Read the book: «Iron и я», page 2
Адвокат от лица своего клиента просил не придавать потере банкнот значения, и предложил вернуть только обезьяну и водителя.
– Как не придавать значения, – вытирая мокрый от волнения лоб воскликнул хозяин кабинета, куда звонил адвокат. Он вынул из кармана несколько зеленых бумажек, плюхнулся в кресло и стал их внимательно рассматривать.
– Вот черт! – воскликнул хозяин кабинета, – и правда – надпись красным цветом, но, зачем так мелко-то!
Утечка все же произошла и к вечеру воскресенья пресса и интернет наполнились слухами о том, что полиция не пускает на экраны новый суперпроект. Как обычно, все валили на политику.
Поэтому высокому чину в штанах с лампасами, вернувшемуся к утру понедельника с дачи, пришлось дать разъяснения и заявить в эфире радиостанции «Мед и деготь» следующее:
– Мне тут доложили о беспорядках. Беспорядков не было. Владелец машины установлен. Противозаконного ничего нет. Имущество возвращается законному владельцу. Ущерб владельцу автомобиля тоже будет возмещен. Когда найдем тех, кто учинил акт вандализма над раритетной моделью отечественного автопрома.
Потом высокий чин в штанах с лампасами почему-то задумался, помолчал минуту, наверное, вспоминая дачу, баню и шашлык, и вдруг добавил в заключение:
– А для тех, кто сомневается, заявляю: эта обезьяна в фуражке – не наш сотрудник!
Впрочем, с ним никто и не спорил. Фуражка-то была старого образца – дореформенная.
«В молоко»
или пацифизм по-русски
Эта история произошла, когда я проходил службу в Советской армии в составе бронетанкового полка, стоящего на Алтае, в замечательном городе Бийске. Впрочем, произойти она могла в любой другой воинской части, в любом другом городе.
Итак, в нашей части была специальная обширная территория, застроенная ангарами, в которой стояла, выстаивалась в ожидании дела та самая бронетанковая техника и автомобили технического сопровождения. Были еще и склады, и гаражи. Называлась эта территория парком, хотя из растительности в нем была только крапива да кусты вдоль забора, и несколько тополей по краям короткой дорожки и площадки перед КПП. Тополя, точнее их пух по весне представлял большую пожароопасную угрозу, их каждый год планировали заменить на елки, но все руки не доходили. И всяких укромных мест, где солдаты устраивали свои маленькие пикнички с жареной на костре в большом котле картошкой, было хоть отбавляй. Были и свои любимцы из животного царства. В том числе – приблудившаяся, прибившаяся к широкой солдатской душе какая-то беспородная собака-бродяжка. Рыжая, вислоухая, с добрыми все понимающими глазами.
Куда-то она время от времени убегала, и так вот набегала себе потомство – в начале лета принесла целую прорву щенят. Щенята так и остались жить с ней в парке, благо погода была отличная, мест укромных много, а еду несли все, кто хоть раз видел эти веселые смышленые мордочки.
А в сентябре, как обычно «внезапно», нагрянула ежегодная осенняя проверка. Приехала группа офицеров в фуражках с высоченными тульями, с лампасами, с громкими голосами и строгими намерениями. Был 1985 год – горд начала «перестройки», очередной год борьбы за установление уставных отношений в армии. Главным среди проверяющих был огромный генерал. Комиссия два дня сидела в штабе, ходила по территории части, заглядывала в котлы и в тумбочки. А на третий день был назначен строевой смотр.
Полк в полном составе, в максимально приличном виде, то есть в выглаженных шинелях, с которых ножницами подрезали бахрому, с начищенными сапогами и бляхами, с преданностью и боевитостью на физиономиях, глаза и щеки которых выдавали принадлежность их владельцев ко всем республикам могучего советского государства, выстроился на плацу. Как и положено, генерал находился на трибуне, и весело поглядывал то на выстроенные и еще колышащиеся батальоны, то на небо. Наконец порядок был установлен, строй замер. Теплое алтайское бабье лето, казалось, замерло тоже. Утро только начиналось.
– Здравствуйте, товарищи танкисты! – пророкотал генерал.
– Гав-гав-гав! – молодцевато грянули в ответ батальоны.
Тут из-за трибуны вдруг появилось нечто, чье присутствие на построении было совсем не обязательно. Это был один из щенков, отъевшийся на солдатских подачках и от того совершенно счастливый. Он посмотрел по сторонам, потом наверх, а услышав ответное приветствие бойцов, тоже негромко тявкнул, хотя этот слабый звук, так сказать, пробу голоса, никто, конечно же, не расслышал.
Щенок уселся под самой трибуной и, наклонив вислоухую голову, вслушивался в генеральскую речь. Судя по подрагивающему хвосту, ему было, что добавить.
– Партия и Правительство доверили вам самое главное – Родину защищать, – сказал генерал и сделал паузу, чтобы вытереть лоб платком.
– Гав, гав, – звонко отчеканил щенок.
