Read the book: «Мастер третьего ранга»
Пара слов.
Хочу поблагодарить за поддержку своих друзей и первых читателей романа: Александра Шаповалова и Владимира Безушко.
Особая благодарность Вадиму Панкову за потраченное время, помощь в подготовке материала и дельные советы. Каюсь, не ко всему прислушался, но думаю, ты не обидишься. Спасибо за поддержку и требования, довести дело до конца, иначе этот роман, как обычно, был бы брошен еще на стадии короткого сырого рассказа из которого он собственно и вырос.
Спасибо друзья!
1. Царство мертвых.
Год 495 от Великой Катастрофы.
Стремительно угасало алое зарево заката. Наливался свинцовой мутью и тускнел небосвод. Первые звезды, робко выглянули сквозь темнеющий свинец. Словно светлячки они взобрались на небесный купол, и стали приветливо сверкать двум людям, стоявшим у старого, видавшего виды, тяжелого мотоцикла.
Ржавый, собранный из всякого хлама, запыленный и пышущий жаром от раскаленного двигателя, он был прислонен к рассыхающейся коре развесистого дуба. Юный подмастерье устроился у самого двигателя. Греясь от него, словно от печи и балуясь ножичком парень, обратил покрытое веснушками лицо навстречу разгорающимся звездам.
Его наставник: Мастер Братства Иван Безродный, закрыв глаза, экстрасенсорно сканировал ближайшее пространство. Экстрасенсом он был так себе. Приходилось сильно напрягаться, чтобы почувствовать присутствие стихийных сущностей, духов, или же нечисти, которая могла притаиться в ближайшем лесу. Слабая, третья степень мастерства, давала о себе знать. Иван тратил на простейшие действия, которые у иных мастеров, срабатывали на автомате, несоизмеримо больше сил, нежели второй и первый ранги.
Удостоверившись, что в ближайших пяти ста метрах, кроме интересующего их объекта никого нет, он открыл глаза и покачнулся, от внезапно накатившей слабости, что едва не подкосила ноги.
Совладав с головокружением, и поборов приступ тошноты, Иван взглянул на подмастерье, который с довольной моськой, грелся у двигателя, поглядывая на угасающий закат.
Несколько лет назад, этот парнишка, в числе городского отребья слыл отменным воришкой. Он ловко подрезал кошельки у зевак, обчищал карманы в толпе, да обирал пьянчуг у корчмы. Но однажды в его жизни появился мастер, и как говорится, приставил к делу, взяв в подмастерья.
К делу опасному, страшному и неблагодарному, но интересному, и полному приключений. И теперь парень был доволен. Юра стал забывать, как это, спать в сырых подвалах, наводненных крысами, да на поросших пылью и паутиной чердаках, бояться каждого дружинника, и постоянно прятаться в тенях.
А опасность…
Если бы не Иван, то все равно, рано или поздно болтался–бы он в петле за воровство. Без шансов.
Наставник помог обрести смысл жизни и почувствовать настоящую свободу. Юра научился улыбаться солнцу, луне, звездам, и ветру, напором бьющему в лицо, когда мастер гонит по дорогам свой старый мотоцикл.
Иван по–доброму завидовал своему протеже. Парнишка был намного талантливей его. В ходе обучения мастерству, Юра стал во многом превосходить наставника.
Ему не нужно было ждать ночи, или же сильно напрягаться, чтобы применять «иной взгляд», сокрытое от глаз, он видел, как естественное, само собой полагающееся. Своим талантом, подмастерье уже не раз спасал Ивану жизнь. Правда, кое какие умения ему пока давались плохо. Иван в силу слаборазвитых способностей не мог его обучить тому, чем не владел сам.
Ну, ничего. Не достающим умениям парня вскоре обучат менторы Братства. И выйдет из бывшего воришки первоклассный мастер. Он во многом превзойдет своего посредственного наставника. Конечно, если доживет. Работа у них опасная. Не следовало загадывать наперед.
Иван взглянул на лес. Из–за его зарослей, путаясь в сухих ветвях, и прячась за плотные еловые лапы, на свое место, взбиралась оранжевая, полная луна. И чем выше отрывалась она от горизонта, тем ярче светилась, и свет ее становился белей, и холодней. Особенно призрачным казалось в тот день свечение опоясывающего ее диска.
Мертвый лунный космопорт, он же гигантская судоверфь, сотни лет разрушался, окутывая лунную орбиту слабой светящейся дымкой, из миллионов мелких осколков и крупными обломками от некогда огромных, космических кораблей.
– Вань, может костерчик разжечь? Движок уже остыл, совсем не греет, – с мольбой воззрился на Ивана протеже.
– Жги Юрка, фиг с тобой. Не–то околеешь тут, от холодины. Да и зверье огнем, да дымком следует припугнуть. Глядишь, и не слопают тебя вместе с нашими припасами. А припасы–то жалко.
– Угу–угу, – подтверждая слова хозяина воскликнул филин Фома, заерзав в закрепленной на мотоцикле переноске.
– А я разве не иду с тобой? – удивился и в тоже время насторожился парень.
– Сам видишь, не заладилось у тебя с нашим объектом. Ты вчера едва не околел. Хотя я тебе и говорил, не нарывайся.
– А че он хрыч старый, – оправдывался парень, – упертый как осел. – Он поднялся и стал собирать сухие ветки, коих вдоволь валялось под густой кроной скрипучего дерева. – Ладно, побуду тут, на посту. А–то эти чертовы еноты опять еду сопрут.
– Да, действительно упрямый нам попался объект, – согласился наставник, – вредный дед, да оно и понятно. Но сегодня я с ним попробую потолковать по–другому.
Мастер обреченно вздохнул, при мысли об упертом старике. Тот уже два дня кровь у них пил, со своими выкрутасами. Неугомонный встретился объект. Сладу с ним нет.
Пройдя к мотоциклу, Иван открыл дверцу переноски, затем, чтобы пернатый увалень Фома полетел, поразмялся. Тот в последнее время совсем разленился. Даже охотиться перестал. А зачем? Хозяин и так накормит.
Дверца открылась, и Фома, вылупив на хозяина желтые глазища, склонил голову набок. Но из переноски не сделал ни шагу. Он нахохлился и раскрыл клюв будто бы птенец, мол, давай хозяин, корми скорей.
– Хох, да ты братец вообще обнаглел, – стал бранить питомца Иван, – и так задницу отъел, скоро крылья не поднимут. Дуй, давай, разомнись!
Филин понял, кормить в клетке его не будут, защелкнул клюв и вышел из переноски. Покрутив головой он бесшумно вспорхнул, обдал Ивана ураганным ветром, и вместо того чтобы улететь, сел ему на плечо. Острые крючья когтей заскребли, пытаясь удобней уцепиться за наплечник из нескольких слоев грубой свиной кожи.
– Юрка! Глянь на нашего кабана! Фома наш, больше не орел. Я думал он филин, но кажется мне, это пингвин. А тяжелый, сейчас плечо надломит, – подтрунивал питомца Иван.
Фома «угукнув» повернул свою голову к разводящему костер подмастерью.
– Ай–ай–ай, – наигранно покачал головой парень, щурясь от дыма, – толстый, ленивый. Фома, да на тебя скоро не одна уважающая себя сова смотреть не станет. Глянет, да плюнет, мол, не мужик, а толстый индюк какой–то. Не охотник, не самец, а так, фиг пойми, что с крыльями.
Фома нахохлился, хотел было издать свое «угу», но передумал. Он обиженно отвернулся от парня. Иван, улыбаясь, потрепал перышки у него на животе, и филин ухватил его за палец мощным клювом. Не сильно прищемил и тут же бросил.
– Не дуйся брат. Ты мужик вообще или где? Давай, шуруй на охоту.
Фома согласился «угу», ощутимо шлепнул Ивана по лицу грубыми перьями, снова обдал неслабым порывом ветра, и направился в помрачневший лес, что раскинулся на многочисленных холмах.
– Да и мне собираться пора, – произнес Иван вслед скрывшейся в сумраке птице и стал снимать неудобный, кожаный доспех.
В предстоящем деле он был совсем ни к чему. Тем–более местами доспех уже порядком натер, да растрепался. К тому же жутко пропах потом.
Подобные доспехи носили все, от сборщиков ягод до охотников, от лесорубов до охранников торговых караванов. Все, кто отправлялся в путь, или на промысел, за пределы защищенных стенами городов и поселений.
Пулю, картечь, арбалетный болт и умелый удар ножом, вываренная, вощеная кожа сдержать не могла. Зато отлично защищала от когтей, шипов и клыков большинства средней опасности тварей. Самая дешевая и распространенная, разновидность доспеха давала шанс сохранить в целости свое брюхо, и это уже было достаточно большим шансом на успешное отражение атаки, или хотя–бы удачное бегство. К тому же малый, по сравнению со стальными панцирями, вес, влиял на скорость маневра и подвижность, улучшая мобильность. Но главным залогом успеха кожаных доспехов была их дешевизна и простота изготовления.
Стальной или композитный панцирь стоил золота, а кожаный доспех, пару серебрушек, а то и вовсе горстку медяков.
Доспех отправился в одну из седельных сумок. Натертые, широкие плечи распрямились, и освобожденная от кожаных тисков, грудная клетка, свободно вобрала в себя, холодный, вечерний воздух.
Из темных недр сумок появилась кожаная куртка с наплечником, а следом были извлечены все нужные в предстоящей вылазке предметы.
Первым был старый, покрытый трещинами, местами перемотанный изолентой, пластмассовый фонарь. Затем на затертый до дыр дерматин, старого сиденья, один за другим легли: рассеивающий хлыст, мешочек с измельченной, железной стружкой, покрытый сколами круглый магнит, и наконец, мутная, пластиковая бутылка с круто соленой водой.
Иван с сожалением посмотрел на сложенное, на дне оружие и закрыл сумку, затянув, загрубевший, засаленный ремешок. С оружием к деду идти бесполезно. А сколько бы времени сэкономил, если можно было бы уговорить старика под дулом пушки, или приставив к горлу отточенный клинок.
Ну, ничего, прорвемся.
Не считая наступающей ночи, у Ивана было еще два дня луны, для выполнения контракта на устранение проблемы. Главным было уложиться в лунную неделю, иначе гонорара ему не видать. Да и задержался он в этом месте. Осточертело совсем.
Луна, затмив мусорным ореолом, тусклое мерцание ближайших звезд уверенно взобралась на почерневший небосвод. Зажглись зеленоватые искорки среди свалки валунов, бывших, когда–то домами большого города из металла и бетона. Вяло запели, замерзшие от холодного ночного ветра сверчки.
Поросшие мхом, травой и лесом, угловатые куски бетона, давно перестали напоминать остатки былых построек. Даже остовы мятых машин, что раньше торчали из–под развалин, за века рассыпались в ржавую труху. Ничто больше не напоминало о том, что здесь стоял многоэтажный лес домов крупного города.
Раньше город населяли сотни тысяч людей, а его центр надвое разрезал оживленный автомобильный поток. Теперь же на месте той широкой трассы раскинулась зеленая поляна, которую обступили лесистые холмы, скрывшие собою руины, а ровно в центре, разрушив крепкими корнями, остатки асфальта, вырос огромный дуб.
Подмастерье, раскочегарив как следует костер, занялся созданием защитного круга. Он старался уложить аккуратным кольцом ржавую железную цепь среди поросших травой асфальтовых кочек. Парень метался по поляне, поправляя то тут, то там, но идеальный круг не выходил. Как он не старался, кольцо было слегка кривоватым.
Смирившись с тем, что на таком рельефе идеальный круг не получить, он плюнул, сомкнул концы цепи, и устроившись поближе к костру распотрошил свой рюкзак. Подмастерье разложил на полотенце выделенные нанимателями продукты, и стал нанизывать на палку мягкий хлеб, сало, домашнюю колбасу.
Напрочь забыв о деле, глотая слюнки, парень всецело сосредоточился на том, как огонь аппетитно подрумянивал продукты. Трещали ветки в огне, вверх к шелестящим, изогнутым ветвям устремлялись пляшущие искры, а по округе поплыл ароматно пахнущий дымок.
В густой кроне, над Иваном, согревшись, запели цикады. Юра уже поджаривал вторую порцию, и попутно уминая первую, расслабившись, что–то весело мурлыкал себе под нос.
Мастер, напротив был серьезен и сосредоточен на предстоящем деле. Пока подмастерье уничтожал съестные припасы, он занялся проверкой незатейливого снаряжения, что собрался взять с собой.
В отсветах огня Иван осматривал резиновый, рассеивающий хлыст.
Хлыст был стар и порядком изношен. Жесткая ручка липла к рукам, покрылась сетью мелких трещин, но сам он был еще вполне рабочим. Иван посгибал его и так, и сяк, проверил шипованные железные кольца, которыми был усилен хлыст и, убедившись в том, что он еще послужит, повесил на пояс. Затем приторочил к поясу мешочек со стружкой, и мутную бутыль соленой воды, бросил в карман магнит, и взялся за фонарь.
А вот с ним приключилась беда.
Часто мигая, не посветив и полминуты, фонарь тут же померк. Иван похлопал по нему. Не помогло. Пощелкал переключатель. Без изменений. Окончательно сел. Ну как же так. Главное, и забыл.
– Вот, – он бросил фонарик подмастерью, – занимайся, чтоб не заскучал.
Парень с набитым ртом, пробурчал нечто неразборчивое. Хотя по тону было ясно, что он выражал свое недовольство, но сильно не пререкался, а принялся выполнять.
С досадливым вздохом Юра отложил еду, достал из рюкзака динамо–машинку, присоединил к ней фонарь, и начал, остервенело крутить неудобную ручку.
Мастер вышел из–под густой кроны и снова посмотрел в небо. Луна окончательно вошла в зенит. Он осмотрелся по сторонам. Наступало самое опасное время в этом мире. Полночь в ночь полнолуния.
Холодный свет залил все, до чего мог добраться. В сумраке недалекого ельника ухал Фома. Голод не тетка. Оставшись без кормёжки, ленивому филину пришлось вспоминать охотничьи навыки и гонять мышей.
Кроме Фомы присутствия другого зверья не чувствовалось, и не наблюдалось. Ни волков, не диких собак, которых слышно было за километр.
Псы в отличье от волков, на охоте не старались себя скрывать и устраивать засады. Собаки нападали на любую случайно подвернувшуюся добычу, а стаю сопровождал постоянный скулеж и лай.
Но лес был необычайно тих и пуст. Вредный дед распугал всех зверей в округе на версту и значит, в эту ночь кроме зудящих над ухом комаров его протеже есть, никто не собирался.
Вернувшись к мотоциклу, мастер прибавил к общему снаряжению, небольшой факел, фляжку с горючей смесью, и зажигалку.
– Ну, я пошел, – вздохнул Иван.
– Успеха мастер!
– Бди Юрка. Смотри не усни. Ни то залетная нечисть пятки откусит.
Укрепленный неотесанными бревнами лаз, в одном из холмов привел Ивана, в отлично сохранившийся, широкий подвал. Город был стерт с лица взбесившейся планеты сотни лет назад. Многоэтажная постройка над подвалом, сложилась, словно карточный домик, и со временем, превратилась в покрытый зарослями холм. Вход затянуло диким виноградом, оплело корнями, но сам подвальчик стоял как новенький.
Конечно, стены были черны от вездесущей плесени, да паутина свисала парусами с потолка, но на пыльном полу отсутствовал мусор, а всевозможный хлам был, выброшен наружу.
По привычке Иван повел факелом по сторонам. Под потолком вспыхнула и затрещала паутина, со свистом лопнул мгновенно изжаренный паук. Зловещие тени метнулись по влажным, черным, стенам. Жирные мухоловки, быстро семеня множеством лапок, поспешили скрыться в змеящихся в бетоне трещинах. Пусто. Никого и ничего.
Он прислушался.
Тихо.
Внизу капает вода, пищат голодные крысы, шипит и потрескивает факел над ухом. Все так, как и в предыдущие две ночи. Лишь от дальней стены, к которой он, с подмастерьем протоптал в пыли отчетливую дорожку, в этот раз более ощутимо тянуло замогильным холодком.
Оно и понятно. В полнолуние старик набрал полную силу и стал крайне опасен. Но и Иван, тоже не лыком шит. Он взял в руку хлыст и направился к ходу ведущему еще глубже вниз.
Спустившись по раскрошившимся бетонным ступеням, мастер с омерзением вступил в зловонную, токсичную жижу, что по щиколотку залила обширную часть бывшей канализации.
Города нет, будто и не было никогда. Его остатки скрыл собой низкорослый, еловый лес. Но напитавшаяся за столетия токсическими отходами почва так и не очистилась.
Каждый паводок, грунтовые воды, сквозь прогнившие трубы и трещины в кладке, заливали эти коридоры ядовитыми потоками, которые уходя еще ниже, в недра разрушенных коммуникаций оставляли после себя этот едкий, химический суп.
Хоть сапоги мастера и были непромокаемы, но не давали гарантии, что эта жижа их не разъест. Поэтому долго задерживаться на месте не следовало, и не очень–то хотелось.
Прогуливаясь этими туннелями, прошлой ночью он заметил, что токсичный фильтрат скрывает в себе неведомую жизнь.
Несколько раз в нем мелькали черные, склизкие тела. На поверхность всплывали ни–то шипы, ни–то плавники. Стремительная тень выскочила из воды, и зазевавшаяся крыса, издав резкий писк, исчезла в цветных, ядовитых разводах.
Подавив приступ накатившей клаустрофобии, мастер двинулся дальше.
Разбежавшаяся мутная волна, разбросала по низкому, округлому своду множество резво танцующих бликов.
В свете факела, шипящие от пламени бахрома корней, разметали во все стороны кривые щупальца теней. От этого стало и вовсе не по себе. Но, ничего, видели места и пострашней.
Преодолев, торчащие из стен обрубки бетонных труб, под чьими распростертыми черными зевами, грязевые наносы поросли пятнами цветной плесени, Иван свернул в тоннель сплошь окутанный, сплетениями корней.
Они словно клоки давно нечесаной бороды, свисали с разрушенного, густо подпертого металлическими арками свода. С него сыпался грунт, и резво капала, звонкая капель.
В отсветах пламени Ивану казалось, что покрытые склизким налетом, рыжие арки раскачиваются, и норовят упасть, чтобы похоронить охотника, под тоннами сырой земли. С бухающим сердцем он поспешил проскочить опасный участок поскорей и, покрывшись испариной, выскочил в более–менее целый тоннель.
Он представлял собой подземное распутье, центральный ход которого закупорил старый завал. Оставалось два пути влево и соответственно наоборот.
Ага, как там, в сказках? Налево пойдешь, коня потеряешь. Направо… не помню, что, но тоже нечто малоприятное. Прямо пойдешь, об стену нос разобьешь. Или я все перепутал?
Конь у нас где? Там, где и стопроцентно дрыхнущий подмастерье, а потому, смело топаем налево. Все налево ходят, а я что, рыжий?
Иван свернул на относительно сухой участок, где почти не было воды и лежали усеянные крысиным пометом, деревянные мостки. Над головой нависали насквозь проржавевшие металлические трубы, из стен торчали сгнившие крюки держателей, и свисающие с них, обрывки сопревших проводов.
Крысы буквально заполонили этот отрезок заплесневевших катакомб. Они то и дело выскакивали из–под прогибающихся мостков, и разбегались по трещинам и норам. Особо наглые и жирные особи, царственно восседали в проделанных в стенах нишах, и даже не думали бежать, лишь провожали чужака, вторгшегося в их царство черными бусинами глаз.
Самодельных ниш становилось все больше. Они располагались по обе стороны, в разобранной кладке стен, и были усилены кусками старого бетона. А наполняли эти ниши, сложенные горками человеческие кости.
Ниш было много, и костям по виду был уже не один десяток лет. О том же свидетельствовали надписи с именами и датами, начертанные мелом на старых кирпичах.
Отрезок чудом сохранившейся канализации превратился в массовый склеп. Отовсюду в этом царстве смерти на Ивана скалились остатками зубов, и безмолвно смотрели провалами пустых глазниц, пожелтевшие, продырявленные черепа.
Звон капель понемногу стихал. Под ногами перестали метаться облезлые крысы. Их территория осталась позади. Серые наглецы не смели ступать во владения буйного деда.
Атмосфера этого участка явственно похолодела, даже запах плесени и гнили будто отступил. Пошли ряды самых старых, разрушенных, затянутых пыльной вуалью паутины, ниш.
Иван остановился. Изо рта появился пар. Пламя Факела затрепетало и стало искрить. Впереди показалась конечная точка его пути в этом склепе.
Ею был просторный коллектор, испещренный дырами, забитых сточных труб и обитающий в нем, в край задолбавший всех, несносный дед.
– Дед! Это снова я! На этот раз, хочу поговорить. Давай без нервов. Решим все миром, – восклицал мастер по направлению к коллектору, страшась, что оттуда может прилететь кусок арматуры или увесистый кирпич.
Тут же ощутимо похолодало. Блещущие влагой стены покрылись кристаллами инея.
– А чего оттудова орешь? – отозвался скрипучий, старческий голос. – Ты ходь сюды! Я по тебе уже соскучиться успел.
– Иду! Только ты давай без фокусов!
– Чапай–чапай! Жду!
Стиснув покрепче рассеивающий хлыст, Иван со всей решимостью направился в коллектор. Но войти в помещение дед ему не дал. Остановил в тесной арке у входа.
– Стой там, дальше не ходь! Ну, переговорщик хренов, а цацка тебе зачем? Ты ежели с миром, то спрятай ее, спрятай.
Иван покрутил в руке хлыст. Там, где его остановил хитрый дед, с ним не развернуться. В просторном коллекторе, да. Там есть, где размахнуться, а в проходе слишком узко. Делать было нечего, он прикрепил единственное оружие к поясу, но руку придержал у заранее раскрытого мешочка с железной стружкой.
– Ну, чего сегодня споешь? Чем старика на сей раз будешь веселить? – иронично проскрипело из темноты. – А где твой потешный малец? Живой надеюсь? Чего один явиться изволил?
Факел заискрил и зашипел сильней. Пламя метнулось, словно от сильного дуновения ветра. Света хватало только на то, чтобы осветить небольшой участок теряющегося во мраке коллектора и часть погребального стола, на котором лежал обглоданный крысами добела скелет.
Во тьме то тут, то там, то и дело раздавалось шипение. На уровне пола вспыхивали алые искры. Казалось, дед, ходил босой по раскаленным углям.
– Дед, ты может, покажешься? А то не по–людски с темнотой разговаривать. Я по искрам все равно вижу, где ты бродишь.
– С темнотой? Да говори уже как есть. Не стесняйся. Не с темнотой, а с пустым местом, коим я и являюсь на самом деле.
Стало еще холодней. Кожа на руках Ивана покрылась мурашками, а волос встал дыбом. Напротив, за погребальным столом, проявилась полупрозрачная, сухощавая, сутулая фигура старика. Призрак с недовольной миной смотрел на мастера, чернотой пустых глазниц.
– Ты мыслишь и говоришь, а стало быть, существуешь. А если ты существуешь, то не можешь быть пустым местом. Может ты и дух, но дух – это энергия, что по сути одно из состояний материи. А если проще, то я хочу поговорить с тобой как человек с человеком.
– Вот спасибо, уважил. Меня при жизни человеком не считали, пахали будто на осле. Так хоть после смерти в человеки приняли. Благодарствую те господин мастер, – отвесил дух театральный поклон, после разогнулся и нервно задергал ногой. – Короче, говори, чего хотел, и двигай отседа нахрен. То, что ты тут насыпал, пятки жжет и злит. Не ровен час, снова разозлюсь.
– Ну, с тем, что насыпал, могу помочь. Все не соберу, но будет полегче. А тем временем давай спокойно потолкуем, а?
– Ты собирай, ежели сможешь. А там видно будет. Только не шали. Вмиг обморожу.
Иван прошел вперед, воткнул факел во вделанный в стену держатель и достал из кармана магнит.
– Ах ты ж хитрюга, – усмехнулся на это дух.
– Я возьму? – пройдя к столу, спросил Иван, указывая на торчащую из–под скелета нить. Дед согласно кивнул. Мастер привязал нить к магниту, бросил его на пол и стал волочить вокруг стола, собирая рассыпанную железную стружку. – Дед, отстань ты от своей семьи. Ну чего ты не утихомиришься никак? Чего ты на родичей так взъелся? Зачем хулиганишь?
– Наконец–то спросил, – саркастически усмехнулся дух. – Сперва меня тут всякой дрянью поливал да посыпал, да хлыстиком своим рассеять пытался. Мальца своего хоть бы пожалел. Я ж так осерчал, что едва его не заморозил. А вот от родичей своих поганых не отстану. Буду сколько смогу кошмарить. И ты мне не воспретишь.
– Мне просто интересно, за что? А насчет «воспретить» ты сильно не обольщайся. Методы найдутся. Рано или поздно я отыщу, на чем ты заякорился. Просто это время, а меня ждут в других местах, усмирять существ пострашнее полтергейста.
– Хех, ну ты мастер и наглец! Я тебе на якорек свой даже наводку дам, да фиг найдешь. Он не живой, а по всему дому ходит, и злым глазом за всем следит. А вот кошмарю за что? Да, зато! Эти ироды меня на тот свет раньше времени свели! Ради дома да землицы моей в гроб загнали.
Не сам я помер, понимаешь? Задушили во сне. Я ж их любил, души не чаял, все им, все ради них! А как сильно приболел, так стал обузой.
Вырастил Иуд на свою плешивую голову. – Дух сел на погребальный стол, и воззрился на свой скелет. – Понимаешь? Не могу простить я деток своих. И навредить не могу, так, страху только нагнать. Ни то удавил бы всех давно. Но по каким–то неведомым причинам не могу я наказать родню свою. Ни капли родной крови пролить. Если б мог куда отседава, да от дома уйти, ушел бы, чтоб глаза мои на этих паразитов не глядели. Так нет, в двух местах лишь, в доме и этих катакомбах могу обитать.
Иван все слушал, стараясь, ни слова не упустить и собирал с магнита стружку. И про якорь он уже догадался, и чего так ополчился призрак на родню. По сути, поделом им, но работу выполнить он обязан. Контракт есть контракт. И пришла ему на ум странная, и опасная идея.
– Дед, а давай договоримся? – ложа магнит в карман предложил мастер.
– Ты мне эту песню третий день поешь. Опять сейчас буянить будешь? Так я сегодня сильный, я тебя насквозь проморожу, ежели начнешь чудить. Сказал же, раз судьба такая нипочем от них не отстану, и точка!
– Да мне по большому счету на них плевать. Неприятные люди. Просто заказ есть заказ. Взял, не могу не отработать. А уговор у нас с тобой будет таков: если я якорь твой найду, и кровь твоей родни пролью, то ты пойдешь ко мне на службу. Якорь твой я себе заберу, а с ним и тебя.
– Кровь прольешь? – тут же забеспокоился дух, и мастер увидел, что говорить и на самом деле хотеть призрак может разные вещи. – Поубивать их чель собрался? – он прищурился и засветился ярче.
– Все будут живы и относительно здоровы. Слово мастера! Ну, так как? Твое слово полтергейст?
– Слово, значит, даешь? – задумался он. – Ваше слово дорогого стоит. Тогда будет, по–твоему. – Решился дух. – Клянусь!
– Ну, вот и ладушки, – улыбнулся Иван. – А теперь дедуль, иди и похулигань на славу. Посиди на дорожку, так сказать. Завтра ты уедешь со мной.
***
Рано утром, под слепящими лучами солнца Иван собирался в путь. Сдавать заказ. Он проверял крепление переноски Фомы, рылся в сумках, короче готовил железного коня в долгий путь.
Подмастерье, которому он поведал о том, как все решил, смотрел своему наставнику в широкую спину, думая, на–кой им вредный полтергейст, и не выйдет ли эта затея боком. Братство ликвидирует духов, как и прочую нечисть, но вот таскать с собой старого психа уже перебор.
Грузный, ревущий, будто дракон мотоцикл обогнул бетонные холмы, развалины былой, ушедшей в небытие цивилизации. Клином прошел сквозь убранные поля. Пропылил мимо ряда, собранных из хлама ветряных водокачек, наполнявших поилки для скота и вскоре остановился аккурат у крыльца дома заказчиков.
Парня Иван оставил следить за мотоциклом, чтобы дети работающих в поле батраков, не расковыряли чего и не трогали ленивого филина, а сам нацепил на пояс ножны с огромным тесаком «кукри» и поднялся на порог хозяйских хором.
Вся семья встретила мастера в обитой дубом столовой. Там был хамоватый, обрюзгший от попоек, с мешками под глазами, сын деда. Оплывшая жиром с обвисшими, бульдожьими щеками, и вечно зажеванным между ягодиц потным платьем, сыновья жена. Также, своим присутствием собрание почтила, младшая дочурка деда: наглая, нимфоманка, с засаленными черными кудрями, масляными, свинячьими глазками, и своим кисло–броженым душком.
В этот раз она смотрела на охотника без интереса и тупо напивалась, присосавшись к бутылке дешевого пойла.
При виде этой семейки Ивана всегда коробило, и невольно тянуло скривить грубое иссеченное шрамами лицо. Но он сдерживал себя, как мог, придерживаясь делового вида и тона.
Родичи старика тут же набросились с обвинениями, буквально не давая раскрыть рта. Дед похулиганил на славу. У его дочурки среди сальных волос, явственно проступила седина. Да и остальные выглядели не лучше.
Иван стоически выслушал все, что о нем думают, где советуют побывать, а также мнение о своей родне, которой никогда не знал. Он помолчал, оглядел всех, и с неизменно деловым видом, объявил, что контракт почти выполнен, и потребовал плату на стол.
– Почти, это не выполнен! – возразил глава семейства, положив руку на кошель. – Ты не представляешь, что тут сегодня ночью было! От нас уже бегут батраки! За что я должен платить, скажи на милость? – брызгал он слюной, окатывая Ивана волнами перегара пополам с чесноком.
– Осталась самая малость, – спокойным тоном вещал Иван. – Вы слышали про якоря?
– Слышали, – надменно отозвалась жена хозяина гордо подняв заплывший подбородок вверх, мол, мы из графьев, и не такое знаем холоп.
– Так вот, я выяснил, к чему привязан ваш старик. Якорь здесь, в доме. Эту вещь я должен забрать и уничтожить. И дух вас больше не побеспокоит.
– И за это я тебе буду платить? – вцепившись в деньги, взвился хозяин. – Да мы сами найдем и уничтожим. Ты, мастер, нам тогда на что?
– Тогда не смею вам мешать! Ищите хоть до новых веников. У вас впереди столько чудесных ночей. – Иван саркастично ухмыльнулся и собрался уходить.
Страх переборол жадность. Все трое почти в один голос остановили мастера.
– Стой! Хорошо, будь, по–твоему, вымогатель. – Хозяин бросил мешочек с деньгами Ивану. – Забирай якорь и выметайся!
– Еще один нюанс. Я заберу якорь и то, что под ним.
– Да так ты можешь весь дом оттяпать, с землей и батраками, –икнув возразила сестрица и откинула жирные кудри со лба.
– Земля и дом, и батраки ваши мне нафиг не нужны. Это самая малость, которая уместится в карман.
– Да и пес с тобой, забирай! – нервно бросил хозяин.
– Слово даешь? – уточнил Иван. – Я думаю, ты знаешь, что значит слово, данное члену братства?
– З–знаю, – неуверенно проблеял побледневший хозяин, но тут же взял себя в руки. – Если это малость, то забирай. Даю слово оно твое!
– Ты слово дал, – недобро ухмыльнулся Иван и выхватил из ножен свой тесак.
Подмастерье задремал сидя на мотоцикле, когда в доме вдруг раздался истошный крик, а через мгновенье на крыльцо вышел наставник, сунул свой тесак в ножны и спокойной походкой направился к нему.
Вслед выбежала вся семейка. Бабы причитали, плеская руками, а хозяин, держась за окровавленную руку, взвывал, проклиная Ивана, Братство и покойного отца. Иван, не слушая проклятий и причитаний, спокойно сел на мотоцикл и стал прогревать движок.
Грохот мотоцикла перекрыл вопли хозяев, превратив их в немое кино. Из–за плеча парень увидел, как мастер раскрыл ладонь, в которой оказался окровавленный палец. На нем, сверкая рубином, блестел золотой перстенек.
Иван стянул с него перстень, а сам палец покрутил в руке и бросил хозяйскому псу.
Надев перстень на левый безымянный палец, он поддал газу, крикнул: «Ну что дед, погнали?» и рванул мотоцикл вперед.
Позади, таяли крики, мимо уха просвистела пара пуль. Но угнаться за мотоциклом нескольким здоровым лбам из охраны хутора, было не дано.
Пес понюхал палец, скривил морду, фыркнул и припустил вслед за пыльной взвесью, что оставлял за собой мчащийся в сторону степей тяжелый мотоцикл
2. Кукловод.
В полдень путешественники остановились у небольшой речушки, что отделяла выгоревшую, пыльную степь, от густого темного леса.
По эту сторону, из деревьев были лишь растущие чахлыми пучками дикие груши, искореженные яблоньки, терновые и боярышниковые кусты, а на глинистом берегу конкурирующие с низкими камышами заросли ивняка.
А вот по другую сторону, над серебристыми водами, разметались длинные плети старых ив, в полуденном безветрии, замерли кривые ветви могучих дубов. Из тенистых глубин дубовой рощи раздавалось, заливистое щебетанье птиц. Эхом звучал призывный крик одинокой кукушки, и раскатистое тарахтение дятла, что сливалось в затяжную барабанную дробь.
– Кукушка–кукушка… – начал, было, подмастерье, но получив подзатыльник умолк.
Иван по роду службы был очень суеверен. Сам знать свою судьбу не хотел и другим не советовал. Обращаясь к глупой птице, которая на тебя плевать хотела, и глотку драла потому, что просто орать невтерпеж, можно было накликать на себя беду.
Мало ли кто в момент счета эту дуру спугнуть может, а судьба возьмет да поймает тебя за язык. Слово, оно ж не воробей, вылетит и кирпичом по башке вернуться может.
Они закатили тяжелый мотоцикл в тень густого куста боярышника. В планах было сделать длительный привал.
До этого было еще несколько вынужденных остановок, виной которых стал увязавшийся за ними пес нанимателей. Он как раз прошел мимо охотников на нечисть заплетающейся от усталости походкой, и спустился по берегу к воде, чтобы утолить жажду после длительного забега.
Огромный, угольно черный, будто безлунная ночь, пес жадно лакал чистую холодную воду, не обращая внимания ни на что вокруг. Его ничуть не пугали мягкие прикосновения едва заметных теней, крики носящихся над водой стрижей, и то, что кто–то гладит его грубую шерсть.
Он так сильно хотел пить, что в тот момент существовали лишь вода, его жажда и гулко стучащее сердце в широкой часто вздымающейся груди.
Мастер поначалу гнал мотоцикл, пытаясь от него оторваться, но топливо на дороге не валяется, и он остановился. Вместе с подмастерьем они кричали, замахивались, улюлюкали, старались прогнать, как могли. Но пес просто сел на дорогу и пытливо на них смотрел. Он не боялся ничего, и не собирался, никуда уходить.
После еще несколько раз хотели от него оторваться, но как только сбавляли скорость, замечали, что он упрямо плетется позади.
Ивану стало жалко дурного пса, он решил делать остановки, чтобы тот от бега не околел. Жалостливость подмастерья вылилась в предложение его пристрелить, мол, все равно от усталости издохнет. После чего по выражению лица наставника он понял, что лучше было помолчать.
Так спустя несколько остановок охотники добрались до намеченного на маршруте привала. Солнце вошло в зенит и дальше ехать в жару по пыльной, накатанной караванами дороге не хотелось, и не моглось.
Конечно, можно было переехать реку и поискать дорогу через лес, но Ивану этот лес решительно не нравился. По ощущениям, за рекой было гиблое место. А ощущениям опытный охотник на монстров привык доверять больше чем глазам и здравому смыслу. Безопаснее объехать этот лес по степи, чем искать в тех буреломах приключения на свой седалищный нерв.
Юра снял с мотоцикла вещи и устроился в тени. Жаркий полуденный воздух пропах горькими травами настолько, что горечь пижмы и полыни чувствовалась даже во рту. Марево, нависшее над степью, примешивало к горьким ароматам трав, запахи пыли и пересохшей прели. Было невыносимо душно. Даже тень боярышника не спасала от жары. И тем соблазнительнее казался плеск воды, неумолимо тянущий искупаться. Но он и не двинулся с места. Подмастерье зажевал длинную травинку и воззрился на ограждающие реку, заросли ивняка.
Иван, завинчивая мятую алюминиевую флягу с горячей водой, заметил, как заалели щеки ученика. На лбу парнишки выступили крупные капли пота, а глаза стали как у смотрящего на сметану кота. Он проследил за взглядом парнишки. Средоточием его волнения были редкие ивняки.
– Кто там? Русалки? – с усмешкой спросил у раскрасневшегося парня Иван.
– Нет, – смутился тот еще больше и опустил глаза. – Побережки.
– Красивые?
– Угу, – потупился Юра, нервно перекусив травинку.
– Да не стесняйся ты так. Воспламенишься. Ты лучше им сыграй, они это любят. Только не забывайся. Это не русалки конечно, но кто их знает. К воде не ногой. Береженого Бог бережет.
Парнишка совладал с собой и достал из рюкзака свирель. Поднялся мягкий, ветерок, покачнувший степные травы, к пению насекомых и повсеместному стрекотанию кузнечиков прибавилась тихая печальная мелодия, которую Юра недавно сочинил.
Обнаженные девы игриво выбрались из ивняков и в различных позах расселись на глинистом берегу.
Сердце Юры застучало быстрее и перехватило дух. Налились кровью и заалели уши, но он не сбился, и старательно выводил ноту за нотой для этих соблазнительных бестий.
Их было три. Все абсолютно нагие, не считая пышных венков из цветов и душистых трав на головах. У дев была атласная, поблескивающая на солнце капельками воды бледно розовая кожа. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, разметались по узким плечам и только у одной они скрывали грудь.
Словно прочитав мысли парня, плавным движением рук, она откинула их за плечи, тем самым обнажив красивую, спелую грудь, с призывно торчащими алыми сосками.
Юра сбился. Побережки до этого игриво улыбавшиеся, постреливая в парня серо–голубыми глазами, звонко расхохотались.
Неимоверным усилием воли он взял себя в руки, отвел взгляд, сосредоточился на мелодии, и заиграл снова, но теперь с чувством. Он стал играть не для них, а для себя.
Играл о своей прошлой, полной боли и лишений жизни, о первой несчастной, жестоко оборванной подонками любви. О вселенском горе, которое он с большим трудом пережил. Но оно его так и не покинуло, навсегда оставшись ржавым гвоздем в измучанном, юном сердце.
Парень, играя, ушел в себя, перестал замечать прекрасных дев, и из свирели полилась трогающая до глубины души, горькая печаль.
Перед остановившимися глазами предстал образ худенькой, огненно–рыжей девчонки в лохмотьях, которую он так искренне любил.
Иван, полной грудью вдыхая запах горькой полыни, украдкой стер выступившую, скупую слезу.
Мастер узнал судьбу подмастерья лишь после того как его выкупил, отдав последние деньги и вытащив парня из петли, когда того хотели вздернуть за воровство и попытку убийства. Он интуитивно понимал, о чем эта песня.
Мастер настроился, посмотрел «иным взглядом» на ивняки и увидел печальных, тихо плачущих побережек. Бестии, дети стихий, духи природы, так прониклись мелодией, что не могли не почувствовать Юрины переживания, льющиеся из самодельной свирели.
Девы были прекрасны в своей печали. Умиление, грусть и слезы, причудливо смешались на красивых лицах прибрежных духов, придав глазам оттенки чистой, ледяной воды.
Вдоволь напившийся пес, оказался среди них, что было невероятно. Ох, не прост, был этот зверь. Собаки чувствуют нечисть, и бегут, словно от огня, а этот не только чувствовал, но даже видел. Мало того, позволял им себя гладить.
Вся дурашливость и соблазнительность побережек под влиянием мелодии сошла на–нет. Девы скрыли золотыми волосами груди, сняли с голов венки. Глаза были полны слез, и печален рассеянный взгляд. Внимая музыке, они присмирели, окружив большого, черного кобеля. Девы нежно гладили его изящными ручками, запуская тонкие пальчики в грубую шерсть. Самая красивая из них обняла пса, положив опечаленное личико на холку, да так и замерла, обо всем на свете позабыв.
Юра закончил играть, и отложил свирель в сухую траву. На нее тут же прыгнул кузнечик, и будто в благодарность за мелодию протяжно застрекотал.
Побережки смотря на парнишку блестящими влагой глазами, отпустили пса, поднялись, подхватив свои венки и отойдя от берега, сложили их у куста колючего чертополоха. Они слегка поклонились и отступили назад.
Юра растерянно оглянулся на наставника. Иван подал ему немой знак, мол, пойди, подбери. Он с опаской подошел к чертополоху и, подняв венки, не поворачивая к ним спины, спешно попятился назад. Девы слегка повеселев ему искренне улыбнулись.
– Поблагодари дурень, – чуть слышно шепнул ему Иван.
– Благодарю, прекрасные девы! – несколько переигрывая, и не понимая зачем, произнес Юра.
Побережки взялись за руки и вскоре скрылись за зарослями ивняка.
– Вань, зачем нам эти веники? – обратился он, к наставнику взвешивая рукой душистые венки.
– Говорю же дурень. Эти венки настоящий клад. Они сплетены из самых редких, целебных и магических трав. Из них можно сделать амулеты и зелья, которые ты никогда не купишь и не найдешь. А травники, целители и колдуны у нас их с руками оторвут. Но мы их показывать и продавать не будем ни за что. За некоторые из этих трав и повесить могут.
– Во как! – удивился Юра. – И за что ж такой подарочек?
– За песню. Побережки, как и большинство стихийных сущностей эмпаты, им бесполезно лгать, они видят человека насквозь. Они воспринимают его чувства и потаенные желания, которые могут обратить человеку во вред, а могут навязать и свои.
Ты сам того не понимая излил им душу, вот они и отплатили тебе за все добром. –пояснил наставник. –Так что этот клад ты честно заработал. Да, –он подмигнул подмастерью. –Еще один приятный бонус. Теперь ты можешь без опаски купаться на этом участке реки, и ни одна тварь не посмеет тебя тронуть.
– Ура! – вскричал парень и стал спешно снимать запыленную одежду, но потом вдруг остановился с застрявшей в штанине ногой. – А они меня там в воде не это… ну того… ну ты понял?
– Не ссы напарник, их там уже нет. Там никого и ничего нет.
Юра доснимал одежду и довольный побежал к реке.
– А может и есть, кто знает, – посмеиваясь, сказал мастер глядя как, разбрызгивая воду, ухает и вопит в реке его протеже.
Пес тем временем устроился в тени высокой полыни и принялся усердно чесаться, гоняя блох. Иван подошел к нему и крепко задумался, что с этим волкодавом делать. Пес тут же перестал чесаться, сел, и преданно воззрился на него.
– Ну, брат, и что с тобой делать? Я так понимаю, ты от нас теперь не отцепишься? – заговорил он с псом, поглаживая его массивную, мускулистую голову. – И пес ты вижу не простой. – Пес в ответ гавкнул, да так басисто, будто грянул гром. – Так, ну–ка стоять. Сидеть. Лежать. Голос.
Огромный беспородный пес выполнил все команды и снова стал буравить Ивана, желтыми глазами.
– Молодец! Отдыхай, сил набирайся. Чуть погодя есть будем.
Пес облизнулся, громко чавкнув, и лег, на прежнее место.
Иван сел в тень у мотоцикла и стал крутить дедов перстень на пальце. Бросив взгляд на резво плещущегося в реке парня, и удостоверившись, что его никто не «этого того» как тот опасался, решил поговорить со стариком.
– Дед, ты как, сам появишься, или мне каждый раз придется творить ритуал? – спросил мастер у кольца.
Тут же будто бы ледяной ветер задул, под мокрую от пота рубаху.
– Сам, – ответил очень тихий голос, словно его донес издалека жаркий ветерок.
Поскольку Иван еще был в режиме «иного взгляда» то разглядел проступивший перед ним, едва видимый, сгорбленный силуэт.
Дед сидел в позе лотоса и пытался рукой гладить траву, но та беспрепятственно проходила сухощавую ладонь насквозь.
– Дед, что это за пес, твой что ли? По крайней мере, он такой же упрямый.
– Ты старшим то не хами! Не дорос еще, – заскрипел призрак. – Может я терь у тя и на службе, но всыплю льда за шиворот, коли бушь старшим хамить!
– Не пугай, пуганый уже. Ты давай не выпендривайся, полтергейст. Чай не враги. Ты мне не раб, а помощник. А не устраивает, ты скажи, где тебя оставить, я оставлю.
– Ладно, ты не серчай. Это я по привычке, потому шо у меня раньше велосопеда не было, – старчески покряхтывая засмеялся он. – А теперя, вон цельный мотоцикл. Да и с вами веселей, нежели в катакомбах, или с родственничками окаянными. Ты гля, Иван, какие девахи из–за кустов за мальцом подглядуют. Во бестыжия. Ух, какие! – заинтересованно шамкнул призрак.
– То не девахи, а побережки.
– Суръезно? Так вот они какия! Ты гляди и все при них! А они как бабы, как, – не унимался дух, – не пробовал? – Он все косился на обнаженные фигуры, прячущиеся в ивняке, да так засмотрелся, что если б было чем, то пустил бы слюну.
– Дед, ну ты даешь! – заржал Иван. – Ты давай не отвлекайся. Пес спрашиваю твой? И что за зверь, откуда взялся?
– Ну не могу. Говорю глазам, не смотри, а они супротив воли смотрют. Ей богу, ща окосею. Пес–пес, а чевой пес говоришь? Гля, какая у ней! Ух, ну прям как орех, так и просится на грех!
– Так, короче, дуй обратно в кольцо! – озлился Иван.
– Не ну чего ты сразу психуешь? Да мой это пес. Люблю я этого кудлатого. Он из всех единственный кто меня любил. А взялся, откуда. Так кто его знает. После грозы поле у меня загорелось. Так вот когда мы его с батраками тушили, я его щенком среди пепла нашел. А как он там очутился, бес его знает.
– Интересно девки пляшут, – задумался Иван и тоже засмотрелся на маячащую из ивняков розовую попку одной из побережек, потом плюнул и перевел взгляд на старика, который ехидно заулыбался. – И давно это было?
– Да почитай лет за пятнадцать, до того, как эти душегубы меня придушили.
– Тебя уже десять лет, в физическом плане нет. Дед, собаки столько не живут, – почесал маковку мастер, и они с дедом оба уставились на пса.
Пес, лежа в траве, покусывал переднюю лапу, гоняя доставучую блоху, и искоса поглядывал на них.
Черная блестящая шерсть, без единой подпалины иного цвета, бугрящиеся оконтуренные мышцы, широкая грудь, белые зубы, без присущей стареющим собакам желтизны. Пес мало походил на двадцати пяти летнюю развалюху, которой по всем законам природы должен был быть. Он выглядел как здоровый трехлеток, не старше. Очень странным был этот пес.
– Так чейто, не собака вовсе? – удивился дед.
– Да вроде бы пес как пес, только больно большой. Ты как его назвал?
– Ну, после грозы нашел, так Громом и прозвал. Хотел угольком, за цвет, но цуцик он был крупный, ясен пень, что кобель вырастет здоровый, так вышло б не солидно. Так чего с псом то? Чего с ним не так?
– Да не знаю. Что–то на краю сознания крутится, вроде как из легенд, а вспомнить не могу. Он по характеру как?
– Пес как пес. Лает, ямы роет, косточки грызет, спокойный, ну а залезет на подворье чужой, так он и штаны подлатает. Простой как две копейки кобель.
– Тогда мы твоего волкодава оставляем. Придется, что–то думать, не будет же он все время за мотоциклом бегать. Ты извини, но мне уже трудно с тобой разговаривать, мне приходится тратить силы и напрягаться, чтобы днем тебя видеть. Поэтому я отдохну, – скривился Иван, потирая наливающиеся тупой болью виски.
– Хорошо. Только ты это, в кольцо не загоняй. Я с девицами познакомлюсо схожу. Ладные такие, грех мимо пройти, – лукаво улыбался дед, косясь в сторону берега реки.
– Без проблем. Только ученика моего не пугай, – отмахнулся мастер и, выходя из состояния иного взгляда, лег в пахнущую горечью и прелью сухую траву.
Слушая, как над ухом стрекочет кузнечик, и, почесывая небритую щеку, он вдыхал полной грудью насыщенный аромат разгоряченных зноем трав, пытаясь расслабиться и задремать, как вдруг, почувствовал всплеск энергии, и то, как резко похолодел перстень.
– Вань, чего это так плескануло? – послышался встревоженный возглас подмастерья от реки.
– Не обращай внимания! – не поднимаясь и не открывая глаз, крикнул Иван в ответ. – Это дед шалит.
– Дуры, бесстыжия, – бубнил на грани слышимости, обиженный скрипучий голос. – Я к ним со всей душой, а они по морде. Стервы!
Иван решил не реагировать и не комментировать позорное фиаско, престарелого полтергейста–ловеласа, сладко зазевал и медленно покатился в черноту глубокого сна.
***
В темный густой лес, сквозь плотные лапы елей почти не проникал солнечный свет. Не смотря на лето в промоинах, еще лежал смерзшийся в плотные куски грязный снег. Это было обычным делом в районе отступающих ледников.
В иных местах, по сию пору никак не могли растаять грязные, ледяные валуны, что за последние годы потеряли в объеме лишь с десяток сантиметров. Даже сквозь мягкий ковер из рыжих еловых иголок, ссыпавшихся с сохнущих ветвей, чувствовался хруст хрупкого льда и промерзшей земли.
Мастер Братства замер, под одной из развесистых елей, опустив уставшую руку. Огромный тесак, похожий на увеличенный до размеров меча, мачете, вонзился острием в мягкую почву, и замер, достигнув, притаившегося под ней льда.
Широкая спина была напряжена. Охотник на тварей весь обратился вслух.
Позади, зашуршала еловая подстилка. Кто–то наступил на сухую ветвь.
Мастер резко развернулся. Вслед за вырванным из почвы рубилом, в набегающую, сутулую фигуру полетели рыжие, еловые иглы. Со звоном и искрами сомкнулись клинки, и чучело отпрыгнуло назад.
Переступивши с ноги на ногу, враг вновь ринулся в атаку, нацелив оружие охотнику в грудь. Снова лязг металла, и клинки костомахи отлетели вверх. Оттолкнув их, мастер, продолжил движение рубилом вниз, чтобы разрубить чучело пополам, но лишь мазнул острием, по кости одной из ног.
Костомах, словно кузнечик, резво отскочил, сменил траекторию движения, и вновь ринулся на мужчину, целя клинки, на сей раз в живот.
Мастер, сместился, развернулся на правой ноге, так что враг проскочил мимо его оборачивающейся спины, и, вложив в инерцию дополнительную силу, закончив полный оборот, нанес в спину костомахе сокрушающий удар. Рубило с треском прошло сквозь врага сверху вниз, наискосок и, на излете, прочертив в почве полосу, замерло вновь.
В густую тень еловых лап, полетели фрагменты вражеского тела. Снова наступила мертвая тишина.
Ноги едва держали, а широкая грудная клетка быстро раздувалась и опадала. Мужчина пытался выровнять дыхание, призвать в помощь усталому телу, скрытый внутренний резерв. Он понимал, что впереди остался последний, решающий бой.
Ощущая, как восстанавливаются растраченные силы, в ожидании новых нападений, он беглым взглядом окинул место битвы с врагом.
Вокруг россыпью белели осколки костей. Несколько разбитых пожелтевших черепов откатились в густую, еловую тень, а у ног мастера лежали раздробленные на части скелеты коими и являлись костомахи.
Истлевшие, лишенные плоти, они были подняты из домовин и склепов, дабы служить злой воле кукловода. На большинстве этой нежити болтались присохшие к костям обрывки саванов, вполне различимая одежда, и сгнившее тряпье. Давно рассохшиеся и потерявшие связку суставы, были соединены металлическими шарнирами, вросшими неведомым образом в мертвые кости. У всех вместо кистей были остро заточенные клинки, ножи и штыки. На одних, была навешена броня из кусков ржавой жести, а другие и вовсе являли собою плоды дьявольских экспериментов.
Их конечности казались сплетением лозы или корней, в которые превратились спаянные между собой разнородные кости. Были и экземпляры, у которых было две головы, и срощенные воедино несколько скелетов. Проще говоря, костомахи казались ожившими кошмарными снами, или плодами больной фантазии сотворившего их злодея.
Тонкие стрелы солнечных лучей, изредка постреливающие в царство мрака, плесени и мха, высвечивали еще подрагивающие в тщетных попытках восстать, изрубленные останки мертвецов. Но мастер потрудился на славу, нанеся каркасам бывших людей максимальный урон, и разрушил их на потерявшие общие связи куски.
Вот один из костомах пошевелился резче.
Наиболее целый, но потерявший почти все подвижные части, он поднял уцелевшую конечность, а мастер крепче сжал рукоять своего рубила, что была выполнена в виде массивного кастета с обилием шипов.
Чудом не отвалившаяся от развороченной ударом грудной клетки разбитого скелета, рука, соединенная шарнирами в плече и локте, бессильно заскребла по рыжему ковру изогнутым клинком. Больше всего это напоминало содрогания клешни, оторванной у богомола.
Подвигав конечностью, скелет опал и замер. Проклятый кукловод, понял, что марионетки более не боеспособны. Он разорвал с ними управляющие нити и теперь, либо пришлет новых костомах, либо, наконец, выйдет к охотнику собственной гадкой персоной, и он с удовольствием сотрет эту мерзость в порошок.
– Выходи! – выкрикнул мастер в лесной полумрак. – Ты проиграл! Где твоя честь? Бейся со мною лично и умри. Хотя, можешь просто сдаться. Тогда я доставлю тебя в Обитель Братства, и там решат твою судьбу!
Конечно никто, никого и никуда доставлять не собирался. Мужчина решил, что в любом случае прикончит эту пакость. Тем самым он заработает уважение, славу и почет, в кругу вышестоящих членов Братства, а с тем, тепленькое местечко тренера в Обители. А может на волне славы даже попадет в менторскую иерархию.
– Я сам решаю ваши судьбы, – выйдя из–за старой ели, ответила высокая фигура, в сером балахоне.
Лицо злодея скрывала непроглядная тьма глубокого капюшона. Без страха, уверенно и неспешно кукловод шагал навстречу охотнику. Он будто призрак, парящий над землей, двигался текуче и бесшумно. Не треснула ни одна ветка. Не слышен был шорох еловой подстилки. Будто не живое существо из плоти и крови двигалось по земле, а пустой невесомый балахон.
Мастер, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Попытался поднять оружие. Но слабеющая рука более не слушалась сильного и тренированного тела. Он не устоял, как и его братья. Охотник переоценил собственные способности.
Стихало далекое пение птиц, блекли и тускнели, редкие солнечные лучи. Голова становилась тяжелой то и дело, норовя склониться вперед, чтобы безвольно опуститься на грудь. Потяжелевшее разом тело перестало слушаться мастера. Подлый кукловод пробил ментальный заслон и теперь, медленно и неотвратимо лишал его контроля над разумом и телом.
– Преклони колено мастер, и получишь то, о чем и не мечтал, – зазвучал властный голос у охотника в голове. – У тебя будет свой дом, горы золота и лучшие из женщин. Скажи, не об этом ли ты мечтал? – Кукловод сделал плавный пасс, рукой насылая ложные видения. – Служи мне, и это все будет твоим! Смотри, это все твое! – пафосно твердил он, все глубже проникая в податливый разум врага. – Но главное, ты получишь, свободу от пороков и грехов.
Внимая властному призыву, плотным туманом заволакивающему мозг, мастер выронил свое рубило и безвольно стал опускаться перед кукловодом на колени.
Кукловод сходу нашел, его слабость, ту самую, тонкую, сладко звучащую струну и всласть играл на ней, подчиняя опасного врага.
Разум мужчины заволокли яркие грезы пиров, и богатой жизни. Он уже поднимал золоченый кубок, в кругу красивых женщин. Провозглашал бравурные тосты над заставленным дорогими блюдами столом. А рядом были все никчемные члены его Братства, почтительно склонившие головы пред ним, ранее недооцененным, а теперь своим господином. Величайшим из мастеров.
Кукловод довольно наблюдал за тем, как мастер покорно опустился на колени и пустил слюну. Глаза застыли в одной точке, и стали похожи на матовое стекло. На грубом и до этого решительном лице появилась глупая улыбка. Мужчина, благодаря раздутому самомнению, и жадности был всецело в его власти. Алчность, корыстолюбие и гордыня, открыли кукловоду путь в воспаленный пороками разум.
– Слеп тот, кто видит лишь свое отражение и не видит за ним ничего. Никто так не глух, как тот, кто слыша ликование толпы, не пытается разобрать отдельных слов. Никто так не глуп, как тот, кто знает все. Слаб тот, кто понапрасну показывает силу. Истощен тот, чье набито брюхо, но хочется еще. Всегда будет беден, бесконечно жаждущий богатства. Несчастен духом, тот, у кого есть все. Раб тот, кто жаждет власти и, кто, имея, боится ее потерять. Оскользнется идущий по головам, и упадет на воздетые мечи. Всегда так было, и будет пока в человеке, живет порок, – словно пастырь, наставительно и самозабвенно, вещал на распев кукловод. Глубоко вдохнув сырой, холодный воздух, он перевел дух и продолжил свою речь: – Пороки, иссушающая жажда, в озере с чистой водой. И всю жизнь мертв тот, кто открыл им сердце, и впустил грязный поток в святилище души.
Грехи можно искупить, трудом во благо, и искренним покаянием. Пороки никогда. Невозможно отмыть испорченное естество. И пока в человеке есть гложущий сердце порок, зло всегда найдет путь сквозь червоточину, и поглотит беззащитный разум.
С широкой еловой лапы, скатился детский скелетик в истлевших лохмотьях, и словно кот, ловко опустился на четвереньки. Он подошел к одурманенному, отравившемуся собственным ядом мастеру. Остатки, длинных, выцветших волос, что держались на присохших к черепу кусках кожи трепал, легкий, холодный ветер, а пустота глазниц, была обращена к кукловоду.
– Да мой милый, не порочен лишь тот, кто еще не родился, либо тот, кто уже мертв, – с нежностью обратился к нему кукловод. – Так освободим же, бедного мастера от всех пороков!
Кукловод махнул рукой, и скелетик, к кистям которого, ржавыми болтами были прикручены остро отточенные клинки, вонзил один из них в горло стоящему коленопреклоненно охотнику.
Мужчина, от боли тут же очнулся и в панике с клокотанием вдохнул хлещущий алый поток. Кровь заполняла легкие, хлестала наружу, он пытался закрыть рану рукой, подняться на слабеющие ноги.
