано или нажито не совсем честным путем.

Труднее будет перераспределять от тех, кто понимает, что потребляет меньше своего личного вклада в создание общественного богатства, в пользу тех, кого в соответствии с понятиями всех предшествующих эпох сложно было бы назвать нуждающимися.

Не так просто объяснить, для чего в подобной системе необходимо всеобщее избирательное право и подотчетные непроизводящему большинству политические структуры, решающие, как забрать излишки у одних и передать другим.

Раньше создание внешних по отношению к богатым перераспределительных политических структур оправдывалось в том числе тем, что равенство возможностей игроков на старте более эффективно для реализации экономического потенциала всей системы в целом.

Но если равенство возможностей уже было предоставлено, и к определенному возрасту одни вносят в общественное благосостояние на порядок больший вклад, нежели другие? Если политические структуры в реальности не служат ничему, кроме манипуляции большинством? Причем манипуляции, осуществляемой силами талантливых представителей масштабируемой группы специальностей.

Разве те немногие, кто доказал компетентность и общественную полезность, кто уже обеспечивает большинство, не лучше понимают, как правильно структурировать ту помощь, которую они оказывают меньшинству?

Дискуссия о соотношении масштабов благотворительности и вмешательства, облагодетельствованных в управлении структурой благодеяний, более чем оправдана. И она создает серьезные угрозы для концепции всеобщего избирательного права, о которой мы будем подробно говорить ниже. Вопрос о большем объеме политических прав для продуктивного меньшинства вполне закономерен. Ведь если формулировать предельно жестко, то иждивенцев не спрашивают о том, как правильно их облагодетельствовать. И даже если бы спрашивали, то интеллектуальные способности вопрошаемых часто не позволили бы им дать ответ, максимально соответствующий их же собственным интересам.

Сегодня в условиях доминирования левого дискурса и религиозном отношении к равенству и демократии очень сложно представить политическое движение созидающего меньшинства под лозунгами «зачем иждивенцам право голоса». Однако в истории много раз происходили события, которые невозможно было даже представить за несколько десятилетий до этого.

На мой взгляд, подробное разъяснение того, что мы давно не живем в мире, где меньшинство эксплуатирует большинство, а наоборот – скорее содержит последних, станет полезным, поскольку в настоящий момент весь идеологический пейзаж занят левой пропагандой, выпячивающей рост неравенства денежных доходов в развитых странах и полностью игнорирующей иные тенденции.

2.2. Глобализация и изменения неравенства в масштабах планеты

Если рассматривать неравенство денежных доходов не внутри развитых стран, а в масштабах всей планеты, то вместо роста неравенства денежных доходов мы увидим некоторое его снижение в течение последних 30 лет.

Коэффициент Джини по денежным доходам для всего человечества в целом возрастал с начала XIX в. до второй половины 1980-х гг., с 1988 г. и по сегодняшний день стал снижаться¹⁸. Еще в 1988 г. соотношение глобального к внутристрановому неравенству составляло 80% к 20%, а уже в 2013 г. – 65% к 35% соответственно¹⁹.

Долгосрочный рост глобального неравенства доходов был связан с тем, что развитые страны в течение XIX и большей части ХХ вв. проводили индустриализацию, социальную модернизацию и внедрение инноваций гораздо более быстрыми темпами, чем остальной мир. До середины 1980-х гг. разрыв в уровне доходов между населением развитых и развивающихся стран только нарастал.

В конце ХХ в., во-первых, был дискредитирован советский проект, что, с одной стороны, снизило в развивающихся странах число вредных экономических экспериментов левого толка, а с другой – лишило многие архаичные диктатуры легитимности, построенной на защите от социалистической угрозы.

Во-вторых, развивались тенденции, которые принято называть глобализацией: снижение таможенных барьеров, резкое увеличение объемов международной торговли, облегчение международного перетока капитала и рабочей силы и т. д.