– Партия и Правительство возлагает на вас новые задачи, – генерал закашлялся и потянулся за стаканом с водой.
– Гав, гав, – сказал щенок.
– Внешний вид, состояние техники, занятия, дисциплину необходимо привести к уставному порядку… – продолжил генерал. Потом замолчал и посмотрел на щенка.
– Гав, гав, – добавил щенок.
В общем, благодаря щенячьим комментариям, речь генерала наполнилась каким-то совершенно особенным, человеческим смыслом. Всем захотелось куда-то побежать и с веселым смехом приводить все к уставному порядку.
А после построения генерал собрал штаб полка на совещание.
– Что-то у вас разговорчики в строю, а, полковник? – обратился он к командиру полка, – щенки на плацу. Не по уставу!
– Устраним, – негромко ответил командир полка.
– Откуда пес то?
– Неизвестно, бродячий.
– А я вчера у ворот части и возле КПП видел целый выводок. А по парку они шныряют, как крысы!
– Устраним, – так же негромко повторил командир полка.
После совещания у генерала командир полка собрал батальонных командиров и командиров рот.
– Собак не должно быть! Устав не позволяет, – сказал командир полка. – Так что, устраняйте. Старший – заместитель по технике.
Краснолицый зампотех встрепенулся:
– А как их? Пусть начтыла яду даст, который от крыс.
– Яд не применять. Не ровен час, солдату в рот попадет. Да и не гуманно это.
– А как тогда? – развел руками зампотех.
– Как, как? Табельное оружие есть? Нормативы по стрельбе сдавали? Вот и покажите, на что способны, а то на стрельбище все «в молоко», да «в молоко», – ответил командир полка и ушел в кабинет.
Зампотех, в чьем непосредственном ведении находился парк техники, и который по справедливости был назначен руководить этой операцией, собрал офицеров, за которыми числились охотничьи подвиги. Ну, если даже не сами подвиги, то хоть рассказы о них. И через полчаса группа офицеров в составе майора, двух капитанов и одного старшего лейтенанта направилась к парку. Каждый держал руку на кобуре с табельным оружием, а дежурный по парку – прапорщик, нес за ними ящик с патронами.
Первого щенка встретили прямо возле КПП. Щенок сидел на сером сухом асфальте и чесал задней лапой за ухом. Дежурный наряд, несколько солдат и сочувствующих офицеров остановились поодаль.
– Ну, начнем, – сказал зампотех, вздохнул, прицелился и выстрелил … в воздух.
Щенок опустил лапу на асфальт, с любопытством посмотрел на зампотеха, поднялся и неторопливо отошел к стволу тополя. Там он снова поднял лапу, но уже не для того, чтобы почесаться.
– Наглый какой, – удивился зампотех и снова выстрелил. Разумеется, в воздух.
Щенок потряс головой и ушел за угол КПП.
Целый день из парка доносились выстрелы. Группа офицеров и прапорщик ходили вдоль ангаров, останавливаясь то у пожарного щита, то у скамейки, то просто на углу покурить. Завидев кого-нибудь из щенков, которые от любознательности иногда высовывались, чтобы узнать, что за шум, офицеры профессионально стреляли в воздух. К сожалению, одна ворона все-таки была убита. Одного щенка заметили под окнами штаба, и выделенный для его устранения десант в лице командира разведроты палил прямо там. Генерал, собравший совещание для подведения итогов, был вынужден приказать закрыть форточку.
А вечером генерал уехал, и карательная операция закончилась. Закончилась и проверка – как всегда благополучно. Да и как иначе? Ни один патрон ведь не был истрачен впустую. Все точно «в молоко».
Звезды обязывают!
Сейчас в армии по призыву служат один год. Опыта взросления – никакого, поскольку опыт возникает, если сравнивать что-то одинаковое в одинаковых условиях, но с интервалом во времени. Первая осень – вторая осень, первая зима – вторая зима, первая любовь – последняя любовь. Если об армии, то, наверное, лучше не любовь. Лучше страх: первый страх – последний страх.
Потому что оказывается, страх проходит, все плохое забывается, в памяти остается то, что грело душу, что веселило. А я служил два года, то есть вполне полноценный эксперимент, и вот вспоминаются мне три истории.
Первая история про нашего заместителя командира роты – прапорщика. Человек это был лет сорока, но, как всякий военный, выглядел старше, невысокий, коренастый, усатый. Добрый, даже сердечный. Когда ходили с ним в караул, подкармливал нас тем, что ему жена с собой собирала. Но – выпивал. И как-то ночью в состоянии подпития с другим прапорщиком завалился в казарму – стали проверять наличие личного состава. Один считал по головам, другой по торчавшим из-под одеял ногам. Цифры не сходились.
Что делать? Все просто – построили всех, начали считать заново – медленно, нудно, сбиваясь. Я как секретарь комсомольской организации роты решил что-то предпринять. И когда наш прапорщик дошел до меня, я четко сообщил ему следующее:
– Товарищ прапорщик! Своим поведением вы дискредитируете высокое звание советского прапорщика! Прошу дать команду отбой!»