Это ему почти удалось, но безмолвный скелетик тут же подрезал, сухожилия под коленными суставами.
Мастер рухнул, на мягкий еловый ковер, затем, чтобы больше с него никогда не встать.
Сердце в заполняющейся кровью груди, еще раз стукнуло, сильно сжалось, и смолкло навсегда. Затопленный паническим страхом разум растворился, и его поглотил вечный покой.
***
Иван с криком, наконец, вырвался из холодной чернильной пустоты. Над ним, с бледным, испуганным лицом нависал подмастерье. Вспотевший он с натугой пытался отвести руку наставника, которой тот со всей силой вцепился в свое горло.
– Все–все, – прохрипел Иван парнишке. – Все нормально, я пришел в себя.
Подмастерье с облегченным вздохом слез с мастера и утер льющийся ручьями по лицу пот.
– Кто? – кратко спросил Юра.
– Игорь Мирской, – слабо ответил наставник. – И снова кукловод. Тот же самый.
– Тварь! Получается, этот гад, объявил Братству войну?
– Теперь это яснее ясного. Уже третий брат из моего выпуска.
Иван сел и сконцентрировался, чтобы успокоить бешено колотящееся от испуга сердце, а затем выйти на телепатическую связь с ближайшим братом.
Сердце успокоилось, приняло размеренный ритм, но как он не старался, дотянуться до кого ни будь из «своих», эфир был пуст. Это означало, что он единственный мастер в округе, на десяток километров.
Где не помогает телепатия, там поможет, старая добрая технология.
Иван поднялся, покачнулся от накатившей слабости и тошноты, и подошел к мотоциклу. Из запыленной навесной сумки он извлек станцию. Нажимая тангету рации, мастер стал вызывать брата, который должен был трудиться в соседнем районе. Спустя пять минут сквозь треск помех пробился знакомый голос.
– Здравствуй брат, – приветствовал севшим голосом Иван.
– Здравствуй, – ответил скорбный голос с той стороны. – Я уже знаю Вань. Я бросил все дела и выдвигаюсь в путь. В Обитель. Ближайшие братья до кого дотянулась рация, делают то же самое.
– Принял. Значит, встретимся дома. Береги себя.
– Успеха брат. Ты тоже не расслабляйся. Отбой.
– И что теперь? – спросил все слышавший, поникший Юра.
– Планы меняются. Мы отправляемся в Обитель. Пора тебе, Юра, из подмастерья идти в мастера.
– Но я не хочу! – воскликнул испуганно парень. – Мне и так хорошо! Почему нельзя всегда быть подмастерьем?
– Потому, что я не вечен. И далеко не лучший из нас. Не дай Бог, сожрет меня, одна из расплодившихся тварей. Кому ты тогда будешь нужен? Вечный подмастерье. Да и без нужных навыков и знаний, которые я не могу тебе дать, ты просто закопаешь свой талант в землю. Пора Юра! Пора обрести братьев и вырасти в Мастера. – Вкладывая станцию обратно, доставая взамен еду, и питьевой спирт, строго сказал наставник.
– Мне просто страшно. Вдруг, я не выдержу испытаний, или меня не примет братский круг. Мне не хочется делиться с чужаками своим сознанием. – Поник головой протеже.
– После инициации, эти чужаки станут твоими родными братьями. Понимаешь? У тебя появится семья, которой у тебя никогда не было.
– Ты моя семья, – противился Юра.
– Все! Разговор окончен, – отрезал Иван. – Пойдем, поедим, помянем моего брата, и в путь. Нам предстоит очень долгая дорога.
3. Злая переправа.
Уже в сумерках, мотоцикл остановился у пограничного столба, предупреждающего о том, что нужно приготовить документы и «подорожную» либо готовить деньги за уплату проездного.
Проще говоря, за мостом, вам вывернут карманы и обворуют. И это все под благовидным предлогом пошлины за проезд.
За столбом располагался отрезок дороги, по обочинам которой в петлях, болтались исклеванные воронами мертвецы: воры–рецидивисты, убийцы и контрабандисты.
Далее, за этим «живописным» пейзажем, примыкая к городу, стоял, чудом сохранившийся со времен старой эры, крепкий бетонный мост, а под ним плескалась бурная река, у притока которой они отдыхали днем.
Мастер отвинтил крышку топливного бака. В нос тут же ударил запах едреного спирта, с не менее дурно пахнущими добавками. В черном жерле бака не видно было ни зги. Он покачал тяжелый агрегат из стороны в сторону, и попытался определить количество топлива на слух. Из утробы железного коня раздался слабый плеск.
Зазевавшийся подмастерье чуть было, не свалившись, охнул и соскочил с сиденья. Затрепыхался в переноске филин, и издал недовольный писк.
Пока парень разминал затекшие косточки, Иван сменил осточертевший доспех на куртку, и принялся кормить из мятой баклажки старого, верного «ослика» остатками спирта. В вечерней прохладе щелкал остывающий двигатель. Под весом взобравшегося обратно мастера жалобно заскрипели ржавые рессоры.
Юра от безделья принялся вычищать набившуюся в треугольный клин отбойника траву. Отбойник значительно утяжелял конструкцию и без того громоздкого мотоцикла, из–за чего медленный агрегат терял в скорости, но в степи он был необходим. Рамочный клин, будто утюг, приминал перед мотоциклом траву, и она не забивалась в колесах. К тому же способен был хорошо наподдать мелким тварям, что любили выпрыгивать из высокого степного сухостоя прямо в лица беспечным ездокам.
– Не прошло и полгода, – недовольно бросил подмастерье на встречу появившемуся спустя десяток минут псу.
– Если сможешь бежать быстрей его, то можете поменяться местами.
– Нет уж, – отмахнулся парень и влез на сиденье, но наставник и не думал ехать вперед. – А теперь кого ждем?
– Я думаю.
Гром на недовольство Юры не реагировал никак. Отдышавшись, он прошел к мосту, потянул носом, и рванул обратно к мотоциклу, подальше от запаха разлагающихся тел.
– Вот видишь, – наставительно поднял палец Иван, – даже Грому этот вонючий городишко не по душе. А ты все заладил, через мост да через мост. У тебя денег много, чтобы платить охране за проезд? Да еще обшманают все, и обязательно, что–то сопрут. Объедем.
– Опять? – обреченно простонал подмастерье. – Мы там прошлый раз все патроны оставили. А меня так вообще чуть не утопили.
– Ну не утопили же, – хмыкнул наставник. – Так, не ной. Едем к переправе.
Иван развернулся, и поехал обратно, но за поворотом заглушил мотор. Погасив тусклую фару, он съехал на едва приметную тропку, уходящую вниз, в густой лес, что раскинулся на берегу.
Они проехали в кромешной тьме всего десяток метров, как вдруг грозно зарычал идущий позади Гром. В лицо Ивану уставился тусклый луч масляного фонаря. Пес стал рычать злее и двинулся вперед. В ответ на это в темноте защелкали ружейные затворы.
Иван осадил пса. Гром послушно замолчал и ушел в тыл. Все так же светя в лица фонарем, на дорогу ступила неясная фигура.
– Кто такие? Че вам тут надо? Так, разворачивайте драндулет и дуйте отсюда, не–то на месте положу.
– Тихо Сема, не шурши, – послышался знакомый голос из темноты. – Я их знаю. Ну–ка пропусти.
В полоску света ступил низкорослый парень, облаченный в самый дешевый кожаный доспех. Но рост его мало кого мог обмануть. Силу и ловкость выдавали широкие плечи и оголенные крепкие руки, а довершал его образ, покоящийся на плече, увесистый, самопальный автомат.
– Здоров будь мастер! – дружелюбно улыбнулся он.
– И тебе поздорову, Никита, – вернул улыбку Иван.
– Никак по лупоглазым заскучали? Или в Заречье нечисть вся перевелась, и решили за нашу взяться? О, пацан! Живой еще, не угробил тебя наставник?
– Так, чай не пальцем деланый, – задорно отозвался подмастерье из–за плеча, – нарисовался, хрен сотрешь!
– Добро–добро пацан, – подмигнул ему знакомец, – так и надо. И все же, чего пожаловали то?
– Да как обычно, на тот берег хотим. И желательно сегодня.
– Ну да, о чем это я? – хмыкнул Никита. – Засиделся я тут Иван. Туплю уже. Три дня паром таскал, а сегодня вот сослали шушеру всякую отсюда гонять. А так домой охота, да к женке под бочок. – Вздыхая жаловался мужчина. – Короче, сами все знаете, что и куда. – Махнул он рукой и повернулся к скрывающимся в кустах бойцам. – Лысый, передай по цепочке, что едет мастер, пусть не тормозят.
В кустах тут же зашуршало. Было слышно, как хрустят ветки, и кто–то удаляется вниз.
– Спасибо Никита, – поблагодарил Иван и пожал знакомому крепкую руку. – Это тебе. – Он достал из сумки горсть особых патронов и ссыпал их парню в ладонь.
– Разрывные, с адской пылью! – обрадовался мужчина, рассмотрев в тусклом свете насечки и желтый наконечник на пулях. – Вот это подгон! За это завсегда спасибо!
– Только по людям ими не стреляй.
– Да где тут люди? Торгаши, да нечисть, что по кустам шатается. Спасибо. – Он ссыпал дефицитные боеприпасы в кожаный кошель на поясе. – Хороший ты мужик Иван, с пониманием. Ну, давай, топчи землицу еще много лет!
– И ты будь здоров, дружище! – хлопнул Иван парня по плечу и осторожно покатил мотоцикл дальше по заросшему склону.
Далее, как и было обещано, их никто не тормозил. Лишь изредка в кустах раздавался треск сучьев да порыкивал на это бредущий позади пес.
Через несколько минут осторожного спуска в кромешной тьме, мотоцикл выкатился на залитый лунным светом, поросший осокой и камышами берег, где был виден небольшой костер.
– Опа–опа, и кто это к нам пожаловал? – раздался наигранно, бандитский голосок. – Безродный, и бездомный. Сплошная нищета, – воскликнул угловатый, лысый как колено, пожилой мужик, с пистолетом, заткнутым за ремень, и направился на встречу.
– Хех, так эти оборванцы сто процентов наши! – послышалось из–за костра, у которого сгрудились бородатые, бандитской наружности, звероватые мужики.
Иван поставил мотоцикл на подножку и пошел на встречу. Подмастерье закинул на плечо рюкзак и последовал за ним.
– Здоров паромщик! – без всяких обид, искренне поприветствовал Иван, пожимая здоровенную будто лопату, грубую и мозолистую ладонь. – Ну как тут поживает ваша Злая Переправа?
– Да все злее и злее день ото дня, – оставив кривляния, посетовал паромщик. – Привет Мастер! – Он отпустил руку Ивана и приобнял подмастерье. – Здравствуй племяш! Живой! Ты гляди–ка, как отъелся, ты чем его кормишь Иван?
– Чем придется. Сам знаешь наш труд.
– Да уж, собачий, как и наш.
Место, куда они прибыли было лагерем контрабандистов. Хотя контрабандистами они были лишь для местных феодальных городов, в которых восседали, жадные до чужого добра самозваные князьки.
Эти города выросли за счет того, что у одного сохранился мост, через полноводную бурную реку, а у другого в самом узком месте была хорошо налажена переправа.
И там, и там, караваны за переправу облагали чрезмерно большими пошлинами, подворовывали товар, постоянно пытались обмануть и навариться на торговцах как можно больше.
Объехать эту реку было невозможно.
Она брала свое начало в непроходимых болотах, по пути дополняясь множеством приток, и разделяя твердь на многие сотни километров, уходила дальше, в мертвые земли, которыми стали разрушенные мегаполисы.
Болота помимо того, что были не проходимы, так еще и населены вездесущей нечистью. А крюк через мертвые земли мало того, что, был затратным, так к тому же, смертельно опасным. Много кто отправлялся разведать те места, но никто не возвратился назад.
Ходили легенды, о том, что там живут злобные, уродливые гномы. Якобы обиталищами им служит канализация. Едят они крыс, а вместо воды пьют токсичный фильтрат. По поверхности бродят страшные звери, которых в новых землях никто сроду не видал, а в водоемах плавают огромные змеи, способные целиком заглотить лошадь. Много легенд ходило о тех таинственных местах. Но некому было рассказать, как там все на самом деле.
Естественно такая постановка дел, торговцев в корне не устраивала, и они стали искать иной выход.
Так стали появляться нелегальные переправы. Но самой надежной была эта, которую прозвали Злой. Между двух жадных городов, за приемлемую цену, по ночам здесь перевозили через реку всех желающих. А паромщики, стали преступниками–контрабандистами, приговоренными к смерти в обоих городах.
Если бы не протеже, Иван никогда не узнал бы, об этом месте.
Как–то, после того как, они, проехали один из этих городов, и были ободраны как липка, охранниками, которые к тому же умудрились спереть у Ивана автомат, Юра вспомнил невзначай, что есть тут, у его дядьки, которого давно не видел тайная переправа. Мол, слышал, как–то о родиче от воровской братии. Но переправляться здесь Юра не любил. Название свое переправа получила не зря.
Иван с подмастерьем, сидели, греясь у костра, вместе с мужиками, рядом отдыхал дремлющий Гром. Пес так устал, что даже не замечал запаха поджариваемой на огне еды, и мирно сопел, время от времени подергивая задней лапой.
В стороне на ящиках и баулах, сидели торговцы со своей охраной. Они искоса поглядывали на грубых мужиков, ожидая часа отправки на другой берег, и в полголоса, о чем–то переговаривались между собой.
В небе к зениту катилась, затянутая мутной поволокой, полная луна.
Иван, заметил, как купцы стали нервно озираться, а их охрана, тихо защелкала затворами оружия. То один вскричал, подпрыгнув словно ужаленный, то другой. Третий, вообще дрыгая ногами, повалился с тюков. Охрана стала прикрывать своих хозяев, ощетинившись стволами которые не знали, в какую сторону смотреть. По спине пробежал, уже знакомый холодок.
Пока, подмастерье рассказывал дяде весьма преувеличенные байки о своих приключениях, Иван сделал вид, что пошел отлить, и направился в темные кусты.
– Дед, ты тут? – тихо позвал он.
– Тута. Где ж мне еще быть.
– Полтергейст, ты что творишь? Эти придурки сейчас перенервничают и палить начнут. Всем достанется кроме тебя.
– Ты бы слышал, чего эти паршивцы о простых людях говорят, да какими словами вас обсуждают, сам бы их пострелял, – распалился дед.
– Забей. Не обращай внимания на этих козлов. Нам главное не сорвать переправу. Я знаю, тебя неизрасходованная сила распирает, но придержи ее при себе. Когда доберемся до спокойного места, дам тебе душу отвести. Обещаю.
– Ну, хорошо, – недовольно проворчал невидимый дух. – Пущай живут. Но смотри, ты обещал.
– Слово мое знаешь. Обещал, сделаю.
Когда он вернулся к костру, то мужики сгрудились вокруг его подмастерья, развесив уши, а он старательно развешивал на эти самые уши длиннющую лапшу про всякие ужасы, что путешествуя с мастером, видел и слыхал.
Иван заулыбался, но осаждать протеже не стал, и тот, с его немого согласия продолжил самоутверждаться в кругу не менее бывалых мужиков.
Это в его возрасте нормально. Пусть лучше так утверждается, забивая баки доверчивым работягам, чем, как иное зверье, разбойничая на дорогах да насилуя беспомощных девчонок в городских подворотнях и маленьких деревнях.
Пусть Юра и был раньше воришкой, но то было не от хорошей жизни. Куда еще мог податься никому не нужный беспризорный пацаненок, на которого всем и каждому плевать?
– Все, пора работать мужики! – воскликнул паромщик, хлопнул ладонями себя об колени и встал из–за костра. – Вас мы под конец перевезем, ты не против? – Обратился он к Ивану.
– Да без проблем.
– И так висельники, за дело! Все патрули уже давно девок по трактирам тискают. Так что, в путь! Эй, купцы, грузись на паром по очереди! По одному! Куда толпой претесь?
Закипела работа. Работяги извлекли притопленную грузилами на дно реки веревку и стали крепить в кольца вдоль парома. Из камышей появились, непонятно к чему, свежеструганные весла. Каждый взял по одному и пошел грузиться на паром.
– Потап, на кой черт вам на пароме весла? – удивленно спросил паромщика Иван.
– Это брат мастер, ново–хаву! Заговоренные осиновые весла, лучшее средство от лупоглазых. – Паромщик сделал вид, будто замахнулся и ударил по воде. – Надоело на этих гадов патроны переводить. А это один купец подсказал, даже денег не взял. Жалко утоп бедолага.
– Значит, хороший был человек.
– Ты прав Иван. Говно не тонет, – ответил Потап, закинув весло на плечо, и отправился на свое рабочее место.
Уже несколько часов от реки доносилось дружное: «эй дубинушка, ухнем». Темное пятно парома ползло по лунной дорожке широкой реки, а после начали раздаваться выстрелы, и хлопки весел по воде. Спустя какое–то время все стихло. Возобновилось удалое «у–у–ух» и замерший было паром, снова сдвинулся с места.
Так повторялось в каждый заход. Ближе к средине реки, тупые лупоглазые, или как их еще называли рыбоголовы, начинали плавать вокруг парома, с целью поживиться человеческим мясцом.
Рыбоголовы были перерожденными: мертвецами, которых оживляла земля, а стихии, в которые попадало тело, уродовали, каждая на свой лад.
Эти, получались из утопленников. Переродившись в воде, они становились гуманоидами, с чешуйчатой, склизкой кожей, пастью полной мелких, острых зубов и рыбьими головами с выпученными глазами по бокам.
Натрескавшись рыбки, они вообще–то были душевные ребята. Плескались себе в водоемах, пугали русалок, но лишь до тех пор, пока в обозримом пространстве не появлялся человек.
Чего–чего, а любовь к человечинке, у лупоглазых было не отнять. Ради двуногой добычи они готовы были упорно лезть под пули, рвать жабры, терять конечности и свои выпученные глаза. Лишь бы достать, урвать и утянуть под воду хоть кусок человеческой плоти.
И были они настолько напористы, что не чувствуя боли, нападали до тех пор, пока хорошенько не оглушишь, или не прострелишь их рыбью башку.
Плавали они очень быстро. От того стрелять по плывущему рыбоголову, было переводом патронов впустую. Все равно что, уподобляться разгневанному царю Ксерксу и хлестать море плетью. Эффект, был примерно тот же.
Но все было не так уж и худо. Одно дело выдернуть рыбака из узкой лодки, а вот стащить с большого плота, было уже куда трудней. На суше они были косолапы и не любили покидать свою стихию. Пока между человеком и водой было, хотя бы метра полтора суши тварям было лень нападать на свою жертву. Ну, право, зачем же тратить силы на того, кто может убежать или дать сдачи из выгодного для себя положения?
Выпустив из переноски бедного Фому, про которого совсем забыл, Иван стал готовить мотоцикл для транспортировки. Потап, как для частого клиента, даже смастерил, для его железного коня специальные держатели. Их как раз вынесли из кустов на берег и поставили у причала. Иван осмотрел добротную конструкцию, и решил, что накинет Потапу сверх символической платы несколько монет. Хороший мужик. Заслужил.
Паром с купцами «с той стороны» причалил, гулко стукнувшись о камни. Часть мужиков отправилась, отдыхать к костру, откуда потянулись обратно их сменщики.
Иван закатил на паром мотоцикл, который тут же закрепили теми самыми держателями, следом на паром зашел Гром, а за ним скисший Юра, ненавидевший мерзких рыбоголовов всей душой.
Иван встал у каната и приготовился тянуть его вместе со всеми. Но подошел, Потап, отстранил его, сунув в руки увесистое весло, а после отправил караулить лупоглазых.
Под раскатистое «э–э–э ухнем» без приключений добрались до средины реки, где следовало удвоить бдительность. Но ничего не происходило. Лишь несколько раз плеснуло в темноте за бортом и все.
– Слушай, Иван, – позвал обливающийся потом паромщик, – давно хочу спросить.
– Ну, – отозвался мастер, крепко сжимая весло и внимательно вглядываясь в волны, бросающие в глаза отблески лунного света.
–Тебе лет–то, как и мне, но я вон сед уже, и морда как груша сушеная, а ты все как семнадцатка.
Мужики, натужно пыхтя стали похохатывать.
– Где ты сед? – обернулся Иван и воззрился на блестящий в лунном свете лысый череп Потапа.
– Где надо, – ухмыльнулся паромщик. – Так вот к чему я, – он быстро смахнул пот со лба, – вас в Обители такими делают, или вы препараты какие–то принимаете? Поговаривают, что вы что–то там извлекаете секретное из трупов перерожденных тварей, а потом употребляете.
– Я тоже такое слышал, – хохотнул Иван, возвращаясь к наблюдению за рекой.
– Значит правда?
– Нет. То, что мы извлекаем, употреблять будет только самоубийца. Да и законы общие знаешь. Кто употребляет плоть перерожденных, приравнивается к каннибалам. А с каннибалами у нас разговор короткий. Веревка, петля да сук покрепче.
– Ну, вам–то, мастерам во всех княжествах некоторые законы не писаны.
– Этот закон одинаков для всех, – не оборачиваясь, сурово ответил мастер.
Бледный от качки подмастерье слушал их молча, и хотел было намекнуть дядьке, что Иван некоторых тем не любит, но в сумраке рассмотрел на его лице ехидную усмешку. Он понял, что тот по привычке язык чешет, чтобы разнообразить нудную работу.
– Ну, Вань, ты мне друг? – жалостливо продолжал паромщик, тем временем весело подмигивая племяннику. – Раскрой секрет. Ведь старею.
– Стареет он, – косо ухмыльнулся рядом тянущий канат бородатый мужик. – Моя баба в жизни так не визжала подо мной, как твоя кажну ночь. Потом полночи псы по селу лают, да серут с перепугу раза в три больше положенного.
– От того он Ваньку и донимает, – встрял другой. – Если у Потапа хрен завянет и повиснет, так он повесится вслед за ним.
Дружный гогот разнесся над резвыми волнами. Впереди из темени стал вырисовываться залитый тусклым светом причал. И когда до берега оставалась дюжина метров, мужики снова весело запели свое «у–у–х», и даже сошла бледность с лица подмастерья, в дно парома грохнуло что–то большое.
Пес от испуга залаял, Юра в панике схватился за держатели, а мужики, крепко вцепились в канат. Иван, отпрянув от края парома, догадался, что это было, но молил Бога, чтобы это оказалось, не то, о чем он подумал.
В дно снова ударило. На сей раз так ощутимо, что паром накренился и с громким шлепком встал на место. Мертвенно бледный подмастерье взял наизготовку пистолет, перепуганные мужики, держась за канат одной рукой, в другой держали наготове весла, а сообразительный Гром, чтобы не свалиться в воду, с трудом протиснулся к мотоциклу, в крепкие объятия держателей.
Началось невообразимое, со всех сторон на борт из воды стали выпрыгивать, лучащиеся в лунном свете, склизкие тела.
Первого сразу же подстрелил подмастерье. Выпученный глаз на рыбьей башке, расплескавшись ошметками, лопнул, и тварь свалилась за борт. После он палил по рыбоголовам из пистолета, почти не переставая.
Пошла работа веслами. Но оказалось, одно дело лупить гадов по головам, торчащим из воды, и совсем другое, сойтись с ними врукопашную. Весла тут же упали на борт, в ход пошли выхваченные ножи.
На груди Ивана, под острыми когтями доставшейся ему твари, куртка из довольно плотной кожи, превратилась в лохмотья. Лишь только чудом, оцарапало кожу, не вспоров мышцы.
Тут он пожалел, что поленился одеть тесный доспех, который лежал в прижатой держателями сумке. Этим тварям он был не по зубам.
Из сцепки держателей высунулась голова рычащего Грома, и вгрызлась в перепончатую ногу, обидчика Ивана.
Тварь растерялась, чем мастер тут же и воспользовался. Из вспоротого брюха на доски шлепнулся моток сизых потрохов, следом в выпученный глаз вонзился острый клинок. Пес отпустил лапу, Иван, выдернул нож из глазницы твари и пинком отправил ее в воду.
В следующий миг по нему прошелся быстрый удар сбоку.
Один из ушлых рыбоголовов, распорол сквозь куртку кожу на боку, но тут же получив с разворота кастетной рукоятью в морду, отправился в родную стихию.
По ребрам заструилась горячая кровь. Но останавливаться было нельзя, иначе гарантированная смерть.
Бородатые мужики к удивлению Ивана, работали не хуже него.
Израненные, рыча, и просто сопя в бороду, они резали, кололи и сталкивали пучеглазых за борт. Работяги, оказались менее беспечными. Каждый был облачен в доспех, и дополнительную защиту рук и ног.
Юра дрожащими руками сменил удлиненную обойму, и тут же выпустил несколько пуль в набегающего монстра. Одна из них, пришлась прямо меж рыбьих глаз. Рыбоголов по инерции, прошлепал мимо него и со всплеском вывалился за борт, а парень уже выцеливал другого, заходящего с занесенной лапой к наставнику со спины.
За спиной Ивана, едва не свалив его за борт, рухнул пристреленный пучеглазый, а следующий выпрыгнувший на паром из воды получил кастетом туда, где у людей должен быть висок. Но удар на него мало повлиял.
Мотнув головой, монстр открыл усеянную мелкими зубами пасть, и зашипел, обдав мастера зловонием гнилого мяса. Он молниеносно махнул перепончатой лапой.
Иван едва успел присесть, и сразу же был отправлен в полет ударом нижней конечности твари. Он приложился затылком, об крепкую доску держателя. В глазах вспыхнули алые салюты, лунный свет на мгновение померк, а над головой прогрохотало несколько выстрелов.
Когда в глазах прояснилось, враг уже лежал у его ног, раскинув перепончатые лапы, с развороченной пулями головой.
Юра, вставил, последний заряженный магазин, лязгнула рамка затвора. Но все стихло.
Стонали и матерились израненные мужики, проклиная свою работу. Шумели волны. В прибрежном лесу ухала сова. Тут бы и песне конец, но Гром вдруг заскулил и разразился испуганным лаем.
На этот раз в дно парома ударило так, что затрещали доски, и его бросило в сторону, натянув гудящий канат.
– За канат! – срывая голос, закричал Потап.
Случилось то, чего так боялся Иван.
Паром со скрипом, круто накренился, и на борт шлепнулась громадная голова и две, короткие, толстые ласты.
Это был Сом.
Сомом эта тварь называлась лишь за схожесть. По сути это был лупоглазый переросток. Королевский рыбоголов, размером с бегемота.
С огромной сплюснутой головой. Поросший огромной чешуей, с которой свисали ракушки, и лохмотья зеленой тины, он таращился выпуклыми глазами, на повисших на канате, людей.
Но к его огорчению, в разверзшуюся, бездонную пасть никто падать не собирался. Люди цеплялись за канат из последних сил. Тогда эта сволочь стала раскачивать ластами накрененный паром.
Затрещали крепления держателя. Испуганно скулил прижатый мотоциклом Гром. Паромщики, покраснев, скрипели от натуги, мертвой хваткой вцепившись в вибрирующий и норовящий выскользнуть канат. Слабеющий Иван чувствовал, что не в силах больше держаться. И тогда он своеобразно взмолился:
– Едрит–же твою вошь! Дед помогай, иначе будешь обитать в желудке этой твари!
Похолодало так, что обожгло кожу, и в открытом рту заломило зубы. Сом чувствуя неладное, стал сползать обратно в воду. Но та вдруг загустела, обжигая холодом грузное тело, и замерзла вокруг опускающегося в нормальное положение парома. Вслед за этим промерзло насквозь и все туловище монстра.
– Ни хрена себе! – воскликнул отцепившийся от веревки Потап. – Ну, ты Иван даешь!
Иван, разъярившись, схватил чудом удержавшееся за поручень весло, и от всей души стал колотить замерзшую голову твари.
Бил он по ней до тех пор, пока та не разлетелась вдребезги. Но Ивану оказалось этого мало, и он самозабвенно бил то, что осталось до тех пор, пока не сломалось весло.
Отбросив обломок в сторону, мастер сделал несколько жадных глотков воздуха и, закрыв глаза, поднес немеющую руку, чтобы утереть пот с побелевшего лица. Но занемела не только рука. Следом подкосились и ставшие ватными ноги.
4. Иван да Марья.
– Иван! Иван, где же ты? Ваня!
Женский голос, гулким эхом несся в клочьях рваного тумана. Но не возможно было определить, где находится его источник. Он возникал то спереди, то позади, словно окружая Ивана со всех сторон.
– Ваня, мне больно! Ванечка, помоги!
Ивану, заблудившемуся среди колючих зарослей, показалось, что он определил направление, откуда шел зов. Полный решимости, он стал продираться сквозь густые кусты.
Шипы, превратив одежду в жалкие лохмотья, исцарапали все тело и впивались в него десятками раскаленных гвоздей. По исчерченной царапинами коже струилась кровь, но Иван, сцепив до скрипа зубы, упорно двигался на зов.
– Ваня! Я больше не могу! – сорвался голос на крик.
– Держись! Держись, я уже рядом! Я иду! – кричал он в ответ, проламывая колючие сплетения израненным телом.
Неожиданно, мастер вывалился в пустоту, и, не удержавшись, упал на колени, вляпавшись руками в глинистую грязь. Поспешно вскочив на ноги, он зашипел от боли в сломанных ребрах, из груди вырвался хрип, соленый, металлический привкус примешивался к вязкой слюне. Иван сплюнул сгусток крови, размазал грязь об штаны и стал крутить головой.
Густой туман заволакивал все обозримое пространство. Ветер бросал в лицо, мелкую водную взвесь, смешивая прозрачные капли с сочащейся из ран кровью. Позади Ивана в зарослях раздавался многоголосный рык. Голодные твари шли по следу его крови.
Следовало спешить.
– Надя, где ты? – кричал он в туман, наплевав на то, что твари его слышат. – Не молчи! Я найду тебя! Подай голос!
Все ближе шумели кусты, и трещали сучья под немалым весом покрытых свалявшейся шерстью тел. Раздался, зычный, хриплый вой, на который сразу–же отозвались, взвывая на разные лады.
Напарница молчала. Силы были на исходе. Иван не знал куда идти. Из помятой грудной клетки с болью рвалось сердце, а в легком клокотала заполняющая его кровь. Ивана накрыло отчаянье. Неужели это конец?
– Ваня, – послышался слабеющий голос, где–то впереди. – Ванечка…
Держась за ребра, хромая, и расплескивая глинистую жижу, он как мог быстро поспешил вперед.
Иван уже видел проступающее сквозь туман дерево, что разметало по раскисшему грунту, узловатые щупальца корней. Среди их сплетений лежало сжавшееся в комочек, женское тело. По рыжей грязи расплывалась кровавая лужа из открытого перелома на ноге. Девушка мелко вздрагивала и стонала.
Вой и рык неумолимо приближался. Их вот–вот настигнут. Единственное спасение, как можно быстрее добраться до лодки, что была всего в полу ста метрах на берегу реки.
Не смотря на травмы и раны, Иван почувствовал прилив сил, и бросился к скорчившейся у дерева напарнице.
Нет, не все еще потеряно, он успеет ее спасти.
– Наденька. Надя. Все хорошо. Я здесь, – успокаивающе говорил он, поворачивая ее к себе.
В горло Ивана впились цепкие когти.
Ему в лицо улыбался посиневший, раздувшийся женский труп, с помутневшими, выпадающими из орбит глазами.
Иван закричал и попытался отстраниться, но труп не выпускал его из цепких лап. Он тянулся подгнившими губами с поцелуем, к его лицу.
– Ванечка, ты пришел. Я так ждала! – заклокотало из ее груди, и обдало Ивана трупным газом.
А Иван все кричал, пытаясь оттолкнуться от трупа. Пока не получил удар, по лицу.
***
В комнате мерцала масляная лампа, испуская тонкую струю копоти в низкий деревянный потолок. Густые тени плясали в такт огоньку. Рядом с лампой, с потолка спускался жирный комнатный паук.
У стола, приставленного к небольшому, темному окну, за которым была лунная ночь, сидели Юра, Потап и его жена Тамара. Около кровати Ивана находилась молодая женщина с выражением сострадания на лице. А может ему лишь казалось, что она молода. Слишком тусклым был свет.
– Совесть, она такая, – заметила женщина, качая головой. – Извини за пощечину. Уж больно сильно ты кричал. Не нашла ничего другого как дать тебе по лицу.
– Ничего страшного, – слабо ответил он, пытаясь приподняться.
Но женщина не дала встать, положив мягкую, но источающую успокаивающую силу руку, Ивану на грудь.
– Лежи, я собиралась осмотреть твою рану. Руку приподними, – она стала осторожно отклеивать бинты на боку. – Ну что ж, отличная регенерация. Сейчас повязку сменю, а через пару дней будешь как новенький.
Женщина, опустила руку на рану. Слегка плеснуло силой и разогнало боль. – Заражения нет. Все в норме.
– Сестра? – угадал Иван.
– Чувствуешь своих? – улыбнулась она. – Да братец. Целительский курс. И еще, я немножечко ведьма. Редко мастера, признают выпускников других курсов за своих. Мы ведь не проходим как вы инициацию братским кругом.
В Обители, помимо обучения охотников, также готовили лекарей–травников, и сельских колдунов. И те, и другие, уже давно заменяли врачей. Клеймо Братства, служило своеобразным знаком качества, и патентом на законную практику.
– В отличие от своих братьев, я менее заносчив. Все мы подкидыши родня. Сколько я здесь уже валяюсь? Мне срочно нужно в путь.
– Вот вы прыткие мастера! Все вам неймется. Боитесь на тот свет опоздать. Сутки всего ты провел в бреду. Хотя, честно признаюсь, ждала, что будешь лежать так несколько дней. Тебе еще надобно полежать, ты много крови потерял, и сдуру растратил весь резерв. Отдохнешь, восстановишься, тогда езжай на все четыре стороны. И не спорь!
– Сестра, мне нужно! У нас беда.
– Да знаю. Все на ушах стоят. Даже лекари с колдунами трясутся от страха. Думают, что и за ними придет кукловод, – говорила лекарка, закрепляя тем временем, на его ребрах повязку с мазью из целебных трав, – да вот только много они о себе мнят. Кукловоду вашему нужны только Братья. А ты братец денек еще полежишь. Сутки ничего не решат. – Она мельком посмотрела, на сидящих, общающихся за столом хозяев дома и понизила голос. – Слушай, мастер, ты знаешь, что на пальце носишь? Не обижайся, конечно, я не знаю твоего ранга. Может ты не чувствуешь, но это якорь, причем довольно сильный.
– Я знаю.
– Так чего не уничтожишь? Или хотя бы разряди его в ноль. Хочешь, я разряжу, если тебе это кольцо так дорого?
Тут она почувствовала ледяной укол, ниже поясницы, вскочила и сразу–же села.
– Нет, ненужно. Этот якорь нам всем жизнь спас. Я вижу, дух с тобой уже поздоровался?
– С огнем играешь мастер. Ты ведь знаешь, что с тобой сделают, если на горячем поймают?
– Я мертвецов оживлять не пытаюсь, не собираю якоря, затем, чтобы духами управлять. В кольце простой полтергейст. И как видишь, довольно полезный.
– Дело твое брат. Но будь поосторожней. – Лекарка встала и поправила одеяло, прикрыв повязку. – Все, отдыхай, и до утра не смей вставать. Завтра к обеду зайду еще.
Целительница направилась к выходу, а внутренний кобель Ивана тут же оценил ее крутые бедра и ладный задок. Она остановилась, с улыбкой, шутливо погрозила ему пальцем и вышла в ночь.
Ночью Иван, как и обещал, не вставал. Ну, почти. А утром, поднялся, и стал разминать свои затекшие от долгого лежания косточки.
Рана почти затянулась, но, не смотря на это, ныла тупой болью, потому, он решил не сильно налегать на тренировку.
Финтов, и различных приемчиков он не признавал, да и не давались они ему, от того его утро, отличалось от затяжного утра иных мастеров, посвящавших себя оттачиванию различных единоборств.
Разогнав кровь зарядкой, и для поддержки формы потягав самодельные гантели хозяина дома, осторожно, дабы сильно не намочить повязку, Иван смыл пот, холодной водой из бочки, стоящей во дворе, и решил разыскать запропастившихся куда–то Юру и Потапа.
Притворив за собой низкую, скрипучую калитку, он свернул в сторону круто забирающей вверх узкой улочки. Низкие избы с маленькими окошками и множеством хозяйственных пристроек плотно жались друг к другу. Никаких садов, огородов, только маленькие дворики и кое–где палисадники с затрапезного вида цветами. Все просто и безо всяких изысков. Лишь на нескольких жилищах Иван заметил резные причелины и наличники с защитными орнаментами. Хозяева таких изб свято верили, что комплекс символов, объединенных в простенькой резьбе охранял дом от нежити и злых духов. Остальные обходились приколоченными над крылечками козьими, изредка оленьими черепами, что выполняли те же функции, что и орнаменты на серых, рассохшихся досках.
Иван на мощь символов и знаков полагаться не привык. В силу его низкого ранга они были почти бесполезны, потому он рассчитывал на грубую силу и использовал только по–настоящему действенные амулеты, купленные или выменянные у Обительских колдунов. Да и теми он зачастую пренебрегал, как, впрочем, и его подмастерье, который верил только в зоркий глаз и старый, верный пистолет. Но безразличное отношение к символике не мешало Ивану в свою очередь, оценить красоту и талант резчиков.
Как декор резные причелины с солярными знаками, обережными символами, явно от себя добавленными изящными завитками и точеной бахромой, придавали колорит, и привносили хоть какое–то разнообразие бесконечной серости бревенчатых стен.
Вообще плотность построек была такой, что поселок, разрастаясь, со временем превратился в нагромождение из изб, и стал напоминать обнесенный высоким забором муравейник. Сады, огороды, поля, наделы, все было там, за высоким частоколом, что ограждал жилища от хищников, разномастных сущностей, и опасных тварей, которых с того света возвращала Мать Сыра Земля.
В задумчивости мастер и не заметил бы, как ступил на свободный от бесконечных построек пяточек, если бы не внезапно ударившее в глаза, ласковое, утреннее солнце. Прищурившись, он выставил перед собой ладонь и осмотрелся.
Он вышел, а точнее взобрался в центр селенья, на самую вершину холма, где находились: часовенка, площадка для сборов, и обширная беседка, собранная из грубо отесанных столбов, и соломенной крыши. По сравнению с густой застройкой на склонах, строения на вершине были разнесены по сторонам, что создавало иллюзию простора.
За ворот рубахи тут же пробрался резвый, прохладный ветерок, и дышалось там как будто легче. По–видимому, остальным жителям селенья казалось также, поскольку многие из них по утрам и вечерам предпочитали собираться на вершине, обсуждать новости и сплетни, да и просто любоваться видом, открывавшимся с холма.
А вид был действительно достойным. С одной стороны, была видна часть заречья, слева и справа, большие своевольные города, а далее пыльные степи, хутора, поля, пастбища на зеленых лугах у реки, и собственно сама река, серебристой змеей разделившая собой многие километры тверди.
С другой стороны, открывался вид на густые леса, окаймляющие границу, Солеварского княжества. Там не было таких больших степей, как в Заречье. Там чередовались поля, леса, болота, и берущие в них начало реки. Для мастера, там всегда была уйма работы, но не лежала к тем землям у Ивана душа. Но что ж поделать. Дальнейший путь в Обитель пролегал именно сквозь те живописные и опасные места.
– Доброе утро, господин мастер! – приветствовала Ивана, слегка склонив голову низенькая, пожилая женщина. – Не откажите, отведайте. – Она достала еще теплый пирожок из лукошка и протянула его мастеру.
Иван с улыбкой вежливо поклонился в ответ и принял его из деформированных от тяжелой работы рук.
– Благодарю Наталья Павловна. – Румяный, ароматный пирожок тут же потянулся ко рту. – У–м–м, – довольно протянул Иван, – с капустой, как раз, как я люблю. Очень вкусно!
– Берите еще, – глядя как Иван довольно уплетает угощение, весело улыбнулась она и протянула ему лукошко.
– Извините, но отказаться нет сил, – промурчал довольный мастер, выбирая пирожок порумянее с хрустящей корочкой. – Как самочувствие у Петра?
– Пострадал мой Петенька, но, слава Богу, серьезных ранений нет. Не впервой ему с лупоглазыми биться. Вам–то досталось поболе. Петя говорит, вы от сома всех спасли, от верной гибели. – Она опустила глаза и нахмурилась. – У нас, к сожалению, нечем вас отблагодарить. Петенька в надел вложился и еще должен остался.
– Сом бы и меня схарчил вместе со всеми, – отмахнулся на это Иван, – потому я в первую очередь был заинтересован в его скорой и неминуемой гибели. И, стало быть, вам не за что меня благодарить Наталья Павловна. Я собственную шкуру спасал.
– Дай вам Бог здоровья и долгих лет! – сказала она, подняв глаза на высокого и крепкого Ивана, и обняла его сухонькими ручками.
Рану пронзила боль, но тут же отступила. Как бы он не старался состроить безразличье, но ему была приятна искренняя благодарность. Она словно живая вода вливалась в душу, поднимала настроение и укрепляла его дух.
– Ну, будет вам. – Мастер мягко отстранил женщину и улыбнулся. – Передавайте Петру привет, и пусть скорей выздоравливает, а–то, кто ж меня через реку возить то будет?
– Передам–передам. А вы вот возьмите, – отдала она лукошко с пирожками Ивану, – Кушайте на здоровье, и парнишку своего угостите.
– Что вы, я еще один возьму и хватит.
– Берите–берите. Я от бессонницы много напекла. А время будет, заходите, я вам блинов напеку с маслицем, да молочком козьим угощу.
– Спасибо большое!
– Вам спасибо Ваня, – мягко похлопала она мастера по крепкой руке. – Мы всегда вам рады. Береги вас Бог!
– И вам крепкого здоровья! – прощаясь, склонил он голову.
Проводив взглядом удаляющуюся фигуру, обнимая лукошко, мастер обернулся, чтобы снова взглянуть на ставшее за долгие годы родным Заречье. Хорошие здесь жили люди, трудолюбивые и в большинстве своем честные. Хоть и был он родом не из этих мест, но прикипел душой к этим землям. И если бы не Юрка, который засиделся в подмастерьях, то он плюнул бы на общий сбор и остался. И без него достаточно опытных мастеров, которые способны изловить кукловода. А сам он все чаще подумывал о том, чтобы осесть, построить дом, обзавестись семьей и наконец, состариться. Юрка уже взрослый. Он дал ему все что мог, и пора ему стать самостоятельным мастером. Можно было бы отпустить его в путь одного. Но ведь неспокойно ему будет, вляпается парень куда–нибудь как пить дать. Уж лучше доставить его в Обитель лично.
Иван почувствовал на себе чей–то пристальный взгляд и резко обернулся в поисках опасности. Сработал приобретенный за долгие годы рефлекс. Он покрутил головой, и наткнулся на нескрываемый, прямой и уверенный взгляд карих глаз.
Кусая яблоко, и болтая ножкой, на лавочке в компании подружек сидела незнакомая девушка. Она, в пол уха слушая товарок в лекарских накидках, зеленого цвета, бессовестно пялилась на Ивана.
Он в этом поселке бывал довольно часто, однажды даже доводилось зимовать, знал лично многих, а в лица помнил почти всех. Но ее видел впервые, впрочем, как и ее подруг. Все же, кого–то она ему напоминала. От затянувшейся попытки вспомнить девушку, мастера отвлек детский визг.
В беседке собиралась ребятня, которую любил учить уму разуму Дед Демьян. Потерявший по вине перерожденца всю семью, чудом выживший, но оставшийся калекой, он в детишках души не чаял. Знал Демьян много историй, поскольку много где бывал по молодости, путешествуя с торговыми караванами. Много слышал сказок и поучительных историй, да и сам выдумщиком был знатным, за что детвора его просто обожала. Вот и сейчас они собирались вокруг него, ожидая новых историй.
Поедая следующий пирожок, мастер, подошел поближе к беседке. Под ее навесом, уже уселась в кружок ребятня разных возрастов, а в центре круга, почесывая культи ног, восседал сам Демьян, седобородый, сухонький старичок. Уверенным тоном, он что–то вещал притихшей детворе. Иван прислушался.
– …и летали они в космос на своих огромных кораблях будто боги, – восторженно, рассказывал он, – а у луны была огромная верфь, что строила все новые и новые суда, и порт, отправлявший их в нужные места.
Лодки и большие корабли плыли в пустоте, к новым звездам и планетам. И везли они род людской, заселять неизведанные земли, строить новые дома. И сильны были простые люди тогда, настолько, что и не снилось сейчас самым сильным колдунам.
Они без усилий двигали тяжелые предметы. Видели другие миры, смотрели представленья, общались на расстоянии друг с другом, читали книги, и все это при помощи волшебных зеркал.
Их переносили по небу, земле и воде огромные машины. Они умели созидать и рушить, создавать жизнь из неживого подобно богам, и подобно им же усмирять природные стихии.
Они заключали огромные реки в подземелья, придавливая их городами, устремлявшими свои пики в облака. Они поработили огонь, который давал им тепло, свет и расплавленный металл. Они рассеивали облака, усмиряя молнии и град. Они разрушали горы, и создавали новые. Они изрыли всю землю ходами и норами, в одних местах оставляли на ней глубокие раны, а в других заковывали в камень и металл.
Мужчина перевел дух. Взгляд его стал грустным.
– Они отравляли воды, воздух, умирали леса и поля. А мать сыра земля стонала и дрожала, от боли, но ничего поделать не могла.
Дети, которым она дала жизнь, вместо благодарности и почтения, поработили ее и стали убивать. И тогда взмолилась она к Богу, о силе которого все позабыли. К солнцу нашему, к Яриле.
И вздохнул горестно он. И от вздоха его стали падать звездами с небес мертвые корабли, и озарился небосвод разноцветными огнями северных сияний. Погибли все умные машины, от которых стал зависеть род людской, и мир погрузился во тьму и хаос.
И вздохнула облегченно земля, и стряхнула с себя род людской.
Проснулись огненные горы, выбросив в воздух пепел и гарь. Разверзлась земля и поглотила огромные города. Вода вырвалась из оков и размыла их остатки. И сброшен был род людской с трона в темень, холод и грязь. И засеяло землю пеплом, и сковало льдом.
Стали люди хуже зверей, и начали пожирать друг друга. Восстало против них выжившее зверье. Проснулись духи, владыки стихий. Вернулись старые боги. И человек больше не был царем природы, а стал зверем, испуганным, голодным и загнанным в угол.
– Дед Демьян, – стала махать ручонкой конопатая девчушка с крысиными хвостиками соломенного цвета волос, – а как же те, другие, что улетели к звездам?
– Кто знает. Может, живут себе там сейчас. А может, и отвергли их новые планеты. Как знать.
Иван не стал слушать дальше, еще одну интерпретацию истории о «Великой Катастрофе» от которой начали исчисление новой эры и направился в ту сторону, откуда шел перестук молотков и звон металла.
На кузнечном дворе, отыскались все, включая пса и мотоцикл. Они обступили железного коня, прилаживая к нему добротную люльку. Даже пес успевал сунуть в дело свой мокрый нос, но от него отмахивались, продолжая подгонять и привинчивать крепления.
– Привет теска! – вскричал лысый, бородатый кузнец. – Спасай от этих иродов! Представляешь, эти звери приставили пистолет к голове, и заставили тебе люльку ковать. Едва не застрелили. – Жалобно сведя ко лбу кустистые брови на квадратном лице, пожаловался он.
–Да вы чего, – взвинтился Иван, до хруста сжав плетеную ручку лукошка с пирожками. – Обалдели совсем?
Юра и Потап, тут же вскочили и с растерянными лицами открыли рты, собираясь отпираться, а Гром, склонив голову, удивленно взирал то на Ивана, то на паромщика с подмастерьем.
– Да шучу я, охотник! – воскликнул кузнец, и громогласно заржал. – Юрка вон сказал, что вам люлька нужна, для пса, – отсмеявшись, сказал он, подойдя к заулыбавшемуся Ивану. – Пока ты отдыхал, я и смастерил.
– Тьху на тебя, – махнул на кузнеца Потап, – остряк самоучка, блин.
– Иди, оцени, – хлопнул кузнец Ивана по спине ладонью, едва не выбив дух. – Раму нипочем не поломаешь, я на совесть ковал.
Да ты не смотри, что на гроб похоже, так обтекаемость лучше. Зато глянь, какой жестью обшил, тонкая будто бумага, легкая, но прочная как хороший металл. Даже не знаю, с чего такую обивку содрали.
Вместо твоих сумок навесных, неудобных, теперь вместительный багажник есть, и для кобеля вашего места хватает. А обтекатель, какой глянь, чтоб ему в морду не задувало. Настоящий пластик.
Иван молча слушал, и подсчитывал тем временем, во сколько это все обойдется. Сумма набегала внушительная. С его худой удачей, таких денег не заработать и за год.
– Во сколько мне теперь влетит эта люлька? – задал он теске животрепещущий вопрос.
– Материалы мужики притащили, тебе в благодарность. Мне оставалось, лишь в кучку сколотить.
– Тогда, сколько я должен тебе за работу?
– Вань, ты мужик хороший, я бы и рад вовсе с тебя ничего не взять, но появилось дельце по твоему профилю. Но даже если не захочешь дело брать, так я и не обижусь. Не возьму я платы в любом случае, теска.
– Нет, так дело не пойдет. Любой труд должен окупаться. Что за дело?
– Да я даже толком и не знаю. Свояк мой, недалеко, в притоке, держит водяную мельницу, а вдоль нее пшеничное поле. Так вот завелась в поле том нечисть. Скорей всего перерожденец.
Не знаю, может кто вопреки запрету, труп в землю закопал. Но эта тварь стала вроде крота. Норы роет, да под землей передвигается. Батраки пропадают в поле, прямо среди бела дня. У дома и мельницы нор пока не видели, но боятся уже спокойно по земле ходить. Свояк в отчаянье.
Иван крепко задумался. Подобная тварь, это был не его уровень мастерства. Дух, какой изгнать, стихийных существ, мавок или молодого упыря уделать. Гнезда мелких вредных леших, отыскать да сжечь, ну летучих змеев погонять, чтоб кур не воровали, это он может. А вот такое чудовище уже посложнее. Для такого нужен твердый второй ранг, а не его слабый третий, плохая реакция и мизерный резерв запаса сил.
Делать нечего. Хоть и нужно спешить в Обитель, но долг платежом красен. Придется постараться и при этом не сдохнуть.
– Хорошо Иван, – решился он. – Берусь за дело, но сперва немного оклемаюсь.
– Отлично теска! – обрадовался кузнец. – По рукам!
Время близилось к обеду, когда они с трудом втолкнули в калитку разросшийся мотоцикл.
У дома на скамеечке сидела симпатичная девушка, в легком сарафане, та самая, что сверлила мастера взглядом утром на холме. Закинув ногу на ногу, она с хрустом, откусывала от сочного яблока и, тщательно пережевывая, молча наблюдала за ними. Пока мужчины втискивали в угол крохотного дворика, железного коня, который новым придатком цеплялся за все подряд, она покачивала стройной гладкой ножкой, и раз за разом хрустела источавшим сок яблоком.
Лишь после, когда мотоцикл, наконец, был поставлен как надо, Иван толком ее разглядел, наконец, распознав в ней лекарку, что делала ему перевязку.
Скуластенькая, темноволосая, и кареглазая, с хорошей, оконтуренной фигурой, у нее была широковатая кость, но все смотрелось гармонично, и внутренний кобель, словно заглотившая наживку рыба, подернул поплавок.
Видимо это отразилось на его лице, поскольку, она заулыбалась.
– Я уже собиралась уходить, да вот яблоко задержало. – Она отбросила огрызок. – Забывчивые вы, мастера.
– Прошу прощения, закрутился с транспортом. Сейчас, я только пыль с себя смою, – ответил Иван, направляясь к бочке.
– Мы пойдем, сходим в корчму, – окликнул его Потап. – Обедать пора. Ты тоже подходи. – Подтолкнул он Юру к калитке.
– Хорошо. Юра, лукошко заодно тете Наташе занеси, – умываясь и фыркая, отозвался Иван, а девушка, поглядывая на его мускулистый, покрытый, неизбежными при опасной работе шрамами обнаженный торс, стала хрустеть новым яблоком.
В избе было сумрачно и прохладно. Маленькие окошки давали мало света, да и ясный день омрачился хмурыми тучами. Гром поскуливал под дверью, обижаясь на то, что не впустили в дом. А лекарка, тем временем, занималась отклеиванием промокшей от купания повязки.
Стало еще темнее, и она подвела Ивана к ближайшему окошку, чтобы осмотреть раны на боку.
– Надо же, как быстро все затянулось, – удивилась она и подставила руку к его ребрам. – Все в порядке, мастер.
На границе света и тени, тугие валики, его перекатывающихся мышц, выгодно оконтурились, и лекарка не удержалась. Закусив алеющую губку, она провела тонким пальчиком с ухоженным ноготком, по его холодной, еще влажной коже. По некрасиво, зарубцевавшемуся, застарелому шраму, идущему от ребер, вверх, к средине мускулистой груди, где он терялся в грубых, светлых волосах.
Чувствуя теплое прикосновение, Иван судорожно вздохнул, волоски на коже тут же встали дыбом, а ниже пояса стало наливаться теплом. Лекарка положила пышущие жаром руки ему на спину, и он притянул ее к себе. Мастер почувствовал, как сквозь ткань тонкого сарафана, в кожу, буквально вонзились ее затвердевшие соски.
– У меня давно не было мужчины, – с придыханием призналась она, и прикрыв веки с длинными, пышными ресницами, прошептала: – Я хочу тебя, мастер.
Иван не стал отвечать. Он припал к припухшим, сладким от яблочного сока губам и нетерпеливо стал стаскивать с нее сарафан.
За окнами бушевал, ливень, сверкали молнии и словно тяжелая бочка по небосводу, катился гром. Порывистый ветер размахивал перед окошком, тонкой веткой калины. Искусанный и исцарапанный, словно растерзанный зверями Иван, глубоко дыша, лежал, успокаивая выпрыгивающее из груди сердце.
Обнаженная лекарка, будто кошечка, прильнула к его широкой груди и слушала, как барабанит его пышущее жаром сквозь ребра сердце. И так же как кошка запускала она в грубые, волосы острые коготки. Она потянулась к его губам. Это был не быстрый страстный поцелуй, а долгий и нежный, ради наслаждения.
Иван, с удовольствием гладил ее шелковистую спину, до самых упругих ягодиц, и когда она оторвалась от его губ, заулыбался, смотря на отблески, скрытых в полумраке глаз.
– Я ведь скоро уеду.
– Я знаю, – вздохнула лекарка, – Но, если снова будешь здесь проездом, то не забудь меня навестить. Ты не думай, я не к каждому, в койку прыгаю. Я думаю, заметил, что не занималась я этим давно.
– Почему я?
– Поначалу, из интереса. Это, каким же ты должен быть кобелем, чтобы заработать сразу целых три венка от побережек. Я их почувствовала. Оказалось, ты того стоишь.
– Надеюсь, не разочаровал? – уточнил Иван, с трудом сдерживая смех, но не удержался.
– Ты чего? – стукнула девушка кулачком в грудь смеющегося Ивана.
– Это не мои венки, – успокаиваясь, признался он. – Они принадлежат моему подмастерью. Он заработал.
– Серьезно? – удивилась лекарка. – Этому конопатому пареньку? В тихом омуте значит… берегитесь местные девчонки.
Иван снова залился смехом.
– Врешь, значит. Твои венки?
– Да нет же. Действительно его. Но он их не тем заработал. И не украл. Он просто играл им на свирели. Он в этом хорош.
– Ой, врешь, мастер.
– Серьезно. Кстати, я Иван.
– Ух ты! А я Марья. Ты посмотри, как совпало.
– Ну, тогда за знакомство!
Иван резко повернулся, и Марья оказалась под ним. Их горячие тела вновь сплелись в порыве безудержной страсти.
5. Рыхлая земля.
Мотоцикл ехал по хорошо укатанной дороге к притоку, о котором рассказывал кузнец. Гром, игнорируя обтекатель люльки, высунул голову в бок и свесил розовый язык, который смешно болтался на встречном ветру.
Иван думал, придется приучать пса к езде и постоянной тряске. Но, Грому, с первого раза так понравилась езда, что наоборот, не хотел выбираться из люльки, и начинал лаять, требуя кататься еще. Проблема скорости путешествия была решена, но прибавила новую.
Следовало, разрешить появившееся дело поскорей, но и суетиться не стоило. Суета могла стоить жизни. С описанным кузнецом перерожденным, Иван ранее не сталкивался. Но все бывает в этой жизни впервые.
Деревья закончились, и открыли угол пшеничного поля. Впереди был поворот и сам приток, следовательно, дорога вела прямо к мельнице.
Иван, остановил мотоцикл на повороте, и посмотрел в поле. Жаркий ветер колыхал зрелые колосья. Пора было давно убрать урожай, но в поле было пусто. Работа встала. Монстр, судя по всему очень страшил батраков.
Странная выходила история. В поле, зачастую можно было встретить вредных или просто шаловливых стихийных сущностей, но не перерожденных землей.
Их уделом были леса, распадки, подземелья, даже городские свалки, то бишь любое место, где можно быстро спрятать криминальный труп. А здесь распахиваемое поле.
Может, «городские» кого–то закопали подальше от города. Хотя, зачем тащиться с трупом в такую даль? Проще было сбросить его, в плещущуюся под носом реку и был бы еще один рыбоголов. Вариантов было много, и, по сути, его дело было не расследовать, а просто устранить проблему.
Иван, снова тронулся в путь, по берегу речушки что, проточила собой каменистую почву, создав искрящуюся в солнечном свете, ровную черту.
Впереди показалась водяная мельница на берегу, над которой раскинулась большая, старая верба. Вокруг мельницы кипела работа. Стучали молотки, рабочие носили доски, чистили колесо, а немного в стороне, стояло оцепление из нескольких человек с оружием.
Иван сбросил скорость и подкатил к охране.
– Здоров мужики! Кто у вас тут главный?
– Ну, я, – ответил подошедший, небольшого роста бородатый мужичок с двустволкой. – Только мельница в ближайшие несколько дней не работает. Буря вчерашняя делов наделала. Колесо вон попортила, да мусором забила. Так что пока починяем.
– Да я собственно к хозяину вашему, – Иван закатал рукав, и показал выжженное на запястье клеймо Братства, – Говорят, работенка для меня есть?
– Господин, мастер! – обрадовался мужичок. – Вас нам сам Бог послал, а то ведь уже и не знали, что делать. Сейчас наш грузовичок за материалами поедет, так вы за ним следуйте. Он вас и довезет к хозяйской усадьбе. – он забросил ружье на плечо и осведомился доверительным тоном: – А говорят в округе нет охотников уже. Мол, из ваших, остались только лекари да колдуны.