Открытость рынков развитых стран способствовала быстрому росту в некоторых развивающихся странах экспортоориентированной промышленности, а приход в развивающиеся страны транснациональных компаний и международных инвесторов способствовал быстрому перетоку инноваций, прогрессивным изменениям в институциональной среде, и, как следствие, росту производительности труда и валового внутреннего продукта (ВВП) на душу населения.

В развивающихся странах, по оценке Всемирного банка, доля населения, живущего в условиях крайней бедности, снизилась с 37% в 1990 г. до 2,1% в 2018 г. Таким образом, за этот период возник второй (после стран т. н. «золотого миллиарда») миллиард людей на планете, чей уровень жизни и доходы примерно соответствуют уровню жизни среднего класса развитых стран.

Помимо 3–4 млрд землян, выигравших в результате глобализации, у данного процесса были и свои проигравшие, к которым в первую очередь относится нижний средний класс развитых стран общей численностью около 400 млн человек.

Многие производства и низкоквалифицированные рабочие места были перенесены из развитых стран в развивающиеся. Даже в тех случаях, когда производства не переносились, рост зарплат низкоквалифицированных работников в развитых странах сдерживался конкуренцией с аналогичными производствами в развивающихся странах с дешевой рабочей силой. На практике подобные производства в развитых странах имели очень ограниченные возможности повышать зарплаты своим рабочим, и так получающим в несколько раз больше абсолютно аналогичных рабочих в развивающихся странах.

Бранко Миланович в книге «Глобальное неравенство» приводит следующую таблицу²⁰ (табл. 1) данных о реальных доходах различных доходных групп мирового населения за 1988–2008 гг. Как видно из таблицы, 80% мирового населения за эти годы заметно увеличили собственные доходы, и лишь у 15% они выросли незначительно либо не поднимались совсем. Большая часть из последней группы относится к нижнему среднему классу развитых стран.

На графике (рис. 1) показан относительный (процентный) выигрыш в реальном доходе домохозяйства на душу населения (измеренный в международных долларах 2005 г.) между 1988 и 2008 гг. в различных точках глобального распределения доходов (начиная от беднейшего мирового перцентиля, 5%, до богатейшего, 100%). Выигрыш в реальных доходах был самым большим для людей около 50-го перцентиля глобального распределения доходов (медиана; точка А) и среди богатейших (верхний 1%; точка С). Выигрыш был самым маленьким для находящихся около 80-го перцентиля мирового распределения (точка B), большая часть из которых входят в низший средний класс богатой части мира.

Существует долговременное исследование зарплат в различных городах мира, проводимое UBS (Union Bank of Switzerland)²¹, уже несколько десятилетий. В нем по одной номенклатуре специальностей по каждому году приводятся текущие зарплаты по городам в текущих долларах.

Если выделить группу бедных городов (Мумбай, Манила, Каир, Джакарта, Мехико) и группу богатых городов (Цюрих, Лондон, Париж, Токио, Нью-Йорк) и сопоставить эти две группы по среднему уровню доходов представителей одних и тех же специальностей с одинаковыми функциями то можно увидеть следующее. В 1988 начальник отдела в бедных городах получал в 13 раз меньше начальника отдела в богатых городах, а в 2018 г. – в 5,5 раза меньше; повар – в 1988 г. в 12 раз меньше, а в 2018 г. – в 8 раз; водитель автобуса – в 18 раз, а в 2018 г. – в 12,5 раза; автомеханик – в 1988 г. в 20 раз, а в 2018 г. – в 14 раз меньше.

В то же самое время среди высококвалифицированных сотрудников в развитых странах рост доходов продолжался, ибо финансисты лондонского Сити, профессора Гарварда или инженеры NASA испытывают гораздо меньшую конкуренцию с работниками в Индии и Китае, нежели рабочие сталелитейных заводов или операторы в колл-центре.