– Дис…кри… чего, чего? – переспросил мой оппонент.
Он отошел, задумавшись, потом махнул на всех рукой, и они оба ушли.
Утром на построении мы ничем, даже взглядом, не выдали друг другу, что помним о ночном происшествии. А что, надо ведь и прощать. Мало ли кто как считать учился?
Вторая история была с молодым лейтенантом-годичником, прибывшим к нам после окончания университета. Почему-то он считал себя очень значительной фигурой в отношении солдат и сержантов. И как-то пошли мы с ним в наряд по парку. Наряд прекрасный, для нас, кому осталось полгода, – не жизнь, а сказка. Пройдешь по территории, проверишь печати на боксах с техникой, ворота иногда откроешь – закроешь, подметешь, если молодых дневальных нет, клочок асфальта перед КПП, вечером в казане картошку пожаришь, съешь ее с друзьями. Ни построений, ни беготни, просто курорт.
А этот молодой лейтенант почему-то решил нами командовать. Первым делом – приказал все мыть. Мы не стали. Потом приказал выкинуть казан. Мы его убрали подальше. Потом он нам прочитал мораль о том, что лейтенант – это лейтенант, а мы со своими полутора годами и двумя лычками на погонах – пыль перед ним. Мы промолчали. А потом наступил вечер, и теплая ночь. Лейтенант лег спать, оставив дверь приоткрытой, и снял свою портупею с кобурой и пистолетом, повесив ее на стул. И, конечно, портупеи с кобурой и пистолетом утром на стуле не оказалось.
Лейтенант вздрогнул и спросил, где она.
Мы не знали.
Лейтенант посмотрел на часы – близилась смена.
Мы застилали постели.
– Ну, куда спрятали? – мирно спросил лейтенант.
Мы развели руками.
– Кто-нибудь мог войти? – лейтенант начинал нервничать.
– Караул ночью приезжал. Я открывал ворота, – сообщил мой товарищ.
– А дверь была открыта? – с тревогой в голосе спросил лейтенант.
– Да, вы же сами ее оставили открытой, сказали, что душно.
До смены наряда и сдачи пистолета в оружейную оставались считанные минуты.
Лейтенант отлучился за угол.
Когда он вернулся, он не поверил своим глазам – портупея с кобурой и пистолетом висела на стуле, где он ее оставил.
Казан был отомщен, реабилитирован и возвращен на законное почетное место.
А дальше был генерал. Все началось с того, что и в армии я занимался писательством – сочинял стишки, короткие рассказы. У рассказов была особенность – очень они были реалистичны. О том, как молодой призыв приходит на медосмотр (а лазарет в нашей части выполнял функцию медосмтора для призывников) и приболевшие «старики» забирают у них домашние припасы, как в субботнюю тревогу старослужащие лениво садятся на кровати и, вместо того, чтобы одеться и стремглав нестись в оружейную комнату, почесываясь, возмущаются, что за идиот придумал в субботу – тревогу, как курят в укромном месте вместо того, чтобы наматывать круги вокруг казармы на утренней зарядке. В общем, все по-честному.
Законченные записные книжки мои, их было две – карманного формата, в клеточку, в бумвиниловом переплете нужно было прятать. И я придумал великолепное место на КПП в парке, куда часто ходил в наряд. Я подвесил их на ниточке за гвоздик так, чтобы они висели между стеллажом с папками и стеной. Туда никто, кроме меня, не заглядывал.
Но случилась осенняя проверка. В полк приехал генерал из корпуса с целой делегацией. И один из сопровождавших полковников пришел в парк с превентивным осмотром. Что-то ему не понравилось, наверное, сильно не понравилось. В итоге – стеллаж упал. И мои книжечки оказались на виду! И там на первой странице – моя фамилия.
Я в это время был в казарме. За мной пришел командир роты и сказал:
– Спрятаться тебе надо. Давай-ка, смени кого-нибудь в парке. И сиди там, пока проверка не кончится.
Я ушел в бессрочный наряд по парку. В общем, почти что в отпуск, если бы не слухи, которые приносили друзья. А слухи были такие: кто-то считал, что я опозорил роту, кто-то из офицеров предлагал меня услать куда-нибудь на полигон, где «два комара шапку уносят», а лучше – в Монголию, где песок на зубах скрипит. Дело-то происходило на Алтае, у Чуйского тракта. Пугали, что на дембель уйду последним. Было неприятно, но я же был начитанным, я знал даже о судьбе Радищева. Это успокаивало.
Но вдруг генералу приспичило лично проверить парк, о чем мы узнали по телефону, когда комиссия уже вышла из штаба. Дежурный в панике задернул занавеску, мол, на обеде еще. Молодые дневальные тоже спрятались, как утята, чтобы их было не видно. А я – сержант, помощник дежурного, вижу, что идет большая группа офицеров, впереди генерал, позади – полный парад, и поступил логично – вышел, открыл ворота, чтобы им не надо было тесниться в дверях КПП.