– Правду говорят. Я сам здесь проездом. Но с вашим делом надеюсь, разберусь.
– Дай Бог, дай Бог. – Он повернулся к грузовичку, который тарахтел движком. – Вован, трогай!
– Да погоди ты, – остановил его Иван. – Вы чего тут оцеплением стали? Случилось чего?
– Да норы появились тут вблизи. И вообще, хозяин рабочих без охраны теперь никуда не отпускает.
– Показывай где норы, – потребовал Иван, вставая с мотоцикла.
Гром отчего–то разнервничался, стал поскуливать, и из люльки выпрыгивать, отказался наотрез. Иван достал из багажника дробовик, Юра взял свой любимый пистолет, и отправились вслед за взявшим наизготовку ружье охранником.
Они поднялись по небольшому, каменистому склону, перешли через дорогу и вышли на границу с полем.
– Вон, смотрите, там, – указывал охранник на холмики земли, похожие на большие кротовые кучи, – и вон там. А вон там, видите небольшую воронку? Там коза паслась на привязи. Девчушка, которая собиралась ее доить, сказала, что как только она подошла, то прямо из земли появились когтистые руки, обхватили козу, и, переломив пополам, затащили под землю.
Подмастерье, собирался подойти, посмотреть воронку поближе, но Иван, одернул его за ворот, вернув на место. Он присел на корточки и стал осматривать почву. На границе с полем, это были сплошные горные породы, что расслоились и распадались на каменное крошево, а дальше начиналась рыхлая, плодородная почва, и шелестела пшеница.
Следов на камнях естественно он не обнаружил, а вот в поле идти не решился. Иван осмотрел норы издалека. Они находились прямо перед почвой, из которой торчал расслоенный камень, но не дальше. Колосья вокруг них, не были надломлены, либо смяты, но покрылись плесенью и потемнели.
Возможно, тварь не выбиралась на поверхность, охотилась исключительно из–под земли. А норы не что иное, как вентиляция для подземных ходов. Еще было понятно, что ее удел лишь рыхлая почва. Она не могла преодолеть твердый, каменистый грунт.
Взяв все это на заметку, Иван отправился обратно к мотоциклу.
Дом хозяев, был красиво устроен на небольшом скалистом плато, которое нависало над рекой. За усадьбой, проточив собою скалы, шумел водопад. И все это поросло редкими елками и корявыми соснами, что цеплялись за скалы оголившимися сплетениями корней.
Мотоцикл въехал в большие, открытые ворота, вслед за безбожно коптящим грузовичком, и остановился у дома. Гром неохотно выбрался из люльки, и воззрился на троих детишек, погодков, что игрались с молодой девушкой, по всему виду, служанкой.
– Только вздумай тронуть, – пригрозил псу Иван, – Пристрелю на месте!
Пес на это, лишь удивленно посмотрел ему в глаза, мол, хозяин, ты чего? Он стал бросать взгляды по сторонам, и потягивать влажным носом, новые, незнакомые запахи.
Иван отряхнул с себя дорожную пыль, окинул взглядом широкий двор, обнесенный различными, хозяйственными постройками, у которых суетились рабочие, а после уже взглянул на дом.
Дом был большой, двухэтажный, сложенный из бревен, с резными наличниками. Резьбы вообще было с избытком. По большей части она представляла собой узорную вязь со стилизованными и вплетенными в нее животными и птицами. Резчик был мастером своего дела, и стоила эта красота немалых денег. Сразу видно богатый дом.
Вообще Иван заметил, что в моду в последнее время входили стилизованные под старославянские, узоры и орнаменты. Даже сам носил нож с замысловатой вязью, выгравированной на железном клинке. Была какая–то притягательная сила в этих узорах.
Пока он, задрав голову, рассматривал резной декор, а подмастерье копался в багажнике, пес отошел от мотоцикла.
– Песик, – взвизгнул радостный, тонкий голосок. – Песик, большой!
Иван только успел опустить глаза, как четырехлетний малец, подбежал к Грому, и ухватил за ухо. Нависающий над мальчонкой, грозный пес открыл пасть и у Ивана который понимал, что не успеет ничего сделать, похолодело внутри.
Но Гром просто принялся облизывать конопатую моську мальца, и тот повис на его шее. Иван, сам больших псов не боялся, но знал, что в большинстве своем, они агрессивно реагируют на маленьких детей. Только не Гром.
Бросив няньку, остальные дети рванули к псу, и стали его тискать. Огромный, черный, страшный кобель их вовсе не пугал. Они гладили его, лезли в рот, заглядывали в уши, а сам Гром чуть ли не закатил глаза от удовольствия, и казалось, улыбался во весь рот.
Иван вспомнил, что у бывших хозяев, тоже были дети, да и во дворе бегали детишки батраков, а Гром свободно разгуливал по двору, без цепи и ошейника. Значит, к приставучим детишкам пес привык.
– Ой, Господи! – подбежала, причитая опомнившаяся нянька. – Бросьте. Отойдите от него! Не то он вас съест, такой страшный!
Но детишки кричали, нет, цеплялись за пса и начали реветь, а Гром стоял смирно, хотя его больно тянули за шерсть, мертвой хваткой, вцепившиеся, детские ручонки.
– Вы простите, – обратилась к Ивану нянька, пытаясь оторвать от пса, вцепившегося в его шею визжащего мальчонку. – У них собака была, любили ее очень, да вот исчезла. Теперь они на всех собаках виснут. А ваш пес большой такой и грозный. Боюсь я его.
– Да не съест он их, – улыбнулся няньке Юра. – Он добрый.
Она на миг, забыв о мальце, взглянула на подмастерье, заалела и затрепетала ресничками.
Иван, невольно хохотнул, и, с улыбкой, подмигнул парню, так чтобы она не заметила.
– Вот ты за этим и проследишь, – сказал он ученику. – А я пока пойду с хозяином потолкую. Кстати, хозяин дома? – поинтересовался он у девушки.
–А где ж ему еще быть, – отвечала она, не сводя глаз с Юры.
В доме было тихо и пусто. Иван позвал хозяев, но ответом была лишь тишина. Он позвал еще. Из какой–то подсобки высунулась полная тетка, осмотрела незнакомца с ног до головы, а уж после спросила, чего ему. Он ответил, что мол, к хозяину по делу.
– Мастер, что ли? – прищурилась она, вытирая полотенцем, большую поварешку.
– А видно?
– Да не очень. Но кому еще по делу прийти, коли хозяин почитай месяц, никаких дел не ведет. В столовой он. Это направо, а потом налево.
В столовой была тишина, не считая громко тикающих часов, и жужжания пары мух. На большом, резном дубовом столе, стояла початая бутыль самогона, и миска с уполовиненной закусью.
Уткнувшись в подложенную под лицо руку, склонившись на стол и громко сопя, спал хозяин дома. Иван подошел и потормошил его за плечо. Тот в ответ только замычал, не поднимая головы.
– К черту! Всех и вся к черту, – пробубнил он, не поднимая лица. – Я устал. Ничего не хочу.
– Я мастер братства. Приехал узнать, что у вас тут за беда.
– Мастер? – вскинулся сразу же хозяин, и вперился заспанными глазами в Ивана. – Мастер! Наконец то! Как же удачно, как хорошо. Я–то думал все, делам моим конец.
Хозяин, темноволосый мужчина средних лет, выглядел неважно. Серое, усталое лицо, мешки от недосыпа под воспаленными глазами. Он был не пьян, как сначала показалось, а вымотан.
– Меня зовут Иван, – представляясь, показал он клеймо. – Про твою беду мне рассказал кузнец. Вот только я ничего не понял. Что у тебя тут произошло?
– Меня зовут Валентин. Да ты не стой охотник. Присаживайся. Вот выпей, закуси, а я пока расскажу свою беду. – Он налил севшему за стол Ивану рюмку самогона, тот не стал упорствовать, махнул, продышался и закусил хрустящим огурцом. – Месяц назад это началось, как раз подоспела пора собирать урожай. Первым пес пропал, любимчик детишек моих, два дня искали, не доискались. Думали, волк задрал. Потом стал исчезать скот покрупнее, козлята, потом взрослые козы.
Рабочие мои, за водопадом лес рубили, и заметили крупного летучего змея. У этих гадов гнездовище на разрушенной плотине, что осталась, от какого–то ГЭС. Там вообще гиблое место. Аспиды эти, рыбоголовы и всякая нечисть. Так вот бывает и сюда в приток залетают, скотом мелким поживиться.
Ну, против этих летунов у меня пушка особая есть, дробовик многоствольный. Тяжелая дура, только со станины стрелять, но лупит очередью, или же сразу со всех стволов, да так что летящий змей натыкается, буквально на стену из картечи.
Короче, разорвало аспида в клочья. Стали готовиться к сбору урожая. Батраки в поле пошли, да через несколько минут уже с криками обратно бежали. В итоге, потом не досчитались двоих.
Одни кричали, что видели, как тех, крот огромный схватил и под землю уволок. Другие говорили, что земля дыбом вставала, а потом разверзлась и те под землю ушли. Сам понимаешь, у страха глаза велики.
Ну, взяли мужики оружие, да пошли в поле, крота этого ловить. Грохот поднялся, крики, рев. Обратно никто не вернулся.
С тех пор вот, как на раскаленной сковородке. Урожай стоит, осыпаться и гнить начинает, и делать чего, незнаем. И ваших в округе как на зло никого нет. Не жалуют мастера наши края. Люди тут жадные.
– К дому тварь подходит? На подворье люди или скот пропадают? – выслушав, уточнил Иван.
– Да нет. Только в поле и на краю. Хотя не знаю, есть связь или нет, но скот стал болеть и дохнуть. А растения кругом чахнут, даже сосны с елями осыпаются.
– Знаешь Валентин, больше похоже на проклятие. Будто чудище кто–то на тебя навел. Есть недоброжелатели, которые могли бы желать, твоего разорения?
– Да сколько угодно. Взять хотя бы соседей, у них полно земли, а река с мельницей на моей земле, и молоть свой урожай им приходится у меня. Давно бы со свету сжили, да жена у меня малость колдунья.
– А чего она не разберется, что тут происходит?
– Уехала она. Лечиться отправил, в Солеварск. И хорошо, с этими бедами одни нервы.
– А на соседних полях, что–либо происходит?
– Нет. Они и урожаи давно собрали, да на моей мельнице мелят.
– Так, будем проверять версию проклятия. Сейчас, мы с моим помощником, пойдем искать колдовские «подклады». Распорядись, чтобы нам не мешали. И сразу говорю, мы должны осмотреть все, без исключений. Найдем подклад и тварь, таким образом, отвадим.
– Все что угодно мастер! Любые деньги заплачу, только спаси от разорения.
– Мне твой свояк заплатил.
– Я доплачу еще. Только спаси.
Они вышли на крыльцо. Подмастерье совсем не наблюдал за псом, а откровенно клеил понравившуюся ему няньку, что развесив уши и строя саму чистоту и невинность, напрочь позабыла о хозяйских детях.
Грома тискали, целовали и трепали, на нем катались верхом. И судя по его счастливому виду, Грому это совсем не надоедало. Да и вел себя этот бугай как игривый щенок.
– Это что за зверь? – испугался Валентин.
– Не бойся, это мой. Пускай он пока с твоими детьми побудет. И мне и тебе будет спокойнее.
– Как скажешь мастер, – согласился он. – Ну что, за дело?
6. Святотатство.
Весь день Иван с подмастерьем, прочесывали усадьбу мельника. Перевернули кверху дном все. Задействовав иной взгляд, и выжимая по несколько раз резерв, обследовали помещения, сараи, чердаки, заглядывали в трубы, в печки, в подвалы и погреба. Обследовав затем, все пороги, косяки, и фундаменты строений, облазили весь двор и окружающую территорию, перевернув каждый камешек, заглянув под каждый куст, пень, дерево. Заглянули в каждую трещину, но ни одного подклада не нашли.
Нашли только сделанные уехавшей хозяйкой, кстати, неплохой, судя по всему колдуньей, талисманы и обереги. От них, ощутимо веяло энергией, но не злой.
Для них, накрыли стол во дворе. Не потому что брезговали в доме, Иван попросил, стол на улице и ночевки на сеновале, отказавшись от комнат, выделенных в доме.
После растраты резервов, они были голодны, будто волки. Подмастерье лопал все подряд, мурча при этом словно кот, а мастер уже наевшись, взирал на широкое подворье.
Где, где же еще не смотрели, что могли пропустить? Ведь уже на третий круг пошли одно и то же проверять.
Он смотрел на растущие вокруг усадьбы деревья и кусты. Они действительно были больны. Зелень становилась серой, кое–где начинала желтеть, и покрывалась плесневыми пятнышками. Все в округе, словно было заражено неведомым злом.
Наконец насытился и Юра. Поглядывая в сторону няньки, он достал свирель и стал наигрывать тихую пока еще не стройную, но печальную мелодию. Настроившись как следует, он заиграл ровней. Свирель залилась чистой печалью.
Его мелодии всегда были полны боли и грусти. Иван, конечно, делал замечания, что для свирели можно было сочинить, что–то повеселей, но парень упорно продолжал сочинять такие вот больно вгрызающиеся в душу песни, выбивавшие невольную слезу.
В тот момент, на улице кушали и хозяйские детишки. Ну как кушали, нянька постоянно отвлекаясь на Юру, пыталась их силой накормить. Иван не сразу заметил, что куда–то запропастился, не отстающий от них ни на шаг Гром.
Заметил и тут же забыл, думая о затянувшемся деле. Пока не послышался отдаленный крик, и грозный лай пса. Плеснуло силой, на самом ее излете. Раздался визг, которого Иван еще в жизни не слышал.
Они с подмастерьем вскочили едва, не перевернув стол, и бросились к мотоциклу за оружием.
Пес не прекращал лаять, и Иван, держа в руках дробовик, уверенно шел на звук. Подмастерье с пистолетом прикрывал тыл.
За густыми кустами, на краю поля, позади рычащего, и лающего, разбрасывая от злости пену пса, лежал стонущий, раненый мужчина. А перед псом, вспучивалась и дрожала земля. Из взбухшей земляной кочки, вдруг вынырнула могучая когтистая лапа. Она была похожа на кротовью, но с более длинными когтями и покрытая сплошной, крупной, роговой, серой чешуей.
Гром метнулся в сторону, и когти вонзились в расслоившийся камень, на котором, он миг назад стоял.
Иван не решился стрелять из дробовика, боясь, что зацепит пса, а вот подмастерье несколько раз выстрелил в лапу твари из пистолета. Попавшая в нее пуля срикошетила, и со свистом унеслась в изломанную пшеницу.
– Назад! – скомандовал Иван и подхватил раненного, Юра бросился помогать. – Гром, за мной!
Они спешно отступали, волоча раненого. Пес побежал за ними, а чудовище больше не посмело высовываться из взрыхленной земли.
– Ну как он? – спросил Иван вышедшего на крыльцо хозяина.
– Рана серьезная, он теряет кровь, а сквозь порезы на животе вообще кишки видны. Нужен лекарь. Моя травница не справится.
– Юра, бери мотоцикл и дуй в село, за Марьей!
– За кем? – не понял подмастерье.
– За лекаркой, что меня лечила. Быстро!
Парень прыгнул на мотоцикл, и помчался за лекаркой, а хозяин с Иваном сели за накрытый во дворе стол.
– Я не знаю в чем проклятье, и есть ли оно вообще, но я видел часть этой твари. И то, что я видел, мне не понравилось совсем.
Валентин, я не знаю такого перерожденного. Вижу впервые. Дело усложняется еще тем, что это существо особо неравнодушно к усадьбе. Пока мы тут все обследовали, я заметил, что нор, больше всего, в самой близкой точке соприкосновения усадьбы и поля. Вы все в опасности. Уезжайте. Или хотя бы отошли детей.
– Куда?
– В село, к Ивану.
– Нет, – отрезал Валентин. – Лучше в доме их запру.
– Дело твое Валентин. Но детям здесь не место. Становится слишком опасно. – Иван помолчал, подумал. – Я решил менять тактику. Раз подкладов не нашли, то не получится и отвадить. Пора переходить к непосредственному уничтожению твари.
– Давно пора, – сердито ответил Валентин, встал из–за стола и направился в дом.
Он почувствовал Марью еще издалека, но стоял, взирая на осыпающиеся сосны, делая вид, что не замечает, как та тихонько подкрадывается. А кралась она нужно отметить, на удивление бесшумно, словно призрак. Не один камешек, не посмел шелохнуться под ее стопами.
– Попался! – Марья накинулась, и закрыла Ивану глаза теплыми ладонями. – Угадай кто?
– Ира? Нет, погоди, Людмила, – стал перечислять он, – или, Галя? Нет–нет, Полина. А может быть, Алена? Или Инна?
– Ох, Ваня ну ты и кобель, – вздохнула лекарка и открыла его глаза.
– Ой, Марья, – наигранно удивился Иван, и заулыбался.
– Что значит, ой? Бабник. – Марья потянулась и принялась его целовать. – Когда подмастерье твой приехал, да еще и один, я даже испугалась, – говорила она, стирая пальчиком, помаду с губ Ивана. – Кстати, вовремя я подоспела. Травница хозяйская хороша, конечно, приостановила кровотечение, но вот зашить бы не смогла. Мужику повезло, все органы целы. Так что жить будет, если не помрет.
– Повезло ему, что пес спас. То, что его хотело сцапать, от него мокрого места не оставило бы. Тут вообще странное дело, я знать не знаю, что это. Ты ведьмочка, что по этому поводу можешь сказать? Что чувствуешь? – обнимая ее, спросил Иван.
– Жутко мне здесь. Очень плохое место. А из поля, такой жутью веет, что у меня мурашки по коже стройным маршем идут. Вань, там произошло, что–то страшное. И теперь след этого, отравляет все вокруг. – Она посмотрела Ивану в глаза. – Может, согреешь? Я видела здесь неподалеку, шикарный сеновал.
Иван приник к ее губам. Они наслаждались поцелуем долго, но, почувствовав, свое и ее перевозбуждение он отстранился.
– Я бы с большим удовольствием. Но! Сеновал занят. И скоро мы выдвигаемся на охоту. Жду вот как раз своего ученика.
– А где он? – спросила Марья, но догадавшись, заулыбалась. – Так вот кто, сеновал занял? Идет по стопам учителя? Вы мастера неисправимы.
Так в обнимку, они стояли и общались, на краю подворья, пока солнце не стало клониться к закату.
С сеновала отряхиваясь и выбирая травинки из волос, гордо вышагнул Юра. Но наткнувшись на глумливый взгляд лекарки, тут же опустил плечи и зарделся. Неуверенной походкой он направлялся к Ивану и Марье, когда с сеновала выглянуло, симпатичное, курносое личико, няньки. Приведя сарафан в порядок, она мышкой шмыгнула по направлению к дому.
– Ну, кобели, удачной охоты! – съязвила Марья, от чего Юру, от стесненья едва не скрутило в узел. – Пойду, погляжу, как там раненый.
– Погоди. Я проведу. Как раз к хозяину загляну. Узнаю, готово ли все что я просил, – и обратился к подмастерью: – Иди, выпускай Фому. Пора.
Готово было все. И чудо пушка, которую хвалил Валентин, и здоровенный, издохший хряк, которого как раз собирались закапывать, но мастер решил использовать его как приманку.
Кабанью тушу насадили, словно на вертел, на крепкую, железную балку, к концам которой прикрепили цепи. А многоствольник, установили на одновременный выстрел из всех стволов, и прикрепили к станине.
Пока тварь отвлекали в другом месте, Иван сомкнул концы цепи на сосне, растущей у границы поля. С подмастерьем они подкатили свиную тушу к краю поля, и стали устанавливать увесистую пушку за кустом, прицелом ровно над тушей. К курку привязали крепкую нить, и протянули туда же за сосну.
Самое время было устроить военный совет.
– Так, дед, как только дам команду, морозь тварь, как только можешь.
– Сильно не смогу, все ж не полнолуние, слабый я, – скрипел, едва видимый дух, – но шандарахну на всю катушку.
–Юра, после сигнала, говоришь «раз», и только после этого дергаешь за нитку. Все. По местам!
Дед, невидимым, занял место у многоствола, Юра с ниткой в руках, засел за сосну, а Иван стал взбираться на стоящую рядом.
Фома, ухая сидел, на чахлом деревце около туши, но так, чтобы его не задело пулями и крупной картечью, которыми вперемешку зарядили патроны.
Взобравшись повыше и умостившись на крепкой ветке, Иван громко свистнул, чтобы мужики, что били длинными палками, по окраине поля, все бросали и дули на подворье.
Отдаленный шум стих. Слышен был лишь шелест холодного ветра, путающегося в длинных иголках сосен. Зарево заката тускнело. Светлое покрывало, стягивало с неба вслед за зашедшим солнцем. Ветер, осыпая зерна, качал перезревшие колоски.
Мастер настроился. Он сосредоточенно пытался, сделать то, что получалось редко у него, но с легкостью выходило у твердого второго ранга. Войдя в состояние иного взгляда, Иван силился сообщиться со зрением совы.
Ничего не получалось, он начинал злиться, а когда вдруг увидел все с другого ракурса, в иных цветах и оттенках, то чуть не свалился от неожиданности с сосны. Тут же стало скашивать глаза, словно у сильно пьяного, заломило виски, но охотник пытался не потерять нить связи с Фомой.
С трудом удерживая связь, он переключился на собственное зрение и стал бросать на край поля, заранее приготовленные камешки. Иван предполагал, что у твари либо хороший слух, либо она чувствует вибрации, и, по его мнению, должна была принять шлепки камней за шаги.
Заканчивались камни, затек зад, нестерпимо ломило виски, хорошо стемнело, из–за горизонта показалась надкушенная, опоясанная диском луна. Иван решил, что задумка провалилась, и только собрался разрывать связь с филином, как у границы поля, где лежала туша, вспучилась земля.
Он бросил камешек поближе к туше, и сразу же переключился на зрение Фомы. Филин повернул голову в нужный ракурс, и его большие глазища, застыли в нужном положении.
Из земли выметнулась когтистая лапа, и, вцепившись в тушу, дернула на себя. Рывок был такой силы, что цепь, загудела и покачнулась сосна, но продетая сквозь тушу балка выдержала. Тварь подергала еще, но тщетно, и тогда перед приманкой стал вырастать холм земли.
Когда земля ссыпалась с тела, нависшего над приманкой чудища, Иван, который думал, что повидал на свете многое, и ничто его не удивит, забыл дышать, и от страха вцепился ногтями в ствол сосны.
Пора было подать команду, но он так и застыл, не в силах вымолвить не слова.
Зрение филина позволяло видеть, почти как днем, и он рассмотрел весь этот ужас в деталях.
Чудовище вытянулось метра на два из земли, при этом ноги его так и не показались. Продолжение его тела, просто уходило в землю.
Венчала тело, округлая как пистолетная пуля, состоящая из сплошного костяного нароста, без намека на глаза голова. Она была посажена на массивной шее, переходящей в узкие плечи, из которых торчали тощие, длинные руки, заканчивающиеся, лопатообразными ладонями, от которых ответвлялись длинные отростки когтей.
Торс монстра походил на человеческий, да и объемом был примерно таким–же. Спереди было некое подобие грудей, и ярко выраженные, бедра.
Короче, над приманкой нависало, нечто, что можно было назвать, земляной русалкой, но в отличие от водных дев, это чудище целиком было в костяной броне, из больших ороговелых чешуек, что сливались в единый, подвижный панцирь.
Не успел Иван опомниться от потрясения, как чешуйки на животе твари раздвинулись, оттуда показалась рука, после другая, а затем вылезло уменьшенное подобие этого чудища.
Чудовище стало издавать звуки, напоминающие громкое, кошачье урчание и поглаживать лапой голову своей уменьшенной копии. Затем острым когтем отделило кусок мяса от туши, нанизало на другой коготь, и поднесло к животу.
В маленькой головке копии, раскрылась широкая, щель, заполненная слюной и множеством мелких, острых зубов. Большой кусок мяса тут же исчез. Чудовище, снова урча, погладило головку своей громко чавкающей копии, и стало отделять от туши следующий кусок.
Это действо было одновременно отвратительным, ужасным, и завораживающим настолько, что Иван с трудом нашел в себе силы, разлепить онемевшие губы.
– Давай! – закричал он, что было сил.
Копия тут же занырнула в живот. Морозом ударил дед. Рядом стоящий куст, мгновенно покрылся инеем, а на монстре и вовсе выросли кристаллы льда.
Раз.
Многоствол грянул так громко, что дрогнула сосна, на которой сидел Иван. Облако пуль и картечи устремилось в тварь. Пушка, сорванная с места силой отдачи, повалилась набок.
Из порохового дыма во все стороны брызнули осколки льда. Чудище истошно взревело, но не одна пуля не смогла пробить крепкий панцирь. И оно будто дождевой червь благополучно втянулось обратно в землю.
– Вань, что ж ты меня на передний край то поставил? – обиженно ворчал дед. – Я ж страху натерпелся, чуть во второй раз не помер. Кабы было б чем, обгадился бы весь.
– Дед, не нуди, – попросил с трудом спустившийся с сосны бледный Иван. – Собираем манатки и быстро шуруем в усадьбу.
Хозяин не обрадовался провалу, но Иван заверил его, что будет пробовать новые методы, пока не убьет этого монстра. После чего, тот смягчился.
Усадьба стала готовиться ко сну, везде гасили свет, слуги разбредались по комнатам, а Грома оставили в спальне у детей. Подмастерье слинял, и Иван догадывался куда. Он незаметно, верней думал, что незаметно, скрылся в одной из комнат. Мастер так устал, что даже не хотел на сегодня ни о чем думать. Завтра будет новый день.
Он вышел на улицу, в ночной холод. На подворье громко пели сверчки, шумел в поскрипывающих соснах ветер, в небе повис слабо светящий огрызок, убывающей луны. За домом успокаивающе шумел водопад, от которого веяло ледяным холодом. Гасли редкие огни в окнах барака для батраков.
Иван сошел с крыльца, но вместо сеновала, усталые ноги понесли его к границе поля.
Под сапогами шуршали мелкие камушки, блестела на траве ночная роса. Остановившись, он взглянул в освещенную лунным светом даль, где шелестели пшеничные колосья.
Посреди поля, темным пятном, стояло большое, сухое дерево. Оно воздело к звездному небу сухие крючья ветвей, и слабо покачивалось в такт холодному ветру.
Не считая шелеста колосьев, стояла гробовая тишина. Тварь не убили, и вряд ли отвадили, но напугали точно. А вот, что делать дальше? Знать бы, что она такое, откуда взялась и как сюда попала? Как такое из человека породила земля? И главное, как ее теперь уничтожить?
Зная, что на каменистой почве он в безопасности, Иван расслабился, и стал пропускать через себя энергетику поля. Сам по себе активировался иной взгляд, тело стало невесомым. Сознание расширило границы восприятия, словно на тонкой грани яви и сна.
Перед рассеянным взглядом предстала совсем иная картина.
Среди колосьев, думая, что он невидим, смотря на луну, стоял дед. Лицо его сейчас не было как всегда насмешливым. На полупрозрачном старческом лице была печаль, а пустота глаз обратилась к кроваво–красной луне.
А вот само поле было страшным.
Черные от плесени колоски, оказались все изломаны, и забрызганы кровью. Вместо золотистого цвета, пшеница приняла черно–багровые тона. Из склизкой, гнойной почвы, словно из кипящей грязи вырывался черный пар. Далекое дерево приняло еще более изломанные очертания, и словно в мольбе простерло к небу изломанные ветви–руки с огромными когтями.
Все залила грязная, энергетика. Слух как будто уловил, чей то горький, безотрадный плач. А сердце сжалось, от чужого чувства страха, исступления и боли, что шло от центра поля.
Ивану привиделось, что кто–то бежит, ломая босыми ногами золотистые колосья, казалось, бежал он сам. В боку кололо от отдышки, а в животе была совершенно незнакомая тяжесть и пронизывающая насквозь тупая боль. Было очень страшно. Он задыхался. Впереди виднелись обнаженные, сухие корни. Его кто–то настигал. Кто–то, от кого веяло злобой и смертельной опасностью.
Сквозь видение прорезался отдаленный голос. Ивана настойчиво окликали. Видение тут же сорвалось, и он пришел в себя.
– Господин Мастер, вам плохо? – поинтересовался давешний знакомец, охранник с ружьем в руках, которого встречали у мельницы.
– Нет–нет. Просто крепко задумался, – ответил Иван, увидевший прежнее, золоченое лунным светом, поле.
– Задали, вижу вам загадку. Должно быть, думаете, как с нечистью этой совладать?
– Да уж, задали, так задали.
– Вы не обижайтесь, но нужно сильную ведьму кликать. Проклял кто–то страшно это поле. Она бы проклятье сняла и выкурила отсель эту заразу. Да кроме хозяйки нет таковых в округе.
– А что, хозяйка сильна?
– Да что вы! Сам видел, как Жанна от мельницы рыбоголовов отваживала. Так им шарахнула, что по сей день боятся показываться в притоке. Да и характером тоже сильная баба. Захудалую мельницу в порядок привела, наладила дело, домище вон, какой выстроила. Да вот только болеет в последнее время. Женские дела. Уехала лечиться еще до того, как это все началось.
– Думаю пора ей вернуться. Порядки навести.
– Вы правы, господин Мастер. Пора.
– Кстати, а что дерево сухое не выкорчуете? Мешает же поле сеять.
– Ну, я охрана, откуда мне знать. Это хозяйское дело. Но навроде–бы собирались. Корни подкопали, да забросили потом.
– Слушай, а до этого всего, бабы случаем не пропадали?
– Да была одна, кухарка. Все хозяину глазки строила. Так хозяйка на нее осерчала, а куда потом девалась, Бог ее знает. Бабы говорят от удушья померла. Но не тела не похорон я не видел. После нее еще одна, тоже к хозяину клинья подбивала. Но та навроде–как с утеса сорвалась. Травница наша травы там собирала, и все видела. Но тела не нашли. Река унесла. А так чтобы совсем без вести, не знаю.
Сеновал одуряюще пах полевыми травами и источал тепло. Под сеном скреблись и попискивали мыши. Марья, прижавшись к Ивану, мирно посапывала на его груди. Он легонько поглаживал ее черные шелковистые волосы, и пытался уснуть.
– Не спишь? –прошептала она проведя горячей ладонью по его груди.
– Нет. Не могу уснуть. Предчувствие нехорошее.
– Думаешь, нечисть на подворье заберется? – ощутимо поежилась она.
– Уверен, что нет, – успокоил он, обнимая ее горячее тело. – Она к полю намертво привязана. Не то давно бы всех здесь убила. Ты права. Там произошло, что–то ужасное. И ужасное настолько, что породило такое сильное и непробиваемое существо. Я более чем уверен, там убили и похоронили женщину. И мы имеем дело с ее, перерожденной в земле формой.
– То как по твоему описанию она выглядит, ужасно. Еще и паразит этот в ней.
– Когда ее убивали, то она была беременна. Именно такой страшный грех, такое ужасное святотатство, теперь отравляет землю, и поэтому она неистребима. Я думаю, единственное решение, это найти виновника и наказать.
– И что тогда? Ты думаешь, это ее успокоит? Она ведь не дух, а иная форма жизни. Перерожденная. Она будет и дальше охотиться на людей. И главное, как ты виновника собрался искать?
– Не знаю. Завтра попробую невзначай потолковать с рабочими. Может, на что и наведут, а там по цепочке. Сегодня разговаривал с охранником. Он сказал, что до начала событий, из женщин никто не пропадал. Но была пара смертей. Одна женщина умерла от удушья, другая сорвалась с высоты в реку. Со смертью первой, насколько я понял, дело замяли, а вот вторая как вариант не подходит. Травница говорит, что тело унесла река. Значит, она теперь либо рыбоголов, либо мавка, либо русалка, смотря в каком месте реки ее, застало перерождение.
– Травница, говоришь. Мне она совсем не нравится. Веет от нее недобрым. Ты бы видел, как она злобно зыркает, на женщин, на которых смотрит Валентин. Он мне улыбнулся, а я прям, явственно почувствовала, как она мне нож в печень вонзает. – Вновь поежилась Марья.
– Давай–ка спать. Завтра разберемся.
Усталость стала наваливаться, перед глазами пошли цветные узоры, а после стало затягивать в темноту.
– Вань! Да проснись же ты, – достучался до спящего разума взволнованный голос Юры.
Он открыл глаза, все еще была ночь, но по подворью метались лучи фонарей. Марья спешно одевалась.
– Юра, что случилось? – насторожился Иван, выныривая из сена.
– Хозяйский сын пропал. Весь дом кверху дном перевернули уже, на подворье ищут.
– Как? Где Гром?
– Тут со мной. Видно укатали его за день. Проспал. Парнишка лунатик, кто знает, куда мог забрести.
– Марья, ищите в стороне утеса. Юра, по дороге к мельнице. Я к полю. Бегом!
Иван бежал по окраине поля вслед за Громом. Дед говорил, что он по следам ходить не обучен, но пес, припав носом к земле, упорно шел вперед. Мастер едва поспевал за ним, держа в руках бесполезный дробовик. Вслед за мастером бежали Валентин, и двое мужиков из охраны.
Когда пес вывел их к парнишке, Валентин хотел закричать, а мужики вскинули стволы, но Иван тут же закрыл ему ладонью рот, и заставил опустить испуганных охранников оружие. Гром вздыбился и стал рычать. Иван и ему закрыл пасть, схватив рукой за обе челюсти.
Парнишка стоял на границе из камней у рыхлой земли. С закрытыми глазами, он поднял головку и совершенно спокойно, что–то тихо говорил нависшему над ним монстру.
Тварь гипнотически, покачивалась из стороны в сторону, издавая свое урчание. Она не приближалась к нему, не отдалялась, просто качалась и урчала, а малыш все говорил и говорил.
– Так, – зашептал Иван, – стволы нафиг. Ей вреда не причините, а парня зацепите. Рты закрыли и не двигаетесь. Не вздумайте кричать. Если мелкий резко проснется, то испугается и может рвануть вперед, прямо в лапы твари. Замерли все. Кто шевельнется, убью.
Проведя быстрый инструктаж, Иван без слов, надавив на таз, усадил пса и сунул ему под нос кулак. Потом убрал руку. Пес сидел, скашивая глаза на монстра, но не вставал. Значит понял.
Парнишка, по–прежнему разговаривая во сне, стал покачиваться в ритм монстру, а Иван, обмирая от страха, на ватных ногах, стал медленно, и максимально бесшумно подкрадываться к нему со спины. Очень трудно было идти на негнущихся ногах, по россыпям мелких камней, которые так и норовили хрустнуть.
Пятка, стопа медленно опускается, пытаясь почувствовать, камешки до того, как они хрустнут. Носок. И так снова и снова, пока до парня не осталось около метра.
Иван замер. Монстр на него не реагировал, но начинал замедлять ритм покачивания. Сейчас он отчетливо слышал, что тихонечко говорил парнишка.
Мастер снова видел этот кошмар наяву. Как сияет в лунном свете вытянутая голова. Как струится свет по костяной броне, сплошь покрытой мелкими, забитыми землей бороздками. Как нервно подрагивают, длинные, сильные и острые когти на обвисших руках. Как паразит, торчащий из живота монстра, пускает вязкую, блестящую слюну, из прямой как росчерк, зубастой пасти. Как он сучит когтистыми лапками, пытаясь дотянуться до мальчика.
Иван не дышал, окаменевшее лицо покрыла холодная испарина. Страшась того, что его выдаст даже громкий стук рвущегося из груди сердца, он медленно тянул к парнишке руку, и молил Бога, чтобы не щелкнул не один сустав.
Вот его палец коснулся ночной рубашки на спине мальчика. Вот он подцепил непослушную материю. Медленно зацепил вторым. Вот он уже наматывает рубашку на ладонь и крепко сжимает ее в кулак. Ноги напряглись и готовы к рывку. Иван медленно отводит в сторону левую руку. По лицу стекает крупная капля пота.
Монстр неожиданно замер и воздел лапу. В лунном свете сверкнуло отполированное, роговое покрытие когтей.
Рывок.
Рука Ивана обхватывает тело ударившегося ему в грудь парнишки и ноги отправляют их в закрученный полет назад. Свистят у лица Ивана остро отточенные когти, разрывая ухо и вспарывая кожу на виске. Удар ребрами об каменную россыпь. И тут разразился грохот выстрелов.
Закричал в крепких объятьях и стал сучить ногами проснувшийся парнишка. Кровь из ран, полученных Иваном, хлынула потоком по шее и лицу. Кряхтя и ругаясь, Валентин оттаскивал мастера крепко схватившего трепыхающегося мальчика, подальше от поля.
Тварь верещала. Она махала когтями и извивалась, не замечая отскакивающих от нее пуль. Охранники стреляли снова и снова. И тогда выступил Гром.
Без команды, он сорвался с места и ринулся на тварь. Не добегая до нее, он резко затормозил, с его черного мускулистого тела слетели сотни мелких искр, оставляющих за собой черный шлейф, и ударили в ее тело. Плеснуло силой, вспышка залила тварь.
Чудовище издало оглушающий визг, который Иван слышал днем, и мгновенно скрылось под землей. А Гром стоял вздыбленный на краю поля и победно, лаял ему в след.
7. Возмездие.
– Ну, Ваня! Ну что же ты невезучий такой? – причитала Марья, сшивая ухо, шипящего от боли Ивана. – Знаешь, какие шрамы теперь будут?
– Шрамы украшают мужчину. Особенно на спине, – попытался улыбнуться он и снова зашипел, смяв в кулак простынь кровати, на которой сидел. – Как там пацан?
– Спит, под замком. Отваром успокоительным напоили, вроде успокоился, потом уснул. Чего это пса твоего к детишкам не пускают? Сидит в люльке, грустный такой.
– Да не пес это. Вот и не пускают. Валентин его теперь боится.
– В каком смысле не пес? – откладывая шовные принадлежности на стоящий у кровати столик и оценивая свою работу, спросила она. – Волкособ, или оборотень вообще?
– Вот чтоб я знал, кто он. С виду собака, а на деле черт его знает.
– Так что с ним не так? – лекарка заклеила швы бинтами с мазью из целебных трав, села Ивану на колени, и обвила шею руками. – Пес как пес.
– Во–первых, ему двадцать пять лет, – он поцеловал выдающийся из выреза ее сарафана краешек груди. – А во–вторых, покажи мне пса, который стряхивает с себя огненные искры.
– Да ты обманываешь, – улыбнулась лекарка, сковыривая с его русых волос, кусочек запекшейся крови.
– Спроси у Валентина, – пожал плечами мастер.
Марья призадумалась, запустив пальчики в густые грубые волосы Ивана. Он прибалдел словно кот, и с блаженной улыбкой, несмотря на приглушенную зельем боль, на пол головы, едва не задремал.
– А где ты его взял?
– А? А, да полтергейсту нашему принадлежал. Он его после грозы, на сгоревшем поле нашел, щенком. А потом он за нами увязался. За якорем видимо.
– Я, кажется, знаю кто он. Ты слышал о черных собаках, или как их называют адских псах?
– Точно! – Иван чуть не вскочил. – Крутилось что–то такое на уме. Так он что, демон?
– Кто из нас мастер, ты или я? Но если ты прогуливал уроки, то объясню. Это порождение стихии, воплоти.
В основном, они появляются из геологических разломов, как сгустки плазмы и энергии земли. А этого видимо при зарождении молнией вытолкнуло в физический план. Вообще, ты понимаешь, что с собой возишь сокровище для науки? Это стихия, принявшая физическую форму. Да у тебя его с руками оторвут за любые деньги.
– Стоп–стоп–стоп! Я не хочу, чтобы кто–то об этом знал. Он мне нравится, и я к нему привык. Так что, пожалуйста, о своей догадке, никому ни–ни!
– Хорошо. Но я возьму с тебя плату за молчание. И прямо сейчас!
Она повалила мастера на кровать, прыгнула верхом, и стала снимать с себя сарафан. Иван понял, что сейчас он снова будет весь исцарапан и искусан. Но он был только за.
Утро было ясным и теплым. Ласковое солнце светило в глаза, а в ресницах путались разноцветные блики. Не выспавшийся Иван сидел на теплом бревнышке, и, жуя травинку, жмурился навстречу солнышку.
Вокруг кипела работа, батраки, позавтракав за общим столом во дворе, собрались стайкой и шушукались у своего барака. Среди них был и Юра.
Не наемные, хозяйские работяги носили дрова, сено, чистили сараи, гнали на выпас скот. На пень, рядом с Иваном, прыгнул кузнечик и застрекотал. Лепота. Будто и нет жуткого монстра, в поле под боком.
Люди в этом мире давно привыкли жить бок о бок с различными тварями, что появились после того как из этих земель ушел ледник. В многочисленных, оставшихся после ледника болотах жили болотники, кикиморы, болотницы, изредка мавки. Мавки, жили и в речных и озерных районах, в воде, водяные, на берегу, соответственно побережки и берегини, а в руслах, что логично русалки. В степях, полях, лесах и горах, обязательно кто–то жил, а если нет, то и людям там делать нечего.
Много страшных и загрязненных мест, оставила ушедшая в прошлое, развитая, высокотехнологичная цивилизация. И мстит теперь Мать Сыра Земля, за это, не давая покойникам, смирно в ней лежать, а перерождает, и отторгает обратно. И бродят они потом по Матушке тупые, опасные, вечно голодные, влачащие жалкое существование.
Перерождение, стало местью планеты за причиняемую веками боль. Искуплением. Поэтому, престали придавать земле. Хоронить разрешали лишь голые кости, или хотя бы на половину истлевшие тела, которые к перерождению уже неспособны.
Хотя, некоторые уроды даже костям покоя не дают. Вспомнил Иван про кукловода.
И вот под боком, опасный перерожденный, но никто не трясется от страха. Одни сытые и довольные, стоят, языки чешут. Другие работают, и косятся на первых, завидуя их безделью.
Иван выплюнул изжеванную травинку и принялся за новую. Тепло, хорошо, только мухи кусают. Да мешают повязки на лице.
К Ивану подошел хмурый Гром, и, вывалив длинный розовый язык, сел у ног. Он принялся с ленцой гладить, и чесать огромного пса за ухом, все также жмурясь, от теплых солнечных лучей.
Валентин ходил по двору словно неприкаянный, бросая взгляды на расслабившегося мастера. Он тыкался во все дела со своими указами, скорее мешая рабочим, чем давая нужные советы, и все время крепко зевал.
К мастеру вернулся его помощник и стал что–то рассказывать, активно жестикулируя, и указывая руками в разные направления. Валентину стало интересно, что этот проходимец, задумал на сей раз? Какое бестолковое дело?
– Ну я так и думал, – все с той же ленцой, отвечал подмастерью Иван, – что без нее не обойтись. Давай, готовь мотоцикл в дорогу! Думаю, за неделю обернешься из Солеварска.
– Зачем вам в Солеварск? – вмешался подошедший Валентин. – Что на сей раз задумали?
Он сел на бревно, но отодвинулся подальше от пса, который на него даже не обращал внимания.
– Как зачем? За женой твоей. За Жанной. Я тут подумал, без нее с тварью не разобраться.
Иван выплюнул травинку и со скрипом потянулся.
– Это зачем еще? – вскочил с бревна Валентин. – Зачем ее тревожить? Она лечится же! На кой хрен тут ты тогда?
– Я не справлюсь без нее, а она без меня. Дело серьезное Валентин! Или ты не хочешь избавиться от нечисти?
– Хочу, конечно же! Но жена зачем?
– Ну, она же здесь хозяйка. – В слово хозяйка, Иван вложил максимум смысла. – Земля энергетически завязана на ней. Вот мы с ней вместе и вдарим. Она магически ослабит тварь, а я уже физически добью.
Валентин, от подколки мастера позеленел и скрипнул зубами. Но не ответил на это.
– Без нее никак? – зло спросил он.
– Нет. А пока она будет добираться, я, чтобы не терять времени, проведу серию опасных для меня, но очень нужных ритуалов. Чтобы к ее приезду, я твердо знал, что делать. – Иван повернулся к подмастерью. – Чего стоишь, уши развесил? Иди в путь собирайся.
Подмастерье отправился исполнять приказание, а недовольный Валентин, вроде как смягчился.
– Что за ритуалы такие? – заинтересовался он.
– Первым и самым опасным ритуалом, я проникну в поле памяти этого места, переберу там все, и выясню, кто убиенная, и кто ее убийца. Следующим, если копыта не откину, найду способ, как разорвать связь перерожденной с местом, чтобы она энергетической подпитки лишилась, а дальше будут, так, по мелочи.
– И чем он так опасен, что прям аж копыта отбросить можешь?
– Мне придется пить отвар из смеси ядовитых трав, чтобы расширить сознание и не лишиться жизненной энергии. И поскольку, в зельеваренье я криворукий, а дозы ядов должны быть до миллиграмма выверены, то мне понадобится твоя травница. Чтобы я не отравился и получил нужный эффект. Говорят, она в зельях хороша.
– Это да, – улыбнулся Валентин. – Тут Нине равных нет.
– Тогда вот тебе списочек, и рецепт, – он протянул хозяину исписанный кусок бумаги. – Вариться оно будет долго, так что, чем скорей, тем лучше.
– Хорошо, Мастер. Я сейчас этим займусь. Если еще что надо, то подходи.
Валентин поднялся и направился к дому, с крыльца которого, как раз спускалась Марья. Щурясь и зевая, она, направилась, к вновь принявшему расслабленную позу Ивану.
– Я думала, ты тут кипучую деятельность разводишь. На четвереньках с лупой лазишь, народ на допросы толпами водишь. – Она зазевала, села рядом, и прижалась к Ивану. – Где обещанное расследование?
–Я передумал, – расслабленно ответил он. – Подожду хозяйку. А там уже разберемся. Вон Юрка, за ней в Солеварск поедет. И ты вместе с ним.
– Я? Зачем? – удивилась лекарка.
– Беременная она говорят. Приглядишь, чтобы в дороге, чего не случилось.
– Так зачем ее беременную везти?
– Надо. И не спорь. Иди, собирайся!
– Ишь ты, – толкнула Марья, Мастера в плечо, – Ты мне не муж. И сбавь тон. Не имеешь права приказывать.
– Отшлепаю, – подмигнул ей Иван.
–Напугал! – встала она, вильнула бедрами и направилась к дому.
Весь день с бездельничающего Ивана можно было писать портреты. Он то картинно смотрел вдаль, приставив руку козырьком, то валялся в траве, то чинно кушал. Когда подмастерье с лекаркой, наконец–то собрались в путь, он долго им что–то объяснял, они качали головами, и он объяснял снова.
Мимо пропыхтел хозяйский грузовичок, и, пыля, отправился по единственной дороге, к мельнице.
– Вы все поняли? – уточнил Иван у сидящих на ревущем мотоцикле Юры, с Марьей.
– Можем повторить слово в слово, – отвечала Марья. – Повторить?
– Не надо. Довезите ее в целости и сохранности, – он поцеловал лекарку и хлопнул парня по плечу. – Не пуха!
– К черту!
Пора было наведаться к хозяину. Иван присел на крыльце и сосредоточился, подключая свои слабые, экстрасенсорные способности. Все вокруг наполнилось энергетическими следами, сейчас прилагая немыслимые усилия, он мог знать, кто и где находится на территории усадьбы. Нащупав, нужные источники за спиной он улыбнулся. Как раз вовремя.
Мастер тихо прошел в дом, и остановился напротив двери в хозяйский кабинет. Два раза стукнув, он резко открыл дверь и шагнул в кабинет.
– Ой, простите! Я не вовремя, – якобы смутившись, воскликнул он и отступил обратно.
С коленей Валентина спрыгнула, испуганная светловолосая девушка, в которой Иван опознал травницу, Нину. Она застегнула верхние пуговки на платье, расправила задравшийся, смятый подол, и, склонив голову, проскочила мимо Ивана в коридор.
– Ну чего, ты смотришь, мастер? Ты не мужик что ли? – произнес придвинувшийся к столу Валентин.
– Это как бы, не мое дело, вообще–то, – ответил Иван, закрывая дверь. – Ваши семейные дела меня не касаются. Мое дело охота.
– Так чего пришел то?
– Узнать, зелье готово? Пора бы ему уже свариться. И еще просьба. Мне нужно уединенное место на краю поля, и чтобы меня там никто не тревожил, пока буду творить ритуал.
– Готово. – Он указал на стоящий, на столе флакончик, с ядовито–зеленой жидкостью. – И место такое есть. Идем, покажу.
Они вышли из дома, пересекли двор, и направились за усадьбу, в сторону скал, где шумел водопад.
– Не косись так мастер, – шагая чуть впереди, говорил Валентин.
– Я говорю, мне ваши семейные дела побоку.
– Да, ведь вижу твое неодобрение. Ты пойми, у нас с женой брак по расчету. Деньги моего отца, и ее деловая хватка, вот что держит нас вместе. Никакой любви.
– И, тем не менее, у вас трое детей, – подметил Иван. – И будет четвертый.
– Как водится, у меня должен быть наследник. Остальные ее инициатива. Вот это место подойдет?
Они вышли к месту, где поле вплотную примыкало к скалам. Перед ними была каменная площадка, где–то метра три на четыре, которая обрывалась над водопадом. Вокруг площадки, произрастали чахлые кусты. На площадке стоял охранник и наблюдал за полем.
– То, что надо, – прищурившись и что–то просчитывая в уме, ответил Иван.
Он подошел к краю скалы, где шумел водопад. Вода срывалась вниз ажурной вуалью и разбивалась об острозаточенные каменные штыки.
– Осторожней! Сорвешься, потом дырки задолбешься штопать, – качнул головой в сторону водопада охранник.
– Все, снимаем охрану с этого участка, – приказал охраннику Валентин. – Ну, что мастер, начнешь прямо сейчас?
– Нет, сначала я подготовлюсь. Сейчас пойду, возьму все, что будет нужно для ритуала, и к сумеркам уже начну.
– А я пойду, посплю, – сквозь зевоту промямлил Валентин. – Не высыпаюсь в последнее время.
В поле зашевелились колосья, начала вспучиваться рыхлая земля, и Валентин побледнел.
– Все–все. Уходим отсюда, – позвал Иван.
Валентин и охранник поспешили за ним.
Третий раз Иван перерисовывал на каменной площадке замысловатый символ, и опять он ему не понравился. Он затер рисунок в нескольких местах и исправил еще раз. Теперь знак показался ему удовлетворительным. После он достал несколько камешков морской гальки с высеченными на них рунами земли, воды, огня и воздуха, и разложил по четырем сторонам света.
Земля на краю поля вздыбливалась и ходила ходуном. Несколько раз оцарапывали камни когтистые лапы, но целиком монстр показываться не решался. Он словно акула почувствовавшая кровь барражировал около площадки, взрыхляя землю, вновь и вновь перемалывая колосья пшеницы.
Иван решил, что монстр, как и любые существа, живущие под землей, недолюбливает дневной свет. Оттого и атаковал перерожденец днем лишь из–под земли, прикрывая тело от света почвой.
– Погоди, – пробурчал Иван в сторону поля, – уже скоро.
Он забросил сточенный мелок в водопад и взглянул на хмурое небо, что затягивало дымкой свинцовых туч. Солнца за ними было не разглядеть, скорей всего оно уже село. Стремительно сгущались сумерки. Пора начинать.
Мастер занял место в центре каменной плиты, посреди символа, который так старательно, долгое время выводил. Лицо его было обращено к полю, за спиной шумел водопад. Поблекшими листьями шелестели чахлые кусты. Стало тихо. Даже чудовище в поле успокоилось и перестало перепахивать собою землю. Запели свои трели неугомонные сверчки.
Иван принял позу лотоса, открыл на флаконе с зельем, приготовленным травницей пробку и сосредоточился. Закрыв глаза, он почувствовал то, что хотел, едва заметно улыбнулся, и выпил содержимое флакона. Пустой флакон отправился туда же куда и мел.
По пищеводу огнем разлился содержащийся в зелье спирт. Иван расслабился, опустив на колени, испачканные мелом руки.
Тело мастера прошибла судорога, он покрылся испариной и побледнел. Руки схватились за горло. Он упал набок и бессильно скреб скрючившимися пальцами горло, шею и грудь. От удушья он не мог вдохнуть ни грамма воздуха. Испуганные глаза полезли из орбит. Бьющееся в судорогах тело вдруг выпрямилось, мелко затряслось, и расслабилось тут же. Мастер уткнулся лицом в холодный камень и затих.
Из–за кустов осторожно ступая, к каменной площадке, где лежал мертвый Иван, вышла тонкая фигура в накидке. Она откинула глубокий капюшон и воровато оглянулась, нет ли кого поблизости, посмотрела со страхом в тихое поле, и сбросила с плеч широкую накидку, в которой путалась.
Мастер, лежал неподвижно. По виду он был мертв. Грудная клетка замерла и больше не вздымалась. Из–под лица мужчины на камень выступила пена.
Травница подошла к Ивану, и сильно пнула носком туфельки в ребра. Тело покачнулось и замерло. Удовлетворенная результатом, она присела на корточки и попыталась толкнуть, тело в сторону поля. Но мастер для нее был очень тяжел. Ближе и удобнее было скатить тело в водопад, но обязательно нужно было в поле, чтобы никаких следов. Она напряглась и толкнула его вновь.
***
Валентин, не находил себе места. Стемнело, но мастера все не было. Он обещал, что ритуал будет недолгим. Нужно идти посмотреть, не съела ли его тварь.
По двору прохаживался охранник. Хозяин подошел к нему.
– Мастера не видел? – спросил Валентин. – Пора бы ему вернуться, а его все нет.
– Нет, хозяин. Но, кажется, я слышал какой–то крик. Но смотреть не ходил. Вы сами не велели, господину мастеру мешать. Да и темно. Боязно мне.
– Э–э–эх, охрана, – пожурил он и махнул всердцах рукой. – Дай ружье я сам схожу. Может там все нормально, а вы ходите как стадо мамонтов. И фонарь давай.
– А фонарь того. Разряжен.
– Ладно, луна вон сквозь тучи светит, не заблужусь. А ты на сегодня свободен.
– Спасибо, хозяин!
Валентин шел осторожно, держась от проклятого поля на расстоянии. Почти крался, чтобы не шуметь. Вот показались кусты перед каменной площадкой. Громко в сыром, прохладном воздухе шумел водопад. Он развел дулом ружья кусты и увидел на площадке облаченную в накидку травницу.
– Где мастер? – выйдя из кустов, огляделся Валентин.
– Там, – еле слышно из–за шума воды ответила травница и указала на водопад.
– Как? Что случилось? – растерянно говорил он, направляясь к краю обрыва.
Во мраке, на фоне водной пены, виднелось темное пятно человеческого тела, нанизавшееся на заострившиеся скалы.
– Почему он там? – спросил Валентин, и тут же разъярился. – Какого хрена? Я куда говорил его столкнуть? В поле, а не со скалы.
– Но он тяжелый. Вот как–то так, – тихо ответила девушка.
– Ладно, хрен с ним. Что–ни будь придумаем. А эти двое на мотоцикле?
– Плавают в реке. Макар устроил им засаду. Мотоцикл тоже утопил.
– Все. Мастер свалился со скалы, помощники пропали. Конечно люди не дураки. Додумаются, что мы их убили. Но у нас есть время, чтобы продать что сможем, и уехать отсюда. Мельницу и без поля с руками оторвут. Все, уходим отсюда. – позвал он и взял ее за руку.
Но девушка не двинулась с места. Он потянул сильней, и тут в его затылок уткнулся пистолетный ствол. Валентин замер.
– Брось ружье! – приказал Иван. – Медленно, ни то нечаянно нажму на курок.
Валентин уронил ружье на камень. Девушка сняла капюшон. Это была Марья.
– Руки за спину урод.
Валентин послушно сделал, что сказано.
– Юра, кандалы.
Из кустов вышел подмастерье и застегнул на руках злодея грубые, посеребренные кандалы, для оборотней. Валентин молчал, опустив голову, но вдруг расхохотался.
– Суки! А–а–а! Развели как лоха! Откуда же вы взялись на мою голову? – но вдруг он встрепенулся. – А Нина где? Тоже повязали? Да?
– Ты ее только что видел, – бесцветным тоном ответил Иван, – там, внизу, на скалах.
– Тварь! – вскричал Валентин, и рванулся, но Иван натянул кандалы и ударил его под колено. Валентин упал на колени и зарыдал. – Твари! Твари! Бабу то за что? Как ты пронюхал? Как узнал?
Иван бросил его руки, и, обойдя навис над ним.
– От твари слышу! От самой последней, мерзкой, распоганой твари! Встань мразь! – Валентин поднялся с колен. – Бабу за что? А за что ты убил свою беременную жену? – он ударил его под дых, выбив дух. – Мать твоих детей! Ту, что тебя на ноги подняла, что кормила и одевала? – Иван добавил, снова.
Валентина скрутило, он сипел, не мог вздохнуть, а Иван снова занес кулак.
– Ваня, не надо! – вмешалась лекарка. – Брось его. Не марайся.
– Надо, – Иван ударил его в лицо, и Валентин снова рухнул на колени. – Я тебя спрашиваю мразь, за что ты жену убил? – взял он его за челюсть и поднял голову.
– Она узнала о нас с Ниной, – всхлипнул Валентин. – Догадалась, что мы ее понемногу травили. Она забрала бы все. Все! Все принадлежало ей!
– Сейчас она заберет и тебя, – холодно процедил Иван. – В радости и печали, в богатстве и бедности, в болезни…
Валентин с исступленным криком рванулся к обрыву, но Иван поймал его за трещащую рубаху и рванул назад.
– До смерти и после нее, – твердил мастер, толкая к полю упирающегося гада. – Юра, уведи Марью!
– Иван! Иван, ты с ума сошел? – понимая, что сейчас сделает Иван, запричитала Марья. – Ваня не надо, пусть его люди судят. – Но Юра схватил ее за локоток, и поволок силой через кусты. – Ваня!
– Нет! Нет, я не хочу! Нет, я все расскажу, во всем признаюсь! Нет! Сжалься. Пощади мастер! – срывал голос Валентин.
– Ты сжалился? Ты пощадил? Жадная тварь! Ты лишил детей матери, ты убил не родившегося ребенка. Пришла пора с ним познакомиться. Жанна! – закричал мастер в поле. – Я предаю суду, твоего мужа, отца твоих детей! Твой приговор?
Перед ними стал медленно вырастать земляной холм. Ссыпаясь, земля оголяла несчастную жертву, превращенную в беспокойное чудовище. Валентин исступленно кричал и вырывался. Но Иван крепко держал его перед полем.
Жанна нависла над ними. Она казалась еще больше и ужаснее чем прежде.
Иван, не просто был уверен, он знал, что чудовище его не тронет. В мастере горело пламя праведной злости, такое же, как и в несчастном чудовище. Он чувствовал намеренья Жанны на телепатическом уровне.