Помимо переноса производств рабочая сила из развивающихся стран массово переезжала в развитые, напрямую конкурируя по зарплатам и сдерживая их рост в первую очередь среди низкоквалифицированных сотрудников.

Среди высококвалифицированной рабочей силы процесс был скорее обратным, высококвалифицированные рабочие тоже эмигрировали из развивающихся стран в развитые, однако зачастую вместе с ними туда же мигрировали сложные функции и высококвалифицированные рабочие места.

Штаб-квартиры транснациональных компаний находятся преимущественно в развитых странах, это можно рассматривать как экспорт управленческих услуг из развитых стран в развивающиеся. Он создает в развитых странах дополнительные высококвалифицированные рабочие места. Центры НИОКР (научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки) крупных корпораций также расположены преимущественно в развитых странах. Поток студентов из развивающихся стран в развитые создает дополнительные высококвалифицированные рабочие места в сфере образования и т. д.

Помимо этого, ежегодно в мире страну проживания меняют более 100 000 миллионеров²². Большая часть этого потока – миллионеры, переезжающие из бедных развивающихся стран в богатые развитые. Стабильный приток миллионеров в развитые страны очевидно увеличивает в них неравенство.

Таким образом, мы наблюдаем, что рост неравенства денежных доходов в развитых странах сопровождается снижением неравенства денежных доходов в масштабе всего населения Земли.

Низкоквалифицированные низкодоходные слои населения в развитых странах в объективном выражении не обеднели, но и не улучшили своего положения в течение длительного времени. В воспринимаемой реальности их относительное положение в сравнении с верхним средним классом развитых стран ухудшилось. Однако данный процесс был компенсирован заметным сокращением разрыва между доходами низкоквалифицированных рабочих в развитых и развивающихся странах.

Справедливо ли что в 1988 г. зарплата водителя автобуса в городах из богатых стран превышала зарплату точно такого же (и, как правило, работающего больше часов в неделю) водителя из бедных стран в 18 раз? Если к в 2018 г. эта разница сократилась до 12,5 раз, то наверное мир стал более справедлив? Да, за то же время разница в зарплате водителя автобуса в богатом городе и банкира в богатом городе возросла. Однако почему мы должны больше переживать о разнице в зарплате и так по мировым меркам богатого водителя автобуса из богатого города с банкиром, а не радоваться прогрессу доходов действительно бедного водителя автобуса из бедного города?

В целом текущие процессы характеризуют выравнивание диспропорций в доходах низкоквалифицированной рабочей силы в мировом масштабе при одновременном увеличении концентрации богатых и высококвалифицированных в узком числе развитых стран.

Довольно сложно назвать данные изменения несправедливыми. Бедные в богатых странах любят говорить о несправедливости разрыва своих доходов с доходами богатых в богатых странах, но масштаб разрыва их дохода с бедными в бедных странах гораздо более несправедлив.

Лучшей иллюстрацией этого уровня несправедливости является распределение т. н. «премии за гражданство» между различными доходными группами разных стран. Например, доходы шведов в среднем выше доходов жителей Конго в 72 раза. При этом доходы 10% самых богатых шведов превышают доходы 10% самых богатых конголезцев в 47 раз, а доходы 10% самых бедных шведов превышают доходы 10% самых бедных конголезцев в 105 раз²³. И это касается не только Швеции. Чем беднее человек в развитой стране, тем больше его доход повышается за счет «премии за гражданство» в сравнении с аналогичными по доходной группе жителями бедных стран.

При анализе данных тенденций возникает еще один важный момент. Если условно взять беднейшие 10% населения Швеции, то они не просто получают в 105 раз больше, нежели беднейшие 10% населения Конго. Малообеспеченные слои населения развитых стран – преимущественно иждивенцы, живущие на различных социальных пособиях, выплачиваемых за счет налогов работающих шведов. Рассматривая ситуацию с позиций общечеловеческих ценностей и глобальной справедливости, совершенно непонятно, почему работающие шведы должны обеспечивать неработающим в 105 раз более высокий доход, нежели нуждающимся конголезцам.