Она стояла, свесив когтистые руки, а из живота стал появляться ставший паразитом ребенок. Высунулись ручки разводящие крепкую чешую, следом, окостеневшая головка, а после, и все уродливое тельце.
Валентин осип от крика. Он рыдал и брыкался. Иван крепко схватил его за волосы на затылке, и сунул лицом прямо к паразиту.
– Познакомься мразь, со своим, не рожденным сыном!
Паразит потянул к его лицу когтистую, кривую ручку. В безглазой головке прорезалась щель безгубого рта. Сквозь частокол, острых, мелких зубок, хлынул поток тягучей слюны. Внутри у него заклокотало.
– Папа, – проскрежетал его жуткий голос, пахнув в лицо отца зловонием гниющего мяса. – Папаська. – Паразит, провел по лицу Валентина лапкой, вспарывая когтями щеку, – Живи!
Валентин, который уже не мог не кричать, ни плакать, поседел на глазах. Голова стала совершенно белой. Он мелко задрожал и обмяк.
Иван бросил его под ноги. И машинально вытер руки, словно весь испачкался в грязи. Паразит сложил лапки и спрятался обратно в живот. Жанна нависала над поднявшим к ней голову мастером.
– Я уезжаю, и никто тебя больше не тронет. Твои дети будут под опекой твоего брата. – Обратился к ней Иван.
В ее безглазой голове прорезалась такая же щель, как и у малыша, и Иван услышал слово: «Нет».
Она приложила руку к своей груди и с силой оторвала самую крупную чешуйку посредине. Она бросила ее Ивану, и он машинально поймал, горячую чешую.
В центре ее груди на месте оторванной чешуи зияла дыра, в которой находилась нежно розовая плоть. Жанна стояла и ждала, опустив руки. Иван нехотя достал из–за пояса пистолет.
– Покойся с миром, Жанна, – с горьким вздохом произнес мастер, и выстрелил несколько раз ей в грудь.
Когда Иван дотащил Валентина и бросил перед собравшимися, уже все знающими рабочими, то они, закрывая носы отошли от бывшего хозяина. Былая жажда посадить негодяя на кол, отступила на второй план перед брезгливостью. То, что лежало перед ними, уже не было нормальным человеком.
– Он жив? – удивилась подошедшая Марья.
– Жив. Но ходить сможет теперь только под себя. Кажется, он тронулся умом.
– И плевать, – скривилась лекарка, совершая святотатство перед своим долгом.
Иван вымотался не столько физически, сколько морально, и, махнув на все рукой, отправился на сеновал. Несмотря на его отговорки, про усталость, лекарка отправилась с ним.
– Как ты обо всем узнал? – лежа на его груди, спросила Марья. – Ты ведь никого и ни, о чем не расспрашивал.
– Просто, – вдыхая цветочный аромат, ее волос отвечал Иван, – я слышал, что рассказывал мальчуган монс… Жанне, пока я пытался ухватить его за рубашку. Он называл ее мамой, рассказывал, как стало плохо, после того, как она убежала в поле. Малец просил ее вернуться домой, и прогнать плохую тетю Нину. – Он поцеловал лекарку в макушку. – Охранник, говоря, что здесь все построила Жанна, ты, о том, как ведет себя травница, натолкнули на определенные мысли. Потом сложил дважды два, и решил закинуть удочку. Как видишь, клюнули.
– А травницу, зачем с утеса столкнул?
– Да не специально. Эта дура так пыжилась и пыхтела, пытаясь меня скатить в поле, что я не выдержал и заржал. Она возьми с перепуга и выхвати нож. Короче толкнул ногой, и силы не рассчитал. Кстати, как Юра засаду ликвидировал?
– Я не видела. Он высадил меня до этого. А дальше я только слышала несколько приглушенных выстрелов. А что это за знак такой интересный, ты там, на камне нарисовал? Я таких символов не знаю.
– А хрен его знает. Никогда рисовать не умел, – засмеялся Иван.
Марья потянулась к нему, и стала его крепко и страстно целовать. На этот раз она не была дикой рысью, а нежной кошечкой. Сегодня была их последняя ночь вместе. Она знала, что как бы она не старалась его удержать, Иван завтра уедет. Он мастер. Перекати поле. Охотник на нечисть, что поклялся защищать невинных от зла, до последнего вздоха.
Увидит ли она его вновь, или он погибнет, где–нибудь в гнездовище тварей, или попросту ее забудет, она не знала, и не хотела знать. В эту ночь он принадлежал только ей. Плевать, что будет после. Есть только он, она и дурманящий запах свежего сена.
8. Погорельцы.
Около старого жальника на который бурно отреагировал Гром, залаяв до того, как выехали из–за поворота, прислонившись спиной к тонкой березке сидел человек в обносках.
Голова его, безвольно свисала. По спутанным волосам стекали струйки дождевой воды, а сквозь промокшую одежду, от тела густо шел пар.
Иван притормозил. На раскисшей, от дождя дороге, мотоцикл слегка занесло, он заглох и остановился лишь за пять шагов до оборванца, едва не обляпав его грязью.
– Вань, глянь на часовню, – стуча зубами позвал, продрогший до костей подмастерье, а пес что перестал лаять, потянув носом воздух зарычал.
Брызнув в лицо подмастерья стекающей с волос водой, Иван повернул голову и увидел еще несколько человек, в таких же лохмотьях, если не хуже. Они сидели около часовни под хмурым, утренним небом.
Расположились они, кто на чем, кто на бревнах, кто на камнях, кто просто в луже, на земле. Одежда оборвана, вся в грязи. Мокрые до нитки, склонив головы и обняв колени руками, они дрожали исходя паром, словно горячие источники.
Мастера такое зрелище насторожило. Произошло, нечто паршивое, раз столько людей мерзло под проливным дождем. На засаду не похоже. Так что же случилось?
Поднявшись с источающего тепло мотоцикла, Иван, чавкая сапогами по грязи, подошел к мужчине, что сидел под березой. При этом он не забывал, что бывает всякое, и держал руку у ножен с кукри.
– Эй, мужик? Что у вас стряслось? Погорельцы что ли? – обратился он, к незнакомцу держа дистанцию, в несколько шагов.
Всякое не заставило себя долго ждать, явившись незамедлительно. Оборванец поднял голову, и уставился на Ивана, от чего тот невольно вздрогнул и выхватил кукри, а подмастерье взвел пистолет.
На них смотрели заплывшие бельмами, мутные глаза. На месте носа зияла подгнившая, сочащаяся гноем дыра, а вокруг рта, губы обгнили, оголив воспаленные, набухшие гноем десна.
– А–а–а! Ясо, – возопил оборванец и вскочил с места.
Сделал он это настолько резко и быстро, что мастер едва успел увернуться, рубанув страшилище в развороте, изогнутым клинком. Горячие брызги крови из вскрытой клинком артерии еще не успели коснуться грязи, как прогремели выстрелы.
Спрыгнувший с мотоцикла Юра, расстрелял нападающего почти в упор. Страшилище рухнуло к его ногам, окатив парня грязью из лужи. Прохрипев нечто неясное, оно затихло. Из вспоротого горла пару раз вытолкнуло струю, алой крови, а после она стала литься уже без толчков, смешиваясь с дождевой водой.
Мастер бросился заводить мотоцикл, но было поздно. Кличь, был услышан. Погорельцы, словно и не сидели. С воплями они бежали к мотоциклу, держа в руках, кто палку, кто камень, кто невесть, чем бывший, ржавый, железный обломок.
Двигались страшилища настолько быстро, что Иван лишь успел выхватить закрепленный на мотоцикле шестиствол, уменьшенную копию пушки Валентина, подаренную кузнецом.
Пес выпрыгнул из люльки и занял боевую стойку рядом с испугавшимся, но полным решимости Юрой. Иван тем временем вскинул ствол и зарядом картечи снес голову ближайшему набегающему уродцу, зацепив бегущего вслед за ним.
Раненого, забрызгало мозгами, развернуло и швырнуло в грязь. По нему пробежали сотоварищи. На удивление он быстро вскочил на ноги и снова ринулся в бой, но нарвавшись на пули, выпущенные из пистолета подмастерья, упал снова.
Иван опустошил ствол, подстрелив лишь двоих, и, забросив его в люльку, вновь схватился за кукри. Юра вставлял новую обойму в дымящийся пистолет, а Гром утробно гавкнув, стряхнул с себя огненные искры.
Оставив за собой черные трассы, искры накрыли еще двоих. Не смотря на дождь и насквозь мокрую одежду, искры вонзились в страшил и те прежде задымились, а после с воплями стали полыхать, будто факелы. Остальные уродцы, сразу бросились врассыпную, укрываясь, кто где. Они смолкли и затаились.
Пока подмастерье прикрывал, наводя дуло пистолета на каждый шорох, доносящийся, из нескончаемого шума дождя, Иван попробовал завести мотоцикл, но тот чихнул и заглох.
Между лопаток ощутимо ударило, Иван натолкнулся на руль, а подмастерье стал снова стрелять.
Спустя мгновение в них стал лететь всякий мусор, палки, увесистые камни и комья грязи. Все это градом сыпалось на укрывшихся за мотоциклом охотников.
Гром еще раз стряхнул искры, поджег кусты и одно из страшил, но получив по спине комком глины, тоже скрылся за звякающий и бухающий от ударов мотоцикл.
Брызнула осколками стекла фара и у Ивана кончилось терпение.
– Ну, сволочи, держитесь!
Невероятно трудно было сосредоточиться мастеру, когда перед ногами падали камни и от ударов звенел металл, но видимо ярость помогла. Подключился его скудный резерв силы, что усилил иной взгляд, связав его с экстрасенсорными способностями.
Мгновенно заныло в висках, отдалось в затылок. Разозленный мастер зарядил шестиствол и, скрипя от боли зубами высунулся из–за мотоцикла, собираясь тут же разрядить его в любую энергетическую метку.
Метки были, но не такие как у тварей. Иван увидел слабое излучение человеческих аур, и растерялся. Уродцы были людьми. Обычными людьми, судя по цвету, и очертаниям.
Но вот от одной из меток полетел увесистый снаряд, едва не угодив мастеру в лоб. Тогда Иван перестал сомневаться и начал стрелять.
Пока подмастерье с псом укрылись от дождя в часовенке, Иван, стаскивал трупы в кучу. Юра рвался помогать, но наставник отослал его подальше, от зараженных людей, поскольку иммунитет Ивана был искусственно усилен, и он не боялся большинства знакомых инфекций, а вот подмастерье, перед любой заразой был совершенно беззащитен. Ему еще только предстояло пройти болезненную процедуру иммуномодуляции в будущем, когда доберутся до Обители.
Юра все же не стерпел и подошел к мастеру, который решал, что делать с трупами. Оставить их просто так, это получить стопроцентное гнездо перерожденных.
– Так это правда, про живых мертвецов? – спросил Юра, с отвращением смотря на сложенные в ряд тела. – Как их там раньше звали, зомби вроде?
– Нет живых мертвецов. Есть только живые и мертвецы. Перерожденные относятся к первым. Вторые по определению живыми быть не могут. Зомби – это сказки.
– Тогда кто эти?
– Просто люди. Обезумевшие и больные, но все же люди.
– Так это из–за болезни, они выглядят как разлагающиеся висельники? – подмастерье, кривя моську отшагнул.
– Да. Я не знаю, что это. Похоже на проказу и сифилис. Но все это в одном флаконе. И мне это очень не нравится. А еще мне не нравится, что я не знаю, чем уничтожить тела, – задумался мастер.
– Так пусть дед их заморозит, а мы их раздубасим чем–ни будь на осколки, – предположил Юра.
– Нет. Не поможет. Земля все равно, в какую–ни будь гадость это потом переродит. Огнем бы. Да спирта в баке мало осталось, а до заправки далеко. Тем более мокрые они и дождь к тому же.
– Может Гром их спалит? Ну, искрами своими.
– Идея. Но как ты заставишь его это сделать?
– Гром, – позвал подмастерье пса.
Пес неохотно вышел под дождь, и, воротя нос от тел, подошел к охотникам. И тут начался цирк. Юра прыгал и скакал, изображая будто отряхивается. Указывал на тела, изображая нечто, что по его разумению, должно означать огонь.
Гром, свесив голову на бок, скульнул и покачал хвостом. Подмастерье повторил комплекс пантомим. Пес вопросительно воззрился на Ивана, который с косой ухмылкой глядел на старания протеже.
– Ну! Гром, давай, – подбадривал Юра, пса.
Но пес уже откровенно смотрел на подмастерье, как на дурака, и скулил, решительно не понимая, чего от него хотят.
– Погоди, – остановил Иван, праздные усилия ученика. – Дай я попробую.
Он присел на корточки перед псом, провел по мокрой, но горячей, грубой шерсти, потрепал за ухом, и сосредоточился. Боль в висках становилась привычной, Иван попытался коснуться разума Грома, но тут же отшатнулся словно ошпаренный. Он будто прикоснулся к магме. К раскаленной, пышущей жаром, и меняющей форму. Связь тут же прервалась, и больно стрельнуло в мозгу.
Иван тряхнул головой, сделал глубокий вдох, сосредоточился и неотрывно глядя псу в желтые глаза, снова стал налаживать контакт.
Теперь он словно издали приближался к плещущей и источающей нестерпимый жар стихии. Приблизившись настолько близко, насколько мог, мастер сформировал мыслеобраз, и послал его в пылающую магму.
Наконец, в глазах черного кобеля появилось понимание. Он гавкнул, лизнул Ивана в лицо огромным горячим языком, и стал вилять хвостом.
– Молодец Гром. Давай дружище, жги!
Мастер отвел ученика в сторону, а пес стал в стойку. Он подпрыгнул на месте, и на сложенные, мокрые тела полетели искры. Он подпрыгнул снова, струсив еще сноп искр.
Трупы с шипением стали дымиться, пес гавкнул, и появились языки пламени. Он гавкал, словно раздувая пламя, и вот уже на месте тел бушевало гулко гудящее рыжее пламя. Капли дождя испарялись, не достигая земли. Стало адски жарко, и охотники отступили дальше. Шипела и испускала пар земля, задымилась и вспыхнула, чахлая мокрая березка, с шипением обуглилась трава.
Подмастерье, источая пар, диву давался, не веря в то, что видит. С изумлением и страхом, он косился на стоящего у ревущего пламени пса. А Иван выставил ладони перед собой и стал греть занемевшие от холода руки.
– Гром, хватит, мой хороший. Гаси, – попросил он напряженно стоящего пса.
Пламя постепенно угасло, дождь с шипением стал прибивать к земле оставшийся на месте тел, дымящийся сизый пепел, и вскоре он смешался с потоком грязи, ринувшимся на прожаренную, красную землю.
Мастер погладил по крупной голове подошедшего Грома, и они направились в часовенку.
– Вань, это блин не собака, а настоящая артиллерия, – восторгался Юра, присаживаясь на деревянный пол. – Нет, напалм! Да с ним, ты станешь самым успешным мастером.
– Успешность, раздутое самомнение и мания величия, это удавка на шее мастера. Жажда прославиться и быть лучше всех, шаткая лавка под ногами, – охладил пыл ученика Иван. – Величие так и вовсе очень тяжкая ноша. Однажды ты его не вынесешь, и оно раздавит тебя своим весом, будто жалкую букашку, а памятник тебе, станет твоим надгробным камнем. Так было с целыми империями и императорами, королями, царями и князьями, что уж говорить о мастерах.
Мастер, достигший всего, это тот, который переваривается в желудке победившей его твари. Осознание собственной крутизны застит глаза, ослабляет и расслабляет. Не один Брат уже сложил голову, осознав свое величие.
Мастер возомнивший, что знает, и умеет все, обречен на неминуемую гибель. Каждый день, Матушка Земля порождает все новых тварей, силы и возможностей которых еще не знает никто.
Вот ты видишь, в нашем Громе, оружие. – Погладил он положившего ему на колени голову пса. – А я вижу, что он вымотался, устал и потерял силы. И прежде всего, это наш друг, а не беспощадное, слепое орудие. И в таком ключе, я запрещаю использовать его тебе и себе.
Он может защитить себя сам, вот и славно. А мы не должны прятаться ему за спину. За его спиной нас достанут, быстрей, чем ты думаешь.
– Понял и принял наставник, – поник подмастерье. –Спасибо.
–Не куксись Юр. Это все познано на горьком опыте. Я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки, когда станешь мастером. Я потерял слишком многих, дорогих мне людей, прежде чем познал этому цену. Теперь совесть укоряет их лицами во снах. Особенно первым крупным делом, за которое я взялся с напарницей.
Первое время, если мастер–новичок в чем–то слаб, к нему приставляют напарника, который его дополняет. И проведя пару удачных рейдов, мы с ней возомнили себя бог весть какими профи, которым ничего не страшно и по силам все.
Вот тогда то мы и прочувствовали на собственной шкуре, как это быть крутым.
Нас порвали и изранили. Нас загоняли как дичь. Растерянные и испуганные в какой–то момент мы разделились, потеряли друг друга из вида. Она погибла, а мне чудом удалось спастись. Меня нашли рыбаки в прибившейся к берегу лодке, когда я был уже при смерти.
Шрамы на моем теле – это напоминание о том, что не стоит забываться, думать, что всего достиг и прикормил удачу. Удача помогает тем, кто на нее не надеется, а надеется на свои силы и ум.
– Потому, вы, Братья, желаете друг другу не удачи, а успеха?
– Это традиция первых Мастеров, что поднимали Обитель, и создавали Братство. В те времена, удача была не на стороне людей.
Прислонившись спиной к подпоре и расслабив гудящие ноги, Иван устало сомкнул веки.
– Ладно, давай отдохнем чуток и в путь, – поддаваясь наваливающейся дреме, сквозь зевоту обратился к задумавшемуся ученику он.
9. Стерх.
Покрасневший голова селения, в который раз заливался в приступе удушливого кашля. Он кашлял, сипел и стучал кулаком по столу, успевая глотнуть лишь немного воздуха, между спазмами.
Мастер, стоя у стола, молча осматривал жилище сельского головы. А жил голова, судя по всему худо–бедно. Обстановка избы была неказистой, и откровенно простой.
По мнению мастера, могло бы быть и лучше. Должность и положение в обществе позволяло голове в меру тянуть свое в карман. Но голова, пожилой, и неизлечимо больной, жил простенько. Даже аскетично. Впрочем, охотнику на нечисть до этого не было дела. Он ждал свою плату за контракт.
Голова продышался, и посмотрел налитыми кровью от кашля глазами на бесстрастно взирающего на него мастера.
– Где я тебе возьму еще тридцать золотых? Мы договаривались всего на двадцать, – произнес пожилой мужчина.
– Это не мое дело. Мы заключили контракт, на устранение проблемы. Я устранил. Но шел я на болотника, а не оборотня. А оборотень стоит пятьдесят. – деловым тоном отвечал, плечистый мужчина с густой бородой.
– А почем мне знать, что этот оборванец оборотень? – зло спросил голова, сдерживая изо всех сил новый приступ кашля. – Они ж вроде как в полнолуние только оборачиваются, а сейчас не полная луна, не новолуние даже.
– Я обнаружил его невдалеке от растерзанного трупа вашего селянина, – рассматривая грязь на ухоженных ногтях, говорил охотник. – Труп был еще теплый. Вокруг, ни одной живой твари кроме него. И вообще, большинству оборотней откровенно без разницы, когда оборачиваться. Просто в полнолуние они набирают полную силу и почти не уязвимы. Платите, я забираю его с собой. Нет, оставляю, и делайте сами с ним, что хотите. Но подавляющие оковы, я забираю с собой.
– Черт с тобой, Стерх! Забирай. Из своих доплачу.
«Все–таки ворует, – с ухмылкой думал мастер, забирая со стола мешочек с золотом. – Ну, тогда наворует себе еще. А нам тоже кушать что–то надо».
– Бывай голова. Не хворай, – бросил, выходя во двор Стерх и хлопнул дверью.
Вот козел старый. Тут корячишься сутками, нечисть для них вылавливаешь, по болотам, и буреломам, а они еще объегорить норовят. Нет, нельзя быть таким добрым. Нельзя. Ни то на шею сядут и ножки свесят.
Он подошел к коновязи, к которой был прикован грязный оборванец, что не мог связать и двух слов, но испуганно таращился на мастера.
Проступало в нем нечто звериное. Не ошибся. Да только под юродивого оборотень закосить решил.
– Чего таращишься нелюдь? – вспылил охотник, и замахнулся крупным кулаком.
Оборванец, гремя цепями, тут же закрыл лицо руками и заскулил.
– Не дергайся нечисть, – передумав бить оборотня, приказал мастер, и, отстегнув кандалы от коновязи, повел его к телеге, запряженной нервничающей лошадью.
Добытого живьем оборотня, следовало доставить в ближайшее представительство Братства. И почти всегда, это был сплошной геморрой. Зато, можно было получить и некоторые бонусы за это. Ведь оборотня редко, но можно было вылечить, а кровь оборотней шла на иммуномодулирующие вакцины, для прививания будущим мастерам.
Охотник пинком загнал оборванца на телегу, и стал крепить к специальным, крепким кольцам, сдерживающие кандалы. Из–под натершего шею, посеребренного ошейника уже проступала сукровица, и оборванец тихо поскуливал, пока мастер дергал цепи, и проверял насколько крепко все приладил.
Мимо телеги проходила девчонка лет пятнадцати, неся деревянные ведра с водой. У оборванца призывно заурчало в животе, он протянул к ней руку, покрытую заскорузлой грязью, но цепь остановила движение.
Девчонка взвизгнула и отскочила от телеги. Расплескивая воду, она засеменила быстрей и вскоре скрылась за углом ближайшей избы.
– Ну тварь, – процедил Стерх оборотню сквозь зубы, натянув цепь ошейника, из–под которого заструилась кровь. – Этим ты подписал себе смертный приговор.
Взобравшись на телегу, мастер щелкнул поводьями и направил лошадь, по дороге, идущей сквозь темный, густой лес.
***
Телега стояла под раскидистым дубом, что трепетал на холодном ветру блестящими листьями. Кандалы на руках оборванца сменила веревка, стянувшая их за спиной до посинения. Ошейник, сменила табличка с надписью «Людоед», а следом, шею обвила петля.
Мужчина в лохмотьях стоя на цыпочках, на краю телеги, скулил, плакал, и пытался что–то сказать.
– Но – Рябая! – хлестнул мастер лошадь.
За спиной послышался шорох крепкой ветви и удаляющийся хрип. Мужчине было все равно. Он даже не стал оборачиваться, погоняя лошадку, неспешно бредущую по скрытой в густой тени леса, грунтовой дороге. Он решил не заморачиваться с оборотнем.
Чтобы доставить его в представительство Братства, пришлось бы делать значительный крюк, а Стерх, как и все мастера спешил в Обитель. Да и не был он уверен в том, что пойманный в лесу идиот, действительно, зверь. Если ошибся, на смех поднимут. А так, пятьдесят золотых ведь тоже неплохо.
Мерно шагала лошадка, поскрипывала телега, попискивали плохо смазанные колеса. Многоголосье птиц путалось в густых ветвях, нависших над дорогой. Дремлющий от покачивания мастер, мыслями был уже далеко впереди. Там, где в ближайшем небольшом городке, стояла неплохая корчма, с крепкой выпивкой и доступными девушками, всем известного поведения.
Внимание Стерха привлекло нечто непонятное, торчащее из кустов с красными ягодами. Когда он присмотрелся, то это оказалась, обтянутая платьицем, ладная, женская попка. Он притормозил лошадь. Телега остановилась. Охотник встал в полный рост, и огляделся вокруг.
Вокруг никого, лишь ладненькая мишень, маячащая в кустах. Он просмотрел все в спектре иного взгляда, снова ничего. Так, мелкое зверье.
Может и до корчмы обломится женской ласки. Нет, он конечно не зверь, насильничать не стал бы. Но бабы сами из сарафанов выпрыгивают, лишь завидят мастерское клеймо. А он каждый раз не гнушался пользоваться этим. Ну как тут право можно отказать?
Мастер спрыгнул с телеги и бесшумно направился к кустам, где девушка, собирала в лукошко спелые ягоды. Хотел было напугать, но передумал. Подойдя поближе, он стал оценивать габариты данного экземпляра.
Узенькие плечики, точеная талия, выразительные бедра, русая коса, из–под венка змеится по спине и заканчивается у сочных ягодиц, проступающих сквозь облегающее, тонкое платье. Все точь–в–точь как он любит. Теперь дело за малым. Хотя малый был уже в деле.
– Девушка, а девушка, – вкрадчиво начал он. – Вам тут одной не страшно?
– Нет, господин, – ответила она и обернулась.
Зажатая меж ее острых зубов ягода лопнула, по синим губам стекла алая, словно кровь капля сока. На мастера воззрились изумрудного цвета глаза с вертикальным зрачком.
– Черти бы тебя побрали, зараза! – воскликнул Стерх, выхватив заговоренный нож. – Как же я тебя не распознал?
Девушка оказалась мавкой, верней, одной из ее ипостасей, злобышкой. Красивой, но частокол мелких, острых зубок, и трупная синева губ, портили все впечатление, невольно вызывая бегущий по спине холодок. Эти заразы ненавидели бабников, чувствуя их за километр, и буквально открывали на них охоту. Отбиться умелому человеку от них не трудно, если у него хорошая реакция и заговоренный нож.
Она взмахнула в направлении его горла тонкой ручкой, с острыми, точно лезвия коготками. Но охотник отшатнулся, почувствовав у кадыка, только легкий ветерок, и сделал выпад, направляя острый клинок, ей в грудь.
Острие всего–навсего скользнуло по ткани ее платья. Она вовремя отскочила, и, заливаясь смехом, скрылась в кустах.
– Мать же твою, водную стихию, – ругался мастер отступая к телеге, при этом, не забывая крутить головой. – Вот так опростоволосился. И лошадь не отреагировала. Что за бля?
Лошадь, наконец, отреагировала, но не на злобышку, а на вскочивший, на телегу, обтянутый лохмотьями скелет.
–Плять! Да что же такое! У чуйки что, сегодня выходной? – ошарашенно воскликнул Мастер.
Лошадь испуганно заржала, и рванула телегу вперед по дороге, унося с собой все оружие, и приспособы. Костомах, скатившись с телеги, упал на четвереньки, вонзив свои клинки в грунт, чем и воспользовался мастер.
С разбега, железный носок, его ботинка со свистом метнулся к скелету, и отправил череп в стремительный полет. Затем Стерх подпрыгнул и приземлился обеими ногами на спину костомахи.
Из–под ног, брызнули раздавленные кости, скелет развалился и затих. Застигнутый врасплох, мастер завертел, головой ожидая новых нападений.
– Что же, весьма неплохо, – прозвучало у него в голове. – Ты достоин своей репутации Стерх!
– Где ты? – вскричал он. – Покажись! Или ты просто напустишь, своих марионеток, на безоружного?
– Нет, ну зачем же? – На дорогу из–за дуба вышагнула высокая фигура, в сером балахоне. – Не хочу уподобляться тебе, и поступлю честно. Три маленьких испытания, и ты свободен. Кстати первое ты, уже прошел. – Указала рука, скрытая балахоном, на кости.
– Это я не честен? – озлился мастер. – В чем?
– Ну–ну, давай не будем. Ты ведь сам знаешь, что повесил не оборотня. Да еще и денег заработал, на убийстве несчастного, ни в чем неповинного юродивого. И ведь тебе это не впервой? Да, мастер?
Стерх заскрипел зубами от злости. Он сжал в руке свой большой заговоренный нож и был готов ринуться на кукловода, но подсознательно понимал, что этого ему сделать не дадут.
– Ты мне на совесть не капай, – сквозь зубы процедил мастер. – Чай сам не ангел. Что за испытания?
– Ничего такого, что не преодолел бы мастер твоего уровня. Ты готов?
– И ты меня отпустишь? Слово даешь?
– Ох уж это ваше священное слово. Так и быть, даю тебе свое слово, что отпущу живым, если одолеешь, еще два испытания. Готов?
– Давай, – обреченно ответил Стерх.
Он стал в стойку, и приготовился громить костомах, которых кукловод будет на него напускать. Нож против них не оружие вообще, но они хрупкие, и разрушать их не проблема, главное вовремя увернуться от клинков.
Кукловод отвел в сторону руку, словно делая кому–то приглашающий жест.
– Сейчас Мастер, для отчистки твоей, совести, если она конечно у тебя есть, я предоставляю, возможность честно отработать нечестно взятые тобой деньги.
Затрещали кусты, и против ожидания Стерха, на дорогу вырвался огромный матерый волк. Это был оборотень в полной своей форме. Страшный, серый зверь. Машина для убийств.
Пасть зверя оскалилась, из нее полился утробный злобный рык. Глаза горели ненавистью, под серой шкурой, перекатывались бугры переразвитых мышц. Волк впился в дорогу когтями, он был готов к рывку.
– Твою ж волчью мамашу! – выругался мастер, крепко сжимая дрогнувшей рукой нож.
Оборотень ринулся на Стерха, но тот стоял. И стоял до тех пор, пока зверь приблизился вплотную. Затем он резко сдвинулся в сторону, и острие ножа, вспороло борозду на боку зверя. Монстра завертело, мастер ушел в кувырок, и вскочил, уже лицом к раненому оборотню.
Не чувствуя боли оборотень разогнался и взмыл в воздух, целя огромной пастью, в горло охотника.
Тут мастер сделал то, что не рекомендовали наставники, но множество, раз встречалось в книгах. Он упал на колени и изогнулся назад, выставив над собою нож.
Врали книги, правы были учителя, а может наклон острия был не тот. Клинок не вспорол брюхо волка, а лишь скользнул по его крепкой шкуре, и Стерх завалился на спину.
Оборотень, сбитый с траектории, ударом в живот приземлился рядом с мастером. Махнул перед лицом упавшего на спину мужчины серый хвост. Зверь быстро разворачивал корпус. Мастер перекатился на живот. Теперь все зависело от того, кто первым закончит свое движение.
Встретились они одновременно. Морда волка, и метущийся в нее клинок.
Зверь гортанно вскричал, именно не взвыл, а вскричал. Клинок вырвался из глазницы и следом с силой вонзился под челюсть, пронзив ее, а также глотку, и мозг. Зверь рванулся, вперед, после повалился набок и, хрипя, стал сучить лапами. Стерх с трудом выдернул клинок, и чтобы уж наверняка, вонзил его оборотню в широкую грудь.
– Браво мастер! Криво, косо, но результативно. Ты отработал свои деньги.
–Что дальше? – поинтересовался мастер, смотря на то, как волчье тело становится человеческим и встал с колена.
– А далее будет неслыханное, – восторженно ответил кукловод. – Я позволю, без особых усилий убить себя.
– Что? – не понял опешивший мужчина.
– Ты все правильно расслышал. Но прежде угадай где.
На дорогу выступили еще несколько фигур, в одинаковых серых балахонах. Они стали кружиться с кукловодом, перемешиваясь и снова кружась. Как Стерх не старался в этом безумном танце потерять, ту единственную фигуру, он ее все же потерял. Они остановились, выстроившись в ряд среди дороги.
– Одна попытка, – прозвучало у мастера в голове. – Ошибка–смерть.
Стерх смотрел на одинаковые фигуры, со скрытыми мраком глубоких капюшонов лицами, на то, как мерно колыхает их одеяния холодный ветер. Никаких отличий. Он просканировал их иным взглядом, но тот ничего не показал. Он просканировал экстрасенсорно. Бесполезно.
– Ну же, мастер, поспеши!
– Тебя среди них нет.
– Есть, – вторглось в голову мужчины. – Никаких шуток мастер. Я честен в отличие от тебя.
Мужчина присмотрелся внимательнее. Одна из фигур, была все же отличимой от всех, немного крупнее, и ясно было видно, что она тихонечко дышала. Он все же решился, подскочил и нанес удар.
Фигура, схватившись за окровавленную грудь, упала на колени, захрипела. Мастер ухмыльнулся своей догадке и откинул с головы получившего смертельный удар капюшон.
Это был один из его братьев: мастер по кличке Звонарь.
– Где я… Что… – хрипел он, отняв от груди окровавленную руку. – Стерх? За что?
Убитый мастер повалился на спину и затих. Стерх, не веря своим глазам, не понимая, что происходит, выронил нож.
– Ошибка мастер, – произнесла стоящая рядом фигура.
Из широкого рукава, балахона, в грудь охотника взметнулся тонкий стилет. Стерх упал вниз лицом на пыльную дорогу.
– А ведь ты был совсем близко. Не правда ли, обидно?
К кукловоду подошел детский скелетик. Кукловод перешагнул через труп мастера, и, взяв его за руку, повел скелетик в лес. Фигуры в балахонах тут же ссутулились и побрели следом за ним.
10. Дедушка.
– Ваня, – тормошил Юра за плечо наставника. – Вань, да проснись же ты!
Иван очнулся с тяжелой, трещавшей, будто от похмелья головой. Парень нависал над ним, держа в руках увесистую рацию. Иван, нажал тангету, принимая вызов.
– Это Безродный, – бесцветным тоном сказал он. – Слушаю.
– Привет Вань! Это Сифон. Ты уже знаешь брат?
– Да. Только что все видел. Как думаешь, где это произошло?
– Это в районе Новых Гор, далеко на юг от ледника. Я там бывал. Ты сам то где?
– Еду от Заречья, в сторону Солеварска, через пограничный лес.
– Вань, не едь по западной трассе. Я с трудом прорвался. Ели ноги унес. Там все наводнено зараженными и перерожденными. Они бьются между собой и нападают на всех подряд. Про зараженных знаешь?
– Да. Встретились мне тут по дороге. Прямо скажем, жуть.
– Понимаю брат. Я проезжал там до тебя, но их еще не было. Здесь поселки на военном положении. Некоторые вовсе разорены. Беженцы рассказывают о сумасшедших людоедах. И не ясно, откуда они прут. Охрана дорог разгромлена, кто остался, отступили в столицу. Теперь дороги опасны вдвойне. Будь начеку.
– Принято брат, спасибо!
– Не за что, брат. Береги себя! Успеха!
– И тебе успеха брат! Свидимся дома. Отбой.
Иван с хмурым видом полез в свой рюкзак, достал флягу со спиртом, хлеб и кусок жирной, копченой колбасы. Юра все понял.
– Кто Вань? – спросил он, доставая рюмку.
– Пашу Стерха ты знаешь, а второй Коля Звонарь.
– Нифига се, сразу двоих?
– Да. Давай помянем моих братьев, какими бы они ни были. Перед лицом смерти мы все равны.
Пока Иван спал, видя гибель братьев, дождь сошел на–нет. Хмурое небо, разъяснилось, и солнце стало, понемногу прогревать все до чего могли дотянуться его лучи. Стряхнув с себя дремоту, звонко запели птицы, лес наполнился звуками приходящей в себя природы.
С промокшего сруба часовни навстречу ласковым лучам, поднимались струйки невесомого пара, смолк перестук капели. Грунтовая дорога, превратилась в сплошную кашу, а оставленный под открытым небом мотоцикл стал покрываться коркой высыхающей грязи.
Солнечный зайчик, метался по темному потолку часовни, заметно потеплело, и пора было отправляться в путь. Но дорогу так размыло, что невозможно было уехать на грузном мотоцикле слишком далеко.
Ночевать в часовне, на месте старого жальника, было бы дуростью. Нужно было добраться хотя бы куда–нибудь, где можно просохнуть и отдохнуть.
Западная, знакомая дорога, по словам Сифона, была опасна, а южный путь, Иван не знал. Не приходилось там бывать. Все что знал мастер, о южном направлении, так это то, что там живут рыбаки, что кормятся с большого притока полноводной реки. Там есть большое озеро, разлившееся на месте провалившегося сквозь землю, старого города. А еще, там был небольшой городок, выросший на остатках руин, того, что не поглотила вода.
Вообще реки и озера, прибыльные, для мастеров места. Там всегда полно стихийных духов, и перерожденных, но Иван больше любил степи и леса. Там тоже хватало работы. А вода не его стихия. Но делать было нечего. Если умелый Сифон, посчитал, что западное направление опасно, то там не просто опасно, а полный капец. Придется делать крюк, через земли рыбаков.
Покрытый толстым слоем бурой грязи мотоцикл наконец–то завелся. Гром, влез в свою люльку и поскуливал от нетерпения. Этот зверюга любил ездить даже больше чем Иван. Юра сел на свое место, и скривил конопатую моську, от того, что из промокшего сиденья, под задницу тут же хлынула холодная вода. С горем пополам, помалу, мотоцикл двинулся вперед.
Гнать по такой дороге было бы самоубийством, и пока наставник осторожно рулил, подмастерье все зыркал по сторонам, выискивая опасность, которая, может свалиться в любой момент, на медленно едущих людей.
Они проехали один опустевший пост дорожной охраны. Второй. До третьего оставалось пара километров, когда заметивший, что–то подмастерье стал активно хлопать по плечу наставника.
– Вань, – перекрикивал Юра, надрывно ревущий мотоцикл. – Там кибитка какая–то в овраге.
Как бы ни хотелось останавливаться, но Иван притормозил. Вдруг, она сорвалась с мокрой дороги и там еще есть живые. Да и всегда следует знать, что у тебя позади, чтобы быть готовым, к тому, что впереди.
Мотоцикл глушить не стали. Пес кроме недовольства новой остановкой, никаких признаков беспокойства не подавал. Оставив Юру прикрывать тылы, Иван взял шестиствол и подошел к краю оврага.
Живых в кибитке и около нее не было, трупов, и тварей, мастер тоже не заметил. Стены оврага оказались довольно крутыми, но спуститься и посмотреть, что да как нужно было обязательно.
– Вань, тут стреляли, и, причем не хило, – указывал на ближайшие деревья протеже. – Вон там, целая очередь в дереве засела.
– Ты гляди, чтобы нас тут не сцапали, – отмахнулся Иван.
Он покачал ствол кривого деревца, что свесило корни на краю оврага. Сидело оно довольно крепко. Мастер достал из багажника веревку и стал крепить к его корявому стволу. Подергав, и удостоверившись, что веревка не развяжется, а деревцо не тюкнет его по макушке, он стал спускаться по склизкой, глинистой стенке на дно оврага.
Кибитка оказалась мотовозом с фургоном. Такие зачастую использовали караванщики. И это был именно караван, или часть его.
Фургон лежал на боку, из него вывалились пропитавшиеся грязью тюки, разбившиеся ящики, и прочий смешавшийся с глиной хлам. Иван заглянул внутрь. Там при падении все перемешалось, и он решил осмотреться в поисках чего–нибудь стоящего.
Лежал мотовоз, судя по всему здесь уже не один день. Воняло кислятиной и чем–то тухлым. Ясно было, что до него, здесь тщательно покопались, но были это скорей всего еноты, и разное мелкое зверье. Это хулиганье, перекопало, там все, смешав весь товар в непонятную, однородную массу.
Уже через несколько минут, Иван раздобыл автомат, и хороший дробовик. Оставалось найти в этом бардаке к ним патроны, но вместо этого отыскались деньги. Много денег. Считать Иван их не стал, затянул потуже кошель, и деньги отправились в мешок к оружию.
– Эй, мил человек, – раздался дребезжащий голос за спиной. – Ты чаво там воруешь?
Иван от неожиданности, вскочил и больно стукнулся об железную рейку над головой. Шипя и потирая ушибленное место, он обернулся.
В фургон с интересом заглядывал сухощавый старичок в обносках, с клюкой, и спутанной, густой, рыжей бородой.
– Не ворую дедуля, – ответил мастер и снова стал копаться в барахле. – А беру нужное, на доброе дело. Небось донимают упыри? Так вот я их встречу и всыплю по первое число.
– А, так ты из энтих? Из братьйов? – хмыкнул дед.
– Да дедуль. Так что лишнего не возьму, только нужное мне, и то, что не нужно тебе.
– А ну тады бери. Встречал я ваших и не раз. Потешные рабята. Один из своей палицы, мне в заду оттакенную дырищу оставил. – Старичок ухмыляясь показал сухощавый кулачок, что стало быть своим размером обозначал дыру в его седалищном нерве. – Насилу зарастил.
– Ты прости дедуль, братья сейчас нервные. Теперь на нас самих охотятся.
– Та ты чо? – удивился дед, присаживаясь на перевернутый сундучок. – Енто ж кому так шея чешется?
– Слыхал про таких тварей, как кукловоды? – спросил Иван, найдя золотые побрякушки, и тоже сунул их в мешок.
– А–а–а, Кощеи. Как же, слыхал. Паскудные дела творят, мертвым покоя не дают, праху ихнему верней. Мне такие негодники не по душе, – скривился старичок. – А где ж вы им на хвост то наступили?
– Вот кабы знать, дедуль, – пожал Иван плечами, взял в руки свитерок, и прищурился глядя на деда. – Дедуль, тебе тряпье твое не надоело?
– Надоело сынок. Сносилось давно, а что ж поделать.
– Держи, – он подал старику свитер. – И вот держи штаны, а вот исподнее как раз на тебя. Обувка нужна?
– Вот спасибо сынок, – обрадовался старичок и стал скидывать с себя лохмотья. – А то ведь, который день вокруг хожу, а взять ничего не могу. Да накой обувка та, я Матушку чувствовать люблю. Это вы все от нее пятки прятаете.
Иван смотрел, как переодевается старичок, скрывая под новой одеждой, свое покрытое, шерстью, корой и наростами чаги тело. Он оделся и довольный сел обратно на сундучок.
– А ты чавой хоть ищешь? Давай подмогну.
– Да патроны ищу дедуль. Да после енотов, тут разве чего найдешь?
– Эти любят озорничать. – заулыбался дедушка. – Непоседливые рабята, зато умильные такие. А патроны, енто чаво? Енто не то чем палки ваши стреляют?
– Они самые.
– Так тута они, прям подо мной. – Он встал и перевернул сундучок.
Иван подошел и открыл крышку. Он был под заваязку набит автоматными патронами.
– И такие жа, да только пожирней, вона там, под тем мешком. – Указал старик в дальний конец фургона.
– Спасибо дедуль, за помощь, – с улыбкой благодарил мастер, сгружая патроны в мешок. – А–то копался бы тут до ночи.
– Так хорошим людям завсегда подмогнем если надыть. – подмигнул в ответ старичок.
– Может тебе еще чего надо здесь, ты скажи.
– Да кажись ничо. Хотя нет, вон ту бы одежонку ешшо. – Он указал клюкой на плащ с капюшоном. – А так больш ничо.
Иван, подал ему плащ, и двольный старичок сунул его подмышку. Они вышли из фургона, Иван подошел к двигателю, скрутил свечу, и постучал по топливному бачку.
– Да слилося там все. Два дня крепкой брагой воняло.
– Ну, тогда все, – сказал Иван. – Пора мне.
– Ты енто, бери мальца сваво, да зверюку вашего, и айда ко мне. Медком свежим побалуетесь, отдохнете, – предложил старичок. – У меня в лесу хорошо, даже енти, болезные в мой лесок не ходют.
– Я бы и рад дедуль, – улыбнулся ему Иван. – Но спешим мы. А за приглашение спасибо.
– Да вижу я. Ну, ладно, тогды бывай сынок! Как там ваши молвят? Успеха мастер! – кивнул ему дед и сунул в руку оберег.
– И ты не хворай дедуль. Пусть лесок твой от худа Мать бережет! – хлопнул Иван старичка по костлявому плечу, тот, развернулся, и почапал босыми ногами по оврагу вниз.
– Юр, – прикрепив к веревке увесистый мешок, крикнул мастер. – Поднимай!
Парень глянул вниз, потом мешок стал подниматься и исчез за краем. Веревка упала обратно, и Иван, оскальзываясь, стал взбираться вверх.
Выбравшись, он отряхнулся, размазав по куртке глину, а Юра, даже не заглянув в мешок, утрамбовал его в люльку к псу, так чтобы тому тоже места хватало.
– Ты чего долго так? Я пару раз заглядывал, вниз, мне вроде показалось, что ты разговаривал с кем–то.
– Да с Дедушкой болтал, – улыбался Иван.
– С каким? – не понял Юра. – С нашим что ли? – Указал он на перстень.
– Нет Юр, с Де–душ–кой! Понял?
– Да ну? С лешим?
– Нет, леший это леший. Мне встретился Дедух. Дедов наших дух. А это иного рода сущность, что–то вроде воплощения наших пращуров. Лешие пакостники. А дедуля серьезный, если хорошо себя ведешь, и он к тебе по–хорошему, а нет, тогда бойся. Хороший такой старичок, мне по нраву.
– И чего он от тебя хотел?
– Да ничего. Он бедняга пару дней у мотовоза околачивался, хотел лохмотья свои сменить, да разрешить взять, или подарить ему одежку некому было. К себе на мед приглашал кстати.
– Ага, знаем мы этих Сусаниных, – иронизировал подмастерье. – В болото заведет, и поминай, как звали.
– Нет, дедуля не такой. И если бы не дела, то я с удовольствием у него погостил.
– В болоте.
– Дурень ты Юрка, – вздохнул Иван, и полез в багажник, в поисках шнурка. – Не все духи стихий и природы злые. Если ты со злом в душе, то и они к тебе со злом. Никогда не мети всех под одну гребенку.
Наш мир таков, каким мы его видим по натуре своей. И каждый из нас видит не один и тот же мир, а именно свой персональный, кто–то ласковый и светлый, кто–то нудный и унылый, кто–то жестокий и грязный. Твой мир таков, каков ты есть сам.
Кто–то проклинает дождь, потому что слякоть, грязь и холод. А кто–то ему искренне рад, потому что он идет на растущие всходы, поднимается рожь, расцветают цветы, наливаются соком ягоды и фрукты.
Так и с духами природы. Если ты подсознательно держишь в душе зло, но мнишь себя образцом праведности, то встреченный дух будет твоим истинным отражением, подлым и злым.
– Значит ты у нас праведник? – подстегнул Ивана ученик.
– Нет. Такой же грешник, как и все, даже хуже. Просто не боюсь признаться в этом, в первую очередь себе. И не пытаюсь казаться лучше, чем я есть, для других. Быть и казаться, разные вещи, что приводят к внутреннему конфликту, от которого загнивает разум и душа. А я, такой как есть. Не нравлюсь, дело ваше.
Иван привязал шнурок к подаренному Дедушкой оберегу, проверил, как все держится, и передал его подмастерью.
– Вот, надень–ка!
Подмастерье взглянул на вещицу и удивился. Это была просто косточка, вросшая в кусок корня. Она была помещена в небольшое умело сплетенное из лозы, колечко. Все это представляло собой равноконечный крест в кольце.
– Что это? – спросил он мастера.
– Оберег. Дедуля подарил. Ты не смотри, что он неказистый такой, в нем большая сила. Так что надевай на шею. Увижу, что снял, уши оторву!
– Тебе же подарил, вот ты и носи. – Протянул он оберег наставнику.
– Нет, это как раз для тебя. И хватит пререкаться. Надевай, и поехали, до ночи нужно еще место для ночевки отыскать.
11. Радушные хозяева.
Спустя какое–то время, охотники обнаружили еще один мотовоз, который на сей раз был разграблен подчистую. Брезент фургона был заляпан кровью и изрешечен дырами от пуль. Но снова никаких тел. Если их не сожгли, а бросили в лесу, то следовало споро осмотреться и уматывать оттуда поскорей. Близился вечер, а большинство перерожденных ночные хищники. И как только наступит ночь, игра будет уже на их поле и только по их правилам. Иван наскоро порылся в остатках добра, но оружия и патронов не нашел.
Оружие нашлось за километр от брошенного мотовоза.
У самого уха просвистела пуля, а уже после донесся звук выстрела. Иван резко вывернул руль, чуть было, не съехав в кювет, и соскочил с мотоцикла. У Юры была оцарапана щека и выступила кровь, но он не растерялся, тоже быстро соскочил и присел за транспорт.
Гром залился лаем, который стали перекрывать учащающиеся выстрелы из сумрака леса.
– Юра, уходим от мотоцикла, ни–то его в решето превратят! – крикнул Иван и тут же подал пример, стартовав к ближайшему валуну.
Над пригнувшимся подмастерьем, градом летели пули. Они впивались в грязь. С треском срывали кору с деревьев над головой. Проносились над сгорбленной спиной, и со свистом уносились дальше в лес. Юра с бешено колотящимся сердцем, в целости добежал до валуна и шлепнулся рядом с крепко сжавшим шестиствол Иваном.
По ту сторону дороги полыхнуло, огнем, раздались душераздирающие вопли, и через несколько секунд к ним присоединился вздыбленный пес.
Ветер донес запахи паленого мяса.
– Блин, – стирая с царапины на щеке кровь, злился подмастерье, – Чего им надо?
– Спроси, – нервно пожал плечами Иван и высунулся из–за камня.
Три раза громыхнул шестиствол, послышался шлепок и вопли. Тут же в камень впились несколько пуль, мастер спрятался и дозарядил монструозную пушку.
– Зараженные, – с отвращеньем сказал он. – Их много, и они с оружием.
– Чего вам надо? – крикнул Юра из–за камня.
– Мясо, – послышалось в ответ.
Этот крик перешел в многоголосный вой, от которого стало так жутко, что подмастерье пожалел, о своем вопросе. Он вздрогнул всем телом, но еще больше он вздрогнул, когда перескочив через валун, перед ними, оказался один из зараженных, с ножом в руке.
Он успел рассмотреть лишь, воспаленную рану на пол лица, и горящие безумием глаза, а после зараженного смело выстрелом в ближайшие кусты.
Иван вставил новый патрон в опустевший ствол, и Юра, опомнившись, взвел свой пистолет. Пули над головой свистели все реже, но все ближе трещали сучья, и шлепало по грязи.
– Ну, погнали! – выдохнул мастер.
Первыми полегли те, у которых было оружие. Последний, успел выстрелить, и у уха Юры взвизгнула пуля. Рука дрогнула, он промахнулся, но заряд картечи тут же сбил зараженного с ног. Далее началась стрельба по движущимся мишеням.
Зараженные, мчались на них без страха. Их изуродованные лица искажала бессмысленная злоба. В руках были топоры, вилы, ножи, и просто обломки палок и ветвей. Они безумно вопили, не замечая, того что рядом падают, сраженные пулями и картечью сотоварищи. Они даже не замечали легких ран.
Юре было страшно на это смотреть, но он стрелял. И стрелял на поражение до тех пор, пока уже некому было бежать. Тех, что еще могли ползти, хладнокровно добивал Иван.
***
Парень стоял над одним из трупов, и отрешенно смотрел, как из–под него в грязь, вытекает алая кровь. Это была молодая девушка, с едва заметными следами заражения, лишь несколько язвочек на шее и лице. Она смотрела в небо широко раскрытыми, голубыми глазами, а волосы полностью утопали в раскисшей грязи. Лицо, еще минуту назад, искаженное яростью и злобой, разгладилось и приняло спокойно–безмятежный вид.
У Юры дрожали руки, к горлу подступил удушающий ком.
Сейчас, когда бой, да что там бой, просто бойня окончилась, до него вдруг дошло, что он только что, убил более десятка людей. Пусть зараженных какой–то заразой, но живых, простых людей. Он, не задумываясь, убивал нечисть. Но то нечисть. А здесь…
Парень выронил пистолет и закрыл глаза руками. Но перед ним было безмятежное лицо, с небом, отражающимся в голубых, неподвижно застывших глазах.
Иван отнял руки от лица, замершего подмастерья и влепил звучную пощечину. Парень пошатнулся и чуть не упал в грязь.
– Подними пистолет, – грозно рявкнул мастер.
Юра поднял, и с накатывающимися на глаза слезами растерянно смотрел на Ивана.
– А теперь вытри его и заряди! – парень машинально сделал, что было сказано, и тут же получил еще одну пощечину. – Еще раз увижу, убью придурка!
Подмастерье сунул пистолет в кобуру, и потер горящее от удара лицо. Тут же внутри разгорелась злость. Он стиснул зубы, зарычал и бросился на мастера с кулаками.
Первый удар Иван проворонил. Едва не потеряв передние зубы, он тут же увернулся, от метущегося в лицо второго кулака, и в пол силы, но ощутимо ответил ученику, ударом под дых.
Юра перегнулся, сипя, отшагнул назад. Нога оскользнулась, он сел в придорожную траву. Продышавшись, парень взглянул на мастера, уже прояснившимся, недовольным взглядом, но не сказал ни слова.
Иван слизнул выступившую на разбитой губе кровь, сплюнул ее в грязь и косо улыбнулся.
– Ничто, так не отрезвляет, как хамство, грубость, и здоровая злость. Пришел в себя истеричка?
– Да, – с недовольством ответил Юра и отвернул лицо.
Мастер присел рядом, приобнял за плечо, потом взъерошил ему мокрые волосы.
– А ты не дуйся. Не дуйся говорю. Мне тоже гадко на душе. Да, несчастные больные, люди. Но ты ведь слышал кто мы для них?
– Мясо, – ответил Юра, повернув лицо.
– Не знаю, как тебе, а мне мое мясо дорого. Оно на мне давно растет.
– Мне, мое тоже, – вздохнул парень.
– Ну вот. Так что, если видим зараженных, делаем что?
– Валим.
– Фи! Что за жаргон? – наигранно скривился Иван. – Стреляем на поражение. Это больше не люди. Считай, что это нечисть. Как ты там говорил? А, зомби.
– Принял наставник, – покорно согласился Юра.
– Вот и ладушки. А теперь, я займусь трупами, а ты, найди в мешке автомат. В багажнике как раз остались магазины к такому же. Короче заряди все магазины, заряди автомат, а магазины рассуй по всем свободным карманам. Все, выполняй!
На душе было все равно погано. Но Иван дело говорил. Юра был обязан ему многим, в том числе и жизнью, и привык доверять как самому себе. К тому же, если он хочет стать мастером, то слово наставника закон. Это хоть немного, но разгрузило его совесть. Ведь, за него, все решил наставник. А он что, он просто подмастерье. Ему сказали, он выполняет.
Пока Иван, весь вывозившись в грязи, стаскивал в кучу тела, Юра, влез в мешок и присвистнул. Куча дефицитных, штампованных патронов от нечисти с разными начинками, новехонький автомат, и дробовик, уже само по себе сокровище. Но когда он, нашел кошель, набитый золотыми и серебряными монетами, то присвистнул вторично.
Руки сразу же зачесались. Неодолимо потянуло стырить несколько монет. Юра одернул себя, и мысленно обругал. Он давно уже не вор. Теперь он честный, уважаемый человек. А обворовать Ивана, который делит с ним последний кусок хлеба, а то и просто, сам не съест, а все отдаст, парнишке, верх паскудства. Он обругал себя еще раз. Все никак не выветрится воровское прошлое.
Парень затянул кошель, и бросил обратно, загреб горсть патронов, отбросил ружейные и стал набивать магазины. И пока зарядил все магазины, чадящий черным дымом, костер уже прогорел. Ветер, разносил по лесу пепел, словно не было только что, обезображенных, человеческих тел. Чьих–то отцов, матерей, сынов и дочерей, разум которых забрала неведомая зараза.
К мотоциклу подошел Иван. Подмастерье лил из канистры воду, пока тот тщательно мыл руки, и смотрел на его хмурое сосредоточенное лицо. Все же мастеру впрямь было не по себе. Просто, он пытался это не выдавать, держал в себе, как и подобает, всякого повидавшему мужчине.
А он тут сопли развел. Юре стало стыдно. И стыдно за то, что совершил, такую дерзость, как поднять руку на наставника. За такое мастера, просто бросают учеников на произвол судьбы. Да еще после, отлученному, никто руки не подаст. Это позор. А Иван, кажется, вовсе забыл о его выходке.
– Вань, ты прости, что поднял на тебя руку, – понурив голову, сказал он. – Я пойму, если ты отречешься от меня.
– Юрка, ты дурак совсем? – усмехнулся Иван. – Я сам был молодым. Я все понимаю. И спровоцировал тебя я сам. Я других способов остановить истерику и панику, просто не знаю. Все, забыли. – Он хлопнул парня по плечу. – Давай лучше Грома покормим. Сами пока перебьемся. Ты не против?
– Конечно нет, – Юра почесал за ухом вывалившего, длинный, розовый язык пса. – Он сегодня растратился.
***
По пути к развилке дорог, встретилось еще несколько зараженных, но они просто не смогли угнаться за выскочившим на хорошую дорогу мотоциклом. Они были обрызганы грязью, облаяны псом и с бешеными лицами что–то кричали охотникам в след.
На развилке Иван свернул на земли рыбаков, которые их встретили тишиной, и обреченностью, неубранных, загнивших, пшеничных полей. Зловещей тишиной, опустевших причалов, сиротливо качающимися на резвых волнах лодками, и развевающимися по ветру, рваными сетями.
Они подъехали к рыбацкому поселку, что сгрудился, скоплением, избушек и землянок у излучины реки. Ворота распахнуты. Одна створка вовсе была оторвана и валялась на земле. По пустым улицам, ветер кружил листья и мусор. Собаки стайкой загоняли дико голосящих курей. А на избах и землянках, досками были заколочены окна и двери.
На заросших сорняками огородах, гнили никому не нужные овощи. Свиньи похрюкивая, спали в цветниках. Коза, склонив изогнутые рога, пугала тявкающую на нее шавку.
Мороз пробрал по коже от запустения. Люди покинули поселок, судя по всему не так давно, но не забрали с собой ни скот, не урожай.
– Что будем делать? – спросил подмастерье.
– Не знаю. Можем влезть в один из домов и переночевать, а можем объехать это стремное место. Дорога хорошо накатана, значит, где–то по близи есть еще поселки.
– Если там, не то же самое. Скоро начнет темнеть.
– Ты прав. Значит, расположимся здесь.
Гром, беспокоился, потягивал носом и ворчал. Но не так как, когда чуял опасность. Иван покопался в багажнике и достал небольшой гвоздодер. Он осмотрел несколько домов, приценился и решил вскрыть наиболее добротную избу. Но как только подошел к двери, то понял беспокойство пса.
От двери ему в лицо взметнулся рой, жирных зеленых мух, несло резким, трупным запахом. Иван закрыл нос и отправился к мотоциклу. Видимо в остальных заколоченных домах было то же самое.
Как было принято, во время мора, когда некому сжигать тела, умерших хозяев оставляли на столах и кроватях, повыше от земли, чтобы их не настигла участь перерождения, и заколачивали дома. Но даже это не всегда помогало. Очень редко, но бывало, что их перерождала стихия воздуха, и обязательно в нечто летучее и злое. Но это чаще исключение, нежели правило.
– Не судьба, – сказал Иван, бросив в багажник гвоздодер. – Здесь мор. В домах трупы.
– Погоди, – Юра прислушался. – Слышишь, кто–то колет дрова?
И точно, издали, раздавались удары, и треск поленьев. Иван завел мотоцикл, и направил его через поселок.
Разгоняя курей, и оставшихся без хозяев псов. Он вывез их, к настоящей крепости. Мощный частокол бревенчатого забора, смотрел в небо своими остриями, а над их пиками тянулась, такая редкость как колючая проволока. Они остановились у прочной двери, которую по виду возьмет не всякий таран.