Если мы говорим о какой-то глобальной справедливости, то следует распределять ресурсы мировым обездоленным поровну или по крайней мере в иных пропорциях, нежели существующие. Но по иронии судьбы именно происходящее изменение данных пропорций в мировом масштабе в более «справедливую» сторону называется левыми авторами ростом несправедливости. Относительные потери 5% мирового населения подчеркиваются левой пропагандой, при том, что и относительный, и абсолютный выигрыш 50–60% мирового населения прямо игнорируется. Каковы бы ни были относительные потери нижнего среднего класса богатых стран, составляющие 5% мирового населения, общая направленность происходящих процессов абсолютно «справедлива» в мировом масштабе.

Описанная ранее глобальная диспропорция, скорее всего, будет и далее сокращаться. Причем преимущественно за счет тех, кто получает огромную незаслуженную премию, – нижних доходных групп в богатых странах.

Бранко Миланович²⁴ в книге о глобальном неравенстве пишет следующее: если в начале XIX в. экономическое благополучие людей, не важно, жили они в Англии, России или Китае, зависело от того, в какой семье (богатой или бедной) они родились, а страна рождения имела второстепенное значение, то ко второй половине ХХ в. ситуация кардинально поменялась. Уровень благополучия большинства землян стал в первую очередь определяться местом их рождения (в случае эмиграции – местом жизни) и в гораздо меньшей степени – состоянием их родителей. Совершенно непонятно, почему не заслуженные личным трудом преимущества, обусловленные местом рождения, воспринимаются современным левым мейнстримом как более справедливые, нежели не заслуженные личным трудом преимущества, связанные с состоянием родителей. Просто основными потребителями той литературы по неравенству, которая представляет собой современный мейнстрим, является средний класс развитых стран, которому неприятно осознавать, что он что-то получил незаслуженно.

Высказанные выше тезисы не новы, и в принципе я не стал бы на них останавливаться, если бы не один факт. В рамках многочисленных дискуссий по поводу неравенства с различными людьми и даже людьми, профессионально занимающимися экономикой, не раз замечал, что подавляющее большинство этого факта просто не знают или не хотят его замечать.

Это крайне характерный момент влияния господствующего идеологического дискурса на содержание экономических дискуссий. И рост неравенства в развитых странах, и снижение неравенства в масштабах мира в целом достаточно хорошо изучены и описаны. Данные процессы друг другу не противоречат. Однако нарратив про растущее неравенство полностью вытесняет из сознания большинства факты и исследования, рассказывающие про снижение неравенства и несправедливости в целом в масштабах планеты.

Глава 3
Реальные издержки экономического неравенства

Данная книга не ставит задачей подробное рассмотрение или оспаривание всех возможных механизмов негативного влияния экономического неравенства на различные сферы общественной жизни. Некоторые из подобных механизмов не вызывают сомнений даже у меня. Например, очевидно, что доходы родителей в целом влияют на неравенство возможностей детей получать образование и их доступ к социальным лифтам, поэтому высокий уровень неравенства может способствовать тому, что талантливые дети из бедных семей не смогут в полной мере реализовать свой талант на пользу общества, а бесталанные из богатых окажутся на руководящих позициях и будут принимать не оптимальные для системы решения. Об этом и других реальных негативных последствиях неравенства найдется кому рассказать и без меня.

В данной главе мое внимание будет сосредоточено лишь на тех связанных с экономическим неравенством проблемах, негативное последствия которых, на мой взгляд, сегодня переоценено.

3.1. Проблема элитного сверхпотребления

Под сверхпотреблением я понимаю подчеркнуто нерациональное использование ресурсов ради демонстрации социального статуса. В крайних формах оно выглядит как кидание золотых кубков в море после тоста, растворение в вине жемчуга, строительство дворца изо льда русской царицей Анной Иоанновной или намеренное сожжение дворца в качестве развлечения на празднике Петром Великим. В умеренной современности сверхпотребление чаще выражается в больших яхтах, роскошных автомобилях и прочих расходах, которые выглядят особенно несправедливо в сравнении с тем, как много голодающих детей Африки можно было бы накормить на эти деньги.

Именно сверхпотребление, как правило, вызывает наиболее сильную негативную реакцию со стороны большинства населения. То есть, помимо, собственно, подчеркнуто нерационального расходования ресурсов, сверхпотребление негативно влияет на всеобщее благосостояние и через такие механизмы как рост социальной напряженности и так далее.

Тем не менее и в этом случае существует несколько важных оговорок:

1. Сверхпотребление не является прерогативой богатых и, более того, даже функцией от богатства. Множество богачей живут подчеркнуто скромно, в то время как отдельные представители среднего класса часто из кожи вон лезут, чтобы пустить пыль в глаза демонстративным потреблением элитных товаров или услуг, часто в долг.

У Броделя²⁵ очень ярко описана ситуация, когда в XV–XVIII вв. в Западной Европе параллельно сосуществовали два мира: в Голландии, Венеции и торговых городах Франции среди богатых людей было принято одеваться на улице максимально скромно, да и дома среди многих купеческих фамилий считалось дурным тоном проявлять излишнюю роскошь. В то же время при дворах французского и английского королей дворянство, которое зачастую было во много раз беднее описанного выше купечества и обременено огромными долгами, подчеркнуто разбрасывало деньги, ведя демонстративно расточительный образ жизни.

Никто не мешал купцам купаться в роскоши, а дворянам быть экономными. Тем не менее одни брали в долг, чтобы спустить деньги на наряды и карточные игры, другие воздерживались от демонстративных трат, будучи во много раз богаче (в обеих стратах, безусловно, встречались разные стратегии поведения, я говорю о преобладающих).

В современной Скандинавии среди богатых людей в целом считается дурным тоном акцентировать внимание на своем финансовом благополучии, а в странах Персидского залива или России 1990–2000-х гг. и среди богатых, и среди тянущегося за ними среднего класса, напротив, считалось правильным изо всех сил демонстрировать потребление элитных товаров сверх своих объективных возможностей. Следует отметить, что в России данная социальная норма стала менее ярко выраженной в 2010-е гг.

Таким образом, издержки сверхпотребления связаны не столько с самим фактом наличия имущественного неравенства, сколько с культурными и социальными установками, позволяющими либо поощряющими демонстрацию этого неравенства. Очевидно, что если бы имущественного неравенства не было вовсе, то никто и не смог бы его проявлять столь расточительным способом. Однако при одинаково высоком уровне фактического неравенства легко могут существовать как общества, в которых демонстративное потребление богатых считается нормой и на него расходуется значимый процент ВВП (Франция XVII–XVIII вв., Россия второй половины XVIII в. и начала XXI в., современные монархии Персидского залива), так и общества, демонстративное потребление в которых распространено меньше и социально осуждаемо (Голландия Нового времени, современная Скандинавия).

Это означает, что вопрос минимизации сверхпотребления лежит скорее в области культуры и в меньшей степени государственной политики (хотя прогрессивное налогообложение элитного потребления можно всячески приветствовать), нежели в области фактического неравенства в доходах или во владении капиталом.

2. Можно рассматривать сверхпотребление не как абсолютное зло, которое следует исключить из жизни любым способом, а как неизбежные издержки более эффективной организации экономической системы.

К примеру, в СССР расходы на сверхпотребление в рамках экономики были крайне незначительны. Даже партийная элита по мировым меркам жила весьма скромно, а возможности теневых цеховиков или представителей преступного мира конвертировать деньги в приобретение потребительских благ элитного уровня были ограничены. Однако советская система в целом оказалась экономически малоэффективной. Потери от ограничения предпринимательской инициативы для системы в целом были на порядок больше, чем любая возможная экономия общественных ресурсов на сверхпотреблении элит.