Сначала в двери появилась щель, затем она с тяжелым скрипом, широко распахнулась и появившийся в ней парень, активно замахал рукой, приглашая их во двор.
Юра, с Иваном недолго думая закатили мотоцикл в широкую дверь, и оказались в большом аккуратном и ухоженном дворике. Вид слегка омрачали утыканные в землю, остро оструганные колья, коими был усеян весь внутренний периметр у забора. Но с тем приятно радовали глаз, раскидистые розовые кусты, которыми была обсажена аккуратная изба, в два этажа.
В нос ударил одуряющий, насыщенный запах роз, что распространялся по всему двору. Иван вдохнул полной грудью и улыбнулся парню, впустившему их, а пес напротив, скульнул и стал чихать. Юра тоже невольно скривился. Не любил он таких резких, головокружительных запахов. От них зачастую, потом болела голова.
Парень стоял, молчал и улыбался. После качнул головой и протянул руку. Иван догадался и тоже протянул руку.
– Ты слышишь? – спросил он, и парень качнул головой. – Я Иван Безродный, мастер. – Крепко пожал он ему руку. – А это мой напарник, Юра.
Парень снова качнул головой и с улыбкой протянул мозолистую руку Юре. Юра догадался, что парень немой, пожал ему руку, снял с шеи автомат, и сунул в багажник. Пистолет, он по привычке оставил при себе.
Из–за дома, спешно вышел плечистый, бородатый мужик, с увесистым колуном в руке. Юра тут же потянулся к пистолету, но мастер остановил его движение. Мужик прислонил колун к срубу избы и подошел к охотникам.
– Здравствуйте люди добрые! Вы кто, откуда, и куда путь держите? – спросил он, протянув Ивану здоровенную лапищу.
Иван закатал рукав, показал ему клеймо мастера, и пожал такую же грубую и крепкую ладонь, как и у парня.
– Мастер, Иван Безродный. Это мой напарник Юра. Едем в столицу.
– А не тот ли Иван Безродный, из выживших героев «Большой Зачистки»? – прищурившись, поинтересовался мужик.
Юра уже открыл рот, чтобы подтвердить «да тот самый» но по едва уловимому выражению лица наставника, понял, что не стоит. Иван хвастовства не любил.
– Нет, – заулыбался Иван. – Однофамилец. У нас в цеху половина мастеров Безродные. К тому же четверть из них Иваны, – съехал с темы он и переключил разговор на более насущную тему: – Мы вот хотели в поселке переночевать, но я так понимаю здесь мор?
– Правильно понимаете господин мастер. Вымер поселок, одни мы здесь и остались, – горестно вздохнул мужик. – Меня зовут Федор, а это мой сын, Степан. Вашему брату мы всегда рады. Будьте нашими гостями. Милости просим в дом!
Иван с подмастерьем, посбивали с обуви высохшую грязь, отряхнулись, и поднялись по крыльцу вслед за хозяевами. Оставив обувь в сенях, благоухая мокрыми, пропотевшими носками, они вошли в прихожую, что являла собой кухню, и столовую одновременно.
У закопченной печи занимались домашними делами две женщины. При виде входящих чужаков, они тут же насторожились, и надели марлевые повязки, скрыв лица так, что видны, остались лишь глаза.
– Прошу проходите, – говорил Федор. – Это моя сестра Дарина, и моя дочь Оксана. А это. – Указал он на охотников. – Господа мастера.
Женщины поклонились, и, опомнившись, сняли повязки с лиц. С неожиданно красивых, обворожительных таких лиц.
Юра заметил, как у Ивана, сразу заблестели глаза. Он негодяй едва не облизнулся, смотря на приветливую улыбку Дарины. Вот же бабник. Всю дорогу он украдкой вздыхал по Марье, и тут вдруг разом отпустило.
Иван одернул куртку и подтянулся.
– Иван Безродный, – заворковал он. – Можно просто Ваня. А это мой напарник, Юра.
– Очень приятно, господа мастера, – улыбнулась еще ослепительнее Дарина. – Вы как раз вовремя, у нас ужин поспел. Присаживайтесь к столу! Оксана, накрывай на стол!
Оксана лукаво стрельнула в подмастерье зелеными глазками, и, виляя аппетитными бедрами, заточенными, в расшитый красными узорами сарафан, принялась расставлять посуду на большой, дубовый стол.
«Ой–ой, – подумал подмастерье. – А я–то ведь не лучше Ивана. Ух, хороша ведь чертовка. Правильно говорит наставник, что судим всех, по себе».
– Ой, – вдруг опомнился Иван. – Простите, но мы наверняка, будем вынуждены отказаться. Мы с дороги, все по уши в грязи. Нельзя таким за стол.
– Федор, – властно обратилась к брату Дарина, и сразу стало ясно кто в доме хозяин. – Придумай что–то.
– Если господа не побрезгуют, то мы дадим вам свои чистые вещи, а ваши…
– Мы почистим и постираем после ужина, – окончила звонким голоском, Оксана, которая, выставив ладную попку, в направлении гостей, расставляла посуду.
Юра пытался отвести взгляд, не смотреть, но «внутренний кобель», как называл это наставник, словно ухватил за челюсть, и не давал отвернуть головы. Юра сдался. С кобелем иногда трудно спорить. Было в этой девушке нечто такое, притягательное.
Теперь она, склонившись над столом, расставляла тарелки, с другой стороны. Молодая, упругая грудь в широком вырезе, качалась в такт ее движениям. И внутренний кобель, взяв за само существо, полностью перетянул бразды правления разумом на себя.
Отвиснуть челюсти, и потечь слюне, не дал Иван.
– Юр, – толкнул он легонько подмастерье локтем. – Идем.
– Куда? – не понял Юра.
– Приведем себя в порядок, – улыбнулся Иван.
Заливающийся краской Юра, даже быстрей мастера, поспешил отвернуться и последовать вслед за Степаном, что вел их на улицу. Иван, идя за спиной, предательски похохатывал, и подмастерье чувствовал, как горят щеки от стыда. Но все мгновенно выветрил ударивший в нос, насыщенный, розовый запах. Юра бессознательно плямкнул, словно ему в рот капнули розового масла, и скривил свое веснушчатое лицо.
Пес мирно дрых в люльке. По двору бегали куры, утки, гуси, от одного из них даже пришлось отбиваться. Противно гогоча он бросился на подмастерье, и пока не получил несколько пинков, не успокоился.
Степан подвел их к летнему душу, который представлял собой деревянную будку, с таковой же кадкой, венчающей его крышу.
Не прогревшаяся холодная вода мигом смыла все пошленькие мыслишки, обращенные в адрес смазливой хозяйской дочки. Теперь ухая, фыркая и дрожа, Юра смывал с себя пыль, грязь, а с тем и напряжение, после тяжелого дня. В голове стало пусто, до звона в ушах.
Искупавшийся и переодевшийся прежде подмастерья Иван, должен был ждать с полотенцем и одеждой за дверью. Когда подмастерье, вытирая стекающую в глаза воду, открыл дверь и протянул руку, вместе с полотенцем он получил звонкий смешок.
Юра мигом разлепил глаза, и наткнулся на оценивающий взгляд, скользящий по его мокрому телу. Зеленоглазая бестия ему подмигнула, а парень в панике тут же захлопнул перед ее носом дверь.
– Эй, мастер, а одежду? – весело прощебетала она.
В узкую щель, приоткрывшейся двери высунулась, покрытая мурашками рука. В нее вместо одежды легла теплая мягкая ладонь. Рука замерла, затем ладонь развернулась, парень изобразил, знак нет, и снова выставил ладонь. Наконец, рука ощутила, ткань. Дверь снова захлопнулась.
– Я не мастер, – пробубнил спешно вытираясь Юра.
– А кто же? – прозвучало из–за двери.
– Подмастерье.
– Это как?
– Я будущий мастер, – гордо сказал парень, натягивая портки.
– Ладно, будущий, – хохотнула она. – Поспеши. Иначе начнем без тебя.
Послышались удаляющиеся шаги, и Юра облегченно вздохнул.
***
За окнами, сгущались сумерки, на столе появились свечи и масляная лампа. Юра, насытившись искоса поглядывал на Оксану, а та напротив, накручивая на пальчик, золотящийся в свете свечей локон, без стеснения пялилась на него, во все свои зеленые глаза.
Он нашел силы оторваться от ее смазливого личика и окинул взглядом всех собравшихся.
Федор, уже вдрызг напившись, клевал носом. Степан, отрешенно смотрел на мерцание свечей. А Иван…
А вот Иван не был похож сам на себя. Он сидел около Дарины, и травил ей какие–то байки, без конца сыпал комплиментами, и пылко смотрел в ее серые с черной окантовкой глаза. Она со снисходительностью улыбалась в ответ. На ее ярко алых губах, отражался блеск свечей. Дарина не отталкивала мастера, но и держала определенную дистанцию. А Иван вон из кожи лез, дабы ей понравиться. Кажется, и выпил немного, но вовсе мужик одурел. Глаза его лучились в тусклом свете, они горели желанием, и были обращены, то на ее губы, то Дарине в глаза.
Юра диву давался. Иван клеился к ней словно юный, пылкий пацан, а не серьезный мужчина.
Степан, как–то незаметно, тоже успел опьянеть, и теперь смотрел осоловелыми глазами в темное окно.
Юра, избегая смотреть на Оксану, набрал обглоданных костей, выбрался из–за стола и вышел во двор.
Гром, был необычайно спокоен, но почему–то не хотел выбираться из люльки. И подмастерье ссыпал кости ему туда. Прохладный вечерний ветерок, разметал едкий розовый запах.
Они снова забыли, про Фому. Он нахохлился и ухая, перетаптывался в своей переноске.
Юра открыл дверку. Фома вышел на сиденье мотоцикла, и смотрел на подмастерье во все глаза. Поскольку про него вечно забывали, то у Юры угостить его было нечем. Но филин не улетал. Парень погладил его грубые перышки, коснулся пальцем клюва, за что Фома тут же попытался его ухватить.
Филин встревожился, нахохлился, и выглянул за спину Юры. После чего вспорхнул, и улетел прочь. Юра оглянулся, но там не было никого.
В розовых кустах, превратившихся в шелестящие, темные пятна, пели сверчки. Светлячки выбрались на фундамент дома, и засветились, зелеными искорками. С раскинувшейся невдалеке реки слышалась многоголосная перекличка лягушек.
Но было как–то тревожно. Нет, его не пугал, опустошенный мором, поселок под боком. И возможные в нем призраки и перерожденные. Что он моровиков не видел. Видел, и этот был далеко не первым. Вокруг надежные стены. Сейчас они были в относительной безопасности. Но глодал сердце червь беспокойства.
Так он стоял, слушая звуки ночной природы, потеряв счет времени. На плечо легла чья–то рука. Юра вздрогнул и обернулся. Это была Оксана. Подмастерье так задумался, что не услышал, как она подошла. Так ведь и недолго без головы остаться.
– Чего грустный такой, подмастерье? – тихо спросила она.
– Да так, просто. Природу слушаю.
– Там все разошлись. Мы уже и вещи ваши постирали. А ты все тут торчишь. – Она влезла на сиденье мотоцикла, но тут же спрыгнула. – Фу, сырое. И так руки замерзли, – протянула она их Юре.
Он нерешительно взял ее ладони, которые действительно были влажными и холодными. Она, не выпуская рук парня, крутнулась, и прижалась спиной к его груди. И так ловко у нее получилось, что руки Юры, сомкнулись на ее животе. Парень перестал дышать. Сердце затрепетало.
– Ну что ты дрожишь как зайчик? Нерешительный такой, – игриво говорила она. – Просто крепче обними, так теплее. Я ведь тебя не жениться на себе заставляю.
– У Мастера одна семья, – выпалил неожиданно для себя Юра. – Это братство.
– Ну, ты же не мастер. Сам сказал. Да ладно–ладно не напрягайся. Я же шучу. – Оксана крепче сковала себя его руками. – Давай помолчим. Я тоже хочу слышать, то, что слышишь ты.
В тот момент, Юра не слышал ничего, кроме отдающего в висках, сердца, и словно впитывал исходящее от ее тела, необычное тепло. Она будто напитывала его энергией. Оксана легонько раскачивалась, и Юра раскачивался вместе с ней. Он вдыхал запах летних трав и душистого меда, что источали ее золотистые локоны. Ее манящая шея была так близко, что он чувствовал исходящее от нее тепло губами. Но он не решался ее поцеловать.
– Как хорошо! – сдавленным голоском сказала она, и будто всхлипнула. – Но пора. Пора в дом.
– Ты чего, Оксан? – Юра развернул ее к себе лицом, в отсветах из ближайшего окна, на ее щеках блеснули слезы. – Оксана, что случилось?
– Ничего–ничего, – смахнула она слезинку. – Пора отдыхать. – Оксана провела отогревшейся ладонью по его раненной щеке. – Холодно. Идем в дом.
Федор, со Степаном в усмерть пьяные, уже видели десятый сон, похрапывая на лавках, Оксана сразу–же поспешила куда–то исчезнуть. Юре, стало даже как–то неуютно и холодно, без нее.
Свечи были погашены. Стол убран. У печи развешенная, весела их мокрая одежда. На столе сиротливо помигивала масляная лампа. Юра взял огарок свечи, зажег, и, освещая себе путь, тихо пошел наверх, в выделенную хозяйкой комнату.
Он догадывался, что Ивана там не окажется. Так оно и было. Вторая кровать, которую должен был занимать мастер, была даже не разобрана. Парень хмыкнул, но укорять наставника не стал, сам ведь такой.
Он не стал разбирать кровать. В доме было не холодно. Юра достал подушку из–под покрывала, бросил ее поверх всего, и лег, заложив руки за голову. Пламя свечи исполняло свой медленный танец. В стекло на его свет, стучался крупный мотылек. Пора было спать. Но глаза не смыкались. Юра не находил себе покоя.
Скрипнула дверь.
– Ты не спишь? – послышался осторожный шепот.
– Нет, – так же шепотом ответил Юра.
– Можно войти?
– Конечно же.
Оксана тихо притворила за собой дверь. Она пыталась улыбаться, но в отблесках свечи в ее глазах плескалась грусть. Она присела на кровать рядом с Юрой и нежно провела по его раненой щеке.
– Ты хочешь, – нерешительно прошептала она. – Ты хочешь быть со мной?
– Ты ведь знаешь, что да, – ответил Юра. – Но ты… Ты такая хорошая. Я не хочу, чтобы это был просто… Просто секс. Ты мне очень нравишься. – Он улыбнулся. – Я не хочу остаться, в твоей памяти, как просто залетный подмастерье. Так что давай, не будем переходить черту.
Оксана с недоверием посмотрела на него. Но после в ее глазах прибавилось грусти.
– Ты такой милый, – с трепетом в голосе сказала она. – Ты не просто залетный. Ты мне нравишься. Ты такой необычный.
Юра поцеловал ее ладонь. Ее кожа, как и волосы, пахла летними цветами с нотками меда и была нежной словно шелк. Ему так не хотелось ее отпускать, так хотелось, чтобы она просто гладила его, покрытое шрамами и усеянное веснушками лицо.
Она склонилась к нему и неожиданно, неумело поцеловала его в губы. Его лицо полностью скрыла копна ее золотистых волос. Оксана целовала его снова и снова, и все страстнее, и уверенней. Юра не успел опомниться, как она уже взобралась на него.
Он почувствовал ее горячие губы на своей шее, ее горячий влажный язычок. Сердце рвалось из груди. Запах ее волос заполонил собою все пространство. Ее губы прикоснулись к его уху.
– Ты будешь первым, – очень тихо прошептала Оксана.
– Может не надо?
– Я хочу.
Она запустила руку под рубашку. Стала гладить его вздрагивающий от возбуждения живот, и когда ее рука достигла груди, дальнейшая история резко изменила курс.
Оксана с изменившимся лицом, взгромоздилась над ним, и стала спешно расстегивать верхние пуговки его рубашки. Но у нее не получилось, и она просто потянула за виднеющийся шнурок. В ее руке оказался оберег.
– Ты не под чарами, – едва не воскликнула она, и перешла на шепот. – Я, правда, тебе нравлюсь. – Ее лицо словно озарилось. – Ты друг Пращура!
– Да. Очень нравишься, – ответил, непонимающий что случилось Юра.
Она словно в безумстве расцеловала его удивленное лицо. И тут же положила ладонь ему на губы.
– Тихо, – зашептала она. – А теперь внимательно слушай. Я не человек. И я в плену. – Юра округлил глаза и дернулся, но она не дала привстать – Тихо говорю. Я не хочу тебе зла. Я лесавка. Хозяйка заключила меня в физическом обличье. Вот, видишь клеймо? – Оксана показала след от ожога на плече. Юра покачал головой. – Я вынуждена ей служить. Она как вы их называете… а, кукловод. – Парень едва не скинул ее с себя, но она его удержала. – Тихо говорю! Иначе нам конец. Федор со Степаном оборотни, а в подвале куча вооруженных костомах. Сейчас они окружают дом. Оберег не дал тебя одурманить, в отличье от твоего друга. Он полностью в ее власти. И сейчас, она медленно его осушает.
Юра переварил всю полученную информацию и осторожно убрал ее руку с губ.
– Иван еще жив?
– Да, она любит растягивать удовольствие.
– Что теперь делать? – спросил он не столько у Оксаны, сколько у себя.
– У тебя есть серебро и чистая медь?
– Есть, но только они в багажнике мотоцикла, правда уже в магазинах, что хорошо. Надо как–то за ними выбраться. Я вылезу в окно.
– Нет. Во дворе костомахи, а огневик ваш, приспан, поэтому не лает.
– Кто?
– Пес ваш. У меня еще осталось немного сил, я вихрем спущусь вниз, и возьму что надо. Скелеты на меня не реагируют. Ты только объясни, что такое магазин, серебро с медью, я и так почувствую.
Юра, достал из–под матраца пистолет, вынул магазин, и показал его Оксане. Она кивнула, спрыгнула с него, и тихонько подошла к двери.
Открыв ее, она обернулась маленьким вихрем и тут же исчезла. Через пару секунд, она возникла на том же месте. Юра даже удивиться толком не успел, как Оксана, протянула ему два магазина, с медью и с серебром.
– Сначала, убей хозяйку, а я пока присплю оборотней, меня хватит ненадолго, так что не тяни. Она в комнате в конце коридора. Спеши!
Оксана снова стала вихрем, и унеслась вниз.
Кукловод. Гроза мастеров. Как же он подмастерье, с ним, или с ней справится. Не думать. Не думать–действовать. Они читают мысли.
Юра сделал глубокий вдох, освободил, как мог голову от мыслей, и направился к нужной двери. И почти с разбега выбил ее ногой.
На кровати лежал полуголый, бледный Иван, который явно находился без чувств, а Дарина нависая над ним, вытягивала когтистыми лапами из его солнечного сплетения, тонкую, светящуюся нить.
Юра тут же в нее выстрелил, но она с визгом метнулась в сторону, и выстрел пропал даром. В подмастерье полетел табурет, от которого он едва успел увернуться, и когда вновь прицелился, то женский силуэт уже был в распахнутом окне. Он выпустил вслед несколько пуль. Раздался крик и глухой удар о землю.
Когда он подбежал к окну, то во дворе стояли остолбеневшие костомахи, а Дарина отползала в сторону калитки. Юра прицелился и хладнокровно выпустил ей в спину оставшиеся пули.
Хозяйка обмякла, тупо стоящие скелеты один за другим, с грохотом посыпались на землю. Но это еще был не конец.
Сменив магазин на серебро, Юра направился к двери, где ему на встречу уже несся, оскаленный, серый зверь.
Грохот выстрелов, звон дымящихся гильз и рев раненного зверя слились воедино. Зверь скулил и сучил лапами. Выстрел. Мозг оборотня расплескался по полу.
Подмастерье, со всех ног рванул вниз.
Оксана, лежала в углу у очага, и прикрывалась скалкой от нависшего над ней монстра. Оборотень остервенело грыз скалку и пытался вырвать ее из рук.
Юра с лестницы выстрелил ему в спину. Пуля рванула серую шкуру на холке и ушла в стену. Зверь взвыл и откатился в сторону. Подмастерье перепрыгнул через перила, и, только поднявшись сразу же выпустил остаток обоймы в морду рванувшегося к нему оборотня, буквально снеся серую голову с плеч.
Он подбежал к Оксане, и помог ей подняться. Она бросилась ему на шею, и плача стала расцеловывать. Он крепко ее обнял.
– Ну, все. Все кончилось. Теперь все будет хорошо. Я обещаю!
***
Такого похмелья мастер еще не знал. Все болело так, что он едва не завывал, а голова и вовсе упрямо отказывалась работать. Все, что ему втолковывали все утро, он смог усвоить только к обеду. А усвоив, обалдел.
– Лесавка говоришь, – прищурился он. – Так вы же старенькие, маленькие такие?
– Я родилась по вашим меркам совсем недавно. Мы, как и вы люди не все одинаковы. Кто старше, кто младше, – улыбнулась она. – Некоторые из нас родились до, как вы говорите «Великой Катастрофы», но и они выглядят ненамного старше меня.
– Это конечно жутко познавательно, но я так и не понял, как ты связалась с этой шайкой упырей?
– Вань, она ведь тебе уже раз пять это объясняла, – вмешался Юра. – Сестру она искала, которая любит влипать в неприятности.
– Ах да, – кривясь от боли потер мастер ноющий висок. – Прям как ты.
– А теперь, господин мастер, нам нужно пообщаться с вашим подмастерьем.
Оксана, которая была и не Оксана вовсе, а Осина, взяла парня за руку и не дожидаясь ответа буквально волоком потянула его наверх.
– Ну, пообщайтесь–пообщайтесь, – усмехнулся им в спины Иван. – Ох, моя голова. Вот позорище, – говорил он сам себе, потирая виски. – Если бы не Юрка, кранты были бы нам всем. Надо же, как пацана вокруг пальца обвели, нелюди.
***
За настежь открытым, окном, заливисто пели птицы. Со двора доносилось стрекотание кузнечиков. Ласковый, теплый ветерок, врываясь в открытое окно, гладил иссеченную шрамами спину парня, что обнимал и целовал в плечико, необычное лесное существо воплоти.
Существо ласковое и безумно красивое.
Они лежали на смятой кровати, совершенно нагие. Остывали юные, разгоряченные страстью тела. Юра был самым счастливым человеком на свете. То, что было у него в груди, он чувствовал в своей жизни только раз. Он смотрел в ее колдовские, необычайно зеленые глаза и гладил, золотистые волосы. Она тем временем тонким пальчиком считала веснушки на его лице.
Сейчас ему ничего на свете не нужно было кроме нее. Пусть хоть весь мир снова провалится в бездну. Плевать. Сейчас он обнимал целый мир. Свой мир.
Осина досчитала конопушки и ткнула пальчиком в его курносый нос. Он поцеловал ее ладошку, потом потянулся и коснулся ее сладких губ. Когда он снова взглянул в ее глаза, они были полны грусти. По щеке Осинки, стекла кристальная слеза и растворилась на подушке. Она положила руку ему на грудь, там, где пылко стучало юное сердце.
– Я люблю тебя, – тихонько сказала Осинка.
– И я тебя люблю, – ответил Юра, стирая новую набегающую слезинку, на ее щеке.
– Я люблю тебя, и от того в груди так больно. – Из ее глаз хлынул целый поток. – Отпусти меня, мой хороший!
– Никогда, – он прижал ее к себе и боялся отпустить, будто она растворится словно виденье. – Я брошу охоту. Я останусь с тобой. С тобой навсегда. Я поговорю с Иваном. Он хороший, он меня поймет.
– Ты погубишь и себя, и меня, – ответила Осинка, нежно целуя его щеку. – Я скоро увяну и исчезну, если не обрету свободу.
– Нет. Это не справедливо. Я не смогу без тебя.
Юра сел, свесив ноги с кровати. Его лицо посерело. Он больше не мог представить себя без нее. Он готов был расплакаться словно ребенок. Сердце сжалось и заныло. Она села рядом и обняла его за плечи.
– Юра, мне невыносимо больно существовать в физическом плане так долго. Я потеряла последние силы. Мой единственный, любимый. Освободи меня, прошу. Я наберусь сил, и не скоро, но смогу снова существовать в вашем, физическом мире. Мы увидимся. Я обещаю. Ведь ты мой первый и единственный, навсегда.
В руку парня лег неизвестно откуда возникший нож. Он отрешенно смотрел на слепящее солнечным светом лезвие. В горле стал удушающий ком. Глаза застелили слезы. Он выронил нож.
– Я не могу, – с трудом вымолвил он.
Осинка встала с кровати и опустилась перед ним на колени. Солнечный лучик скользнул по ее розовой коже и запутался, сотнями искорок в ее волосах. Ее печальные глаза смотрели на его веснушчатое лицо. Она подняла нож и снова вложила его парню в руку.
– Что я должен сделать? – сквозь сдавленное горло с трудом спросил он.
– Перечеркни клеймо, – ответила Осинка, подставив плечо с зарубцевавшимся ожогом. – Я люблю тебя! – шептала она, закрывая глаза, из которых снова хлынули слезы.
– Я люблю тебя, – всхлипнул Юра и рассек клеймо.
Фигура девушки сразу же обратилась листьями и травой, что рассыпались по всей комнате. Подул ласковый ветерок, донесший ее спасибо. Юра ощутил на груди ее прощальный поцелуй, и в этом месте, сквозь кожу проступил ряд древних рун. Но парень этого не заметил, он все сидел, сжимая в руке нож, и опустевшим взглядом, смотрел, как ветер шевелит листья на полу.
12. В тихом омуте.
До Солеварска оставался день пути, когда охотники налетели на очередную засаду. Ближе к столице, зараженных становилось все больше, и они оказывались все опаснее и предприимчивее. Рыбацкие деревни находились в осадном положении. Торговля была прекращена. Прекратились поставки соли из Солеварска. Караваны исчезали в пути. Рыбаки, живущие за счет продажи улова, несли убытки.
Загнанные в мешок Иван и Юра, с трудом прорвались сквозь обезумевших больных, которых в этих краях называли бешенными. Удалось это им благодаря Грому, который их уполовинил, хорошенько поджарив, и внезапно открывшейся у Юры способности.
Во время боя, когда их прижали к мотоциклу. Когда перезаряжать оружие, не было времени, и отбивались врукопашную из последних сил. Сразив очередного врага, парень замер, закрыл глаза, и вокруг мотоцикла внезапно поднялся вихрь.
Опавшая листва сорвалась со своих мест, за ней в воздух взмыли ветки, камни и мусор. Ураганный ветер сбивал бешенных с ног, кидал об деревья, будто тряпичные куклы, бил их камнями и ветками, засыпал мусором безумные глаза. А парень развел руки и словно в припадке закатил очи долу.
Ветер взвыл еще злее. Он ревел словно голодный зверь. Парень покраснел и покрылся крупными каплями пота.
Иван, с Громом прижались к мотоциклу, и оказались в безопасности внутри вихря. Ветреный барьер сметал любого, кто пытался к ним подойти. Псу было страшно. Огромный, черный огневик, скулил и жался к Ивану. Иван и сам едва опомнился от шока, когда понял, что этот вихрь творит его подмастерье, а опомнившись, спрятал нож, и осторожно подошел к парню, который истощал себя. И вот когда у Юры, ожидаемо, подкосились ноги, то наставник его подхватил и в бессознательном состоянии, усадил в люльку.
За потерявшим силу вихрем, сквозь оседающий мусор, показались разбросанные по небольшой поляне тела. Кого не убило, ползали и начинали приходить в себя. А главное ветер разметал кучу валежника, которой бешенные устроив засаду, преградили им путь.
Не теряя попусту времени, Иван завел мотоцикл, и с треском переехал остатки баррикады. Пес рванул вслед за ним. Они, наконец, вырвались из перелеска на открытое пространство, и мастер, зная, что пес их догонит, понесся к виднеющемуся вдалеке высокому забору из неотесанных бревен.
***
Древняя старушка водила дряблыми, руками, с узловатыми суставами, над грудью Юры, что лежал на кровати без сознания уже несколько часов. Ей будто что–то почудилось. Она остановила сухонькую длань в одной точке, и, сосредоточившись, закрыла выцветшие глаза.
– Обессилен парнишка твой. Словно досуха выпило что–то. Погоди–ка, – она расстегнула на нем рубаху. – Ох ты–ж, священные предки! – Воскликнула она, увидев ряд проступивших сквозь кожу древних рун.
– Что там? – встревожился Иван, подошел и впервые увидел у парня на груди прощальный подарок лесавки. – Что это, бабушка?
– Это милок, – она провела пальцем по рунам, и остановила его, у крайней, что едва была видна, – что–то древнее. Я, кажется, знаю, что.
– Это опасно? И что это за знаки вообще? – спросил мастер старую знахарку.
Бабушка не ответила. Она в задумчивости прошла по маленькой комнатке избушки, к столу. Сев за стол, она отдышалась и с хитрецой воззрилась на Ивана.
– Ну, – взмолился он. – Бабуля не томи!
– Экий ты прыткий, мастер. Сперва уговор. Ты поможешь мне, а уж после, я расскажу, что это, и как с этим быть. Дело одно есть. Да старая я, и ножки совсем не ходют, вот ты побудешь моими ножками, и глазками. Ну а заодно ручками, если придется.
– А тем временем Юрка коньки отбросит? Нет, бабушка, так не пойдет.
– Не отбросит. Я ручаюсь, – успокоила она и выжидающе посмотрела на Ивана.
– Слово даешь?
– Слово даю мастер.
– Я надеюсь, мне не придется скакать за тридевять земель, чтобы побить змия и принести яйцо?
– Прямо с губ снял Иван, – захохотала она. – И желательно левое. В нем силы больше, – прокряхтела старушка, смотря на ошалевшего мастера. – Да ты не пугайся. Шучу я. Но со змием придется разобраться. Только с зеленым. И тут, совсем рядышком.
– Корчму вашу спалить что ли? – хмыкнул он.
– Нет, зачем так радикально. За поджог домов у нас руки отрубают, а то и на кол могут посадить. Будь ты хоть мастер, хоть хам, хоть знатный какой, закон на всех один.
– Корчмарю морду набить? – предположил Иван.
– Да что ты злой такой? То спалить, то побить. Дай тебе волю и пьяниц всех перевешаешь.
– Тогда говори конкретнее бабуль.
– Да как тебе скажешь, коли ты перебиваешь без конца?
Иван сделал губы уточкой, мол, молчу–молчу.
– То–то–же. Пить, то пьют везде, и всюду пьяниц хватает. Но в селенье нашем беда иного рода. То один с ума сойдет, то другой, и давай вешаться, топиться, жен резать. Но ладно–бы, только пропойцы, дык даже те, кто пьет раз в год.
– Белая горячка, – не удержался мастер. – Это не ко мне.
– Да погоди ты. Вот неймеццо ж те. – Она пожевала губами, перевела дух, и продолжила. – Этих бедолаг, ко мне приводить стали. Ну, я глядь, а на них бесенята жиреют. И не простые те бесенята, а такие, что злобой, страхом, сумасшествием да смертью кормятся. Ну, я сперва подумала ларвы это, и давай снимать. А они не снимаются, и не рассеиваются. Ментальные паразиты, что–то среднее, меж стихийными, и духами хаоса. И главное кормятся не сами, а для кого–то силу копят. Будто пчелы нектар собирают, а после в улей несут. Так вот мастер, должен ты этот улей обнаружить, а с тем и матку ихнюю. Прихлопни матку Иван, а без нее и паразиты издохнут. Вот такое дельце.
– Да бабуль. Вот так задачку ты задала, – почесал он маковку. – Но я слабый медиум, экстрасенс из меня и того хуже. Третья степень мастерства. Сверх–тонкоматериальный план, я не увижу, даже если выжму все соки из запаса своего. Скорей голова взорвется.
– Ведьма я али нет? Я на время изменю твои способности. Перенаправлю потоки в как ты говоришь сверх–тонкоматериальный план. Только трудно тебе первое время будет. Ну, ничего, освоишься. Согласен?
– Согласен бабуль, – подошел он к старушке. – Вечно у всех какие–то условия. Пойди туда, принеси то, прихлопни этого… Нет бы, чтобы за просто так. Задаром.
– А ты не бухти, не бухти. Просто так милок, только мухи родятся. Вставай на колени, и давай сюды свою голову. А теперь терпи. Будет больно.
***
Иван сидел на крылечке маленькой избушки уже около часа, но привыкнуть к новому виденью мира все никак не мог. Если ранее в режиме иного взгляда, он мог видеть энергетические оболочки, которые называют аурами, то он их видеть перестал. Теперь его взгляд миновал ауры насквозь, и видел саму суть всех энергетических процессов, что собою скрывали эти оболочки.
Все вокруг, и живое, и не живое, было наполнено энергией. Она текла потоками сквозь все, смешивалась с другими потоками, где наполняя некую вещь, а где осушая. Весь мир пришел в движение. Даже повешенный на покосившийся плетень, глиняный горшок, и тот источал свою энергию, которой по разумению Ивана в неживом объекте, быть просто не должно.
Он видел мир сразу в двух измерениях. В общепринятом трехмерном, в котором все было словно полупрозрачным. И в тонкоматериальном, состоящем из эфира. И во всем бурлила, и плескалась разная энергетика.
Нет, мастер не стал видеть сквозь людей и вещи, его взгляд не стал рентгеновским. Он видел, что на самом деле происходит в оболочках, которые люди называют своими телами.
Внимание мастера привлек молодой парень, в котором стремительными реками и потоками плескалась энергия. Он видел, как эти реки растекаются по конечностям, устремляются к определенным точкам, и там выплескиваются ее избытки. И, похоже, это было, на коронарные выбросы солнечной энергии, что доводилось видеть в старых книгах, в библиотеке Обители.
Вот его золотистые потоки, исходящие от вихря в голове начали приобретать оранжевые оттенки. Парень затаив дыхание наблюдал за идущей на встречу симпатичной девушкой. Ее рыжая, пышная коса, обвила тонкое плечико, и покоилась огненным змеем между скрытыми белоснежным платьем холмиками острых, вздернутых грудей.
Девушка тоже вся струилась золотистым цветом, но заметив парня, ее бурный поток, устремившийся к солнечному сплетению, начал терять цвет, и уже вскоре стал напоминать холодную сталь. Лицо ее нахмурилось, а энергетические потоки, превратились в реки ртути.
Мастер ясно видел, что девушка избегала его внимания, но парень все же ее остановил.
Он вкрадчиво ей, о чем–то говорил, улыбался и поедал девушку глазами, а она выслушивала его с холодным видом. Но холоден был не только вид, серебрящиеся реки ее энергии принимали холодный синеватый цвет. А вот с парнем все было наоборот.
Потоки, исходящие от головы и устремляющиеся к солнечному сплетению, стали похожи на лавовый поток, что заполнив озером, район сердца, устремились вниз, и теперь в районе его паха, ширилось и росло, пульсирующее солнце.
Ох–о–хо. Иван всегда думал, что всему виной кровоток. А оказывается, не только кровь массово приливает к причинным местам, вызывая возбуждение, но и энергетика.
Коронарные выбросы огромной силы устремлялись к девушке, но бессильно разбивались, об ее ледяные реки, и рассеивались вокруг нее. Все его попытки были бесплодны. Она, наконец, нашла повод, и быстро попрощавшись, отправилась дальше по своим делам.
Парень нахмурился и все смотрел ей в след, а потоки лавы застывали и темнели. Медленно угасало то самое солнце. Парня окутал темный ореол, что сгущался вокруг него, будто грозовые тучи. Он бросил на удаляющуюся фигурку еще один взгляд, и отправился восвояси.
Ивану, свидетелю разыгравшейся пред ним сцены о несчастной любви, показалось, что теперь с новым виденьем, все более–менее ясно, и он отправился искать то, о чем говорила знахарка.
Раздалась трещотка пулеметной очереди. На помосте стоял плечистый молодец, и из–за прикрытия высокого забора, поливал свинцом неприятеля из шестиствольного пулемета, что приводился в действие, вращающейся ручкой. Эта машина чем–то напоминала огромную мясорубку, изрыгающую снопы искр и облака дыма. Рядом еще несколько человек, отстреливали, бешенных, из своих винтовок. И у всех, как у одного, энергетика перемежалась от оранжевого к красным цветам.
Значит, любовь и ненависть одного поля ягоды, а точней почти одинаковы на вид. Но если энергетика парня была похожа на лавовый поток, то у этих, напоминала багровые реки. Иван и это обстоятельство взял на заметку, и зашагал дальше, в направлении корчмы.
Так разглядывая людей, и примечая, насколько разнится их энергетика, мастер прошел по центральной улице селения, к реке, у которой находилась корчма.
Иван никогда не любил напиваться. Выпить, чтобы поднять настроение, либо помянуть знакомых, было нормой, но напиваться, он ненавидел. И уж точно не чувствовал ни малейшего сострадания к пьянчугам, кои потеряв человеческий облик, словно свиньи валялись в лужах и канавах, и давно растратив последние крохи совести клянчили монетку на опохмел.
Он остановился около пьяного до безобразия мужичка, что лежал на брусчатке у корчмы, в собственной блевоте, и неразборчиво ворчал сквозь храп. Ничего кроме отвращения к этому животному, мастер не испытывал, но с большим интересом рассматривал то, что угнездилось на нем.
На плешивой голове присосавшись к затылку, находилось нечто похожее на огромную лягушку или же тритона, с недоразвитыми лапками, и несоразмерно большой головой. Огромная пасть с толстыми губами целиком поглотила затылок и высасывала энергию из едва теплящегося источника. Как и говорила старуха, энергия эта уходила в раздутый и свисающий с боков живот, и там оседала.
Иван присел на корточки, чтобы поподробнее рассмотреть полупрозрачную ментальную пиявку. Никак, не реагируя на мастера, медленно, но верно, она продолжала, тянуть жизненную силу с пропойцы. Он с опаской провел рукой, которая ожидаемо, прошла сквозь паразита. Казалось, ничего не изменилось, но разбухшие округлые веки паразита открылись, и в Ивана вперился черный, ничего не выражающий, лягушачий взгляд.
Мороз пробежал по коже. Мастер встал и инстинктивно отшагнул от пьянчуги. Выпуклые глаза тут же закрылись. Пьяница пошевелился, поднял голову, и посмотрел на Ивана бессмысленным взглядом.
Бывалый мастер всякого повидал на своем веку, и противного, и откровенно мерзкого. Но не было ничего омерзительнее мутного и отупелого, рыбьего взгляда опустившегося алкоголика. Даже вылупленные глазища рыбоголова казались куда милее и осмысленнее, нежели эти глаза живого мертвеца.
Иван, поборол желание сплюнуть на это опустившееся существо. С перекошенным от брезгливости лицом, он направился к входу в корчму, над которой, на цепях покачивалась выцветшая вывеска «Тихий омут».
Лишь открыв дверь, и ступив в общий зал, он снова едва заметно скривил усеянное шрамами лицо.
В нос ударила дикая смесь кислого пива, конского пота, крепкого перегара, рыбы, жареного лука, чеснока и дрянного табака. В зале, густым туманом висел дым от папирос и самокруток. Свет тусклых электрических ламп, с трудом пробивался к столам, делая заведение, мрачным и угрюмым.
Рассмотрев, наконец, стойку с грузной фигурой корчмаря, Иван направился к ней, попутно рассматривая шумных, пьяных посетителей, и отмечая, что почти на каждом был паразит. Различия были лишь в размерах, и полноте утроб, ментальных пиявок.
13. Любовь до гроба.
Серым полотном стелилась у ног туманная пелена и рвалась клочьями об прибитую дождем к земле траву. Иван стер с лица, струи стекающие с мокрых волос. Тяжело дыша, не смея, ступить далее и шага он, снова посмотрел в спину своей мучительницы.
Она часто посещала его и без того тревожные сны, превращая их в настоящий кошмар. Первая жертва его жадности и высокого самомнения, Надя была олицетворением его совести, укором за его ошибки, что сполна воздавала ему за все грехи и готовила к предстоящим мукам ада.
Девушка, облаченная в изорванный когтями свирепых монстров кожаный доспех одетый поверх залитого кровью мастерского камзола, стояла к нему спиной, на берегу реки. На самом краю осыпающегося клочка тверди, подмытого мутными водами бурного, паводкового потока.
Позади, в тумане, среди кривых деревьев и колючих кустов, слышался злобный рык и голодный вой, идущих по кровавым следам тварей, который повторялся, раз за разом в каждом сне. Этот эпизод его жизни Иван знал наизусть. Сейчас с треском подломится одно из основательно подгнивших деревьев, и в падении теряя остатки отслоившейся коры, рухнет на покрытую свалявшейся шерстью серую спину. Между чудовищами начнется грызня, которая должна была дать ему фору.
Так и случилось, но мастер на это даже не обратил внимания. Этот сон он помнил в деталях до доли секунд, а главное знал, что появление в нем окровавленной женской фигуры не сулил ничего, кроме новых мук.
Иван понимал, что просто нужно досмотреть сон до конца, а после благополучно проснуться, но не мог ступить и шага. Ноги онемели, они, будто пустили корни в раскисшую глину и не пускали вперед. Его сковал страх, страх того, какую пытку она выберет для него на этот раз.
Хотя на этот раз сон был иным, он не бежал, не харкал кровью, не был изорван когтями, не исцарапан шипами колючих кустов. Он лишь весь промок от дождя и, смотрел напарнице в спину, в который раз стирая стекающие по лицу капли дождя.
Иван взял себя в руки, сжал кулаки, и направился к напарнице, за новой порцией пыток. Он встал рядом на обрывистом берегу, опустил плечи и обреченно вздохнул.
Он смотрел на покосившийся, старый причал, который то и дело захлестывали волны, на привязанную к нему лодку, в которую сквозь щели уже прилично натекло воды, и боялся поднять глаза. Боялся увидеть новые, кошмарные детали ее увечий. А они каждый раз были разными. Знакомыми, поскольку Иван на своем долгом веку повидал много изувеченных тварями тел, но от того не менее пугающими. Пугающими потому, что они были на лице той, которую он, когда–то безумно любил. Любил и погубил. Погубил в тот самый момент, когда с легкостью взял заказ на заведомо опасную охоту. Погубил тогда, когда упустил ее из виду в густых зарослях и более не смог найти.
Он рыскал в тумане в ее поисках, слышал ее зов, но стремительно теряя силы, брел все время не туда.
Но он не помнил, как в полуобморочном состоянии добрел до лодки, как отчалил. Плыл ли он сам, или его просто унесло течение, Иван тоже не помнил. Сути это не меняло. Он струсил. Он предал. Он выменял свое жалкое существование взамен на любовь. Он купил свою жизнь ценой ее смерти.
– Ваня, – мягко позвала напарница.
Иван не ответил, он зажмурился, и судорожно выдохнув, внутренне сжался в комок.
– Ванечка.
Стиснув зубы до скрипа, от чего на широкой челюсти вздулись и заиграли желваки, он открыл глаза и готовый ко всему, что угодно посмотрел на нее.
Вместо ожидаемого испуга, Иван растерялся от удивления. Лицо Нади было свежим и чистым. Никаких увечий, гнили, торчащих костей и рваных ран. Надя улыбалась. Она просто улыбалась.
– Плыви, – сказала она качнув головой в сторону качающейся на волнах лодки.
– Но… – он не знал, что ответить, впервые она его отпускала. – Наденька, плывем со мной? – Справившись с собой, позвал Иван, протягивая ей дрожащую руку.
– Нет, – покачала она головой, и улыбка Нади стала грустной. – Прощай!
– Надя, – Иван рванулся к ней, но натолкнулся на прозрачную стену. – Надя!
– Уходи. Тебя ждут. Плыви.
Иван оскользнулся, и едва не свалившись в реку, съехал по склону на причал. Он рванулся обратно, к ней, и опять натолкнулся на невидимое препятствие, которое оттеснило его к лодке.
– Плыви, – повторила она.
Она его отпускала, но от того не становилось легче. Теперь, смотря на ее печальную улыбку, он чувствовал себя еще гаже, чем всегда, когда вспоминал о своем предательстве. Иван был опустошен. Под прощальным взором ее глаз хотелось покончить со всем этим. Шагнуть в реку и одним вдохом набрать полные легкие воды.
Ноги будто повинуясь чужой воле ступили с перекошенного причала в лодку. Он отвязал веревку, взял весла и стал усиленно грести. С каждым гребком берег неправдоподобно быстро отдалялся, а Иван все никак не мог оторвать глаз от ее лица, пока берег полностью не заволокло туманом.
Он потерялся в этом густом молоке. Из рук исчезли весла, исчезла лодка. Мастер подался вперед и наткнулся на препятствие. Скрипнуло. Это была калитка. Отворив ее, он прошел вперед. Белое марево исчезло, растворилось, будто и не было его.
Был теплый, солнечный день, Иван очутился посреди маленького дворика паромщика Потапа. Первое на что наткнулся взгляд: на скуластенькое личико Марьи. Мастер вспомнил его неожиданно отчетливо. В продолжение этого сна она вновь кушала спелое, сочное яблоко, покачивая стройной ножкой. Черные волосы ласково развевал легкий ветерок, а за ее спиной, у избы, раскинулся калиновый куст, на котором безмятежно чирикал и чистил перышки воробей.
Тихий, ласковый ветерок, будто сорвался с цепи. Стал порывистым и злым. Калина качнулась и точно когтями заскрежетала ветвями по стеклу маленького окошка. Волосы Марьи разметались по лицу. Выскользнуло из руки надкушенное яблоко и покатилось Ивану под ноги. Испуганный воробей пустился в крик, стал биться о темное стекло. На стекле блеснули алые капельки крови. А после, при новом ударе о стекло он и вовсе свернул себе шейку. Его скорчившееся тельце, разметав крылышки, упало Марье на белоснежный подол и задрожало.
Под безжалостными порывами ветра заскрипела старая яблоня над головой. Уносились вдаль сорванные листья, осыпались красные яблоки, исчезая в стремительно жухнущей траве. Солнце скрылось за черной тучей. Небо заволокла угрожающе темная мгла. Марья, сложив руки лодочкой, подобрала замершее птичье тельце, и в ее ладони хлынул настоящий багровый поток. Веером сквозь ее пальцы он пролился на подол, и на белом сарафане распустились алые цветы.
– Ваня, – позвала она, протянув мастеру наполненные кровью ладони. – Ваня, что делать? Ваня помоги!
Ветер сорвал с ее лица спутавшуюся вуаль волос. Но вместо тонких бровей и карих глаз, скрытых в тени трепетных ресниц, аккуратного, чуть вздернутого носика, и алых, чувственных губ, Иван увидел ужасную кровавую маску. Сплошное багровое месиво венчала огромная, рваная рана, оголившая белизну кости. Тонкая шея была изувечена, а горло изорвано в клочки.
***
Крича имя Марьи, Иван очнулся и с сумасшедше стучащим сердцем вскочил на ноги. На него с непонимающими лицами смотрели завтракающие Юра, и псеглавец Болдырь, который тоже заночевал в маленькой избушке знахарки. Они замерли с ложками у ртов, но Юра, привыкший к внезапным вскрикам мастера во сне, тут же отправил кашу в рот и со словами «А дальше» перевел внимание Болдыря на себя.
– Мне страсть как не хотелось ввязываться. Но сектанты эти даже огнестрела не признававшие, не смогли бы отбиться от банды. Достал я винтовку, а оптика у меня отличнейшая, еще до катастрофы сделана была. Короче, пока они поняли, что их отстреливают, будто в тире, уже четверо Матушку обнимали, да кровушкой потчевали. – Порыкивая отвечал кинокефал, искоса посматривая за безмолвно выходящим из избы Иваном.
Сон выветрился окончательно, но сердце не унималось, тяжело было на душе. Иван решил, что все же перепил с непривычки. Он окунул голову в стоящую у дома бочку с водой, вынул, тряхнул ею и окунул снова. Стало намного легче, но тяжесть в груди лишь притихла. Покидать Ивана совсем, она не собиралась.
Утерев воду рукавом, он направился к мотоциклу. Гром, в своей люльке, к которой казалось, уже прирос задницей, ибо нипочем не хотел ее покидать, привстал и завертел хвостом. Весь его вид выражал, что он готов ехать, пес поскуливал и с надеждой смотрел на Ивана.
– Погоди дружище, – потрепал Иван пса по холке. – Дела закончу, тогда накатаешься вдоволь.
Умный пес, понял, что ехать хозяин пока никуда не собирается тут же сник, и улегся. Обижено он смотрел на то, как Иван копается в багажнике.
Мастер извлек радиостанцию, и принялся жать тангету вызова.
– Просвирин–Просвирин, ответь, – повторял Иван и прислушивался к треску радиопомех. – Безродный вызывает Просвирина. Просвирин ответь.
Рация упорно молчала, но он вызывал вновь и вновь, пока наконец не раздался детский голосок.
– Пашута, Паш, как слышишь?
– Дядя Ваня, – обрадовался малец. – Дядя Ваня, плохо слышу. Очень плохо. Сплошные помехи.
Треск и писк забивал голос ребенка, и то, что он ему отвечал, Иван не столько слышал, сколько додумывал сам.
– Где дядька твой?
– В кузнице, дядь Вань. Сейчас, сейчас сбегаю.
– Жду.
– Привет теска! – спустя несколько минут пробился сквозь треск бодрый задорный голос. – Не уж–то коляска сломалась и костерить сейчас начнешь?
– Привет Иван! Твою коляску, поди, поломай. Ее даже пули не берут. Знал бы, кирасу заказал вместо нее.
– Знал бы, припрятал бы такой металл, да что уж терь. Зато зверюка твой терь как в броневозе, – хохотнул кузнец. – Не уж то соскучиться по нам успел? Аль не по нам?
– По вам, по вам, – ответил Иван. – Как вы там поживаете? О больных знаете уже, о бешенных?
– Поживаем хорошо. Слава богу, еще не добрались хворые до нас, но слышать слышали. Надеюсь, и не доберутся теперь. Ваших тут понаехало что саранчи. В обоих городах стоят, а вчера они еще и переправу накрыли.
– Кого наших? Паромщика взяли? – не понял Иван.
– Ха, этого пройдоху возьми, попробуй. Успел удрать. А ты что не в курсе? Ваших, мастеров, цельных две роты прибыло. Разогнали к бесовой бабушке городскую стражу, заняли казармы, теперь стерегут земли наши от хворых этих, да нечисть изничтожают. Князьки даже не пикнули, видать боятся тех хворых до икоты. А как взялись мастера места наши прочесывать, так висельников в три раза прибыло. Все деревья, стали, будто елки на новый год. Бандиты и ворье со страху вглубь лесов ушло.
– Да ну, – удивился Иван. – Точно наши? Мы ведь не дружина, жулье всякое ловить.
– Я тоже так думал, пока сам облаву не увидел. Ваши. Все в мастерских мундирах и с клеймами на руках. Извини, конечно, но отморозки полные. Лица каменные, глаза пустые. Аж мороз по коже.
– Чудно, однако, – почесал Иван мокрую голову от таких новостей. – А как там Марья, не знаешь?
– А я все ждал, когда спросишь, – опять хохотнул кузнец. – Три дня назад Пашутку вот от соплей лечила. А сегодня с утра вроде как с лекарским обозом уезжать собирается. Может уже и уехала.
– Куда уезжать? – удивился мастер, но кузнец его не расслышал. – Говорю, куда она уезжает?
– Да, поди, тебя искать. Ох Ванька, че ты с бабой сделал. Сама не своя, печальная вся. Ходит мрачнее тучи. Все по тебе сохнет.
– Да ну, скажешь тоже. Наверное, забыла уже обо мне, – глупо улыбаясь ответил Иван.
– Как же. По тебе тут пол заречья сохнет, а другая половина ненавидит, – подстегивал кузнец. – Слушай, теска… – Помехи окончательно испортили радиосвязь.
– Что? – кричал Иван, – Что? Повтори, я не разберу никак. Иван.
За усилившимся треском и нарастающим писком уже не возможно было что–то разобрать. Мастер, прищурив глаз, посмотрел в небо, на выкатывающееся из–за соседней крыши солнце.
Опять магнитная буря, что ли?
Зачастили они в последнее время. Две недели как северное сияние было в последний раз. А ведь до нового севера далеко. Не к добру, ох не к добру оно. Бушует солнышко.
Он вытащил из станции на всякий случай батарею, отсоединил все полагающиеся на такой случай контакты, и сложил рацию в защитный чехол. Хотя от сильной вспышки, и он не спасет. И накроется радиосвязь снова на долгие месяцы, пока технократы не создадут новые детали для ретрансляторов. Да к тому же придется раскошелиться на починку рации, что в последние годы из–за вспышек, ломалась с завидной частотой.
Забросив станцию обратно в багажник, Иван сел на крылечко и в гудящей голове заметались мысли, что только усилили чувство тревоги.
Куда же ее понесло, а? Время ведь неспокойное. Сидела бы дома. Черт побери, что там за обоз еще? Неужели дела совсем плохи, и даже для Обительских лекарей объявили общий сбор? Хотя обоз всегда с отличной охраной. Нужно поскорей разделаться с работой, и дуть в Обитель. А если мы разминемся? Марья, где же я тебя потом найду?
Мастер и сам опешил от последней мысли. Все время в пути от раздумий о ней, Ивана постоянно отвлекала череда событий. Но вот сейчас, наконец, оформилась плававшая на краю сознания мысль. А ведь он давно все решил.
Доставить Юрку на аттестацию, а самому, что есть духу пуститься в обратный путь. К ней.
В ученике он был уверен. Слишком долго он таскал парня с собой и научил всему, что знал сам. Он не мог провалиться, да и участие в Большой Зачистке тоже пойдет в зачет. В том, что Юра станет мастером, сомнений не возникало.
Скрипнула рассохшаяся дверь избушки. На крыльцо ступил Болдырь. Он присел рядом и по–собачьи скульнув, зазевал во весь клыкастый рот. Гром, завидев его, тут же выскочил из коляски, протрусил через маленький дворик, и уселся меж ним и Иваном. Болдырь потянулся его погладить, но угольно черный пес клацнул зубами, и, придвинувшись поближе к Ивану, утробно зарычал.
– Тихо гром, – погладил Иван пса. – Ты чего?
– Да ревнует он. Да песья морда? – улыбаясь, оголил клыки Болдырь, на что Гром заворчал и уткнулся мордой Ивану в бок. – Ты чего мастер задумчивый такой? – пророкотал он, почесав совсем недавно зарубцевавшийся шрам, на покрытой короткой шерстью морде.
– Да вот новости перевариваю. Знакомый поведал, что мастера ротами теперь разъезжают. – Лукавил Иван.
– Ты в каких лесах бродил? – удивился кинокефал. – Как эта петрушка с бешенными началась, так они пришли в столицу, вытребовали здание под управу и расквартировались в казармах. Теперь у них там основной гарнизон. Вместе с дружиной казармы делят. Да и не дружина они теперь, а придаток к мастерским бойцам.
– Действительно. Засиделся я в лесах, да степях. Многое я упустил, а вот теперь многого не понимаю.
– А что тут понимать? В этих местах столько нечисти развелось, да этих бешеных, что князь Никита, с распростертыми руками принял мастеров. Горожане их парадом встречали, с подарками и цветами. А один из них теперь советником при Солеварском князе. Так–то.
– Ты мне скажи одно, – задумчиво спросил Иван. – Они Обительские, или Орденские?
– А ты сам то? Клейма у вас одинаковыми так и остались. Мундиры только разные. Но не ты, не подмастерье твой, их не носите. Да и значка при тебе я не видел.
– Я выпускник Обители, – с некой ноткой гордости произнес Иван. – А мундир мой тварь одна пять лет назад сожрала. Правда подавилась значком да издохла дуреха.
– Я так понимаю в страшных муках? – хохотнул псеглавец. – Нет, Иван. Те, что сейчас стали в городах не ваши. Орденские. Простому люду пофиг, чьи вы там выпускники. Главное, что мастера, а значит, нечисть изловите и прикончите по любому. Да и я в ваших терках не знаток. Обитель. Орден. По мне так все едино. Одно дело делаете.
– Да нет у нас с ними терок, – пожал плечами мастер. – Они, в основном у себя в княжестве по лесам бродят, да по тем регионам, где не ходим мы. Редко, когда пересекаемся. Но сейчас они как–бы в наших угодьях.
– Каких ваших? – иронично протянул Болдырь. – Не смеши мастер. Из Обительских, только ты один, тут и околачиваешься. Все ваши давно в Обители. Не обижайся, но как псы побитые, поджав хвосты от кукловодов попрятались. А людей на кого оставили? Нечисть кто уничтожать будет? Пускай жрут честной народ, главное свои жопы спрятать за Обительской стеной? Я считаю, что правильно они перехватили инициативу. И можешь мне в морду дать, но большинство твоих братьев, ко всему еще, и редкостные мудаки.
Как не обидно было признать, кинокефал прав. Тут просто наводнение из всякой нечисти, а все его братья будто ошпаренные помчались домой.
Болдырь поднялся и, не смотря на зарычавшего пса, протянул руку задумавшемуся Ивану.
– Ладно, Мастер, бывай что ли. Пора мне. Буйны головушки, ждут.
– Бывай брат, – встал Иван и пожал псеглавцу руку. – Если понадоблюсь, мой позывной знаешь. Где бы ни был, всегда на выручку приду.
– Да что ты как маленький. Забудь, – отмахнулся кинокефал. – Не должен ты мне. Успеха тебе брат!
– Не забуду. И тебе крупной добычи, брат!
Псеглавец поправил седло и вскочил на коня. Махнув на прощание рукой, он неспешно поехал в сторону въездных ворот. Иван сидел, смотрел, как Болдыр ругается с охраной, которая не хотела открывать ворота, и задумался, про Орденских мастеров. Откуда их столько? Неужели Мирное княжество создало резерв на случай нового инцидента, подобного «Большой Зачистке»?
Этот эпизод новой истории, даже бывалые мастера вспоминали с содроганием. Шутка ли, за один день полегло три четверти всех охотников разных выпусков и поколений. А простой люд так и вовсе молил всех богов, чтобы подобное не повторилось больше никогда.
Как–то слишком все подозрительно. Орден создает резерв, и вдруг он так, кстати, пригождается во вспышке этой таинственной эпидемии.
Иван всегда скептически относился к бойцам параллельной школы, что гордо именовала себя «Орден». Не то чтобы он был против, или не любил конкурентов, что могли отнять кусок хлеба. Нет. Просто ему было их жаль. Эта школа создавалась не в лучшие для людей времена. От безысходности.
Чуть более сотни лет назад, случился кризис. Почти перестали рождаться дети с необходимыми для мастера способностями. Изредка слабые экстрасенсы, а медиумы так вообще перевелись. Те одаренные, которых удавалось отыскать, владели критически минимальным уровнем способностей. Обитель пустела. Выпускники быстро гибли. А численность всевозможных тварей тем временем неуклонно росла.
Едва вставшее с колен человечество, снова оказалось на грани истребления.
Тогда один из наиболее уважаемых менторов, Владислав, предложил Братству вернуться к истокам. Ведь одаренных стали принимать всего две с половиной сотни лет назад, а до этого братство было просто военизированным обществом охотников–специалистов.
Но еще ранее, на заре создания братства, они и вовсе занимались только истреблением расплодившихся каннибалов, бандитских шаек, и еще очень редко появлявшихся перерожденных. Это теперь перерождение стандартный процесс, тогда–же это было редкостью.
В те времена появились и иные проблемы. Существа иного рода. Неизвестно откуда попавшие в этот мир монстры, такие как аспиды, оборотни, и множество других существ, что словно сошли со страниц сказок, мифов и модных во все времена страшилок. А с тем, землю стали оккупировать, словно освободившиеся от неизвестных оков стихийные существа и духи. И боролись с ними не одаренные, а обычные люди и кинокефалы.
Владислав, предложил, параллельно с обучением «одаренных», создать курсы для обычных детей. Набирать наиболее сильных и выносливых, и делать ставку не на способности, а на грубую силу и отточенный профессионализм. По его мнению, они должны были не менее эффективно истреблять тварей, полагаясь не на экстрасенсорные способности и зарождающееся в то время примитивное колдовство, а силу, смекалку и ум.
Как не странно, его поддержали. В менторском составе случился раскол. Консерваторы предлагали лишь немного подождать, кризис вот–вот окончится. Приверженцы Владислава, в свою очередь уверяли, что опасно тешить пустые надежды, тем временем, пока возрастают силы зла.
Консерваторы перечили, заявляя, что не собираются тратить время и силы на эту бестолковую затею. Ведь мир давно изменился и в первую очередь одаренность приводит к результатам, а обычные охотники обречены.
Тогда Владислав дерзнул обратиться к трем старейшинам, главам братства, с просьбой дать согласие на создание новой школы, вне стен обители, дабы там воспитывать новых охотников которые, тем не менее, имели бы не меньше прав, наряду с выпускниками Обители.
Как не странно, но он получил согласие и благословление. К тому же, Владислав имел весомый козырь в рукаве. Он являлся мужем младшей дочери, князя Георгия, что правил в те времена одним из наиболее больших и укрепленных городов Мирный, который, ширился и превращался в настоящее княжество.
Из этого следовало, что со стороны братства не будет совершенно никаких затрат на строительство и содержание школы. Вся материальная база всецело ложилась на плечи тестя Владислава, а вот Братство в свою очередь получает некие бонусы и поддержку, со стороны крепнущего государства.
Так и появилось новое отделение, школы мастеров. Долгие годы там обучали и выпускали в свет неплохих бойцов. Но все же реальность была такова, что они сильно уступали выпускникам Обители.
После случилась некая мутная история с экспериментами над учениками. Вроде как при помощи медицины и манипуляций с организмом, из них пытались сделать идеальных охотников на тварей. Единственный достоверный слух, который дошел до Ивана, был о том, что их мастерам, удаляли надпочечники, дабы лишать страха. Историю эту постарались замять, но отношения между школами похолодели, а со временем, Обитель и вовсе отреклась от своего отделения, которое в последующем и назвало себя Орденом.
В который раз, взвесив все за и против, Иван решил, что прав собакоголовый, не стоит заморачиваться по поводу Орденских. Неспокойные настали времена. Одно дело делают. А лично ему сейчас и без того хватает проблем и тревог.
В избе мастер вдруг опомнился. Подмастерье то, жив здоров. Парень был бодр и свеж, будто бы и не лежал вчера бесчувственным бревном. Значит ничего страшного. Взяла бабуля его на пушку. Навязала работу.
– Ты как себя чувствуешь–то? – спросил он попивающего ароматный, травяной отвар Юру.
– Отлично, – отвечал парень. – Будто спал неделю. Силы распирают, хоть сейчас в бой.
– У меня два вопроса. Что это было в лесу? И откуда у тебя эти руны на груди?
– Ну, понимаешь Вань, там, в лесу я вдруг понял, что могу воздухом управлять. Будто шепнул кто. Сам не поверил, когда получилось. А после контроль потерял, – словно ни в чем не бывало, ответил подмастерье, прихлебывая отвар. – А руны эти. – Он приложил руку к груди. – Это все, что осталось у меня от Осинки.
– Ее проделки значит. Смотри, как бы твои заигрывания с неизвестной силой до беды не довели. А ты не думаешь, что не от добра твоя сила? Не боишься?
– Вань, я не верю, что она хотела мне зла. Ну не могла она. Понимаешь?
– Наивный ты еще. Мало ли чем это обернется.
– Я верю, что это не зло. Я чувствую. – Юра с серьезным видом посмотрел на наставника. – Но если что… Короче если что–то со мной будет не так… Ты понял Вань. Только так, чтобы это было быстро. – Сник подмастерье.
–Ты дурак совсем? – озлился Иван. – Где только ерунды такой набрался? Где вычитал, спрашиваю? Опять дешевой бульварщины начитался? Брось фигню городить. Разберемся. Знахарка наша должна что–то по этому поводу знать.
– Вань. Если честно, я сам побаиваюсь, – с дрожью в голосе сказал ученик. – Смотри.
Юра щелкнул пальцами, и словно с огнива с них сорвались искры. Он щелкнул вновь, и над рукой повис огонек. Подмастерье развернул ладонь, и огонек превратился в огненный клубок.
Иван словно завороженный, уставился на огненный шар, повисший над раскрытой ладонью. Огонь вращался и закручивался в тугой клубок. Казалось, рыжая змейка скручивается и вьется в этом клубке. Мастер протянул руку, но тут же одернул обратно. Клубок источал нестерпимый жар, который, впрочем, Юру никак не волновал. Подмастерье хлопнул в ладоши, и клубок исчез.
– Когда научился? – хмуро поинтересовался Иван.
– Не учился. Просто захотел и все, – ответил Юра и поджал губы.
– Что еще можешь? Дождь, грозу вызывать? Град, ураган?
– Не знаю, – подернул парень плечами. – Попробовать?
– Нет. И вообще, не заигрывай с тем, о чем, мы пока не знаем. Спалишь бабке избу, – улыбнулся мастер, чтобы нахмурившийся парень расслабился. – А тут, между прочим, за это на кол сажают, причем без смазки. Кстати. Где хозяйка наша?
– Так утром, пока вы спали, ее забрали, вроде как на похороны.
– Ясно. Так. Огонь не разводить, и силой не баловаться. Пойду, поищу хозяйку нашу. Все ясно?
– Принял наставник, – ответил подмастерье и воровато сунул руки в карманы штанов.
Искать и выяснять где хитрая старуха не пришлось. Едва выйдя из дома, Он заприметил спешащих вниз по улице, судачащих на ходу людей. А у нас ведь как? Похороны тоже своего рода развлечение. Одним языки почесать, да косточки поперебирать покойному. Другим поесть да выпить на дурняк. Всего–то, пару добрых, но зачастую не искренних слов сказать об усопшем. Кому горе, а кому повод брюхо на халяву набить. Эх, народ.
Бабушка–знахарка, сидела около добротного домика, под калиновым кустом. Весь двор был заполонен народом, что разбившись на группки, тихо шушукался и что–то обсуждал. Увидев калину, Иван вздрогнул. Опять всплыла вроде как утихшая тревога о Марье. Мастер постарался ее унять, переключившись на не столько злость, сколько обиду на обманувшую его старушку.
– Здравствуй бабушка, – ехидно поздоровался он, присаживаясь рядышком.
– Здравствуй–здравствуй мастер, – так же ехидно ответила она, положив подбородок на корявую клюку. – Как твоя головушка?
– Хорошо. Как и подмастерье мой. Что ж ты бабуля меня обманула? Работу вот навязала, к которой я понятия не имею с какой стороны подойти. А между тем с парнем–то все в порядке.
– Я тебе навязала? – натурально удивилась знахарка, вздернув выцветшую бровь. – Я предложила, а ты согласился. Все честно, – заулыбалась она. – Я ведь сказала, что парень твой не помрет. Жив–здоров, как видишь. – Она понизила голос. – И силен к тому же, как десяток волов.
– Так что ж с ним на самом деле? Что с рунами этими?
– Не сейчас Иван, – строго ответила она.
– Снова мутишь бабуля? Так и будешь за нос водить пока дело не сделаю?
– Не сейчас сказала, – отрезала знахарка. – Аль ты забыл куда пришел? У людей горе. – Укоризненно покачала она головой. – Дома все расскажу. А сейчас не время. И кстати, хорошо, что ты пришел. Ты мне понадобишься.
– Опять работа? – вздохнул Иван.
– От которой грех отказываться. Нож заговоренный вижу с тобой. Это хорошо. А вот колечко ты на время сними. Сними–сними. Отдай пока сестре хозяина покойного. Ему с нами нельзя.
Иван понял, к чему клонит бабуля. Ему предстояло участвовать в процессе погребения, который за последние века очень изменился. С тех пор как Мать Сыра Земля перестала мертвецов принимать. Точнее принимала она их с большой охотой, да вот выталкивала вскоре. А с тем, что из этого выходило и приходилось бороться мастерам.
– Права карга старая, – послышался кряхтящий голос, словно издалека. – Нельзя мне с вами. Хозяина нет в доме. Тело пусто. Я лучше тут побуду. А то притянет меня оболочка пустая, не обрадуешься потом.
Иван не стал спорить ни с вредным полтергейстом, не со знахаркой. Он снял кольцо, отдал указанной печальной женщине с отчетливыми дорожками от слез на бледных щеках и вернулся к бабуле.
– Я–то тебе зачем? – спросил он присев обратно. – Что с покойным не так?
– Беда с ним, Иван, – понизила голос она. – Самоубивец он. Ты знаешь, что Мать таких больше всех… Даже не знаю, любит или ненавидит. Чем считать переродство. Нет первых признаков разложения. И не коченел он даже. Сейчас лежит в бане на верхней полке, подальше от полу.
– Может и не мертвый он вовсе? Вдруг летаргия у мужика случилась? А его возьмут да укокошат в процессе погребения. Бывали ведь случаи уже.
– Нет. Мертвый он. Борька со знанием дела вешался. Сломана ли шея, не скажу, а вот подъязычная косточка–то сломана, да трахея смята. Так, что выжить он не мог. Сама проверила. Да и висел долговато, пока его искать бросились. И спьяну ведь Вань. Алкаш он. Снова пакость эта невинную душу загубила. Надо, надо эту гадость уничтожить Иван. Не–то не хворые, так паразиты весь поселок изведут.
– Согласен, – вздохнул он.
– И кстати, ты к вдове хорошенько присмотрись.
– А с ней то, что?
– Ты просто понаблюдай, а мы твои наблюдения обсудим потом.
– Хорошо, – недовольно вздохнул Иван.
В бане пахло ладаном и дымом тлеющих ведьмовских трав, к которым примешивался запах прелой древесины пополам с застарелым жиром. Покойный лежал на верхней полке, видимо, в чем был, когда умер. Маленькое оконце, почти не освещало помещение, и потому был зажжен электрический свет.
Одиноко висящая под потолком, электрическая лампа, некогда утраченное чудо, с подъемом новой цивилизации возрожденное из небытия, помигивала, и светила то ярче, то затухала до яркости свечи.
– Небось, опять лупоглаза в турбину засосало, – проворчала с трудом вошедшая старушка, щурясь на мигающую лампу. – Чтоб им сухо было паразитам. – Погрозила она ей клюкой.
Вошедшая со всеми в помещение женщина, с опухшими от слез глазами и серым, измучанным лицом на это никак не отреагировала. Она смотрела бессмысленным взглядом, на серо–синее лицо мужа. Бледные губы ее задрожали, на глазах появились слезы. Она всхлипнула, сжала кулаки, удерживаясь от рыданий. Было оживший взгляд, вновь погас и потупился. Будто приговоренная к казни, и знающая о том, что не миновать сей участи, она встала у стола, приготовленного для омовения покойника.
– Иван, – еле слышно, одними губами позвала старушка. – Включай.
– Что? – не понял он.
– Что ты как дитятко ей богу. Ты мастер или где? – тихо прошамкала она.
Ему, наконец, дошло. Потирая виски, Иван зажмурился и с большим трудом перешел к иному взгляду. Далось это трудно. Мастерам нельзя так пить. Доказано было, что крепкий алкоголь подавляет и понемногу притупляет их способности. Загудела, закружилась голова, стрельнуло в мозг, зашумело в ушах, и мир преобразился.
Все заполнили энергетические потоки. Холодные и вяло текущие в жене покойного, на которой к тому же, прикрепился самый крупный из виденных ранее, паразитов. Не смотря на возраст старенькой знахарки, в ней бушевали мощные, горячие потоки. Только в лежащем на полке трупе энергия отсутствовала совсем. На голове покойника мастер разглядел остатки паразита. Он был мертв, как его жертва, и теперь растворялся, превращаясь в фундаментальный элемент вселенной: эфир.
14. За гранью.
В округлом каменном мешке, все пропахло гарью от вставленных в ржавые держатели коптящих факелов. Звонкий перестук капели, заглушило множество шагов и шорох серых балахонов. Несколько фигур столпились в центре комнаты, тихо переговаривались и посматривали на входящего последним кукловода.
– А нельзя было найти подвал почище? – послышалось из темноты капюшона наиболее крупной фигуры.
– Вечно тебе все не нравится, – произнес рядом стоящий, неотличимый от остальных, владелец серого балахона. – Бальный зал сегодня занят.
– Можно в корчме собраться, – послышалось от дальней стены. – Я такую корчму знаю. Там такие девчонки.
– Тихо! – недовольно прошипел кукловод. – ОН идет.
По крутым, каменным ступеням спускалась еще одна фигура в таком же, как и у всех одеянии. Все засуетились. Выстроились полукругом, преклонили колено и в почтении склонили головы. Последним, встав в центр комнаты, последовал примеру остальных и сам кукловод.
– Приветствую, дети мои! – властным голосом произнес вошедший магистр, остановившись на последней ступени. – Рад приветствовать новообращенных! – Не проронив ни слова, присутствующие поднялись с колена и приложили кулаки к левой груди. – Я не буду напоминать, что мы встали на опасный и тернистый путь. Много еще придется пролить крови, и измазаться в ней по локти. Но это дети мои, оправданные потери, и оправданные жертвы. От наших действий зависит наше, и всеобщее будущее. Мы должны. Обязаны не допустить иного развития истории. Это приведет к порабощению и концу нашего рода. Вы готовы проливать кровь невинных?
После вопроса магистра, кукловод обернулся, смотря на молчащие фигуры, сжимая в широком рукаве остро отточенный стилет.
– Да, отец, – хором ответили присутствующие.
– Вы готовы устранить неугодных? Будь то ваш брат, сестра, мать или отец? – спросил глава.
На сей раз ответ прозвучал менее стройным хором. Но убивать, кого–либо из колеблющихся кукловод посчитал лишним.
– Тогда дети мои, примите мое благословление на эту трудную борьбу. Наша операция вступает в новую фазу. Теперь, когда силы противника рассредоточены в нужных местах, подальше от зоны наших интересов, мы начнем более масштабную чистку. Мы единственная сила, что, не обозначая себя, должна сдержать натиск нависшей над всеми опасности. Мы и только мы, не предали свое дело. И только нам по силам удержать равновесие и порядок. Во имя развития и процветания наших потомков. Вы готовы сложить голову, ради этой священной цели? – воскликнул магистр, сжав крепкий кулак и воздев его над головой.
– Готовы! – прозвучал стройный ответ, и кулаки адептов вознеслись к сырому своду.
– Мы праведны в своей борьбе! Сами боги ведут нас за длань на эту войну! И только нам, будет дана победа! Отныне у вас больше нет лиц, – обведя всех крепкой рукой, сказал магистр. – Праведным воинам не нужна слава. Нам нужна только победа. Победа любой ценой! Примите же эти маски, и носите их во славу нашего дела. Никто не должен быть узнан во время свершений. А кто нарушит этот обет тому…
– Смерть!
Магистр сошел со ступени, отошел в сторону, и адепты двинулись к выходу. Каждый проходящий мимо него, получал из рук кукловода маску.
Ничего особенного эти маски собой не представляли, и являлись обычным овалом, с прорезями для глаз. Сделаны были из плотного материала, который покрыли крепкой скорлупой от яиц аспида. Все одинаковы, без особых различий.
Когда из виду исчез последний из адептов, кукловод приблизился к магистру.
– Все маски приведены в норму? – спросил он, протянув руку к скрытому тенью капюшона лицу кукловода.
– Да… – голос кукловода стал ломаться, изменился, и он ответил своим естественным, женским голосом. – Да отец. При не санкционированном снятии половина тела носителя превращается в кровавый фарш. Каждая маска отслеживается парой операторов, что сменяют друг друга.
– А это еще зачем? – не понял магистр.
– Я решила дополнительно нас обезопасить. Ведь обозначить себя можно не снимая маски. Ведьмы будут следить не только за перемещением, но и за тем, что и кому говорит адепт.
– Ты предусмотрительней, чем я думал. Я в тебе никогда не ошибался, – похвалил он ее. – Что там со списком?
– Из неугодных мастеров, остались только трое. Безродный, Сифон и Хмык. Сифон помешан только на своем деле, потому не вижу смысла в ликвидации. Ва… Безродный и Хмык слабосилки. Безродный сейчас находится в рыбачьем поселке близ столицы, замкнутый эпидемией. Местонахождение Хмыка в данный момент неизвестно. Мне кажется, Иван не опасен.
– По поводу Сифона согласен. Хмыка нам пока не достать. Но Безродный должен быть ликвидирован. Пусть и случайно, но он уже несколько раз вмешивался в наши интересы. К тому–же следует убрать его бойкого подмастерье. Шутка ли, этот сопляк в одиночку, с легкостью лишил нас трех неслабых агентов.
Женщина молча склонила голову. Она крепко задумалась. Магистр, понимая, в чем дело лишь улыбнулся и легонько приподнял ее голову за подбородок.
– Все никак не выбросишь его из головы? – с отцовской нежностью в голосе спросил он. – Не знаю, чем Иван так запал тебе в душу. Но ты должна. Понимаешь? Я тоже иду на жертвы. Я предал всех и мне не легче, чем тебе.
– Я не смогу, – тихо ответила она.
– Понимаю. Тебе тяжело это сделать. Но, по крайней мере, ты не обязана ликвидировать его собственноручно. Уверен, у тебя еще есть в запасе должники и отличные исполнители. Ты ведь осознаешь, что все висит на волоске?
– Да отец. Но как Иван может нам помешать?
– Девочка моя, подумай сама. Ты ведь хорошо знаешь этого мастера. Он соткан из противоречий. Он, не задумываясь, нарушает законы Братства, если считает, что они в том или ином случае противоречат его внутренним устоям. Мастера его недолюбливают и считают чудаком. Не единожды его обвиняли в сочувствии, а порой и содействии стихийным. И каждый раз ему удавалось избежать петли.
Безродный не станет смотреть на наше дело сквозь пальцы. Стоит Ивану поднять волну, и за ним пойдут многие. Для людей он герой «Зачистки», тот, кто шел на смерть ради их безопасности. Его будут слушать, и воспринимать всерьез. И потому Безродный и его щенок, должны исчезнуть.
Женщина по–прежнему молчала. Она отвела взгляд в сторону.
– Иван слишком своенравен, – настаивал магистр. – Пусть все его считают недалеким простаком, но ты знаешь, Иван ни за что не станет в наши ряды и не позволит помыкать собой. Нам нечем его прижать, заинтересовать, да и в отличие от его братьев, купить его не получится.
Мастер, которого не интересует слава, а деньги лишь время от времени полезный мусор. Белая ворона в стае жадных стервятников. Он достоин как минимум уважения. Но, в нашем случае, это его приговор. Мы должны разменять эту пешку как можно скорей.
– Я с ним покончу, – горестно вздохнула женщина. – С ними.
– Молодец девочка моя. Я в тебя верю. Сейчас наша миссия выше наших чувств, – он отечески погладил ее по голове. – Как обстоят дела с нашими временными союзниками?
– Леший из Заречья вышел победителем… конечно же не без нашей поддержки, из трех схваток, и теперь в его власти почти весь лес. Болотные жители нас по–прежнему отвергают. А вот Влад, кем бы он ни был, кажется, слишком заигрался. Его сила и влияние за последнее время сильно возросли. Число его зараженных марионеток перевалило все рассчитанные нормы. Они бесконтрольно шатаются по большой территории, сея хаос и разоряя поселки.
– Хаос и террор как раз то, для чего мы с ним связались. Без хаоса не будет порядка. Но ты права. Этот таинственный Влад, выходит из–под контроля. Пора от него избавляться.
Женщина вновь задумалась.
– А что, если использовать Безродного? Я знаю, как разменять его с пользой. Прикрываясь своенравным мастером, мы можем разведать ситуацию, и если удача нам улыбнется, столкнуть их лбами.
– Хм, двух зайцев… Но мне кажется это рискованно. У Ивана не хватит сил.
– Вы знаете, что Влад, живо интересуется сильными одаренными. Стоит его, как следует заинтересовать мастером, что способен справиться с кукловодом. Уверена, новость о мастере, уничтожившем такого сильного врага, уже разнеслась среди иных.
– Но ведь это был подмастерье.
– А кто знает об этом кроме нас?
– Допустим, Безродный каким–то образом достигнет цели, но мы ведь знаем, что Влад не просто нечисть, а нечисть довольно сильная и амбициозная. Пусть даже гипотетически он справится с Владом, кто ликвидирует мастера?
– Это уже моя забота. Иван, не смотря на опыт, по–прежнему по–детски прост и наивен. Он не будет ждать от ближнего удара в спину.
– Тогда одной проблемой меньше. И ликвидация Влада не бросит на нас тень пред нашими временными союзниками. Но как заставить Ивана следовать твоему плану? Уж слишком вычурная у тебя идея.
– Заставить Ваню будет не трудно. Зная его, я знаю, как устроить их встречу, – решительно заявила женщина. – Обратимся к классике жанра и банальным, но действенным клише.
Теперь задумался магистр, и думал достаточно долго. Кукловоду пришлось прервать его размышления.
– Отец, позволь я все спланирую, после свяжусь с нашими агентами, и дам им несколько указаний, которые приведут мастера прямиком к Владу.
– Действуй, – решился, наконец, магистр. – Но не забывай, все должно выглядеть так, будто это инициатива самого мастера. Нам не нужна шумиха, и тем более слухи о том, что мы причастны.
– Слушаюсь, отец.
***
Бесконечная, безграничная, бездонная пустота обволакивала и баюкала мастера, которого словно разорвали на куски. Ушла, растворилась боль, исчезла усталость, исчезли мысли. Иван сливался воедино с вечным «ничто». Больше не было страхов, чувств, переживаний и тревог. Лишь вечный покой, усыпляющий и растворяющий в себе без остатка.
Что–то изменилось. Иван почувствовал. Почувствовал присутствие. Кого? Чего? А, неважно. Так тихо, спокойно и хорошо.
Мягкая нежная ладонь легла в его руку. Какую руку? Кому? Зачем? Нет больше рук. И незачем они. Ничего больше нет. Лишь бесконечное погружение в ничто. Долгожданный покой.
– Иван. Не время. Ваня.
Нет Вани. Ничего нет. Нехочу. Устал. Теперь мне хорошо.
Свет. Свет в пустоте ослепительнее тысяч солнц. Если были бы глаза, то он бы ослеп. Но нет глаз. Ничего больше нет. Не существует.
Перед Иваном появилась красивая женщина. Красивая и властная, строго смотрящая из пустоты ясными, голубыми глазами.
Кто она? Не помню, не знаю. Я больше ничего не помню. Ничего не знаю. И нет никакого я.
Покой.
Стоп! Я ее никогда не видел. Но я ее знаю.
– Жанна, – с гигантским усилием произнес он.
– Да, Ваня, – она улыбнулась ему так искренне.
Сияние ее улыбки развеивало тьму. Жанна положила ладонь ему на грудь, которой вроде как уже и не было. Но он почувствовал. Иван почувствовал ее тепло, и почувствовал свое сердце, которое все еще билось. Ее тепло разливалось по нему, и оно отзывалось, стуча все громче, напористее и сильней. Иван ощутил себя. Ощутил свое тело. Оно все еще было. Никуда не делось. Но тьма бесконечности не хотела отпускать свою добычу она еще сильней стала затягивать мастера. Он не мог сопротивляться. Ведь там, в бесконечном ничто так хорошо. Спокойно.
Тепло источаемое ее рукой было сильней тьмы. Теперь его словно разрывало надвое. Ему хотелось этого блаженного покоя, что неотступно увлекал назад. И в тоже время он хотел дышать, податься вперед навстречу этому светлому прекрасному образу. Он окончательно вспомнил. Образу несчастной матери, невинной жертвы, убитой коварным и подлым мужем. Зачем она пришла?
– Ваня, не поддавайся покою. Не смей! Ты нужен. Ты нужен там, – говорила Жанна, вложив мягкую источающую приятное тепло ладонь в его вторую руку.
– Никому я там не нужен, – все еще не в силах сопротивляться покою безразлично отвечал он. – Бездарность, без рода и племени, кола и двора. И многого–многого–многого…
– Ты нужен мне. Нужен мне там, – ласково говорила она. – Таких как я будут сотни, тысячи, миллионы. Ты должен не допустить этого. Не дай злу до них добраться. Грядет великое зло, что искалечит, исковеркает, скомкает и уничтожит множество невинных душ.
– Что я, бездарь и слабосилок могу с этим поделать? Юра, он сильней меня. Он по праву займет мое место.
– Он тоже в опасности. Все, кто тебе дорог. Все, кого ты знал и любил, погибнут раньше отведенного срока. В муках. Твое время не пришло Ваня. Спаси хоть одну невинную душу. Для этого ты рожден. Слышишь? Ты не имеешь права предать свой долг перед богами и людьми!
– Но там так хорошо. Там спокойно, – оглянувшись в пустоту, ответил он. – Мама отпусти. Я устал.
Иван никогда не знал не отца, ни матери, но эту заботливую женщину, что не дает утонуть в покое, ему захотелось назвать именно так. Он почувствовал свои слезы. Они ручьями стекали по лицу.
– Мама, пожалуйста. Я хочу в покой. Там, на земле мне плохо. Мамочка, там одиноко, больно и страшно. Я больше не хочу. Не хочу! – ревел он словно маленький.
– Надо Ванечка, – она нежно погладила его по голове, затем легонько стерла с его щек слезы. – Тебя там любят. На тебя надеются. Тебя любят и ждут.
– Мамочка, – прильнул он щекой к ее ладони. К нежной, заботливой, материнской руке.
Ее забота придавала сил, наполняла его жизнью. И тьма больше не могла с этим бороться. Ивана отпустило. Он в полной мере ощутил себя полным жизни, здоровья и сил. Больше не хотелось покоя. Но и не хотелось, чтобы исчезло это новое чувство, которого никогда не знал. Чистой, исцеляющей и все побеждающей материнской любви.
Жанна повела его за руку за собой. Он не понимал вверх или вниз, назад или вперед. В месте без пространства и времени это все было бессмысленными понятиями.
– Но прежде чем ты вернешься, ты должен это увидеть.
Она вывела его из пустоты на площадь незнакомого, мрачного города. Вокруг были зараженные. Множество зараженных. Он испугался, подавшись назад, но Жанна его удержала.
– Не бойся. Нас не видят и не слышат. Тебя еще, а меня уже нет. Идем! – не выпуская его руки, повела за собой она.
Вокруг бесновались обезумевшие, зараженные неизвестной болезнью люди. У некоторых из них было оружие, и они стреляли по окнам высокого каменного дома. Дом показался странным. Углы его крыши плавно загибались к верху. Держась за руки, они прошли сквозь этих безумных стрелков, и пошли по мощеной камнем площади к этому странному дому.
В слепой зоне, в тени каменной стены, зараженные остервенело, рвали голыми руками мертвое тело в мастерском мундире и с упоением впивались зубами в оторванные куски. Жанна провела его мимо этого отвратительного пиршества, прошла сквозь дверь и увлекла его за собой. Не чувствуя преград он проник сквозь дверь, огромную баррикаду что ее подпирала и ведомый Жанной направился к залитой свернувшейся кровью лестнице.
На втором этаже, заваленном всевозможным хламом, битой мебелью и исписанной бумагой, у заложенного окна с автоматом в руках, сидел молодой парень в мундире послушника Ордена. Весь он был изранен, и испуган, но крепко сжимал в руках автомат, пока девушка в платье лекарки Братства туго забинтовывала его ногу.
Жанна вновь повела его к лестнице. Они поднялись этажом выше.
– Шурка, погляди, сколько я химии нашла, – обратилась девушка в лекарском платье к средних лет женщине в зеленой накидке. – Выйдет из этого, что ни будь?
Женщина покопалась в поднесенном ящике и отобрала несколько флаконов с разноцветными жидкостями.
– А–а–апчхи, твою муть, – выдала она, понюхав содержимое флакона. – Ф–у–у! – скривила она лицо понюхав другой. – На несколько бомбочек хватит, – вынесла она вердикт исследовав все флаконы. – Я еще на них чуть колдону, чтоб пуще горели.
– Шур, это конец? – вдруг изменившись в лице, спросила лекарка.
– Что ты, дуреха, – фальшиво улыбнулась женщина. – Через баррикады им не пробраться. Скоро наши подоспеют. Нас спасут.
– Но как они узнают? Связи ведь нет.
– За это не беспокойся. Все будет хорошо. – Погладила женщина по плечу молодую лекарку. – Ты лучше для шрапнели, что-то поищи еще.
Девушка тут же метнулась в одну из распахнутых дверей. Женщина длинно и судорожно вздохнула, сосредоточилась и стала, осторожно сливать содержимое флаконов в пустую бутылку.
Из соседней комнаты раздался гулкий выстрел крупнокалиберной винтовки. Женщина вздрогнула и едва не пролила жидкость себе на подол.
– Марья! Твою муть! Мы сейчас на воздух взлетим нафиг! Можешь хоть минутку не стрелять? – недовольно прокричала она.
– Не могу, – послышался до боли знакомый голос.
Вдруг все исчезло. И Иван вновь оказался в пустоте наедине с Жанной.
– Теперь тебе пора Ванечка, – ласково сказала она.
– Спасибо, – ответил растерянный мастер. Там на земле, у него вдруг появились неотложные дела, и жутко приспичило еще пожить. – Спасибо Жанна! Я хочу жить! Как мне вернуться? – вдруг заторопился он.
– Я проведу, – заулыбавшись, ответила она. – И не смей возвращаться до срока! – Жанна, поцеловала его в лоб, и внезапно грубо оттолкнула.
***
Глаза резал свет, их застила пелена, сквозь которую невозможно, что–то рассмотреть. Он часто заморгал. Пелена вроде как сошла. И не так уж ярко было. Рядом с кроватью, на стуле дремал Юра. Старушка–знахарка, сидела с забинтованной головой за столом, спиной к нему, и чем–то негромко скребла.
– Пить, – разлепив губы, попросил Иван.
– Неужто, – плеснула сухонькими ручками бабуля, обернулась и с искренним удивлением посмотрела на него. – Божечки! Очнулся! А мы уж готовиться начали, прости Господи и Мать сыра земля.
– К чему? – прохрипел Иван, осознав, что у него болит горло, и не только оно. Все тело отдавало дикой болью, словно его рвали на куски.
Проснулся подмастерье. Несколько секунд он протирал глаза, после встретился взглядом с наставником, который ему улыбнулся.
– Ванька! – радостно вскричал он и бросился обнимать лежащего Ивана. – Я же говорил! Я говорил, что тебя хрен, чем возьмешь. – Вопил он, над ухом оглушая до боли в голове.
– Юрка! Блин! Да больно же! – хрипел в ответ мастер. – Задавишь же охламон!
– Извини! Извини Вань, – отпустил он наставника и сел обратно на стул. – Я знал. Я верил. – Сквозь проступившие слезы проговорил Парень и утер нос. – Я знал, что ты не оставишь меня одного.
Даже боль отступила, сменившись счастьем. Он едва сам не заплакал. Права Жанна, светлая не смотря ни на что женщина. Иван раньше не понимал этого, просто воспринимал как должное. А сейчас понял, что его действительно любят, в нем нуждаются, он нужен в этом мире. Пусть, такой посредственный, но не бесполезный. Ему есть ради чего жить. И у него есть срочное дело.
– Мне нужно встать, – сказал он и попытался приподняться, но все тело прошибла такая боль, от которой едва не закричал.
– Нет–нет. Лежи Вань. Иначе придется тебя привязать, – обеспокоенно залепетал Юра.
– Парень дело говорит, – строго сказала бабуля, с трудом подойдя к кровати и сев на стул рядом с подмастерьем. – Будешь ерзать, спеленаем, «мама» сказать не успеешь.
– Мне срочно нужно, – с мольбой смотря на знахарку, прохрипел Иван.
– Ты рехнулся, или бредишь? – она посмотрела на Юру. – Может еще от шока не отошел? – Тот в ответ только пожал плечами. – Лежи болезный! Все что тебе в ближайшее время нужно, так это есть, пить и спать.
– И в туалет, – глупо поддакнул парень.
– И это тоже, – согласилась она. – Ты чего ж сотворил? Тебе жизнь не мила? Ладно, я старая уже, отжила свое. Бросил бы да уходил сам. Я б не осерчала. Так он расконтачивать полез. И как только наизнанку ударом не вывернуло? Ты ж сплошной синяк. Вены полопались, глаза вон как у вомпера красные. По всем законам тебе карачун прийти должон был. Ума не приложу, как ты вообще выжил, – со вполне искренним удивлением говорила знахарка. – Да и померли бы мы с тобой все одно, если бы не Юра. – Она взъерошила волосы на голове подмастерья. – Чуткий он у тебя. Прибежал, когда баню заперли и подожгли вместе с нами. Его конечно не пущали, так он пистоль выхватил и давай палить в белый свет. Даже в задницу Ульке попасть умудрился.
– Я не специально, – сник Юра. – Я ж не виноват, что она у нее такая здоровенная. Захочешь, не промахнешься.
– Ничо. Ей полезно. Меньше лавки отирать будет, какое–то время. Так вот распужал он толпу, да и успел нас вытащить. Так что ужасть как тебе повезло. Кстати, что за ерундовину ты под рубахой носил?
– Какую ерундовину? – не понял Иван.
– Такую, что в грудь тебе вросла. Я как в себя толком пришла, да давай тебя осматривать. Глядь штуковина, какая–то к груди тебе прилипла. Хотела отлепить, да не тут–то было. Ну, думаю приплавилась чоли. Стала ковырять, а она прям в тебе. Глубоко засела да мясом обросла.
Мастер, не веря старушке с трудом, скрипя от боли, притронулся к груди, и почувствовал пластинку чешуи. Попытался поддеть пальцем. Но к его удивлению этого не произошло. Напротив, он ощутил ее как часть себя. Почувствовал прикосновение самой чешуйкой.
– И что теперь? – устало, вздохнул Иван.
– Вот кабы я знала, – развела она руками. – Что оно вообще такое?
– Юра, расскажи. Мне трудно. Почему так горло болит?
– Да ты так кричал, когда тебя шарахнуло, что аж я в себя пришла.
Парень наскоро, без всяких прикрас, поведал старушке историю о земляном монстре. Она слушала, охала да качала головой, но не перебивала. И когда быстрый пересказ был окончен, посмотрела на мастера.
– Она сорвала с себя эту чешуйку, бросив ее мне, тем самым обнажила сердце и дала себя упокоить, – добавил Иван. – С тех пор я носил эту чешуйку на груди как талисман.
– Сердце материнское значит, – задумчиво произнесла бабуля, проведя поверх рубахи по чешуе. – То–то от нее силищей такой веет. Ты прав Иван. Это очень мощный талисман. Ты даже сам не знаешь, сколько он раз тебе жизнь спасал. И в этот раз он принял удар на себя, только поэтому ты жив и остался. – Она задумалась. – Теперь и ума не приложу, вырезать его аль нет. К худу иль к добру он с тобой сросся.
– Жанна, не дала мне сгинуть в пустоте, – сглотнув ком в горле, просипел Иван. – Она за руку вывела меня с того света. И я знаю, это был не сон и не галлюцинация. И еще она мне показала, что дорогой мне человек в опасности. Поэтому я срочно должен его спасти. Можете не верить. А я верю.
– Я тебе верю сынок, – тихо ответила старушка и с почтением снова погладила чешуйку. – Пусть остается в тебе. Не буду вырезать. Только не пущу я тебя никуда. Ты уж прости меня ведьму старую.
Иван не успел понять, что случилось. Грубый толчок в шею, и вот он снова провалился в темноту. На этот раз это была не та гибельная пустота, что была за гранью. Это был просто глубокий сон без сновидений.
Он куда–то рвался, продирался сквозь темные клочья, вытаскивал свое тело из вязкого, невидимого болота. Снова и снова Иван толкал свое тело вперед. И вырвался, наконец, к свету.
– Батюшки! Да как же это? – опешила знахарка, заметив, как Иван открыл глаза и зло посмотрел на нее. – Да так быстро! Хорошо спеленать успели.
Юра как раз крепко затянул последний узел.
– Отвяжите, – зло сказал Иван.
– Нет, – отрезала бабуля. – И вообще я тебя не слушаю. И ты его не слушай. – Обратилась она к парню. – Можешь меня, потом пристукнуть, мастер, но и не надейся, пока не оклемаешься, не отвяжу.
– Юра, я по–хорошему прошу. Отвяжи, – обратился он к парню.
–Нет, – ответил подмастерье, присел на стул и отвернул лицо.
– Юра, я от тебя отрекусь, если не развяжешь.
– Я готов это принять наставник, – дрогнувшим голосом ответил Юра, не поворачивая лица. – Главное, чтобы ты был жив, здоров, а я не пропаду. Выздоровеешь, тогда твоя воля.
– Да что ж вы за люди, мать вашу! Блин! – крича мастер, напрягся, рванулся, затрещали простыни, но не поддались. – Там человек гибнет. А вы… – подвывая от рвущей тело боли сипел он. – Юра, ты ведь знаешь, ты моя единственная родня. Я тебя как сына люблю. Но если Марья погибнет, я тебе этого никогда не прощу! Ты слышишь? Юра!
Парень не поворачивая лица, тихо всхлипнул, ничего не ответил, вскочил и исчез из поля зрения. Оставшись наедине с собой, Иван материл всех и вся. Еще никогда он не был в таком отчаянии как сейчас.
Когда подмастерье, вместе со старушкой, опять появился в поле зрения, то мастер тихо завывал от бессилья. Она горестно вздохнула и переглянулась с мрачным парнем.
– Аки волк на цепи. Развязывай его, Юра. Так он скорей себя угробит, полоумный. Иди, спасай свою волчицу, дурень! – Пока парень отвязывал все узлы она внимательно смотрела на притихшего мастера. – Ты понимаешь, что далеко не укостыляешь? Еще час назад ты был мертвяк мертвяком. И сейчас не лучше.
– Я в трезвом уме и твердой памяти. Ну не могу я так. Зная, что она гибнет. Я жить так не смогу. Не прощу себя никогда.
– Эх! Где ж ты был мастер, когда мне было двадцать годков? – грустно улыбнулась старушка и подмигнула Ивану. – Не было, тогда таких. Все о себе да, о себе кажный думал. Да пустое это. Сейчас мне надобно подумать кое, о чем.
Подмастерье помог приподняться, а после и сесть. Мастер зажмурился, заскрипел зубами, сдерживая крик. Боль слегка отступила, он открыл слезящиеся глаза и посмотрел на встревоженного парня.
– Не дрейфь Юрка, – попытался улыбнуться Иван. – И с поломанными ребрами, и с легким пробитым бегал. Не впервой. Как там голова моя, цела хоть?
– Целая. Регенерировала. Да вот только права бабушка. Ты едва живой. И куда ты вообще собрался Вань?
– Веришь, сам не знаю. Потому дай мне бумаги и чем рисовать.
Юра, не отходя достал из кармана старый засаленный блокнот и огрызок свинцового карандаша. Мастер с трудом начал, что–то чертить.
– Так, – решил взять на себя инициативу парень. – За рулем ты сидеть не сможешь. Поедешь в люльке. Я поведу.
– Нет, – сухо ответил Иван. – Я могу не вернуться. Там смерть на каждом шагу. Я не хочу, чтобы ты погиб из–за меня и моей женщины. Если я не вернусь, все заберешь себе. Пластиковый пакет в моем рюкзаке возьми. В нем рекомендации для вступления в Братство. Ты поедешь в Обитель и станешь мастером. Понял?
– Я тебя не спрашиваю, – грубо повысил голос Юра. – Понял? Или я еду с тобой, или сейчас вырублю нахрен, свяжу обратно, и кляп в рот заткну. Потом отрекайся, бей, что хочешь, делай. Понял?
– Понял, – ошарашенно ответил Иван, глядя на полного решимости парня, что уже крепко сжал кулак.
– Оружие хоть удержишь? – таким тоном, будто не он, а Иван его подмастерье, спросил Юра. – И куда ехать? Хотя бы примерно.
– Удержу. А ехать нам в город, в котором я никогда не был. Но там есть здание на площади с такой вот необычной крышей, – протянул он наполнившейся режущей болью рукой, блокнот.
Глядя на рисунок Юра, сосредоточился, почесал маковку. Что–то знакомое. Вертится где–то в сознании, а зацепить мысль не удается.
– Я сейчас пойду, поспрашиваю у людей, может, кто знает, где это. А ты сидишь и не дергаешься до моего прихода. И не смотри так на меня. Сейчас ты не в том положении.
– Да знаю я, – улыбнулся Иван. – Спасибо тебе, родной!
– Все. Жди. Я скоро.
Пока парень носился по селу в поисках информации, а знахарка, сгорбившись у печурки, гремела посудой, и варила какую–то специфически пахнущую бурду, разбитому Ивану, оставалось только ждать.
Он закрыл глаза, сосредоточился на себе и своих ощущениях. Тело действительно находилось в катастрофическом состоянии. Каждое движение приносило невыносимую боль. Он сам не представлял, как справится. Скорей всего он идет на верную гибель. И Юрку ведь угробит. Жалко пацана.
Иван положил руку на грудь. Вросшая чешуйка источала приятное тепло. Он сосредоточился на этом тепле, и с трудом достучавшись до внутреннего резерва, стал начитывать про себя мантру исцеления. Ее нужно было подкреплять мыслеформой, и визуализацией своего организма, а особенно тех его участков, которые нуждались в исцелении. При этом мастер настолько глубоко погрузился в себя, что совершенно перестал воспринимать внешний мир.
***
– Помер всё–таки, – охнула старушка глядя на неподвижно сидящего Ивана, который казалось даже не дышал. – Или в кому впал?
– Нет, – спокойно ответил Юра. – Он в глубокой медитации. Чинит себя. У него хоть и третий ранг, но один из мастеров мне говорил, что Ваня в этом лучший.
– А и впрямь чинится, – подтвердила знахарка. – Вон, мелкие кровоподтеки, рассосались. Но все равно, он слишком слаб и разбит. Сильно его покалечило разрядкой. Может не будить? Пущай чинится дальше.
– Нет, бабушка. Он все равно долго в этом состоянии не пробудет. Истощит резерв и очнется. – Он приблизился к уху мастера. – Иван! – твердо позвал он. – Раз. Два. Три, – Юра хлопнул в ладоши, и наставник открыл глаза. – Ну как?
– Хреново, – констатировал Иван. – Но жить буду.
– Это коли не помрешь, – сказала знахарка. – Восстановиться в ближайшее время ты все одно не сможешь, потому я сделала вот что. – Она показала Ивану шесть флакончиков с янтарной жидкостью, что будто светилась изнутри. – Надеюсь, не сдашь старушку? Не охота на шибеницу, – ухмыльнулась она.
– Колдовское зелье. Настоящее. А ты бабуль не так проста.
– Ну, так, зря ведьмой кличут что ли? Пришлось один из ваших венков от побережек распотрошить, да поколдовать маленько. Хотя за эти венки вам самим шибеница светит. Ты сам нарушение всех правил. Запретные венки, якорь с духом, пес бесовский с вами. Юрка вон с силищей, кто знает, чем еще чешуйка твоя обернется. Засветитесь, так вас вздернут, «мама» сказать не успеешь.
– Юрка, кольцо, – опомнился Иван. – Кольцо забрал? Дед нам сейчас как никогда нужен.
– Зойка сказала, чо кольцо ваше в неразберихе затерялось, – ответила бабуля вместо Юры. – Да брешет конечно, стерва жадная. Стоит вам уехать, как оно вдруг сыщется.
– Жаль, конечно, – вздохнул мастер. – Да ничего. Скоро она его сама принесет.
– И скорей, чем ты думаешь, – хохотнула бабуля. – У ней в эту ночь, посредь лета все овощи померзли, куры сбежали, пес воет без умолку, а под матрацем яиц тухлых кто–то наложил.
– Я мимо пробегал, – с улыбкой добавил Юра. – А дед наш сидит на конуре собачей да псу песни срамные поет и мне весело подмигивает. А пес значит подпевает. Да так выводит, прямо мороз по коже.
– И поделом ей, жадобе, – расхохоталась знахарка. – За все надобна расплата. Ты не отвлекайся Иван. По поводу зелья. Как долго оно на тебя действовать будет, не знаю, но действие будет таковым: обезболит, сил прибавит, ускорит реакцию. Но есть минусы: лечить оно тебя не будет, взгляд твой иной на время действия исчезнет. Пить его можно не чаще чем раз в шесть часов, и с каждым приемом будут накапливаться токсины. И запомни, запомни хорошенько Иван: пять флаконов потолок. Шестой будет последним в твоей жизни. Его я сделала на самый крайний случай. Уж извини за такое варево, но в короткий срок я иного сделать не смогла.
– И это уже хорошо бабуль. Я с тобой теперь вовек не расплачусь.
– Ты уже расплатился. Как погибла Варька в бане, так и все паразиты издохли. Погубила она много душ невинных ради мужа, да и его самого в том числе, за что головой и поплатилась. Есть все–таки на свете справедливость Иван.
15. Двое на мотоцикле не считая, собаки.
Здание со странной крышей было опознано, как ратуша, города «Озерный». И находился он относительно не далеко. Всего–то двое–трое суток пути на мотовозе, по сухой дороге, прямо на закат. Ранее Озерный славился богатыми ягодами да грибами болотами, пастбищами, рыбой (куда же без нее в этих землях) и собственно озером, образовавшемся на месте древнего города. Теперь же, этот городишко слыл гнездовьем нечестии и зараженных.
Вычислено это было, по признакам, того, что незадолго до нашествия орды бешенных, из Озерного перестали приходить караваны, а торговцы, отправившиеся в этот тихий городок, обратно не возвращались.
Спустя какое–то время из тех окрестностей стали приходить зараженные. И с каждым разом их численность увеличивалась, набеги учащались. Никто не утверждал, что именно Озерный источник заразы, но подсознательно это чувствовали все.
***
Приняв первый флакон зелья, Иван, подумал, на этот раз точно конец. Его скрутили жуткие судороги. Все внутренности пылали, да так, что казалось он, выдыхал чадящее пламя. Он скулил и скреб ногтями пол, по которому катался подобно юле. Прошла целая вечность в жутких мучениях, до того момента как его отпустило.
Стало легче дышать, участился пульс, расширились зрачки, боль медленно отступала на второй план. Тело наливалось такой бодростью, что мастер готов был отмахать несколько километров на своих двоих, бегом, да еще с рюкзаком набитым провизией на плечах.
Он поднялся с пола, попрыгал, развел широкие плечи, помахал руками. Будто и не было ничего. Он полностью здоровый и отдохнувший.
– Ты это, больно не обольщайся, – глядя на бодрую разминку остановила его знахарка. – То, что ты цел да здоров, тебе только кажется. На самом деле твое тело как было искалечено разрядом, так, искалеченным и осталось. Не делай резких движений, и вообще до поры не нагружайся.
– Понял, – перестав разминаться, ответил мастер. – А крутить и выворачивать каждый раз так и будет часами? Я думал, концы отдам.
– Какими часами? Тебя и минуту то не промутило.
– Серьезно? – не поверил он. – А по ощущениям, так пару часов выворачивало.
– Следующий флакон легче пойдет, – уверила старушка. – Но не забывай, что я сказала. У тебя в запасе еще четыре дозы. Шестой флакон не сразу, но убьет.
– Я помню.
– Все готово, – сказал вошедший подмастерье. – Только ума не приложу, что с Громом делать? Он из люльки, ни за какие пряники не вылезает.
– Пусть сидит, – отмахнулся Иван. – Пока меня отпустило, я буду вести мотоцикл.
– Ты уверен?
– Пока, зелье действует, я прям как новенький.
– А по виду старенький, пожеванный и выплюнутый, – хмыкнул Юра.
– Что–то, ты разборзелся в последнее время, а подмастерье? – улыбнулся Иван.
– Взрослею, – пожал плечами парень, развернулся и вышел.
«Давно ты повзрослел Юрка, – хмуро подумал Иван. – И детства у тебя не было. Не до него тебе было. И я тебе хоть немного побыть ребенком не дал. Эх. А теперь так и вовсе на убой веду. Что за гребаная жизнь?».
– Ты чего поник, мастер? – спросила знахарка.
– Да так, ничего, – натянуто улыбнулся он. – Ну, прощай бабуль. Не поминай лихом, если что.
– Вот дурья твоя башка. Да типун тебе на язык! Ты своего попугая забрать еще должен. Учти, я долго этого глазастого кормить не собираюсь. Так что, до скорого сынок, – сказала она, шутливо грозя узловатым пальцем, но в глазах ее была нескрываемая печаль. – Успеха мастер!
Филин чувствовал, что его оставляют, он ухал, нервно попискивал, дергал клювом металлические прутья и метался по своей переноске. Но мастер не обращал на это внимания.
Он смотрел в выцветшие влажные глаза знахарки и понимал, что мысленно она попрощалась с ним навсегда.
За высоким бревенчатым забором, было необычайно тихо. Конечно не считая карканья множества жирных, черных как смоль ворон, что отъедались на валяющихся, вздутых трупах бешенных.
Беспокойный ветер колыхал высохшие травы. В недалеком лесу куковала кукушка. Полуденный, душный ветер одинаково насыщенно пах, как горечью степных трав, так и затхлой тиной.
Но это пока он дул со стороны реки.
Как только ветер сменил направление, желудок тут же подался вверх. Множество трупов просто отравляло своим смрадом все окружающее пространство. Одним воронам этот запах был совершенно по барабану. Они сновали туда–сюда и устраивали потасовки, за наиболее лакомый кусок мертвечины. Карканье и шелест множества крыльев перекрыли собой даже шум немаленького поселка.
– Вань. Ты еще долго будешь любоваться этим живописнейшим пейзажем? – заткнув нос прогундосил из–за спины подмастерье. – Если я тебя заблюю, то не обижайся. Я уже из последних сил держусь.
– Ты заметил, как необычайно тихо?
– Ага, и вороны поют, соловьями. Поехали, а? – взмолился Юра. – Нет этих психов в обозримом пространстве. Я уже просмотрел. Только эманации сплошные.
– Много? – напрягся мастер.
– Дохрена. Сосчитать? Так. Одна, две…
Иван тронул мотоцикл вперед, распугивая недовольно каркающих ворон, и осторожно объезжая лежащие на дороге уже не один день трупы. Действительно странным казалось то, что они не перерождались. Что же это за зараза такая, что препятствует даже перерождению? А главное, почему этим никто не интересуется? Не исследует? Отгородиться от проблемы высоким забором это да, это конечно хорошо, но на долго ли?
Смрад не покидал их еще некоторое время. Дорога ухудшилась от слова совсем. Точнее исчезла вовсе. Скорость передвижения снизилась до минимума. Держать направление объезжая бесчисленные рытвины, колдобины и глубокие, старые колеи от мотовозов было трудно. Время от времени мастер останавливался, чтобы свериться с картой. А заодно проверить свое состояние и ощущения.
Чувство эйфории прошло, и появились далекие отголоски ноющей боли. Зрение упало до такого состояния, что он не попал бы в золотой с трех шагов, а они еще никуда не доехали, хотя где–то впереди, должен был находиться крупный поселок. Да уж. Мчаться быстрее ветра для спасения Марьи и ее товарок, никак не выходило. А еще напрягало полнейшее отсутствие зараженных.
Солнце начало клониться к закату. Ветер стих и стало невыносимо душно. Но мастер не знал, что душно только ему. Он пытался не замечать нарастающий дискомфорт, дрожь в руках и легкое головокружение. Все мысли были лишь о том, что он должен, обязан успеть. А может он уже опоздал? Вдруг его темноволосую бестию уже доедают обезображенные психи.
Подлая фантазия, сразу–же оформила это в довольно отвратительный и пугающий образ. Иван с трудом справился с управлением, чуть не перевернув мотоцикл.
– Вань, тормози, – похлопал его по плечу ученик. Он остановился, не заглушая движка. – Давай я за руль сяду, а ты пока будешь за окрестностями посматривать? – вставая с мотоцикла, предложил парень.
– Я сейчас даже в быка, в упор не попаду, – показывая дрожь в руках, ответил мастер.
Он достал новый флакончик, и уж хотел вскрыть запаянную воском пробку, но Юра положил на флакон ладонь.
– Вань, не части. Прибереги. Еще не накрыл отходняк?
– Нет. Еще терпимо.
– Тогда давай двигайся. Плохо станет, просто хлопни по плечу.
Юра ехал более осторожно, стараясь смотреть не только на дорогу, но и отслеживать окружающую обстановку. Он спиной чувствовал состояние наставника. Ивану становилось все хуже, и ему было не до осмотра окрестностей.
Вот за широким, но невысоким холмом показалось измятое пшеничное поле, а за ним угадывался высокий бревенчатый забор. Это был тот самый поселок, где они собирались немного отдохнуть. Конечно при условии, что там еще остались нормальные люди.
Попросив прощения за варварство у духов поля, Юра пустил мотоцикл прямо по плесневелым изломанным колосьям.
Гром, по привычке высунувший морду из–за пластикового обтекателя, несколько раз получил по морде колосьями, спрятался за обтекатель и расчихался. Но как говорится, ничто дурака не учит. Буквально через полминуты он повторил то же самое, чем рассмешил, охающего от возвращающейся боли Ивана.
Пришлось покататься вокруг поселка, поскольку заехали с обратной стороны, а въездные ворота были только одни. Остановив мотоцикл у плотно запертых ворот, подмастерье, не глуша мотора, достал пистолет и стал думать, есть ли смысл кричать. Грохот совсем не тихого мотоцикла и так выдавал их на километр вперед.
– Кто такие? – раздался грубый голос над головой.
– Ма… – начал, было, Иван, но закашлялся от витающей в воздухе прели.
– С заречья мы, – ответил Юра. – Заплутали вот. Психи, какие–то на нас засаду устроили. На силу вырвались, – включил он дурачка. – Хозяина моего вона как отметелили. Синяк сплошной. Нам бы отдохнуть и понять где мы вообще? – он, щуря конопатую моську, взглянул на бугая. – А где мы кстати?
– Криничный тут. А ехали то куда? – вопросил тот.
– Знама куда. В столицу.
– Тогда вы нехило заблудились, – хохотнул бугай. – Хорошо, въезжайте. Вроде не бешенные, те так складно не лопочут. Ща откроем. Только ты пукалку разряди, и мне сдай.
– А это еще на–кой ляд? – изобразил удивление подмастерье.
– А на той. Мы вас знать не знаем. Вдруг бандиты какие.
– Хто? Мы? Да вы чо, совсем? – он обратился к Ивану. – Хозяин, может ну его нафиг? В другом поселке заночуем?
– Нет тут других, – крикнул бугай. – Ладно. Пушку можешь при себе оставить. Разряди только, патроны мне на время пребывания сдашь.
– Ладно–ладно. Ты отворяй скорей. Хозяину вон плохо, еле держится.
Створки огромных бревенчатых ворот со скрипом медленно распахнулись. Из них вышел тот самый бугай, в сопровождении не менее квадратных ребят, уверенно держащих в руках самопальные винтовки.
– Ну? – произнес он, подойдя к слезшему с мотоцикла Юре.
– Чо ну? – не понял парень.
– Патроны, – недовольно вздохнул тот.
– А, извиняй. Сейчас. – Парень порылся по карманам, выгреб, все, что было россыпью, отстегнул обойму. – Можно я пустую в пистолет вставлю? Не то насыплется туда мусору, – он понизил голос, чтобы якобы не услышал Иван. – Жуть как не люблю его чистить.
– Валяй, – разрешил бугай, ссыпая патроны и обойму, в емкий подсумок, закрепленный на поясном ремне. – Корчма, – продолжил тем временем он, – закрыта. Сам понимаешь, времена такие, не до нее. Но у нас есть домик гостевой. Один серебром. Медяки тоже берем.
– Че дорого так? – возмутился Юра, вставляя в пистолет пустой магазин. – Хозяин, пойдет? – обратился он к Ивану.
Тот едва не падая с мотоцикла, вяло поднял перекошенное от боли лицо.
– Мне не до торга сейчас, – прохрипел Иван. – Плати скорей.
– Держи, – отсчитал сотню медяками он, и вдруг бросился обнимать здоровенного детину. – Спасибо тебе друг. Выручил, – Юра приблизился к его уху. – Худо хозяину. Как бы не околел. Он мне денег много за поездку обещал.
– Ты это, давай без нежностей, – отстранил бугай парня брезгливо. – Заезжай уже. Дуй прямо, выедешь на площадь. По левую руку домик с навесом. Вам туда.
Проезжая по центральной улице Юра крутил головой. Приветливо улыбался и подмигивал девушкам, бросал уважительные взгляды на крепких парней и мужчин, но чем дальше он проезжал к площади, тем смурней становилось лицо и тревожнее на душе.
Вырулив на площадь, где, как заведено, стоял общий колодец и большая, крытая площадка для сборов, он свернул к небольшому домику с навесом, рассчитанным аккурат под мотовоз. Остановив и заглушив мотоцикл под навесом, Юра соскочил и помог ослабшему Ивану спуститься с сиденья и усадил на лавку перед домом.
Обеспокоенный чем–то Гром, предпочитающий постоянно сидеть в своей люльке, выпрыгнул. Осматриваясь, и потягивая носом, он сел рядом с Иваном.
Подмастерье не спешил в дом. Весело улыбнувшись, он подмигнул девушкам, сидящим на лавке у колодца. Те зашушукались и, не спуская взглядов с конопатого паренька звонко рассмеялись.
Одна из них поднялась, и наигранно виляя бедрами, пошла вдоль площади, мимо направляющегося к ним представительного вида, пожилого мужичка.
– Юрка, – тихо прохрипел Иван. – Я сейчас прям здесь, свалюсь. Слышишь?
– Потерпи, – одними губами ответил парень.
Мужчина прошел прямо к ним, покосился на грозного вида пса, что охранял мужчину, покрытого синяками и кровоподтеками и протянул парню ухоженную, на вид не знавшую тяжелого труда руку.