Возможность сверхпотребления, а также перспектива передать эту возможность своим детям является мощнейшим стимулом к труду и инновациям. Очень многие граждане СССР, которые были потенциально способны внести в развитие экономики серьезный вклад, зарабатывая свое право на сверхпотребление, вместо этого праздно проводили время, ибо уровень их реального потребления в рамках данной экономической системы очень мало зависел от приложенных ими усилий, а соответственно, отсутствовали и стимулы такие усилия прилагать.

3. Дом на Лазурном Берегу может быть продан за несколько сот миллионов долларов, однако себестоимость собственно строительства подобного дома измеряется единицами миллионов долларов. Разница между ценой и себестоимостью объясняется исключительно тем, что многие богатые люди хотят иметь дом в определенных районах Лазурного побережья, и как следствие там формируются астрономические цены на землю. Стоимость антиквариата, предметов искусства или крупных бриллиантов определяется не тем, что человечество потратило огромные физические ресурсы на их создание, а их редкостью и тем, что состоятельные люди стремятся обладать именно этим предметом.

Даже в наиболее осязаемых секторах роскошного потребления типа украшений или супердорогих автомобилей, заметной составляющей их себестоимости являются не груды золота и миллионы человеко-часов, а символический капитал. Себестоимость складывается из участия в рекламе моделей и знаменитостей, содержания бутиков на дорогих торговых улицах, стоимость аренды на которых высока по тем же причинам, что и стоимость дома на Лазурном Берегу, и других подобных вещей, которые сложно напрямую сопоставлять с ресурсами, расходуемыми для производства товаров массового спроса.

Необходимо понимать, что отказ миллиардера от покупки часов за миллион долларов автоматически не создаст несколько тысяч лишних тонн зерна для африканских детей, равно как отказ от строительства дома на Лазурном побережье не может быть прямо конвертирован в строительство тысячи домов для среднего класса в французской глубинке. На тысячу домов для среднего класса уйдет в 100–200 раз больше бетона, металла и человеко-часов работы, нежели на роскошный особняк на Лазурном Берегу. Хотя рыночная стоимость подобного особняка может при этом равняться рыночной стоимости указанной тысячи домов.

4. Массовое сознание, как правило, сильно переоценивает масштабы роскошного сверхпотребления. Приведем несколько цифр для сравнения:

Оборот сети Wallmart за 2019 г. составил 514 млрд долларов. Столько недорогих товаров продает пусть и крупная, но одна сеть магазинов «для всех» из нескольких тысяч существующих в мире. Продажи компании «Тойота», производящей автомобили для среднего класса, составили в 2019 г. 273 млрд долларов, а корпорации Apple – 266 млрд долларов.

За 2019 г. мировой рынок яхт составил 6,5 млрд долларов²⁶, выручка от продажи автомобилей всемирно известной марки «Ламборджини» – 1,8 млрд евро, «Феррари» – 3,8 млрд евро. Всего в 2015 г. во всем мире было продано 28 500 новых автомобилей суперлюксовых брендов («Феррари», «Бентли», «Роллс-ройс», «Ламборджини», «Мазератти», «Астон Мартин» и прочее)²⁷. Даже если предположить среднюю цену одной подобной машины в 400 000 долларов (а большая часть указанных машин находится в диапазоне 200 000–300 000, поэтому даже с учетом машин дороже миллиона, такая средняя цена кажется сильно завышенной), то общий объем продаж этих автомобилей составил около 11 млрд долларов или в 25 раз меньше, чем выручка одной только «Тойоты».

Весь рынок личных товаров роскошного потребления (часы, драгоценности, сумочки, алкоголь, косметика элитных брендов и прочее) составил в 2019 г. 281 млрд евро²⁸. И очевидно, не весь этот объем потребили супербогачи. Большую часть дорогого алкоголя и косметики, а также ювелирные изделия нижнего ценового сегмента элитных брендов потребляют в первую очередь представители верхнего среднего класса.