– Староста Криничного. Митрофан Егорович, – представился он. – Добро пожаловать. Всегда рады гостям!
– Юрка. А это хозяин мой, Иван. Только худо ему. Нелюди какие–то на нас напали. Ему крепко досталось. Лекарка у вас есть?
– К сожалению, нет, – вздохнул тот. – Увели ее бешенные.
– Кто? –состроил непонимание Юра.
– Зараженные. Те, кто на вас напал, как бы сумасшедшие были? В язвах все? – уточнил староста.
– Ага–ага, – закивал парень. – Глаза навыкате, морды страшные такие. Я едва… словом приснится, трусами не отмашешься. Так кто это?
– Вы из какой глуши едете? – хмыкнул староста. – У нас тут эпидемия…
– В селе? – сделав испуганное лицо, перебил его Юра.
– Да нет. В окрестностях столицы. И я настоятельно советую вам отдохнуть, и отправляться как можно скорее в обратный путь пока затишье. Эти отморозки никого не жалеют и говорят, едят тех, кого поймают.
– Батюшки! Каннибалы! Но нам в Солеварск нужно срочно. Нам оснастку для мельницы не привезли. Ускорить надобно.
– Парень, ты слышишь? Вы не доедете до города. Вам повезет, если домой воротитесь.
– Юрка. Он прав, – прохрипел Иван, подыгрывая пока непонятно к чему, разыгранному подмастерьем спектаклю. – Отдохнем и домой. Хрен с ней с этой мельницей. У соседей смелем.
– Не, хозяин, ты отдохнешь, и мы их пах–пах–пах! – изобразил парень стрельбу с двух рук и снова подмигнул, звонко хохочущим девушкам.
– Нет, я сказал! – грубо отрезал Иван и, застонав, откинулся спиной на выбеленную стену.
– Хорошо–хорошо. У вас говорят корчмы нет? Не знаю, как хозяин, а я не прочь подкрепиться. Как у вас тут с этим? А и, кстати, за домик я уплатил уже.
– Знаю, иначе вас не впустили бы, – ответил староста. – Я пришлю к вам Аглаю, ей закажите еду, с ней и расплатитесь. И вот что. По селу прошу особо не шататься и к бабам нашим не приставать. Мужики у нас нынче нервные из–за происходящего. Если пристукнут, то в своем праве будут.
– Ну и порядочки у вас тут, – удивился Юра, смотря, как мимо вглубь поселка направляется мотовоз, с наглухо закрытым брезентом, фургоном. Он понизил голос. – Я конечно извиняюсь. Негоже такое у старосты спрашивать, но как у вас тут насчет баб? Ну, вы понимаете каких. Мы долго в пути. Свербит уже.
– У нас тут военное положение сынок, – скривил лицо староста. – А насчет… Короче у Аглаи спросишь. Ну, располагайтесь. Отдыхайте. А у меня дела. – Качнул он головой Ивану, поручкался с Юрой и отправился обратно.
***
Человек, облаченный в кожаный доспех и овальную маску, сидя в кресле, задумчиво водил пальцем по отточенному лезвию клинка. Староста сверлил его взглядом всем видом выражая свое нетерпение. Рядом вертелся его всегда готовый перед всеми выслуживаться помощник Слав.
– Говоришь, двое на мотоцикле не считая, собаки?
– Да. Молодой дурака корчит. Причем неумело. Второй только поддакивает. Он не то болен, не то избит. Видно, что не в состоянии, на какие–либо действия, – зачастил, опередив старосту Слав.
– Неужели рыбка сама в руки приплыла? Но почему раньше срока?
– Убрать?
– Приказано их пропустить, – недовольно взглянув на помощника, напомнил староста.
– Погоди ты, – человек в маске призадумался:
«Что им в этом Озерном медом намазано что ли? Сначала обоз с технократами, потом обоз с мастерами и послушниками, теперь эти двое. И все в этот проклятый городишко.
Технократы ладно, – главарь мельком взглянул на хмурого старосту. – Этот хитрый жук в курсе их дел. Да и ведьма эта, посыльная их, второй раз уже приезжает. Да еще и на чем! Нам бы такой броневичок. Что там вообще творится? Зачем им наши пленные? Что этот Влад затевает? Надо бы прижать эту ведьму пока за ней не вернулись, да разузнать, чем они там занимаются.
А этот обоз с мастерами и послушниками. Ха! Они такие же послушники как я рыбоголов. Хорошо хоть задерживаться не стали.
Но все же, что они готовят? Что, черт побери, происходит? Что мать их за темные делишки они творят? Почему все мимо меня? Этот старый упырь постоянно юлит. Теперь приказ пропустить этих двоих. Меня, кажется, вообще ни во что не ставят».
Погруженный в раздумья, человек в маске долго смотрел, как по клинку скользит тонкий солнечный луч. Пауза затягивалась. Староста, переминаясь с ноги на ногу, выжидающе молчал, и подслеповато щурил свои водянистые глаза. Слав преданно смотрел на главаря, только разве что хвостом не вилял от нетерпения.
«Значит, думаете, я вам тупой исполнитель? Гожусь только в грязи мараться? Ну–ну»
–Ты говоришь, мастер не боец? – наконец спросил главарь Слава, продолжая игнорировать старосту.
– Еле дышит, – подтвердил он.
– Тогда Влад не обидится, если мы Безродного с его пацаном здесь прихлопнем. – Человек в маске вонзил нож в подлокотник кресла и, пройдя мимо старосты, подошел к небольшому окошку, за которым все наливалось предзакатными тонами.
– Я против! – щурясь, возразил староста. – Приказ был прост и понятен, не задерживать, а если понадобится оказать содействие.
– Здесь я решаю, – грубо отозвался главарь. – Безродный ходячая беда. А ну как что–то заподозрит? – Староста промолчал. – Ты Егорыч не смотри, что они с виду такие простые. Иван не так прост, как кажется, а пацан его вовсе проныра, обязательно сунет нос, куда не следует. Если ты не забыл, пока ты возишься там со своими пробирками и бумажками, я отвечаю за безопасность. Я отвечаю за то, чтобы ты и дальше спокойно занимался своей работой. Завтра мы их отпустим, а послезавтра они вернутся с гвардейцами. Тебя устраивает такой расклад?
Теперь задумался староста. – Хорошо, делай, как знаешь, – спустя пару минут сухо ответил он. – Но не забывай, я был против. А теперь прошу прощения, у меня дела.
– Значит, убрать? – оживился Слав, провожая взглядом выходящего старосту.
– Да. Но так чтобы не испортить легенду мирного поселка. Мастер так устроен, что если гибнет в схватке, или какой другой насильственной смертью, то все остальные члены его выпуска, видят телепатическую трансляцию его смерти. А с тем, от чьих рук, и то место где он погиб. Нам этого никак не нужно.
– А если во сне?
– Во сне? Во сне можно.
– Тогда подмешаем снотворного в вино и еду.
– Насколько мне известно, Безродный не любитель алкоголя. Да и в таком состоянии будет ли, он есть? В еду и воду нет. У мастеров острое обоняние. Может он и полумертвый с виду, но никогда не знаешь, чего от мастера ожидать. Догадается, что пища отравлена, и решит уходить с боем, да продать свою жизнь подороже. Своих бойцов терять я не намерен.
– Так что же?
– Выбери из плененных самую покорную нечисть, да посмазливее, чтобы способна была усыплять. Пусть поедят напоследок, а как расслабятся, пусть усыпит. А после, наши ребята им вскроют глотки, – решил адепт.
– Они почти все с такими способностями. Только больно упертая эта нечисть, – задумчиво почесал подбородок Слав. – Припугнуть еще одним осушителем и думаю получится. Они их до дрожи боятся.
– Делай, – согласно качнул головой, человек в маске.
16. Крапивка.
Иван полежал, отдышался. Боль была уже не такой дикой, как когда он очнулся, вернувшись из небытия. Сейчас больше одолевала слабость. Очень хотелось принять следующий флакон, но Юра был прав. Нужно экономить.
Гром обнюхал все углы двухкомнатной лачуги, и сел у его кровати. Был он каким–то нервным. Как и подмастерье, что задумчиво сидел за столом.
– Юр, что за спектакль ты устроил? – позвал расслабившийся Иван. – Мастеров почти всегда хорошо принимают. Почему это мы стали земледельцами?
– Не нравится мне этот поселочек, ох как не нравится. Еще у ворот я понял, что мы влипли, но назад сдавать было поздно, – ответил подмастерье. После достал выкраденную обратно, в момент обниманий с бугаем обойму, вставил в пистолет, а россыпью, которую также успел умыкнуть, стал набивать пустую.
– Спер–таки? – весело хмыкнул Иван.
– Я тоже кое в чем мастер, – ухмыльнулся Юра. – Руки то помнят, былой промысел. Нельзя тут без оружия.
– Мне кажется ты параноишь. Поселок как поселок. Люди как люди.
– Вот именно, тебе кажется. Поселок как поселок говоришь? Этакий оазис в землях зараженных, да? Тихая, блин пристань? – Заполнил вторую обойму подмастерье и сунул во внутренний карман. – Я понимаю тебе хреново, и ты не в состоянии докапываться до мелочей. Но, тем не менее, я дофига чего приметил.
– Чего приметил? – стал настораживаться мастер.
Юрка был талантливым подмастерьем, и зачастую замечал больше него. А все что видел последний час поездки он сам, так это только спину парня, из последних сил пытаясь не свалиться с мотоцикла.
– Давай по порядку.
– Начнем с мелочей. Вокруг поселка ни одного трупа бешенных.
– Убирают.
– Ага, вместе с кровью и мухами. Ну, допустим. В поселке нет домашних животных. Пока ехал не видел, и пока стояли не слышал. Не петухов, ни кудахтанья кур, гогота гусей, ни коров, ни свиней. Тишина полнейшая. Как это поселок и без живности?
– Съели. Торговли–то нет.
– Пусть так. Детей тоже не видел. Чтобы какой–то сорванец не бежал за мотоциклом и не лез под колеса. Погоди–погоди, – остановил мастера он. – Сейчас ты скажешь, что попрятали от чужаков. А старушек, и дедушек тоже попрятали? Единственный пожилой кого я заметил, это староста. Кстати котов с собаками тоже съели? О, и детей со стариками, наверное?
– Продолжай.
– Мужики все молодые и крепкие как на подбор. И как я заметил, слоняются без дела. Девушки, подтянутые, смотрят на тебя будто сквозь прицел винтовки. Даже улыбки неискренние. А ходят как? Вроде бы просто идет, а ступает так блин, будто по лесу крадется, и так, чтобы не одной веткой не хрустнуть. А та, что двор мела по соседству? Да она метлы в руках сроду фиг держала.
– И что из этого следует? – задумался Иван. – Крупная банда? Больше ничего на ум не приходит.
– Не знаю Вань, но задом чую, крупно попали.
– Тогда давай мне флакон, будем думать, как отсюда по–тихому линять.
– Не спеши. Мотовоз, что мимо проезжал. Фургон силищей фонил, у меня аж волосы дыбом встали. А вот источник силы, сквозь брезент я разглядеть не смог. Это–то в конец меня уверило, что что–то тут не чисто. И уйти кажется, нам не дадут, – сказал Юра. Он спрятал за пояс пистолет, глядя на то, как Гром зарычал на входную дверь.
В дверь постучали. Тихий женский голосок, осведомился, можно ли войти?
– Вечер добрый, – произнесла девушка, что просто излучала красоту, оставив открытой дверь за спиной. – Я Аглая. Господа желали отужинать. Я хотела бы узнать, чего вам подать? – сладким голоском спросила она, и как–то странно присмотрелась к подмастерью.
Юра замер смотря в необычайно зеленые глаза. Перевел взгляд на золотящиеся в свете масляной лампы волосы. Сердце екнуло, когда он почувствовал запах меда и летних трав, что на расстоянии источала внимательно смотрящая на него девушка.
– Ну, долго вы там? – раздался грубый мужской голос из–за открытой двери.
– Так чего изволите? – мельком оглянувшись на голос, спросила она.
– Мяса, овощей, хлеба и вина на двоих, – ответил взявший себя в руки парень, поднялся и подошел к ней вплотную. – А еще женщину, – тихо, но горячо сказал он, проведя по ее руке с медным браслетиком.
– Женщину тоже на двоих? – так же тихо спросила она, скинув с себя руку подмастерья, задравшую рукав ее платья до плеча.
– Нет, – приблизившись к ее уху, ответил он и вдохнул такой знакомый запах. – Только для меня.
– Это будет… Будет два серебра, – вздрогнув буквально выдохнула она. – За обслуживание обсудим отдельно. После. – С придыханием ответила девушка и легонько отстранила Юру.
Получив заказ, она пулей вылетела на улицу. Дверь закрылась, и Юра проследил в окошко, как Аглая в ненавязчивом сопровождении плечистого парня удалялась в наступающие сумерки.
– А это что было? – ухмыльнулся Иван.
– Доставай зелье Ваня, – обреченно ответил Юра. – Готовимся!
Иван, кряхтя, приподнялся на локоть и непонимающе уставился на протеже.
– Она не человек. Она как Осинка: лесавка. На плече запирающее клеймо. Нас собираются скорей всего, либо одурманить, либо усыпить. На меня ее чары не подействуют, – сказал он, достав из–за ворота талисман Дедуха. – Теперь осталось узнать по своей ли она воле с этими бандитами, или кто они там, или нет?
– И что это нам даст? – хмуро спросил со стоном опустивший с кровати ноги Иван. – Ну–ка, специалист по лесавкам, излагай.
– Если она невольница, и захватили ее недавно. То она полна сил, и зла на поработителей. Тогда плюсик нам, – ответил парень.
– А если нет?
– Тогда этот плюсик, станет нам крестиком.
***
Покорно шагающую лесавку провели к главарю. Мужчина в маске все также восседал в своем кресле и оселком правил лезвие боевого ножа. Староста снова был рядом и с кислой физиономией смотрел на девушку.
– Ну? – обратился адепт к девушке, направив на нее лезвие клинка, словно примерялся, как поудобнее метнуть его ей в грудь.
– Я все сделала, – покорно отвечала она. – Все как вы приказали. Они поддались. Точно поддались.
– Слав, – перевел он взгляд на мужчину сопровождавшего лесавку.
– Повелись, как пить дать, – отвечал тот. – Молодой так вообще ее прямо там чуть не трахнул. Аж из кожи вон полез, как ее увидел.
– Славно–славно. Значит, не распознали. – Покачал главарь ножом. – Учти. Выдашь себя, или еще, какой фокус выкинешь, – зловещим тоном обратился он к испуганной девушке. – Я буду убивать твоих сестер прямо при тебе. Они будут умирать медленно и мучительно. А тебе я отрежу веки, чтобы не смогла закрыть глаз и видела, как они подыхают. А потом мои ребята пустят тебя по кругу, и не один раз. И так пока не сдохнешь. Ты хорошо меня поняла?
– Да господин, – быстро закивала она головой. – Я все сделаю. Все. Только не трогайте сестер, пожалуйста.
– Ступай. И смотри мне!
Девушку увели. Староста ушел следом. Мужчина в маске, покрутил нож в руке и метнул его в висящую на противоположной стене, оленью голову. Нож вошел в чучело рядом с несколькими такими же по самую рукоять.
– Иван–Иван. Как ты был дураком, так им и остался. Туда тебе и дорога, бездарь! – сказал он и стал затачивать оселком следующий нож.
***
На стол ставились тарелки, с ароматным мясом, хорошенько сдобренным пряными травами, миски с тушеными овощами, испускающими ароматный парок, от которого рот наполнялся слюной, и гулко урчало в утробе. Рядом лег мягкий на вид, пышный хлеб с зажаренной корочкой. К нему тут же пристроились две пыльные бутылки белого вина.
Иван с трудом присевший за стол, не смотря на боль, от этих божественных запахов почувствовал дикий голод. Он вдыхал эти ароматы, и матерился про себя грязными словами, от того, что, скорее всего, эта аппетитная еда отравлена.
Юра, не сводя сального взора с красивой девушки, с похабной улыбкой все потирал ладони. И когда расставлявшая еду на стол девушка придвинулась к нему, то эти самые ладони легли на ее ягодицы.
Она взвизгнула, и белоснежно улыбаясь, убрала его руки со своего мягкого места.
– Ну не сейчас же, – лукаво подмигнула Аглая и склонилась к его уху. – Покушай, сил наберись. – Обжигал ухо жаркий шепот. – На меня тебе их много понадобится. Ты не пожалеешь! – Легонько прикусила она его ухо.
Чуть не плачущий от внезапно разгулявшегося голода мастер, прикрыл глаза, подпер лицо рукой и сделал вид что дремлет. Лишь бы не видеть свежую горячую еду. Но запах, подлый, ароматный запах никуда не девался. И внутренности стало вязать узлом.
– Мужик, – обратился Юра к все это время стоящему у двери провожатому девушки. – А ты так и будешь там все время торчать? Может, мы стесняемся кушать, когда на нас смотрят? Или хотим уединения? – Призывно посмотрел он Аглае в зеленые глаза.
– Можешь идти Слав, – махнула девушка провожатому. – Я составлю компанию господам.
– А, ну так бы и сказали сразу, – хмыкнул он, и, убравшись, захлопнул за собою дверь.
– Задерни, пожалуйста, занавески на окошке, – с улыбкой попросил девушку Юра. – А то знаем мы этих подглядунов, – нарочито громко добавил он по направлению к двери.
Девушка прошла к окошкам и плотно задвинула занавески. На обратном пути к столу ее встретил подмастерье, отодвинувший предназначающийся для нее стул. Но когда она подошла к столу, то даже понять не успела, как оказалась припертой к стене, с зажатым ртом и ножом у живота.
– Не дергайся, – тихо предупредил Юра испуганно смотрящую, на него лесавку. – Нож заговоренный. Не смотри так, не трать силы. Я знаю, кто ты, и на нас твои чары не действуют. Ты лесавка. На плече у тебя запирающее клеймо, – Испуг в ее глазах сменился удивлением. – Ты с ними заодно? Только не лги, я почувствую. Солжешь, прирежу сразу же. Нам терять нечего. – Она покачала головой. Расслабилась, а на глаза накатили слезы. – Сейчас я открою тебе рот. Но предупреждаю: «помогите» договорить ты не успеешь. Поэтому тихо!
– Простите, – тихо сказала она, а по щекам побежали мокрые дорожки. – Меня заставили. Я пленница. У них мои сестры. Они их убьют. – всхлипнула лесавка.
– Садись за стол. Поговорим. Только тихо, – приказал подмастерье, и нож сменился на пистолет. – Гром, – обратился он к стоящему в боевой стойке псу. – Охраняй дверь.
Пес переместился к двери, и там снова встал в стойку.
– Огневик, – удивленно прошептала лесавка, присаживаясь, словно, наконец, рассмотрела сущность пса. – Кто вы, люди?
– Мы Мастера, – отозвался Иван. – Слышала про таких?
– Вы охотники на таких как я, – с испугом переводила она взгляд с одного мужчины на другого и совсем раскисла, залившись слезами.
– Не реви дуреха! – строго сказал мастер. – Лично я, как и мой напарник, твоему роду не враги. Он вообще по одной из ваших сохнет. – Подмигнул он Юре.
– Сохнет? – не поняла она. – Как это?
– Ну, любит. Считает своей женщиной, а она своим мужчиной. Так понятно?
– Да, – недоверчиво посмотрела она на сосредоточенного парня. – Но как? Я не верю. Мы выбираем только одного за все существование. Ты человек. Вы живете мало. Тогда и она будет жить мало, – удивлялась она.
– Сколько? – вдруг встрепенулся Юра.
– Столько же, сколько и ты, – ответила лесавка. – Не мгновением больше
– Ладно–ладно, не время сейчас, – сказал Иван сникшему подмастерью. – У нас писец на носу. После будешь горевать. Конечно, если живы останемся.
– Кто на носу? – переспросила лесавка, но мастер на это отмахнулся, мол, неважно. – А как ее зовут? – спросила она парня.
– Осинка, – с нежностью произнес Юра.
– Осинок много, – отстраненно задумалась она. – Я Крапивка. Крапивок тоже много.
– Она оставила мне этот знак, – расстегнув рубашку, показал он ряд рун на груди.
Крапивка увидела руны и болтающийся над ними амулет «Дедуха», соскочила со стула, и тут же пала ниц, перед опешившим парнем. Стоя на коленях, она обхватила его ноги, и, всхлипывая, запричитала, прося прощения, за то, что хотела причинить зло.
Парень с большим трудом оторвал ее от себя, так крепко лесавка в него вцепилась. Он посадил ее на стул и вздрогнул, взглянув глаза. В них было столько обожания и благоговения. Юра в жизни не видел такого взгляда не у одной из женщин. Он даже онемел от удивления.
Но мастер не растерялся. Он понял, что, тут же надо разузнать, что это, поскольку знахарка так и не объяснила, да и он в спешке забыл спросить.
– Что за руны у него на груди? – спросил мастер.
– Руны? – непонятливо и отстраненно обронила она, не поворачивая головы, поскольку всецело была поглощена поеданием глазами растерянного парня.
– Эй, Крапивка, – пощелкал пальцами Иван. – Мне обидно, я тоже такого внимания хочу, – улыбался он. – Приди в себя. Нам сейчас не обожание, а помощь нужна.
Она взглянула на мастера, он тоже вздрогнул. Даже где–то глубоко кольнула зависть. На него с таким сумасшедшим обожанием тоже в жизни не смотрели.
– На меня так не смотри. У меня таких рун нет.
– Что такое руны? – собравшись с собой, но постреливая глазками в Юру, спросила Крапивка.
– Ну, знаки эти. Мы их рунами называем, – объяснил мастер. – Да вот только мы значения их не знаем, и что они носителю дают.
– Я не знаю, как это назвать. Я много ваших слов не знаю. Это знак того из чего мы, лесавки рождаемся. И не только мы. Еще многие кто в природе. Исток. Сила. Все–все–все, – сделала она неопределенный жест.
– Он опасен для человека? – задал Иван главный волнующий вопрос.
– Нет. Это. Я, кажется, знаю, как сказать. Это большая честь. Его носят достойные.
– Нет, Юрка, так не честно, – весело сказал Иван, которому от души отлегло, от того, что парню ничего не грозит. – Тут работаешь–работаешь, пашешь значит, в поте лица, а все вершки тебе. Еще и пенка от варенья. Кстати, а еда отравлена? Или как? – спросил он, глотая слюну.
– Нет, – помотала Крапивка, головкой разметав золотистые, пахучие локоны. – Этот старый сказал: хорошо пусть пожрут хорошенько напоследок. Мол, приговоренным так положено.
– Вот сука, – озлился парень. – Я этого хмыря собственноручно удавлю.
– Э, достойный. Не выражайся при девушке. Не порти имидж. Давай есть, а заодно подумаем, как из этой, пардон, задницы выбираться?
– Я все равно ничего не поняла, – глупо улыбнулась девушка Ивану. – А что у тебя на сердце? – Указала она стройной ручкой на его грудь.
– Чешуйка, – подмигнул он лесавке, и показал краюшек чешуи из–за ворота.
– Это тоже хорошо, – улыбалась лесавка. – Благословление. Так кажется, говорите вы.
– Ну, раз мы все такие благословленные на всю катушку, то может и вырвемся? – почесал маковку Иван, и сам заметил, как это ему легко далось.
Вообще он заметил, что рядом с лесавкой не так все болело, и дышалось легко. Будто от нее исходили благостные, исцеляющие волны.
– Ты лечить умеешь? – спросил он, поставив перед собой большой кусище ароматного мяса, из которого торчали ребрышки. Иван отделил половину, сгрузил овощи к мясу, а отрезанное положил на освободившуюся тарелку.
– Да, – ответила она глядя, как–то же самое сделал Юра, а после поставил тарелку псу. – А он может и не есть, – указала она на Грома. – Его Мать питает.
– От нас не убудет, а он покушать у нас любит. – Словно в подтверждение, пес довольно облизнулся и принялся за угощение.
– Странные вы, – хмыкнула она. – И не люди уже вовсе.
– Все Юрка, – прожевав мясо, вздохнул мастер, – теперь нам в подполье придется уходить, – Вроде как, шутя, сказал, он, хотя на самом деле подозревал, что так оно и есть. – Повесют нас Братья, ох повесют, коли поймают.
– Не смешно, Вань. И, похоже, ты прав. Но это все будет после. А сейчас о другом думать надо. – Он обратился к лесавке, которая с глупым выражением лица смотрела как едят мужчины, но сама не прикасалась к еде. – Ты давно в физическом плане? Силы есть? Сможешь нам хоть чем–то помочь, когда я тебя освобожу?
– Недавно. Сил много. Только не освободишь, – грустно сказала она, показав медный браслетик, плотно сидящий на запястье. – Это не пустит, да и силы высасывает.
– Тьфу, тоже мне проблема, – деловито заявил Юра, извлекая спрятанную в шве рукава, стальную проволоку, а после принялся ковыряться в замке. – Так–так–так, отличный замочек, но, – замок щелкнул и браслет распался надвое, – не для меня. А ты все ругал меня, когда я тренировался чтобы не подзабыть. – Подмигнул он Ивану. – Я ж говорил, в деле пригодится.
– Ладно–ладно. Признаю. Был не прав, – прошамкал прожевывая Мастер. – А дальше что?
– А дальше… – Юра схватил со стола нож, но не заговоренный, а обычный, столовый, и со всей силы, полоснул им девушку по плечу.
Иван, который не знал, как освобождаются, лесавки, едва не подавился от такой выходки. Девушка не закричала, как он ожидал, а внезапно исчезла, превратившись в разлетающиеся листья и траву. Он так и сидел с открытым ртом, когда она снова возникла на том же месте, да еще красивей, и как–бы посвежевшей.
Со счастливым лицом она бросилась расцеловывать парня, да так воодушевилась этим занятием, что стала явно увлекаться, и он тактично ее от себя отстранил.
– Ну как–то так, – с улыбкой развел Юра руками.
– И опять тебе вся пенка, – поддел мастер, глядя на то, как снова влюбленными глазами смотрит на Юру счастливая Крапивка. – Я вот уже некоторое время, никак в толк не возьму, кто у кого подмастерье? Если честно начинаю путаться, – хохотнул он.
– Не дрейфь наставник, – подыграл парень, – я спец только по лесавкам и чужим карманам. Остальное за тобой.
– А, ну тогда я спокоен, – деланно расслабился и продолжил жевать Иван.
Лесавка, как ни странно поняла шутку и звонко расхохоталась, не переставая поедать глазами уже подуставшего от ее внимания парня.
***
Двое соглядатаях, а по совместительству и исполнителей, уже порядком задубев, дежурили недалеко от дома, где разместились гости. Ночь была холодной. На затянутом тучами небосводе не было ни одной звезды. Кромешная тьма.
Кутаясь в плащи и постукивая зубами, они оглядывались на свет из окон, ожидая, когда лесавка сделает дело, а они займутся своим.
– Блин, жрут там, бабу тискают в тепле, а ты стой тут дрожжи продавай. – Заслышав звонкий девичий смех, сильно вздрогнул первый.
Мимо проехали мотовозы, набитые их сотоварищами, и главарем, в маске, что поехали в новый, далекий рейд. В поселке осталась лишь небольшая часть бойцов, что стерегли «нечисть» и патрулировали улицы, да старый хрен, которого все ненавидели, вжившийся в роль старосты села.
– Я бы тоже хотел так ласты склеить, – мечтательно сказал второй шмыгнув носом. – Чтоб сытым, пьяным и на бабе, – вздохнул он.
– Нет. Не по–воински это, –ответил первый и высморкался.
– Какие мы нафиг воины? – иронически хмыкнул второй. – Наймиты. Кто нас за воинов считает?
– Да пофиг, – сказал первый, копаясь за пазухой и доставая бутылку с крепким самогоном. – Давай дерябнем? Хрен его знает, сколько они там еще шоркаться будут, а мы тут если не околеем, то простудимся.
– А давай! А то я уже пальцев не чувствую.
***
После вопросов, кто люди, занявшие поселок, остались ли тут мирные люди, и сколько этих гадов всего. Крапивка, рассказала, что понятия не имеет кто они и чего им надо. О том, что в поселке обычных жителей нет. А негодяи эти, отлавливают вышедших погулять в физический план стихийных существ, и человеческих женщин и мужчин, которые обладают силой. С людьми было понятно, похищают, но как стихийных вылавливают, ему было непонятно. Что он собственно и озвучил.
Как, оказалось, «погулять» у них означало вовсе не прогулку, а случку с людьми. Видите ли, сущностям, у которых нет пары, время от времени тоже нужно «ЭТО» и они, прикидываясь людьми, соблазняют понравившихся девушек и парней. И судя по всему в этом деле они мастера, потому что рядом с Крапивкой, Ивану, хотел он того или нет, кое где, кое что, очень мешало. Вот их и ловят, как говорится на живца.
А главное, что он узнал, и чему удивился, так это, то, что байки про нагулянных от водяных, леших и прочих, стихийных существ детей, вовсе не байки. Дети эти, правда, оставались людьми, но все как один, были одаренными магической силой. И передавалось это следующим поколениям.
– Так это что, мы дети или внуки кого–то из стихийных? – опешил Юра.
– Скорей всего, –пожала плечиками Крапивка. – Я утверждать не стану. У простых людей… Как ты говорил Иван? А, без примеси. Тоже некоторое время назад начали появляться силы. Мы даже почувствовали это. Будто исток переполнился и пролился на вас, людей. И правду говоря, теперь мы этого боимся.
Вы иные.
Вы готовы убивать друг друга, за безделушки, пустые понятия, и металл, который нам не нужен, бесполезен, а порой и опасен. Вы злые, жестокие, и беспощадные. И как вы воспользуетесь силой, мне даже представить страшно, – скуксилась лесавка. – Я давно живу. И видела ваши войны, разрушения, то насколько вы опасны для себя и природы без силы. А с силой. Я даже думать об этом не хочу.
– Да, – согласился Иван. – Человек самое тупое и опасное существо. А теперь у этого существа появилась опасная игрушка. И я, кажется, понимаю, чем заняты эти ребята. Но нам с ними однозначно не по пути. Невинные есть невинные, и никто не имеет права их убивать за способности. Дар не выбирает, плохой ты человек или хороший. Он просто приходит, а как им распоряжаться, это уже на твоей совести.
– Короче говоря, это чистильщики, – подвел итог Юра. – Но ведь не сами они на это дело пошли? Кто–то влиятельный подвязал их на это. Этим уродам не до высоких идей. Они если до двух сосчитать умеют, и то хорошо. Ведь и вон Грому понятно, это обычные наемники.
– Ладно, это все отложим на потом. Нас тут вроде как убивать собирались. Что с этим делать будем?
– Не знаю, как ты Иван, а я уверен, что вырезать эту погань нужно.
– Я с тобой полностью согласен, – устало ответил мастер. – Но не дохрена ли для них будет двух крутых пацанов, один из которых к тому же покалечен? Я про себя если что.
– Слушай, я ведь силой могу воспользоваться, – вскинулся парень. – Мы с Громом сожжем их нафиг, и дело с концом.
– Ага, или на вихре покатаем, пока их наизнанку не вытошнит. Ты забыл, как тебя в лесу после первого раза скрутило? Хотя давай сожжем, а заодно сгорят пленники, и ее сестры. – Качнул он головой в сторону Крапивки.
– Не надо! – испугалась она.
– Не бойся. У нас это называется сарказм. Плохой юмор. Насмешка, – успокоил мастер лесавку. – Мы этого делать не будем.
– Что, сваливаем по–тихому? – вздохнул ученик.
– Нет. Нельзя эту гниль просто так оставлять. – задумался мастер. – Сегодня будут истреблять тех, кто владеет силой, завтра рыжих или темноволосых, послезавтра тех, кто ложку держит левой рукой. Нужно давить эту гниду в зародыше. – Решительно стукнул он кулаком по столу и скривился от отдающей во все тело боли. – Ты нам, чем–нибудь помочь в бою сможешь? – обратился Иван к лесной деве.
– Не знаю, – вполне по–человечески подернула она плечиками. – Я не воительница. Я за цветами в лесу ухаживаю. Все существование только это и делала.
– Понятно. В ближайшей досягаемости, кто–нибудь из твоих сестер есть, кто может дать отпор?
– Есть, – закивала она. – Полынь, она может. Только ее, как и меня клеймили и в браслет заковали. Она здесь недалеко. Ее одежду чистить и стирать заставляют.
– В чем проблема? – удивился Иван. – Метнись вихрем и освободи ее.
– Я не могу. Только люди могут. А если я использую силу снаружи, они сразу узнают, поймают и накажут.
– Куда не кинь, хрен добросишь, – невесело констатировал мастер. – Похоже наш маленький военный совет снова в тупике. А часики тикают. Скоро забеспокоятся наши душегубы.
– Не забеспокоятся, – улыбнулась Крапивка. – Они уже пьяные под навесом в обнимку спят.
– Не забеспокоятся они, так староста всех на уши поднимет.
– Так, – поднялся со стула Юра, – где там твоя лебеда говоришь? Придется мне за ней метнуться. И пароль какой–то у вас для своих есть?
– Полынь, – поправила она. – Что такое пароль?
– Ну, слово или знак какой, по которому она узнает, что я от тебя. Не то подумает, какой–то из этих уродов на ночь глядя приперся, да в порошок меня сотрет.
– Просто скажешь, что от меня. Эти уроды, наши имена хрен знают. Называют как хотят, сволочи. – Подражая манере разговора мужчин глуповато сказала она.
– Ишь босота, – засмеялся Иван. – Нахваталась уже.
– Что такое босота? – в своей глупой манере вопросила она, и Иван засмеялся снова.
После долгих и трудных объяснений, с поиском недостающих слов и понятий, Юра кое–как понял, где искать ту самую Полынь. Он выбрался через маленькое окошко на задний двор, и, скрываясь в тенях от частых патрулей, стал осторожно пробираться во вражеский тыл.
Иван пересел из–за стола на кровать и откинулся спиной на стену. Сейчас он мог только ждать. Вся надежда была на подмастерье и сестру мающейся от безделья Крапивки.
Она внимательно смотрела на кряхтящего от боли мастера своими зелеными глазищами, на ее лице даже было некое подобие сочувствия.
– Как ты так… – она покрутила рукой, вспоминая правильное слово. – Покалечился? Я вижу и чувствую, что тебе очень больно.
– Расконтачивать кадавра полез, вот меня и шарахнуло, – ответил он, не подумав, что такая фраза автоматически вызовет кучу «А что такое».
– А что такое… – начала Крапивка.
– Погоди, – перебил он. – Я помешал встать мертвому. Разорвал связь.
– Этого нельзя делать, – округлила лесавка глаза. – Нельзя мешать.
– Где ты раньше была?
– Здесь, – глупо ответила она.
– Проехали, – смеясь, махнул рукой Иван.
– Что проехали?
Ивану было больно смеяться над этой дурехой. И он решил промолчать, дабы не развивать дальнейшее «А что, да почему». Тем временем она поднялась со стула и подошла к нему.
– Тебе больно, – говорила тихо она. – Давай я тебя полечу? Я не сильно умею, только деревья.
– Я сейчас бревно бревном, – ответил Иван, и сразу отрезая вопросы что уже зарождались в этой красивой головке сказал: – Лечи уже.
Она взобралась на кровать и собралась моститься ему на колени.
– Ты чего? – не понял он. – Ты лечить собиралась?
– Мы так лечим, – присаживаясь ему на колени, отвечала она, а Иван зажмурился, приготовившись к боли от ее веса.
Но боль не пришла. Да и весила она поменьше, чем выглядела. Крапивка прижалась к нему, обхватила шею руками, и положила голову ему на плечо. Сказать, что это было самое приятное лечение, которое ему до этого приходилось испытывать, ничего не сказать. Боль ушла. От лесавки веяло приятной расслабляющей энергией.
Как Иван не сопротивлялся, как не старался успокоиться, но внутренний кобель полез наружу и предательски уткнулся сквозь плотные штаны в теплую, нежную ягодицу лесавки. Иван смутился, и сосредоточился, пытаясь загнать подлую скотину обратно. Но предатель стойко сопротивлялся всем мысленным посылам. Даже мысли о Марье, которая сейчас в беде, которую действительно любил, никак не помогали.
Крапивка почувствовав возникший дискомфорт в районе пятой точки, посмотрела Ивану в глаза, и заулыбалась. Иван чувствовал себя как юнец, пойманный на подглядывании за голыми барышнями. Он покраснел.
– У вас всегда так, когда мы рядом, – спокойно заметила она.
Ее рука потянулась к его паху. И Иван гигантским усилием воли успел ее перехватить, хотя этому сопротивлялось все его мужское естество.
– Не нужно, – сказал он, ложа ее руку обратно себе на плечо. – Лечишь, лечи.
– Но почему? – удивилась она. – Я некрасивая? Ты не хочешь?
– Ты красивая. И я черт возьми, хочу, – озлившись на себя процедил сквозь зубы он. – Но, нет.
– Почему нет? – она нежно поцеловала его в щеку и собиралась целовать в губы.
– У меня есть женщина, – избегая поцелуя ответил он, и отвернул лицо. – Я ее люблю.
– И что? – неподдельно удивилась соблазнительная бестия. – Сегодня я побуду твоей женщиной, а завтра и далее пусть будет она.
– Слушай. Прекращай, – взмолился Иван. – Просто лечи меня и все, а не хочешь не нужно. Только давай без этого, прошу.
– Хорошо, – печально ответила она, положив голову обратно на его плечо.
Иван судорожно вздохнул. Еще миг. Еще один поцелуй. Еще пара томных слов и он поддался бы. Сейчас он молчал и впитывал ее энергетику, но при этом костерил себя и свою кобелиную натуру всеми грязными словами, какие только знал. Что же он за скотина такая, что думая только об одной не может удержаться от чар другой?
– Я тоже хочу такого сильного как ты, – с грустью в голосе сказала Крапивка.
– Я сильный? Да я сейчас чхнуть без сотрясения мозга не могу. Все тело сплошная отбивная.
– Ты не понял. Сильных телом много. Только пустые и слабые они внутри. Тело здоровое, а души больные и изуродованные. – Она снова подняла золотящуюся в тусклом свете головку и посмотрела ему в глаза. – Извини. Я использовала чары. В полную силу. Ты устоял. И ты единственный за мое существование кто устоял.
Ивану бы обидеться, и прогнать эту совратительницу пинком под нежный зад. Но ее слова даже подстегнули его гордость за себя. Решив, не отвечать он улыбнулся сам себе, и стал медленно засыпать.
– Спи воин, – шептала лесавка. – Спи. Я позабочусь о тебе. – Она нежно провела пальцем по его небритой, покрытой шрамами и мелкими кровоподтеками щеке. – Спи и ничего не бойся. Набирайся сил. – Она не удержалась и поцеловала его колючую щеку. Заснувший Иван на это глупо улыбнулся. – Тебе понадобится очень много сил и стойкости. У тебя еще много подвигов впереди. Отдыхай, – прошептала она, осторожно положила голову, прикасаясь к его щеке губами, и закрыла глаза.
17. Каратели.
Выбравшись из окошка в полнейшую темень, Юра присел, и прислушался. То, что удалось расслышать, ему не понравилось. Живность в поселке все же была. Но в данный момент она была совершенно не желательной.
Патрули, прогуливавшиеся от пятна к пятну света редких масляных фонарей, сопровождали свободно бегающие, огромные волкодавы. Часто припадая носом к земле, они сновали взад–вперед, настороженно водили ушами, и принимали боевую стойку на каждый шорох. Всем своим грозным видом, псы выражали готовность порвать в клочья любого нарушителя.
Патрульные тоже расслабленно не выглядели. Держа винтовки наготове, и осматриваясь по сторонам, они уделяли внимание каждому непонятному звуку.
«Попал, так попал. А ведь не одной собаки не слышал, когда приехали. Ну, ничего. От собак мы уже бегали».
Юра достал флакончик с запрещенной жидкостью из смеси эфиров и трав. Воровская братия активно пользовалась этим варевом, потому как бегать от дружинников с собаками приходилось часто и густо. Сам он, секрета этого варева не знал, но знал, у кого его купить. И, так, чтобы не знал наставник, время от времени Юра обновлял запасы. Ивану вообще не нравилось все, что касалось Юриного воровского прошлого. Но как показал этот день, в деле все пригодится. Не зря он тайком иногда тренировался.
Открыв флакончик, он плеснул немного на ладонь и активно стал натирать жидкостью подошвы, одежду и открытые участки тела. Теперь парень пах как прелый пень в осеннем лесу. Но это не давало стопроцентного эффекта. Осторожность никто не отменял. Да и пес все равно может среагировать на новый, на хорошо изученном маршруте запах. Но это было все же лучше, чем посыпать следы табачной пылью.
Тише мыши, парень пристроился в темном углу, ожидая пока пройдет неспешно прогуливающийся патруль. Пес остановился за забором прямо напротив него, и стал принюхиваться. Парень замер, затаил дыхание. Главное не напрягаться и не нервничать. Но пес, как на зло принялся обнюхивать забор, тыча нос между реек.
Против воли, Юра начал нервничать и осторожно скашивать глаза по сторонам, в поисках путей для быстрого отступления. Пес тем временем перестал обнюхивать забор, задрал ногу, а после довольный засеменил к отошедшим вперед патрульным.
«Скотина, напугал». – обругал мысленно пса, Юра.
Патруль добрел до достаточно яркого фонаря. Мужики начали себя хлопать по карманам. Вот один достал папиросу и стал тщательно ее разминать. Второй последовал его примеру.
Зная, что стоя в темноте, под источником света человек, видит ровно столько, сколько очерчивает этот источник, Юра не стал терять времени. Он прокрался к забору по грудь высотой, тихо покачал. Забор был добротным, крепко сколочен, не шатался и не скрипел. Он перемахнул через него, приземлившись на носочки, и пригнувшись, скрываясь в тенях, стал пробираться в верх по улице.
Несколько раз он едва не попался. Патруль буквально прошел на расстоянии вытянутой руки. Спас густой куст шиповника, из которого потом пришлось выпутываться. Без приключений, Юра добрался до места, где предположительно находилась Полынь.
Это был небольшой выбеленный домик, из окон которого светил свет и мелькали тени. На крыльце и вокруг него стояло множество ящиков и корзин с одеждой и бельем. Это значило, что он попал по адресу. Но судя по мельтешению, в доме находилось несколько наемников. Сунуться в дом, значит поднять тревогу. Был бы там один человек, то как–нибудь справился бы.
Он присел за одним из ящиков который отдавал застарелым жиром и насыщенным мужским потом.
Скрипнула дверь почти незаметного в темноте сарайчика. Из низкого дверного проема вышел плечистый мужик, прошел вперед, в отсвет окна, и с довольной мордой, стал застегивать ширинку. Из глубины сарайчика послышались тихие, но отчетливо горестные, женские всхлипы.
Его бы пропустить, пусть валит поскорей. Но Юру догадавшегося, о том, что произошло, охватила злоба. Пока бугай всецело был сосредоточен на пряжке ремня, парень тихо поднялся и, не высовываясь на свет, подошел к нему.
– Огонька не найдется? – просто спросил он.
– Не курю, – ничуть не взволновавшись появлением темной фигуры, ответил мужик.
– Я тоже, – прошипел Юра, блеснув в темноте злыми глазами.
В следующее мгновение парень сбил мужика с ног и, навалившись сверху, закрыл ему рот. Мужик брыкался и мычал. Потянуло паленым мясом. И когда Юра отнял руку от его лица, то оказалось, что половина головы была буквально испепелена.
Парень опомнился и покачнулся. Вытер налипшую на руку сажу о штаны, и понял, что поторопился.
Мужик был тяжеленым, а труп срочно нужно было спрятать, чтобы до поры никто не наткнулся. Надрываясь, обливаясь потом, он с трудом отволок его за сарай, где была поленница, и наскоро накидал поверх тела дров.
Всхлипы из сарая за это время, почти стихли.
Оглядевшись, Юра осторожно шагнул внутрь. На подоконнике маленького окошка мерцал огарок свечи, слабо освещая засыпанный прелой соломой пол, и свернувшееся в клубочек женское тело в изорванных лохмотьях.
Парень закрыл за собой дверь.
– Снова? – всхлипнула она. – Убейте меня уже, наконец. Грязные животные.
– Ты Полынь? – тихо спросил Юра.
Девушка вздрогнула и перестала всхлипывать. Она приподнялась на локотке и посмотрела на парня. Юра понял, что это она. Слабого света свечи хватило, чтобы увидеть ее большие серо–зеленые, действительно полынного цвета глаза. Все лицо было покрыто грязными дорожками от слез, ссадинами и кровоподтеками. Били твари, аккуратно, так чтобы не изуродовать. На руках и ногах синяки и следы от крепких пальцев. На бедрах синие следы от ладоней.
– Мрази, – зло выдохнул парень. – На кол тварей! – он взял себя в руки, заглушая накатившую волну злобы. – Тебя зовут Полынь? – повторил он.
– Кто ты, человек? – затравленно смотря на него спросила лесавка. – Откуда знаешь мое имя?
– Я подмастерье. Про мастеров слышала?
– Ты пришел, наконец, подарить мне смерть? – с полным безразличием спросила она.
– Нет. Я от твоей сестры. От Крапивки. Она свободна. Я пришел освободить тебя. Нам нужна твоя помощь.
– Крапивка, сестричка, – оживилась она. – Я знала, что она меня не бросит.
– Мы никого не бросим. Всех освободим. Хочешь расквитаться с этими подонками?
– Куда идти? Что делать? Я на все готова! – решительно вскочила она на ноги зазвенев цепью, прикованной к ноге.
То, что на ней осталось, и одеждой–то трудно было назвать. Несколько лоскутов от платья, что давно уже не скрывало стройное истерзанное тело. Помимо синяков и ссадин в глаза бросились мелкие порезы, и ожоги от папирос на крепкой, вздернутой груди. Мерзкие ублюдки истязали бедняжку как хотели. Не удивительно, что она встретила его с мольбой о смерти.
– Давай отстегну цепь и сниму браслет. – сказал он. – Только освобожу не здесь. Крапивка сказала, они почуют.
– Как она? – спросила Полынь, протянув покрытую синяками руку, на которой было целых три медных браслета.
– Она сейчас с моим наставником. С ней все хорошо. Она ждет тебя, – отвечал он ковыряясь в маленьком замочке одного из браслетов.
– Ты странный. Человек и не человек. Кто ты? – насторожилась она недоверчиво посмотрев ему в глаза.
– Ладно. Только обещай не падать на колени или еще чего, – ответил он и оттянул ворот рубахи.
Полынь не стала бросаться ему в ноги, а просто крепко его обняла. Да так крепко, что затрещали кости. Плеснуло силой. Юра, задыхаясь, понял, что в этом истерзанном теле крепкий и сильный дух. Не зря на нее три браслета нацепили.
– Я пойду, куда скажешь, и сделаю, что скажешь! – счастливо выдохнула она и отпустила хрипящего парня.
– Хорошо–хорошо. Только сейчас дай я с браслетами закончу, и мы пойдем к Крапивке, – спрятав глаза от уже знакомого, полного обожания взгляда ответил он, и сосредоточился на замках.
Пробираясь обратно, они чуть не нарвались на очередной патруль. Собака, как ни в чем не бывало, прошмыгнула мимо и скрылась во мраке выше по улице. А вот двое бойцов забеспокоились, встали около тусклого фонаря и стали звать пса.
Пришлось уходить за, по виду пустующий домик, в окнах которого было черным–черно. Юра осторожно выглянул из–за угла. Пес вернулся, но патрульные уходить не собирались, чем перекрыли дальнейший маршрут.
– Полынь. Ты можешь не светиться? Ты опять светишься! – шептал он лесавке. – Нас же сейчас обнаружат.
– Извини. – Ее слабое свечение угасло. – Это… как там, по–вашему? А вот. Рефлекс.
– Попридержи свой рефлекс. Кажется, нам нужно менять маршрут. Ты знаешь, как иным путем к гостевому домику добраться, желательно мимо патрулей?
– Иди за мной.
Юра, завидуя тому, как бесшумно передвигается Полынь, несколько раз терял ее в темноте пустующих дворов и заброшенных огородов. Она возвращалась и за руку вела его в нужном направлении. Получилось так, что они вышли со стороны площади, и теперь скрывались в тени низкого заборчика. Юра пытался высмотреть, есть ли кто на пути, и удастся ли прокрасться незамеченными.
Когда они, наконец, вошли в дом Юра даже не удивился. Мастер с довольной физиономией дрых в объятиях соблазнительной лесавки расположив свои ручища на ее спине, точней немного ниже. Полынь хотела броситься к сестре, но парень ее остановил, приложив палец к своим губам.
Он тихо прокрался к кровати и с ухмылкой смотрел, как наставник во сне тискает за мягкое место спящую девушку.
– Вот же кобель! – порицательным тоном не громко воскликнул он качая головой.
– Юра! Это не то, что ты подумал! – продрав глаза и наспех отстраняя от себя сонную девушку вскинулся мастер.
– Да знаю я тебя, – поддел его парень и обреченно махнул рукой. – Я так понимаю, Марью мы спасать уже не едем? Фух. Прямо гора с плеч.
– Между нами ничего не было, – поддерживая игру божился Иван.
– Я его лечила, – серьезно сказала Крапивка, но наткнувшись сонным взглядом на Полынь, тут же обратилась вихриком и материализовалась, обнимая измученную сестру.
– Это теперь лечением называется? Я все Марье расскажу! И пусть тебе будет стыдно! Если она тебя не пришибет, конечно.
– Только вздумай, – шутливо погрозил Иван кулаком. – Назад пойдешь пешком. – Он взглянул на обнимающихся и щебечущих на непонятном языке девушек. – Привел. Проблемы были?
– Почти нет. У них минус один. Прости, не сдержался. Этот урод ее изнасиловал. И судя, по ее состоянию не он один.
Иван заскрипел зубами и сжал кулаки. В глазах появился нездоровый злобный блеск, что только больше разгорался, когда Крапивка подвела сестру к мужчинам. В мастере росла праведная злость. Бить без пощады. Рвать и метать. Давить уродов голыми руками.
Это не люди, что так поступают с женщинами, пусть и не человеческими. Женщина, для настоящего мужчины, это в первую очередь мать. Священное понятие, за которое он должен встать горой, победить или умереть. Только нелюдь поднимет руку на женщину и мать.
Эти подонки нечисть. А нечисть нужно истреблять. Для этого его вырастили. Это с детства вбивали в голову наставники. Пора заняться прямыми обязанностями Мастера. Беспощадно истреблять нечисть.
– Они со всеми так поступают? – сквозь сжатые зубы спросил он у Полыни.
– Это как вы говорите: цветочки. Они и с вашими женщинами поступают также. Только их не заставляют смотреть, как расчленяют их еще живых сестер.
– Они еще и каннибалы?
– Кто? – одновременно спросили лесавки.
– Людоеды. Они едят себе подобных?
– Нет. Их второй после предводителя…
– Староста, – поправила Крапивка.
– Да, – качнула Полынь головкой с грязными, слипшимися волосами. – Он что–то ищет в телах наших сестер.
– Я его, падлу на куски порву! – рассвирепел Юра. – Полынь, давай я тебя освобожу.
Парень перечеркнул клеймо на ее плече. И измучанная лесавка исчезла. Около минуты ничего не происходило. И вот она явила себя вновь.
Красивая, стройная, сильная, высокая и абсолютно нагая, но уже лишенная всех увечий, словно богиня, она воинственно взглянула на присутствующих своим полынным взглядом. Волосы цвета меди, стремительным водопадом, заструились по узким, но сильным плечам.
– Я готова! – решительно произнесла она.
– Ты… это, оделась бы, – смущенно попросил Юра, к которому первому вернулся дар речи.
– Зачем? – спросила Полынь.
– Затем, что эти ублюдки не достойны такой красивой смерти! – вставая с кровати прошипел Иван. – Больше нет смысла таиться, – он достал флакон с зельем. – Ну что, каратели. Пора показать подонкам, где рыбоголовы зимуют!
***
В том бою, мужчинам даже свою удаль толком показать не удавалось. Они оказались на подхвате у двух смертоносных фурий, что оставляли за собой только кровь и куски обезображенного мяса.
– А как же праведные воины и прочая херня, что вы тут вешаете им на уши? – спросил Иван устало присев на мешки.
– Им нужна мотивация, – пожал плечами, староста. – Людям обязательно нужно во что–то верить. Даже те, кто ни во что не верят, слепо верят в свое безверие и превращают его в культ. Я вот верю в науку, которая даже магию может изучить, понять, разобрать на составляющие и использовать в своих целях. Что собственно я тебе и демонстрирую, – победно улыбаясь развел он руки. – А этим, – указал он головой на истекающее кровью девичье тело. – Нужно обязательно верить. Видишь ли, без цели им жизнь не мила. Да пожалуйста, сколько угодно. К тому же мотивированные целью, они приносят больше пользы.
Слабых духом, всегда можно купить за цацки, шмотки, деньги, а можно получить их даром, лишь убедив их в том, что они будут следовать великой цели. И такие вот людишки, не закончатся никогда. Побуждаемые стадным инстинктом, они всегда будут искать пастыря. Того, кто будет за них решать, поскольку сами они, в жизни ни на что, решиться не могут. Как не прискорбно, но человечество, в большинстве своем было и остается, серым, тупым и убогим стадом. Сегодня эти, завтра другие.
Ладно, мастер, – навел он дуло пистолета Ивану в лоб. – Прощай что ли.
– Прощай ублюдок, – ехидно улыбнулся Иван.
Самоуверенный староста на это поднял бровь, и тут же его тело содрогнулось. На лице отразилось смятение и боль. Он вздрогнул еще, и еще раз. А после, выпустив из перекошенного рта струйку крови, опустился на колени и рухнул боком на камни.
– Сука, – прохрипел он смотря угасающим взором на возникшую в поле зрения тонкую фигуру. – Я же тебя… тебе…
Изо рта поверженного старосты снова выплеснулась струйка крови, и он затих.
– Ну, и чего ты так долго решалась? – обратился Иван к той девушке, которую ранее отпустил. – Все слышала, «праведная»?
Она бросила нож и горько разревелась.
– Я не достойна дальше жить, – сквозь всхлипы воскликнула она и опустилась на колени. – Лиши меня этого позора брат.
– Эх, ты, дуреха наивная, – Иван поднял ее и по–отечески обнял. – Что, за максимализм? Что за пафос? Где вы молодежь этой дури нахватались? Наказание конечно будет, но я за тебя вступлюсь сестренка. Надеюсь, ты не успела нагрешить сверх меры.
Девушка ревела навзрыд, заливая слезами его куртку, а мастер смотрел на перекошенное от удивления лицо мертвого старосты.
– Ученый–хрен моченый, – философски изрек Иван. – Не те ты книжки читал дядя. Типичный злодей, типично дотрынделся. О, как предсказуемо! – злорадно вернул он мертвецу.
***
Жадное пламя, пожирая все на своем пути, взобралось на крышу. Из барака слышался только кашель и редкие крики. Ведьмы, сотворив пасы руками, сняли запирающие заклинания, но из–за огня к бараку было уже не подступиться.
– Юра, пожалуйста, – вцепилась Крапивка в его куртку. – Сделай, сделай что–нибудь!
– Что я сделаю? – растерянно пытался он отцепить от себя лесавку. – Это не потушить. Не подойти. Я разряжен.
– А что, он может? – поинтересовалась ведьма.
– Все, – коротко ответила Полынь. – Но не умеет.
Пламя тем временем гудело, трещало, стреляло искрами, и набрало серьезный темп. Ведьма ничего, не говоря схватила хворостину и стала ею рисовать неизвестные знаки на земле. Вторая видимо знала, что та задумала и стала расставлять ничего не понимающего парня и лесавок в круг. Его замкнула первая, и заставила всех взяться за руки.
Вокруг них начала нарастать сила. У Юры встал дыбом волос. Он почувствовал, как в него вливается нечто чуждое. Как оно разливается по телу и буквально распирает изнутри.
– Здравствуй мой хороший, – сказал знакомый голос, от которого вздрогнуло и защемило в груди.
Парень ничего не смог ответить, энергия, словно парализовала все тело. Он не мог пошевелить даже языком. Он не видел ее, но почувствовал, что она рядом. На глазах выступили слезы. Юра ощутил, как источающие силу руки Осинки легли на его плечи.
– Расслабься мой единственный, – шепнула она. – Пусти в себя исток. Ничего не бойся. Я рядом. Я направлю и помогу.
***
Оставшиеся в живых ведьмы сидели на мешках, из которых местами почти высыпался песок. Испуганные, растрепанные, они смотрели, как Иван стаскивает в кучу трупы, в избытке валявшиеся на протяжении всей улочки. Рассудив, что враг повержен, и опасаться некого, мастер решил не идти за парнем. Чем он мог им помочь? Да ничем. А вот трупами следовало заняться и поскорей.
Конечно, маловероятно, что они сразу же начнут перерождаться. Это дело не быстрое, и труп не менее суток остается трупом, а уж после за него берутся стихии и Матушка Земля. Но и затягивать не стоило.
Его наставник, старый ментор, не особо углублялся в тему, почему сутки ничего не происходит, и когда юный послушник, Ваня Безродный, спросил об этом, то старый, искалеченный охотник, доступно пояснил:
«Никто не знает, почему так. Я думаю, земля дает время телу окончательно лишиться всего человеческого. Может, чтобы окончательно умер мозг. Чтобы выгорело все, что было в памяти. Все знания, привязанности, мысли и чувства. А может, чтобы оболочка окончательно потеряла связь с душой. Когда увидишь перерожденца, то сам все поймешь».
После того он не единожды лицом к лицу сталкивался с этими опасными тварями. И все что он понял, так это то, что это совершенно иные существа, в которых нет ничего человеческого. Все человеческое им чуждо. Лишь сила, необузданная агрессия, вечный голод и жажда убийств.
Много раз он слышал о разумных тварях. Но за все годы охоты не встретил не одного. Когда он был совсем молодым охотником, даже несколько раз собирался отправиться на болота, где якобы жили таковые, подальше от людей, но здравый смысл всегда побеждал. Можно было запросто сгинуть на болотах. Единственное что там гарантировано можно было найти, так это, смерть.
Встреча с Жанной, поколебала его твердую уверенность в бессмысленности слухов о существовании разумных перерожденных.
Его мысли прервала ослепительная вспышка и оглушающий раскат грома. Налетевший порыв ветра чуть не сбил мастера с ног. По поселку прокатилась волна силы.
Встревоженные ведьмы подскочили, стали испуганно озираться. Ветер набирал силу. Сгустившиеся тучи ускорили свой бег. По ним разбежалась и исчезла ветвистая молния. В лицо тугими струями ударил дождь.
– Мастер, – крикнула Настя, та самая, что убила старосту. – Что–то происходит. Что–то не хорошее.
– Укройтесь в доме, – перекрикивал шум проливного дождя Иван.