И здесь снова следует напомнить, что большая часть из стоимости данных люксовых брендов приходится не на затраты физических ресурсов, которые могли бы быть перераспределены от роскошного потребления к голодным детям Африки, а на оценку символического капитала, часто созданного исключительно тем фактом, что другие богатые «носят это» или «хотят владеть этим». Доля реальных ресурсов (материалов, человеко-часов труда) в создании элитных товаров сильно меньше, чем в среднем по экономике. Если бы нам удалось какими-то административными методами пресечь элитное потребление и перераспределить ресурсы на помощь голодающим детям Африки, объем такой помощи, выраженной в тоннах продовольствия, был бы в несколько раз меньше, чем можно было бы предположить из ценового выражения рынка элитных товаров.

Строгая статистика, позволяющая оценить объемы мировых ресурсов, расходующихся на элитное сверхпотребление, отсутствует, равно как и строгая граница между товарами элитного потребления и товарами для верхнего среднего класса. Но если исходить из логики, что «БМВ» – это в пределах нормы, доступной верхнему среднему классу, а «феррари» – сверхпотребление, что полет бизнес-классом в пределах нормы, а частный самолет – сверхпотребление, а также считать в качестве расходов лишь произведенные в этом году элитные товары, оказанные элитные услуги и построенные элитные дома (без учета оборота ранее созданных произведений искусства, недвижимости или автомобилей), то со всеми максимальными допущениями вряд ли получится насчитать даже 1% мирового ВВП, приходящегося на сверхпотребление (причем на этот 1% мирового ВВП расходуется в разы меньше человеко-часов работы и материальных ресурсов в физическом выражении, нежели на любой другой 1% мирового ВВП – слишком велика доля стоимости брендов в цене товаров и услуг). Однако это довольно лукавая арифметика, и вполне допустимо, что исследователь с другими идеологическими установками при желании сможет насчитать и 2%, а при особой изобретательности даже 3% ВВП, т. е. выйдет на объем ресурсов, сопоставимый с мировыми военными расходами.

И это сравнение очень показательно. Зачем человечество вообще тратит деньги на военные нужды? В целом потому, что так исторически сложилось, что некоторые группы людей, всевозможными способами захватившие власть в разных географических точках, боятся и не доверяют друг другу. С точки зрения человечества в целом никакого рационального объяснения, зачем нужны военные расходы, не существует. В то время как меньшие по масштабу расходы на сверхпотребление можно рассматривать как плату за эффективную работу экономической системы.

Другая цифра для сравнения: расходы на обеспечение общественного порядка (полиция, тюрьмы, суды) составляют порядка 1,7% ВВП в ЕС²⁹ и 2% ВВП в США³⁰, без учета частных расходов на охрану и безопасность, не говоря уже о юридических услугах (если суммировать все это по максимуму, можно достичь 5% ВВП). Данные расходы по сути своей представляют плату за негативные стимулы против нарушения установленных правил. Если представлять сверхпотребление в качестве платы за создание позитивных стимулов к труду, то реальные объемы расходуемых на него ресурсов кажутся удивительно скромными.

Таким образом, в целом следует отметить, что: а) объективные издержки на сверхпотребление, которые несет экономическая система, сильно преувеличены в общественном сознании; б) главные негативные последствия сверхпотребления носят больше моральный (раздражение основной массы населения), нежели экономический характер; в) наиболее эффективные способы ограничения сверхпотребления относятся скорее к плоскости общественной морали и культуры, нежели к вопросам экономической политики; г) даже если принять за аксиому предположение, что в экономических системах, базирующихся на высоком неравенстве, издержки сверхпотребления выше, чем в обществах, построенных на иных принципах, можно воспринимать их как плату за создание более эффективных стимулов, позволяющих обществу в целом жить более благополучно. И эта плата удивительно скромна.