Псу приглашения не потребовалось, он первым спрятался от потока, льющего с небес. Следом в дом убежали и женщины. Ощущение силы нарастало, а с тем и разбушевавшийся ливень превращался в настоящий шторм.
Ветер хлестал в лицо, не давая даже вдохнуть. Ливень заливал глаза. Иван, прикрываясь рукой, проталкивал себя навстречу злому ветру. Несколько раз его даже сбивало с ног. Ругаясь, хватаясь за встречные заборы и столбы, он все же добрел до того места откуда во все стороны плескала необузданная сила.
Средоточием ее были пять недвижимо стоящих фигур. Именно они выплескивали этот энергетический поток.
Барак уже погас, ветер начал трепать и срывать обугленную крышу. Вода по щиколотку затопила весь двор. Но ураган все набирал обороты и, похоже, останавливаться не собирался.
– Иван, – на грани слышимости позвали мастера.
Он стер льющийся по лицу поток воды. Но не увидел того, кто его звал.
– Где ты, – отозвался он, хотя знал, что нельзя откликаться, когда не видишь кто тебя зовет.
– Я здесь, – ответил у уха знакомый голос. – Это я, Осинка. Юра слишком сильный, я не смогла его сдержать. Он черпает исток. Это нужно прекратить, он перешел грань.
– Вот блин, – обреченно бросил мастер. – Ну что мне с ним делать? Вечно куда–нибудь да влипнет.
– Разорви круг, – просил тающий голос.
Цепляясь за все подряд, падая в воду и матерясь, Иван добрался до крепко сцепившихся руками фигур. Он попытался расцепить их руки. Как только притронулся то почувствовал, какая силища течет сквозь их круг.
Мастера отбросило. Он шлепнулся в воду и, барахтаясь, будто черепаха с трудом снова встал. Глубоко вдохнув несколько раз, зажмурившись, зная, что сейчас его снова долбанет энергией, он плечом вперед понесся на Юру.
Долбануло. На этот раз отбросило еще дальше. Парень все же покачнулся и разомкнул круг. Женщины без чувств попадали в воду. Но не Юра.
Он медленно обернулся и посмотрел на лежащего в потоке воды оглушенного наставника.
Иван испугался. Сейчас на него смотрел не его протеже. Его глазами, на Ивана свысока, смотрело нечто иное. Сильное, от того страшное и опасное. То пред чем инстинктивно хотелось преклониться и роптать. Редко такое случалось, но мастера под этим взглядом словно парализовало.
Иное ничего не сказало. Оно благосклонно улыбнулось, кивнуло, и покинуло парня. Взгляд его погас, Юра покачнулся, обхватил голову и упал на колени.
Мастера расклинило, он на коленках прошлепал к парню и подхватил.
– Ваня, – удивился он, когда в глазах прояснилось. – Что, происходит?
– У меня аналогичный вопрос, – оправившись от шока, ответил мастер. – Какого хрена? Вы сдурели тут совсем? Всемирный потоп устроить решили?
– Это мы? – удивился парень, осознав, что бушует буря. – Последнее, что помню, я просил дождя. – Он, взглянул на женщин, лежащих в потоках воды. – Они живы?
Женщины были живы. Первыми пришли в себя лесавки. От избытка энергии они светились будто лампочки. А вот очнувшиеся следом ведьмы, долго приходили в себя, а после попятились от парня, словно от огня.
Полынь помогла подняться мужчинам, а Крапивка бросилась к бараку и стала сбивать замки.
Одна из ведьм была крайне испугана и спряталась за спину второй, которая по виду была, не столько испугана, сколько потрясена.
– Что… Что это было? – ошеломленно глядя на парня спросила она. – Мы просто хотели тебя подзарядить за счет окружающей энергии. А вместо этого…
С пальцев ведьмы сорвались электрические разряды и едва не достали мужчин. Но ведьма сама этого испугалась и поспешила спрятать руку под плащ.
– Я заряжена, – округлив глаза бормотала она, – и перезаряжена через край. Я раньше вообще этого не умела! – воскликнула она. – Что ты сделал?
– Я не пойму, ты рада или огорчена? – весело хмыкнул Юра, жмурясь от бьющего в лицо дождя.
– Я не знаю, – растерянно ответила она.
18. Что за ерунда?
Зелье закончило свое действие, и Ивана накрыл отходняк. Теперь он почувствовал, как хорошо к спине приложилась та головешка. Там прибавился нехилый ушиб. Кряхтящий от боли мастер удивлялся, как только позвоночник не перебило. Но сейчас ему снова становилось хорошо.
Он словно король восседал в мягком диване, а по обе стороны к нему прильнули и лечили Полынь и Крапивка. Иван и вовсе прибалдел бы, да вот неумолкающий гам в доме, куда набилась толпа народа, начинал давить, на без того больную голову.
Юра решил повременить с освобождением стихийных. А их было побольше, чем людей. Получив свободу, эти бестии могли наломать дров. А так, они почти наравне выясняли отношения с людьми.
Были среди них не только лесавки, но и лешачки и слабые лешие, водяные, русалки и злобно зыркающие на всех мавки. Русалки и мавки вообще считались нежитью. Высшей степенью перерожденных, когда наоборот не тело, а дух переходил в иную степень, становясь новой сущностью. И были они куда опаснее полтергейстов, поскольку теперь получали силу напрямую от стихий.
– Тихо, – пытался докричаться парень до галдящей толпы. – Да послушайте же…
– Юра, – крикнул Иван.
Парень повернул к нему лицо, на котором была смесь злобы и отчаянья. Последующие слова наставника он не разобрал вообще и протолкнулся сквозь толпу к нему.
– Блесни, – повторил с ухмылкой мастер, показывая на грудь. – Покажи им знаки. Пусть замолкнут. Голова уже лопается.
Лесавки согласно закивали.
Юра скривил лицо. Не нравилось ему как себя ведут стихийные, когда видят подарок лесавки. Но Иван был прав. Надо. Иначе этот галдеж ни к чему хорошему не приведет.
– Действительно, – поддержала мастера Вера, колдунья, что благодаря Юре получила новые силы, и теперь всюду хвостиком ходила вслед за ним. – Еще немного, и драка начнется. Не поздоровится всем.
Юра вздохнул, вернулся обратно, встал перед столпившимися стихийными, и расстегнул ворот.
На это не сразу обратили внимание. А когда обратили, то стали склонять головы и опускаться на колени.
Люди глядя на поведение стихийных замолчали, не понимая, что происходит. В огромной комнате повисла тишина. Даже стоящая в стороне Настя, удивленно приоткрыла рот и во все глаза смотрела на его руны.
– Ой как хорошо, – блаженно вздохнул Иван.
– И так, – произнес в воцарившейся тишине парень. – Ведьмы служившие, как там их, а, «праведным», как с ними быть?
Снова поднялся галдеж со стороны людей. Среди прочего было, и повесить, и на кол.
– Тихо, – стал перекрикивать толпу Юра, – Дайте сказать!
Его не слушали. Спор снова превратился в многоголосную перепалку. Юра стал злиться, от него плеснуло силой. Тут же затрещали разряды тока, срывающиеся с кончиков пальцев Веры, вставшей за его спиной.
Люди почувствовали угрозу, и притихли. Слишком резко от этого странного парня плескало энергией.
– Народ, – с ленцой позвал расслабившийся мастер. Народ повернулся к нему. – Они вас похищали? Они пытали вас? Издевались над вами? – указал он на столпившихся хмурых женщин. – Ну?
– Нет, – сказала одна из пленниц. – Но они были с ними заодно. Они заклятья накладывали. Вот браслеты, это ведь их работа.
– Вот именно, были. Браслеты, заклятья. Теперь они такие же жертвы, как и вы. Видели сколько их трупов лежало? Их тоже не пожалели. И этих бы убили тоже. Кто из них реально вам причинил зло? – Несколько человек вяло промычало нечто неразборчивое. – Вот, – подметил Иван. – Потому мы их просто отпускаем.
– Кто вы такие чтобы решать? – взвилась стервозного вида женщина. – По какому…
– Умолкни, – затолкнула ее в толпу другая. – Мы, – она осмотрела всех, и никто этому «мы» не перечил, – так понимаем, что это ваше пожелание? Мы его принимаем. – Снова кто–то стал возражать, но его заткнули. – Подавальщица не виновата, что повар испортил борщ, – улыбнулась она.
– Наконец–то, – облегченно вздохнул Юра. – Девушки, вы свободны. Можете возвращаться домой.
– Нам некуда возвращаться, – хмуро ответила за них Вера. – И вообще, не убили здесь, найдут и все равно убьют. Мы слишком много знаем. Им свидетели не нужны.
Даже бывшие пленники стали с ней соглашаться. Многим некуда было возвращаться. А тем, кому было, грозило опять попасть в плен или погибнуть.
– Здесь все одаренные? – спросил Юра.
Он взглянул на наставника, который понял, к чему парень ведет, с улыбкой кивнул и закрыл глаза.
Получив утвердительный ответ, он взглянул на раболепно смотрящих на него стихийных. Этих спрашивать смысла не было. И так понятно.
– Значит, суть идеи такова: все желающие остаются здесь, и занимают поселок. Все оставшееся от этих уродов, делите по–братски. Сможете вместе всыпать перца, гадам, когда те вернутся?
– Если снимите браслеты, – с улыбкой ответила взявшая слово за большинство женщина. – Тогда мы их тонким слоем, до самой столицы размажем.
Люди согласно загалдели.
– Есть желающие среди вас? – обратился он к стихийным. – Кто хочет жить с людьми?
Едва он спросил, одна из вроде–бы лесавок, перебежала к людям и взяла за руку улыбающегося измучанного и избитого, но решительного вида парня. За ней потянулось еще несколько стихийных.
– У меня нет пары, – проскрипел, будто старое дерево бородатый леший. – Но, я хочу отомстить за братьев и сестер. Я остаюсь.
За лешим к людям перешли еще несколько. Оставаться не хотели только ослабевшие русалки и мавки.
– Иван, – позвал Юра задремавшего наставника.
– Давай сам, – отмахнулся тот не открывая глаз.
– По праву победителей… или завоевателей, – он задумался, почесав маковку. – Да пофиг, – махнул он рукой. – Этот поселок теперь по праву ваш. Вы здесь полноправные хозяева. Насчет уклада, правил там всяких, договаривайтесь сами. И еще, стихийные, пожелавшие остаться, имеют равные с вами права. Кто согласен, клянитесь мастеру. Вы знаете, что будет с тем, кто нарушит эту клятву.
***
Скрытый высокой, резной спинкой кресла, магистр, просматривал бумаги с донесениями и откровенными доносами. Жалобы, просьбы, предложения, все это требовало его внимания. Его внимания также требовали те, чье нетерпеливое топтание слышалось за дверью кабинета.
Помощник по своему обычаю, громко и раздражающе сопел в ожидании поручений. Хитрый гаденыш, который даже не скрывал того, что приставлен к нему князем ради надзора, с каждым днем начинал злить все сильнее. Но избавиться от него означало подтвердить подозрения. Напротив, его следовало беречь как зеницу ока, и давать сунуть нос в свои дела как можно глубже.
Прохладный, утренний ветер, ворвался в окно богато обставленного кабинета и стал бессовестно трепать бардовые гардины. Из–за настежь раскрытого, панорамного окна, раздавались возгласы тренирующихся бойцов, и суровые команды их наставников.
В висящей напротив окна кормушке, звонко чирикая, несколько воробьев устроили настоящую потасовку. Их громкая перепалка, на время заглушила нервирующее сопение за спиной.
Магистр поставил требуемые подписи и печати, и замер. В задумчивости он смотрел на прыгающих по ветке взъерошенных воробьев.
– Закрой, пожалуйста, окно, – обратился он к помощнику. – И гардины опусти заодно.
Нехотя и неспешно, чем раздражал еще больше, сухощавый мужчина, выполнил пожелание хозяина. Задержавшись у напольных часов, он провел пальцем по стеклу, удостоверившись, что пыли нет, при этом оставил на стекле жирную полосу, а после вернулся на свое место.
– Держи, – протянул магистр бумаги. – А это, отнесешь в трактир «Старый Мастер», – подал он запечатанный конверт. – Ты знаешь кому.
«Но прежде распечатай, и десять раз перечитай». –злорадно подумал он.
С безразличным видом, помощник неспешно разложил бумаги в кожаную папку. Поправил, так, чтобы не один листок не выделялся из общей стопки. Сунул конверт за полу сюртука. И издавая противный, шумный сап, уставился на магистра.
– Все, ступай, – пренебрежительно махнул тот. – Прикажи пока никого не впускать. Я устал.
– Будет сделано, – качнул головой помощник и скрылся за дверью.
Послышался недовольный гам, и множество шагов удалялись вдаль по коридору.
Когда все стихло, мужчина поднялся и заперся. Прошел к окну, поправил гардины, и в воцарившемся полумраке стал делать магические пассы руками. Простейшее заклинание мгновенно заглушило все звуки, доносящиеся из–за окна и двери, и наоборот, если кому–либо захочется подслушать, происходящее в кабинете, то он услышит лишь тихий сап спящего человека.
Заскрипела потайная дверца, которую скрывала высотой в человеческий рост картина с пейзажем столицы княжества Мирное, в кабинет вошла фигура, скрытая серым балахоном.
Кукловод, только что узнала о произошедшем в Криничном, и теперь явилась с докладом.
– Криничный потерян, – дрожащим голосом произнесла она.
Услышав эту фразу, магистр был вне себя от ярости. Он нервно ходил по кабинету и был готов опрокидывать все, что попадается на глаза. Но вместо этого он подошел к напольным часам, подышал на стекло и рукавом брезгливо стер, оставленный помощником жирный мазок.
– Как это произошло? – успокоившись вернулся он к склонившей голову фигуре.
– Это… – женщина–кукловод дрожа не могла собраться. – Этому способствовал Иван. Он неожиданно двинулся в путь раньше, чем я все подготовила.
– Снова этот Иван. Что со старшим группы? Что с Митрофаном? И главное, что узнал Безродный? Каким образом он пронюхал про Криничный?
– Старший группы вопреки указаниям, отдал приказ ликвидировать Безродного. Ва… Безродный почуял опасность и начал действовать первым. При содействии стихийных они атаковали и разгромили остатки группы, пока большая часть бойцов отправилась в рейд. Митрофан погиб. Иван знает лишь общую легенду.
– Немедленно зачистить всех оставшихся бойцов и старшего группы, – успокоившись, холодно приказал он. – Ну, Иван, ну сукин сын. Как он умудряется сунуть нос в наши дела? – хмыкнул он. – Твой Иван, нам слишком дорого обошелся. Ты понимаешь это? Безродный насколько я помню, должен был быть вовлечен в авантюру с устранением Влада. Не так ли?
– Приманка уже готова. Безродный обязательно пустится дальше, спасать свою возлюбленную. Криничный в любом случае был на маршруте его следования. Если бы его не попытались убрать, то я более чем уверена, что он отдохнул бы и ничего не заподозрив, продолжил путь. Это был просчет адепта.
– Отлично. Из–за этого самодовольного идиота, мы теперь имеем головную боль в виде образования анклава колдунов в Криничном. Теперь их просто так, голыми руками не взять. Придется ломать голову, как с ними справиться. Они слишком большая угроза. – Магистр подумал, помолчал и продолжил. – Держи все под контролем. Иван и Влад должны быть ликвидированы. Сейчас же отозвать всех старших групп. Сами группы уничтожить. И чтобы никаких следов. Теперь будем действовать более осторожно. Нам нужен более тонкий расчет.
– Я вас не подведу отец, – преданно ответила женщина и преклонила пред магистром колено.
– Ну, все, ступай моя девочка. Теперь мне нужно о многом подумать.
Женщина поклонилась, и поспешила скрыться в потайном, хотя ни для кого давно не тайном ходе.
Спустившись по узким каменным ступеням ниже уровня земли, она попала в отлично сохранившийся отрезок старой канализации, миновала это царство плесени и мрака, и по металлической лесенке, выбралась в сухой, чистый подвал. Замаскировав люк, она подошла к странной, конической конструкции из срощенных между собой, человеческих костей и черепов.
Одна за другой, вспыхнули несколько свечей.
Начертав на конусе с помощью кисточки, человеческой кровью несколько рун, она принялась ментально настраиваться на Криничный. Несколько раз впитывалась в выбеленные кости алая кровь, несколько раз обновлялись руны, и вот, наконец, она пробилась сквозь ментальный шум к нужной точке пространства.
Ее поиск увенчался успехом. Она нащупала чувство страха. Не простого страха, страха не за себя. Это было как раз то, что нужно. Немного убеждения, капелька внушения и грамотной игры на страхах, лучшее средство для вербовки агента.
– Кто ты? – отозвалась мысль на призыв кукловода. – Я чувствую тебя. Уйди. Сгинь. Не то пожалеешь!
– Мне давно не–о–чем жалеть. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я. Моей силой пропитан весь Криничный.
– О нет!
– Да. Я знаю, чего ты боишься. И я могу помочь. Заключим сделку, и те, за кого ты боишься, больше не будут страдать. Я даю слово.
– Чего ты хочешь?
– Мастер Иван еще там?
– Иван? Зачем? Зачем он тебе?
– Он, та плата, которую я хочу.
***
Непогода, что сотворил подмастерье, к утру все же утихомирилась. На прощание поморосил мелкий дождь, и черные тучи ушли за горизонт. Солнце ласково согревало кипящий работой поселок.
Мастер, постанывая от боли, что за последнее время стала меньше, но покидать совсем его не собиралась, потирал пластинку чешуи на груди. Он наблюдал как, испуская черную копоть, разгорался сваленный из тел наемников костер.
«Праведных» стащили в кучу, вместе с мертвыми собаками и мусором, который остался после пожара и урагана. Сейчас гром лая, раскочегаривал пламя, которое было настолько жарким, что даже перестало коптить.
Иван взвесил на ладони стопку исписанных тетрадей с исследованиями старосты. С одной стороны, в них было много полезных сведений, но с другой стороны сведенья эти были добыты слишком большой ценой. Попади они не в те руки, от них будут одни беды.
Он швырнул тетради в огонь, и взглянул на суетящихся рядом людей.
Немного в стороне готовили другой, нормальный, погребальный костер. На большой помост, который на скорую руку соорудили из разобранного навеса для сборов, укладывали погибших ведьм, убитую обслугу, трупы замученных и искалеченных стихийных, и тех, кто угорел в бараке.
К сожалению, несколько человек задохнулось в дыму. А вот с трупом старосты, хоть был он последним уродом, обошлись совсем не хорошо. Пока охотники отсыпались после сумасшедшей ночи, тело старосты приколотили к въездным воротам и вспороли ему брюхо, вывалив кишки наружу.
А, в общем, ему крупно повезло, что он не попался бывшим заключенным, его маленькой личной тюрьмы, живьем. Страшно было представить, как бы они с ним тогда поступили. И Иван, этому не стал бы мешать.
Костер с наемниками почти прогорел, когда к Ивану присоединился не выспавшийся, зевающий подмастерье. Он почесал небритую щеку, глядя на то, как Гром, совершенно спокойно стоял у ревущего опаляющего даже издалека пламени. Псу сотворенное им пламя было вообще нипочем.
– Он у нас несгораемый чоли? – спросил парень и снова стал зевать.
– Понятия не имею, – пожал плечами наставник и охнул от боли в спине.
– У нас все готово, – сообщила подошедшая к охотникам женщина.
Это она взяла слово за большинство, и в последующем, это самое большинство временно избрало ее главой поселения. Была она средних лет, довольно симпатичной и приятной женщиной. А главным ее украшением были орехового цвета, живые, очень умные глаза, и мягкая, добрая улыбка. Карина, с первого взгляда располагала к себе.
– Гром, – позвал, увлеченного пламенем пса Иван.
Огромный угольно черный, и до ужаса умный пес, не дожидаясь следующих команд, сам подошел ко второму костру. Столпившийся народ отступил от помоста и Гром со скучным видом, довольно обыденно, зажег второй костер.
Взревело пламя. Затрещали и зашипели мокрые доски. Поднимающийся столбом дым, уносил к богам невинные души.
Когда пес перестал поддерживать огонь, на месте погребального костра, остался лишь белый, словно снег, невесомый пепел. А вот на месте праведных, осталась сажа, и серая зола. Не только души, но и тела этих подонков были грязными. Даже огонь не смог выжечь эту грязь.
– Нам пора, – обратился к Карине Иван.
– Может, останетесь? – мягко улыбнулась она.
– К сожалению, у нас срочное дело.
Маленький вихрь качнул золу, оставшуюся от наемников. Рядом с Юрой возникла одетая в камзол, кожаные, обтягивающие штаны, ботфорты и кожаный доспех, Полынь. Выглядела она воинственно, и красиво, даже не смотря на боевую одежду с чужого плеча.
– Я с вами, – тоном, не терпящим возражений, заявила она.
– Нет, уж, – возразил Иван. – Ты здесь нужнее.
– Крапивка будет вместо меня.
– У нас нет лишнего места, – деликатно пояснил он, чтобы не обидеть лесавку.
От толпы отделились Вера и Настя. Уверенным шагом, с серьезным видом, они направились к охотникам.
– Мы с вами, – вполне ожидаемо, хором заявили они.
Иван бессильно закатил глаза и застонал. Он почему–то догадывался, что так и будет.
– Юра, – взмолился он. – Это твой гарем, сам с ними и разбирайся. – Спихнул он все на опешившего парня и поковылял к мотоциклу.
Мастер завел железного коня, и с ехидной ухмылкой смотрел, как парень пытается отвязаться от обступивших его женщин. Те в свою очередь его уговаривали, что–то втолковывали. Юра не в силах образумить девушек, стал заметно психовать. Еще немного и начнет грубить, и посылать.
– Ну зачем ты так с парнем? – спросила последовавшая за мастером Карина.
– Ничего, – подмигнул он ей. – Пусть попотеет. А то вечно у него все легко и просто. Раз, два и в дамках. И пенка, и варенье, все ему, – откровенно смеясь отвечал Иван.
– А может, возьмете с собой? Девчонки они боевые. Авось сгодятся?
– Мы идем на верную смерть, – стал серьезным Иван. – Мало того, что парня загублю, так еще и девочки сгинут. На моей душе и так грехов немерено. – он попытался улыбнуться. – Да и женщина на корабле… Сама понимаешь.
– Шовинист, – усмехнулась Карина.
– Кто? – не понял мастер.
– И куда же вас черти несут? Если не секрет?
– В гнездо бешенных. Так что, не поминайте лихом бедовых мастеров.
– Вы сумасшедшие? – удивилась Карина. – Вдвоем, в самое пекло.
– Втроем, – поправил Иван. – Гром в нашей банде полноценная боевая единица. Если кто из нас и выберется, так это он. Карина, если он вернется один, пожалуйста, приютите, – мрачно попросил Иван. – Пес он не простой, нельзя ему с простыми людьми.
– Да я уже успела заметить. Ты скажи, зачем вам туда?
– Не нам. Мне. Юрка, просто упертый как стадо баранов, не хочет отпускать одного. Женщина, которую я люблю в беде. Я даже не знаю, жива ли еще. – Он поник.
– Значит, рыцарь спешит спасти свою принцессу? – заулыбалась, Карина. – В сказках Иван, ведь всегда, все заканчивается хорошо. Жили они долго и счастливо, и умерли в один день, – нараспев процитировала она.
– Это в детских, – вздохнул он. – В нашей же конец, может быть вполовину короче. И умерли в один день.
– Нельзя так Вань, – мягко сказала она положив источающую силу ладонь ему на плечо. – Нужно быть уверенным в победе. Жива твоя принцесса. Поверь мне.
Иван улыбнулся. Он поверил. Карина настолько убедительно говорила своим мягким тоном, что его как–то мигом покинули мрачные мысли.
– Болит все, – одарил он ее искренней улыбкой. – И устал. Вот и ною.
– Ох и намучается, с таким капризным рыцарем, твоя принцесса. Все у вас будет хорошо. – Она бросила взгляд на взъерошенного, покрасневшего парня, что в сопровождении девушек направлялся к ним. – А девчонок, все же возьми с собой.
– Ну куда я их…
– Вот–вот, – подхватил злой Юра. – Куда вас здесь садить? – указал он на мотоцикл, люльку которого уже занял Гром.
– Иван, я вот что вспомнила, – хитро прищурившись начала Карина. – У этих негодяев кажется, был средний мотовоз. Места как раз всем хватит. – подмигнула она девушкам. – И топливо найдется.
– Ну, уж нет, – запротестовал Иван.
Мотовоз, который, по сути, представлял из себя гибрид мотоцикла и грузовичка без тента, мчался по разбитой и не просохшей толком дороге по направлении к Озерному.
Грохотали ящики с провизией, и их долей боеприпасов. Охали на кочках девушки. Юра и зоркая Полынь следили за округой, а Вера показывала Насте новые фокусы. Та кивала головой, просила показать еще раз, но повторять не решалась. Несмотря на то, что была одарена, не меньше Веры, она явно осторожничала, старалась не использовать свой потенциал и в случае опасности первым делом бралась за автомат.
Вера напротив, никак не могла наиграться усилившимися способностями. С восторгом ребенка обретшего долгожданную игрушку, она швырялась заклинаниями налево и направо, а любую потенциальную опасность встречала треском срывавшихся с тонких пальчиков электрических разрядов, даже не вспоминая про выданный ей Иваном громоздкий автомат.
Магией плескало без конца. Иван, чувствительность которого была притуплена приемами зелий, управляя машиной, чувствовал лишь слабые отголоски, а вот подмастерье каждую вспышку воспринимал в полной мере. Не отвлекаясь от наблюдения, он все чаще порыкивал, угрожая высадить Веру и Настю, потакающую ее баловству.
– Отойдите, – отстранила их Полынь. – Я сама.
– Не нужно, – запротестовал Иван. – Все нормально.
– Молчи, – приказала она и приобняла, устроившись рядом.
– Прости, – тихо сказал он лесавке. – Ты должна знать, что я не стою твоих сил. На моей совести…
– Молчи, – остановила она, приложив пахнущий медом палец к его губам. – Расслабься воин, – успокаивающим тоном прошептала она, испуская целебные волны. – Засыпай и не–о–чем не думай. Все хорошо. Спи.
Тряска перестала мешать, боль растворялась и уходила на задний план. Полынь задумчиво поглаживала его волосы, мастер задремал, и вскоре спал словно младенец, с легкой улыбкой на лице.
19. Не человек.
Управлять мотовозом подмастерью показалось легко и в то же время трудно. Хорош он был тем, что оказался устойчивее мотоцикла, а плох, тем, что уступал мотоциклу скоростью и маневренностью. Да и спирта этот агрегат жрал раза в два–три больше чем мотоцикл. Но в целом плюсы машинки перевешивали все минусы, и вскоре парень приноровился держать скорость, при этом ловко объезжать рытвины, кочки и подозрительные лужи, которые можно было просто проехать, а можно было увязнуть по самые борта.
Иван с Полынью спали, а девушки оставшись без присмотра, вновь стали баловаться магией. Всплески были тихими и едва уловимыми. Курсантки опять хвалились друг дружке новыми фокусами.
Юра, увлекшись вождением, не стал останавливаться и выговаривать хулиганкам. Их фокусы глушили его чуйку, и он, отвлекаясь на всплески, мог проворонить затаившуюся опасность. Нужно было–бы их приструнить, но каждая остановка была потерей времени.
Иван молчал, но парень видел, как наставник начинает нервничать при каждой незапланированной остановке.
Может ему уже, и спешить некуда. Продержаться столько в осаде, в самом гнезде сбрендивших людоедов было не реально даже опытному мастеру. Это понимал и сам Иван. Но он надеялся.
Человек всегда на что–то надеется, даже если петля уже врезалась в кожу и вот–вот удушит. Это парень знал на собственном опыте. Столько лет прошло, а он до сих пор помнил ощущение грубой веревки на собственной шее. Будто это было только вчера.
Тогда его надежда на спасение обрела вид хмурого дядьки на мотоцикле. Правда, парнишка испугался, что из одной петли попал в другую. Ведь Иван его купил. Купил как раба, как вещь. Мало ли для чего может купить ребенка такой вот дядя. Всякое бывало.
Но его глаза. Эти вечно грустные, все понимающие глаза, на иссеченном шрамами, мрачном лице. Незнакомец смотрел на ребенка с состраданием, по–отечески, и не было в его взгляде ни капли фальши.
До этого Юра повидал множество уродов и обманщиков. Что бы они ни говорили, чтобы ни обещали, чем бы ни подкупали, их всегда выдавали глаза. Это был либо не здоровый блеск, либо увиливающий от прямого контакта взгляд, либо не скрываемый хищный взор на вроде бы благодушном улыбчивом лице. Такие, свои намерения даже не могли скрыть и смотрели просто, будто на глупую добычу. Как на кусок мяса.
А Иван был всегда прост как две копейки. Он плохо умел скрывать свои эмоции. И взгляд его, никогда не расходился с тем, что он говорил.
Трудно конечно было, когда наставник взялся его муштровать, да частенько лупить хворостиной от души, отучая от наглых выходок да воровских штучек. Это было обязательным условием воспитательного процесса.
Сейчас Юра был даже благодарен, за то, что наставник выбил из него всю откровенно гнилую, воровскую романтику, и вправил мозг, сделав человеком. И пусть прошло много лет. Парень вырос, стал полноценным мужчиной, что больше не нуждался в защите и опеке. Наставник, все также с отеческой тревогой смотрел на своего ученика. Словно родной, заботливый отец, которого у парня никогда не было, и которого ему заменил Иван.
И пусть блуждали в голове нехорошие мыслишки, что Марьи уже нет в живых. Парень их отметал. Он надеялся вместе с Иваном, и не имел права даже таким образом предать единственного родного человека. Вечно хмурый зануда, Иван, был достоин того, чтобы его надежды оправдались. По–иному быть не должно. И точка.
Поселок Юра почувствовал еще задолго до того, как тот показался на пути. Его задумчивость разогнала странная тревога, что по мере движения вперед только набирала обороты. Теперь баловство курсанток казалось легкими колебаниями, по сравнению с бурным потоком, идущим от поселка.
Парень сбросил скорость, а вскоре совсем остановился.
Он тряхнул головой, но разум стало стремительно заволакивать нечто чуждое, чего не чувствовал ранее. Все вокруг вдруг исчезло.
***
– Маменька–маменька, – прозвучал в полумраке детский шепот. – Там тетя, ест…
Девочка пыталась говорить дальше, но со слезами убралась от задернутых штор и прокралась к сидящей в темном углу ослабшей матери.
– Тихо доченька, – прошептала женщина. – Забудь все что видела. Забудь.
– Мама, – давясь слезами с дрожью шептала рыжая девчушка. – Она ест ребеночка. Младенчика. Мамочка, как же это…
– Тихо солнышко, – слабо отвечала мать. – Забудь, говорю. Они скоро уйдут. На доме чары, они нас не учуют. Ты главное будь тихой как мышка.
– Я кошка, – прошептала девочка, покрепче прижавшись к матери.
– Хорошо, кошки тоже тихие, – поглаживая шелковистые рыжие локоны, отвечала мать.
Дверь дрогнула от удара. Но крепкий, дубовый запор сдержал натиск. Чья–то тень замелькала у окна и исчезла.
Девочка дрожала от страха, но молчала, не издавая ни звука. Она лишь крепче прижималась к матери.
Дверь снова настойчиво подергали. Кто–то топтался на крылечке. Застонали под напором дверные петли, и девочка не сдержавшись тихо пискнула.
– Тс–с–с!
По серому от усталости лицу женщины лились слезы. Поддерживать чары больше не было сил. Она знала это конец.
Крепко сжимая рукоять ножа, она нацелила острие в бок девочки. Она слишком хорошо знала анатомию, чтобы нанести единственный удар, после которого, лезвие, миновав, тонкие, детские ребрышки, вонзится в маленькое бешено колотящееся сердечко. Рука дрожала. Мать не могла решиться убить свое маленькое, рыжее золотце. Свою любимую ведьмочку.
Глотая слезы, она убеждала себя, что так нужно. Лучше она подарит своему ребенку легкую смерть, чем девочка попадет в руки к этим сумасшедшим зверям, что будут рвать ее маленькое тельце живьем. Она должна.
В соседней комнате заскрипел чердачный люк.
– Прости меня золотце, – прошептала мать, целуя девочку в теплую влажную от слез щечку.
***
Юра кричал. Он был бледен и весь в слезах. Он вывалился из мотовоза в придорожную траву и никак не мог прийти в себя.
Суетясь, из кузова к нему выпрыгивали испуганные девушки. За ними покряхтывая, через борт, перевалился Иван. Он грубо растолкал девушек, взял приходящего в себя парня за плечи и помог приподняться.
Юра бросился к нему в объятья и заплакал. Совсем как в детстве. Он вздрагивал, рыдая, а Иван приобнял его и успокаивающе гладил парня по голове.
– Уйдите, – попросил Иван растерявшихся курсанток.
– Идем–идем, – взяла за локотки девушек Вера. – Не надо нам здесь…
Юра, всхлипывая, успокаивался.
– Ну, все–все, – успокаивал парня мастер. – Все хорошо. Я первый раз тоже испугался. Все нормально. Теперь ты приобрел твердый ранг.
– К черту твой ранг, – утирая нос, ответил Юра. – То, что я видел, то, что чувствовал. Лучше такого никогда не чувствовать и не знать. О Господи, как же это страшно. Собственного ребенка… – он судорожно вздохнул и отстранился от наставника.
– Что ты видел?
– Не хочу вспоминать.
– Юра, – строго повысил голос Иван.
– Хорошо, – вздохнув, сдался парень. – Я видел женщину, сильную колдунью и ее маленькую дочь. Я чувствовал все, что чувствовала она. Ваня, это действительно страшно. Они были в осаде. Она решила убить дочь, чтобы та не досталась бешенным живой. Своего ребенка. Ты представляешь, что она чувствовала при этом?
– Она это сделала? – нахмурившись, спросил Иван, смотря парню, в глаза, где еще была чужая боль.
– Не знаю. Видение оборвалось, когда бешенные пробрались в дом. Почему ты не предупреждал, что видения такие реалистичные и страшные?
– Я не думал, что тебе это откроется до Обители. Зачем она позвала тебя, если они обе мертвы?
– В смысле позвала? – не понял Юра.
– Это был призыв духа о помощи, – вздохнув, пояснил мастер. – Или просьба об отмщении, – подумав, добавил он. – Где это случилось?
– Там, – мотнул подмастерье в сторону виднеющегося вдали поселка.
Иван в суете даже не обратил на поселок внимания. Теперь он что–то прикидывал про себя, как обычно прищурился, и мысленно считал на пальцах.
– Далековато, чтоб так накрыло, – протянул он задумчиво.
– Прости, я забыл, что ты не чувствуешь, – вскинулся парень. – От того поселка такой жутью веет. Будто волны накатывают. Я боюсь, чтобы опять не накрыло. Вань, я так быстро свихнусь.
– Не накроет, – обнадежил Иван. – Главное не уходи глубоко в мысли и будь сосредоточен. Если захочешь впустить видение, просто расслабься и очисти голову от мыслей, и оно сразу же заполнит пустоту.
– Нет уж, спасибо, – отрицательно закачал Юра головой. – Блин, как теперь девчонкам в глаза смотреть? Я же тут как последняя истеричка себя вел.
– Они поймут, – улыбнулся Иван.
Мастер долго изучал карту, считал и так, и эдак, прикидывал маршрут по времени и возможной опасности. По всему выходило, что этот поселок не миновать в любом случае.
Он позвал всех.
Вокруг карты образовался шмыгающий носом и утирающий слезы военный совет. Девушки уговорили Юру рассказать, что он видел. Теперь сами были не рады. От его рассказа пробрало даже суровую Полынь.
– И так, – начал Иван. – Нам в любом случае придется проехать через поселок. Тут, – стал он показывать пальцем отметки на карте, – сплошные овраги. Чтобы их обогнуть, придется возвращаться. Но и даже объехав их, у нас на пути будут еще два населенных пункта. А там, как вы понимаете нас ждет тоже самое. Да и озеро в той стороне объезжать гораздо дольше.
А здесь, мы не объедем никак. На всем протяжении пути, ту сторону отрезает река. Пометок о мостах и бродах нет. Единственный мост за этим поселком. Что делаем?
– А есть выход? – хмыкнул Юра. – Сейчас, пока еще не село солнце, мы с Полынью идем в разведку. Может там, как и в предыдущем пусто, и нам удастся быстро проскочить.
– Я не пойду, – вдруг замотала головой лесавка. – Там боль. Там пролилось много крови. Владычица Тара оставила эти земли. Я не хочу.
Иван посмотрел на Полынь. Он грустно улыбнулся.
– Тогда Полынь, мы с тобой расстаемся здесь.
– Почему? – не поняла она.
– Дальше боли будет еще больше. Намного больше, – вздохнул Иван. – Тебе лучше вернуться сейчас.
Полынь подумала, взгляд ее стал серьезным и решительным. Она подобралась и снова приняла воинственный вид.
– Я остаюсь, – решительно сказала она. – Идем в разведку.
Невидимая лесавка была где–то рядом. Юра с трудом улавливал ее местонахождение среди бушующего энергетического урагана.
Они только подобрались к частоколу, а Юру снова чуть не накрыло. Поселок был переполнен болью, отчаяньем и злостью. Он был наводнен вытьянами. Бестелесные сущности, едва ощутимо прикасались, пытались обратить на себя внимание живого, что пришел в их царство смерти. Они что–то нашептывали, настойчиво скреблись в разум. У парня волосы стояли дыбом от этого сумасшедшего, переполненного и в то же время пустого поселка. Мороз пробирал, и стыла в жилах кровь.
Он окончательно перестал ощущать присутствие Полыни. Собственно, он ничьего присутствия почувствовать уже не мог, лишь ступил на пустынную центральную улицу. Его обступили со всех сторон. Ему кричали, к нему взывали, плакали и о чем–то умоляли. Он не мог ступить и шага дальше.
Оставалось, только игнорируя настойчивые тихие голоса осмотреться и убраться. Да и осматриваться было особо нечего.
Алтарь Богини Тары, о которой упоминала Полынь и которой с недавних пор стали поклоняться земледельцы, был разрушен, статуя разбитой валялась на земле. Везде, куда не глянь, лежали обглоданные человеческие костяки. Двери в домах были выбиты, окна разбиты. Кроме болтающихся в разбитых окнах занавесок, которые выдувало из пустых рам сквозняком, ни одного движения или звука. Ни птицы, не зверя. Мертвая пустота. Только эти сводящие с ума настойчивые голоса, что скребли по натянутым нервам.
– Полынь, – крикнул парень, не в силах больше терпеть этот ментальный гам. – Уходим!
Она догнала покачивающегося подмастерье и попыталась подставить ему плечо. Юра отмахнулся. Вот еще. После его истерики, ему может, и сопельки утирать начнут. Нет уж.
Иван был мрачен. Исходя из того, что рассказали Юра и Полынь ехать сквозь поселок было дуростью. Объезд оврагов бессмыслен. Оставалось спускаться к реке, и искать брод. Это тоже бессмысленная трата времени.
Тем более река могла оказаться куда опаснее поселка. После того что в этих землях произошло, все водоемы должны буквально кишеть рыбоголовами, русалками и прочей нечистью, что порождает стихия воды.
– Ну ладно, пусть мы зачистим некрофагов, – задумался вслух подмастерье. – А духи? Из–за них там невозможно находиться. Ментальное давление просто с ума сведет. Тем более скоро сядет солнце, некрофаги получат свободу действий, и тогда придется попотеть.
– Там больше никого? – уточнил у лесавки Иван.
– Пара испуганных зверушек. Хорек с выводком, и кошка на одном из чердаков.
– С трупоедами надо поспешить, – бросил он взгляд на склоняющееся к закату солнце. – А вот с духами действительно проблема. Было бы из чего смастерить ментальные глушилки.
– Там ведь ведьма жила, – напомнила Вера. – Думаю у нее должно было быть все нужное для амулетов. Найдем ее дом и сделаем эти ваши глушилки.
– Пока зачистим трупоедов, пока найдем дом, сядет солнце, выйдет луна. Сейчас кажется новолуние. Неупокоенные духи по большей части обычные вытьяны, что бессильны физически, но в таких количествах они просто сведут с ума. К тому же в таком скоплении обязательно найдется пара–тройка сильных полтергейстов. Тогда ребятки нам каюк, – невесело подытожил Иван.
– Тогда убираем упырей, – стал просчитывать парень. – Откатываемся назад. Ночуем в поле. А завтра с утреца проскочим этот ад, – решил он, но тут же смотря на наставника невесело заулыбался. – А ночью, из лесу выйдут какие–нибудь твари пострашнее, или полуночницы с поля заглянут, или мавки, под прикрытием месяца пожалуют от реки, – продолжил он изображая занудный вид наставника.
– Прям мысли читаешь, – съязвил мастер.
Настя, которая молча слушала размышления охотников, также молча полезла в кузов и стала вскрывать один из прихваченных в Криничном ящиков. У нее не получалось, она пыхтела и ругалась, в рамках приличия конечно. После заскрежетали гвозди, и спустя пару мгновений она стояла перед ними с непонятной конструкцией в руках.
– Как знала, что пригодится, – деловито заявила она.
С трудом удерживая на весу, она демонстрировала мужчинам три скрепленных меж собой козлиных черепа.
– Точно, – плеснула руками Вера. – И не нужно никаких глушилок.
– Это еще что такое? – удивленно хмыкнул Юра.
– Скверна, – скривилась Полынь и отшагнула в сторону.
Мастер взял в руки непонятный артефакт. А это был именно артефакт. Сомнений не было. Об этом свидетельствовало то, что черепа были, не просто скреплены, а срощены.
Вся конструкция напоминала необычную треногу, или какую–то подставку. Каждый из трех черепов, почти ничем не отличался. Была лишь небольшая разница в кривизне сросшихся концами рог. Нёбом черепа были обращены внутрь конструкции, лишь слегка соприкасаясь друг с другом зубами. Но главное, в глазницы и ближе к носам, были врощены дуги ребер. Что, в общем, создавало кольца.
Иван покрутил штуковину и так, и сяк, и заметил, что артефакт, больше всего напоминал символ триединства.
– Поддерживаю, вопрос коллеги, – обратился он к девушкам. – Что это, а главное, как это нам поможет? И попроще если можно. Мы теряем драгоценное время.
– Попроще? – задумалась Настя, у которой была заготовлена целая лекция для ознакомления с артефактом.
– Это корона кукловода, – взяла инициативу Вера. – А еще проще разрядник, и собиратель энергии духов.
– Понятно, что ничего не понятно, – задумчиво пробормотал Иван. – Зачем кукловодам эта ерунда? Они ее что, на голове носят? Они ведь с костями работают, а не с духами.
– Если бы ты, Иван, не сжег все записи исследований старосты, то мог бы прочитать сам, – напомнила мастеру Настя.
– Эти исследования были добыты слишком дорогой ценой, – строго ответил он. – Такие знания не принесли бы ничего хорошего, а породили еще большее зло.
– Короче, народ, – перебил их Юра. – Солнце садится. Давайте вы просто заставите эту фиговину работать, а потом мы готовы слушать ваши лекции хоть до посинения.
– Значит так, – начал раздавать приказы Иван. – Курсантки, сейчас мы будем делать зажигалки. Главное знать какой породы эти трупоеды, зажигалки штука индивидуальная, для каждого вида. А после займемся этой вашей короной. Полынь, как падальщики выглядели?
После сбивчивого рассказа, который сопровождался постоянным поиском, еще неизвестных лесавке слов, мастер определил, что в поселке угнездились четыре твари, двух видов. Пара: самец и самка, серокожих, такой же одиночка и один мозголом.
– Самка хотя–бы не беременна? – уточнил он у лесавки.
– Вроде нет, – пожала та плечами.
– Они еще и размножаются? – искренне удивилась Вера.
– Представь себе, – съязвил подмастерье. – Кажется я обязан ввести курсантов в особенности половой жизни перерожденных–иных организмов. Или ты сам? – обратился он к наставнику.
– Не до того, – отмахнулся мастер, и принялся смешивать ингредиенты для зажигалок. – Кстати, Полынь, а почему они тебя не видят и не чуют? Трупоеды одни из самых чутких тварей.
– Я не человек, – просто ответила она. – Я не пахну человеком. Не пахну животным. А эта оболочка, – ткнула она пальцем себя в грудь. –Эта плоть. Не еда для них.
– Но ты ведь чувствуешь этой оболочкой? Как мы люди? – закупорив тонкостенный пузырек заметил мастер. – И если убить эту оболочку, то… – продолжал он не подумав, но глядя, на напрягшуюся лесавку прикусил язык. Черт его дернул с этим вопросом. – Прости. Я без всякого умысла, – извинялся он. – Я бы и не подумал, тебе причинить зло.
– Это пока я на вашей стороне, – спокойно отвечала Полынь. – Если я наврежу вам или другим людям. Тогда ты будешь думать иначе. Тогда должен будешь меня убить. Не возражай. Я давно живу. И я знаю людей. Я поступила бы также, если бы ты навредил моим сестрам. Это как говорите вы люди, мой долг. Долг воительницы.
– Вот мы и обменялись взаимностями, и все выяснили, – выплюнув изжеванную травинку сказал Юра, что стоял на стороже. – Вы бы поспешили, солнце садится.
Ликвидировать падальщиков вызвалась лесавка. Иван стал спорить, но она ему напомнила, что не пахнет людьми, и ей проще простого подобраться к этим чутким существам. Противиться было бессмысленно, хотя все его мужское естество кричало, что это не правильно. Но рассудительный, трезвый ум, дал пинка и заставил заткнуться это самое естество. Было действительно не до него.
***
Склонившееся к закату солнце обагрило улицы и дома опустевшего поселка. Вытянулись, разрослись тени от деревьев и кустов. Поднявшийся ветер заставлял протяжно скрипеть открытые двери и ставни на выбитых окнах. Сквозняк пел тихие песни, подыгрывая себе на осколках стекол.
Воинственная лесавка гордо шагала среди бесцельно бродящих духов, что оглядывались в сторону мотовоза. Туда где были живые. Они их чувствовали, пытались звать, но с тем, духи полностью игнорировали лесавку. Ее не замечали, словно не шла она среди и сквозь эти сгустки боли и отчаянья, что остались от погибших страшной смертью людей.
Вот она оказалась у первого логова, из которого несло тяжелой вольерной вонью.
Внутренние часы монстров пробили подъем. Они заерзали в своих логовах, приготавливаясь к выходу на поиски того что не доели прежде, и возможно случайно подвернувшейся добычи. Но в поселке уже давно не было ничего съестного. Пора было перебираться дальше. Туда, откуда ветер доносил сладкий запах многих мертвых тел.
Пока самка, гадила в углу заросшего плесенью, сырого погреба, а после долго, с наслаждением чесала грубую, покрытую редкими, жесткими волосками, серую шкуру, самец насторожился.
Маленькие злые глазки обратились к входу в берлогу. Заработали широкие ноздри, размещавшиеся под лобовым наростом толстой кости. Монстр потянул воздух. Ему показалось, что он учуял очень слабый запах человека.
В этот момент об толстостенный череп разбилось тонкое стекло. Что–то мокрое разлилось по склизкой шкуре и тут же затопило нестерпимой болью.
Падальщик ревел и бился в судорогах пожираемый синим пламенем. Самка не понимая, что случилось, откуда взялся страшный синий зверь, который набросился на ее самца, стала визжать. В панике она заметалась вдоль заплесневевшей, каменной стены.
Спустя мгновение она уже визжала поедаемая таким же синим зверем.
Полынь, съежившись от этого зрелища, поспешила убраться прочь. Не смотря на то, что она воительница, она не любила причинять боль и лишать жизни, живые существа. Ее обязанностью было оберегать. Но сейчас ей приходилось убивать, чтобы оберегать. Оберегать тех слабых, недоразвитых, но таких жестоких, и в то же время чем–то притягательных существ, что звали себя людьми.
Сейчас она отлично понимала нытье охотника Ивана, который не хотел, но делал, не любил, но был обязан. Как же им сложно ладить даже с собой. Как такие могут ладить с природой? Как они такие непонятные и слабые, выжили после катастрофы? Почему мать природа, что не щадила даже самых страшных и сильных существ, пощадила эти недоразумения, гордо именующие себя человечеством?
Именно эти вопросы, всегда интересовали давно живущую лесавку. Она видела многие поколения этих существ, но лишь после катастрофы исток снова дал свободу и возможность контактировать, с физическим миром и этими существами. Как и много веков назад, когда они только учились строить деревянные дома, преклонялись перед могуществом матери природы, но были такими же слабыми, недоразвитыми, глупыми существами, как и сейчас.
В чем же их секрет?
С этой мыслью она забралась в подпол где, дожидаясь пока светило, скроется за горизонт, причмокивая, дремал такой же серокожий, как двое предыдущих, монстр. Этот даже не обратил внимания, как сверху пролилось что–то мокрое, размазал по морде вступающую в реакцию жидкость и повернулся на другой бок.
Смотреть, как загорается чудовище, Полынь не стала. То, что оно все–таки вспыхнуло, подтвердил леденящий, полный боли вой.
Выйдя из дома, она увидела, что солнце село. Следовало поспешить к последнему измененному Матерью Землей бывшему человеку. Но она не успела. Логово уже пустовало. Мозголом вышел на охоту.
Иван ведь говорил, что следовало начинать с него. Но привычка делать все по ходу солнца, которая как–то незаметно перекочевала к ней от частого общения с людьми, на этот раз подвела, поскольку по ходу солнца, мозголом был последним.
Она пометалась вихриком среди вездесущих призраков, но почувствовать перерожденного не получалось. Некрофагу удалось скрыться от ее зорких глаз, а его энергетический след потерялся среди мешанины энергии что оставляли после себя набирающие силу духи.
– Иван не простит, – остановившись посреди улицы вздохнула она.
– Не прощу что? – раздалось за ее спиной.
Он был один, повеселевший, без страдальческого выражения лица. Полынь догадалась, что мастер принял зелье.
– Я упустила одного, – виновато ответила Полынь.
– Которого? – сразу–же напрягся охотник взяв на изготовку свой шестиствол.
– Этого, розового в пятнах.
– Вот блин, – зло процедил Иван. – Ладно, разберемся. Сначала решим проблему с этим, – качнул он головой указав на стоящую под ногами корону кукловода. – Я пока займусь короной, а ты внимательно следи за тем, что происходит вокруг.
Иван, поставил артефакт на рога и присел перед ним. Полынь крутила медной головкой по сторонам. Казалось, ничто не могло ускользнуть от взора полынных глаз. И действительно не ускользнуло.
Иван ничего не делал. Он замер, словно чего–то выжидал, пристально смотря в одну известную только ему точку.
В этот момент Полынь спиной почувствовала движение. Свист воздуха, рассекаемого острыми когтями послышался у самого уха увернувшейся лесавки.
Промахнувшийся мозголом, по инерции пронесся вперед, развеяв собою изображавший Ивана мираж, развернулся и атаковал в лоб выхватившую клинки Полынь.
Лесавка закружилась вихрем, отшатнувшись от когтей, а после попыталась измолоть тварь клинками.
Крепкая, толстая шкура твари покрылась сетью мелких порезов. Мозголом отпрыгнул и, припадая к земле, махнул когтистой лапой.
Вихрь исчез. Перед чудовищем стояла удивленная полынь с глубокими царапинами на ноге. Когти твари разорвали штанину.
Воительницу обуяла ярость. Блеснула сталь. Брошенный с нечеловеческой силой клинок, прошел сквозь толстую шкуру и по рукоять вонзился в розовое, покрытое темными пятнами плечо.
Не ожидавший такого, мозголом, схватился за плечо и взревел от боли. Лесавка ускорилась. Резким движением, она воткнула в открытую пасть твари, пузырек «зажигалки», и нанесла сильный удар коленом снизу в массивную челюсть.
Раздался хруст стекла. Булькающий монстр завалился на спину и вместо крика стал изрыгать снопы синего пламени.
Мозголом еще вздрагивал, когда появился Иван, в сопровождении Веры. Но жизнь окончательно покинула чудовище. Вздрагивала лишь мертвая оболочка в пасти, которой подрагивал гаснущий язычок химического пламени.
– Ух как ты его! – восхитилась Вера. – Мы застали финал.
– Ага, – согласился Иван. – Только больше так не делай. Он мог, притворяться, что ему больно, чтобы ты потеряла бдительность.
– Стойте, – приказала лесавка, выставив перед собой клинок.
Вера встала как вкопанная. Иван хмыкнул, ухмыльнулся и тоже остановился.
– Полынь, ты чего? – испугалась колдунья.
– Не мешай, – попросил охотник.
Настороженная лесавка осмотрелась, прислушалась, после подняла камешек и бросила его в Ивана. Он отскочил от его куртки и упал к ногам растерянной Веры.
– Убедилась? – улыбнулся охотник.
– Да, – ответила Полынь и расслабленно села на край сложенной из камня клумбы.
– На мираж нарвалась?
– На что? – не поняла лесавка.
– На иллюзию, обман зрения.
– Это было похоже на тебя.
– И как ты поняла, что это был не я?
– Ты был с этой штуковиной, – указала она на корону, в его руках. – Поставил тут, но ничего с ней не делал.
– Правильно. Этот гад прочитал самые свежие воспоминания и воспроизвел. Вот только что с короной делать ты не знала, значит, не знал и он. На этом и погорел. Только почему он стал последним, а не первым? Мозголома нужно уничтожать днем, и только в логове, где у него в обрез пространства для маневров и времени на считывание кратковременной памяти.
– Так получилось, – вполне по–человечески пожала она плечами.
– Иван, давай скорей начинать, – ежась попросила Вера. – Я их чувствую, и кажется, слышу. Мне страшно до чертиков.
Мастер поставил корону на рога и попросил лесавку отойти вместе с ним подальше. Поселок, по словам Юры, был наводнен призраками, что подтвердила и Вера. А он сам не чувствовал ничего. Это его напрягало сильней, чем, если бы чувствовал. Очередной флакон зелья окончательно отшиб его способности. Теперь мастер, ничем не отличался от обычного человека.
Появись сейчас поблизости какая–нибудь тварь, он узнает об этом, только когда она укусит его за задницу. Это в разы понижало его боеспособность, делая обычным человеком.
– Ты ранена, – заметил Иван, когда они отошли метров на пять, от колдующей над артефактом Веры.
– Пройдет, – отмахнулась Полынь.
– Уверена? – беспокоился он. – Эти твари крайне ядовиты.
– Я не человек, – в который раз напомнила она и улыбнулась. – Я не болею вашими болезнями. Через час буду в порядке.
Вера, вздрагивая от слабо ощутимых прикосновений, и тихих голосов постоянно сбивалась. Она никак не могла унять дрожь в руках. Но начертанный в кругу символ вышел удовлетворительным, и остался последний штрих. Нужно было начертать кровью по одной темной руне, на каждом из черепов.
Она установила артефакт ровно в центр круга, и проколола булавкой палец.
Из холодного, заледеневшего от страха и вечерней прохлады пальца, не появилось ни капли. Она надавила сильней стараясь выжать хоть немного. Ничего. Она собралась колоть другой.
– Бывает, – громко сказал неожиданно возникший рядом Иван.
Вера пискнула от испуга, и из прокола тут же выступила кровь.
– Дурак, – не сдержалась она.
Иван не ответил, лишь хохотнул и вернулся к лесавке.
Последняя руна была начертана, но ничего не произошло. Вера еще раз осмотрела все знаки. Все было в порядке. И тут она почувствовала. Нечто внутри колыхнулось и будто потянулось к черепам. Она поспешила отступить и так пятилась, пока не дошла к мастеру, лесавке и подошедшим Юре с Настей.
– Ну как? – спросила она у парня, поскольку из всех считала самым чутким.
– Да кажется, никак.
После его слов все, даже потерявший чувствительность Иван почувствовал слабый энергетический толчок. Он был похож на накатившую волну, которая сразу же ринулась назад. Полынь охнула, закачалась. Казалось, она сейчас упадет без чувств. Собственно, она уже падала, когда ее подхватил Иван.
– Быстро отходим, – скомандовал он, унося на руках теряющую сознание воительницу подальше.
– Что с тобой? – обеспокоенно спрашивал он побелевшую лесавку – Тебе плохо? Полынь, посмотри на меня. Полынь.
– Осушило, – простонала она, открывая глаза. – Меня осушило. Нет сил.
– Как тебе помочь? Юра, сюда скорей!
– Не надо ничего. – слабо улыбнулась она.
– Можешь у меня черпнуть? Как в Криничном, – спросил Юра взяв ее за руку.
– Да ничего с ней не будет, – равнодушно произнесла Настя.
– Настя! – возмутилась Вера.
– А что, – огрызнулась та.
– Она права, – отстранилась от Ивана розовеющая Полынь. – Мне уже лучше. Не беспокойтесь.
– Долго эта штука работать будет? – спросил у Веры подмастерье. – Темнеет.
Настя вновь приготовилась зачитать приготовленную ранее лекцию.
– Пока не отключим, – опередила ее Вера.
– Можно уже и отключать, – зло сверкнула глазами Настя.
Всего–то нужно было нарушить начертанный круг, и артефакт успокоился. Юра потянулся его поднять, но Вера взяла его за руку и отвела ее в сторону.
– Не советую, – предупредила она. – В нем сейчас столько энергии, что если разрядишь на себя, то мало не покажется.
– Господи, как же у вас все сложно, – закатил парень глаза. – Ладно, пусть стоит. Кому он тут нужен. Главное, что все стихло. – Свободно, будто сбросив груз с плеч, вздохнул Юра и махнул рукой остальным.
Духи конечно никуда не исчезли. Но, по крайней мере, стали не видны и не слышны. И это уже было что–то. А через двадцать минут, о них позабыли вовсе.
Мужчины осмотрели несколько домов. Во всех был беспорядок и обглоданные кости. В некоторых вообще все было перевернуто вверх дном. Наводить порядок, чтобы устроиться на ночь с комфортом было откровенно лень.
Юра присмотрел один из наиболее уютных двориков, подогнал к нему мотовоз и стал выгружать все нужное для ночевки.
Иван осмотрел двор и не найдя ничего подозрительного дал добро на размещение в небольшой оплетенной диким виноградом беседке.
Наломав дров из подгнившего забора, охотники разожгли костер, и пока тот набирал темп, поглядывали на пса. Гром по своему обычаю собирался лечь и придаться второму после езды любимому делу: поспать. Он покрутился, повертелся, только хотел лечь, как вдруг навострил уши и принял стойку.
– Ну что опять? – недовольно проворчал Юра.
– Кто знает, – глядя на пса, тихо ответил наставник. – Сам видел. Мозголом и дубовые в одном поселке. Они твари территориальные, а мозголомы вообще индивидуалисты. Им стая не нужна. Может тут еще что таится, да воительница наша прошляпила. Тихий свист слышишь?
– Думаешь свищь? – напрягся парень. – Последний, которого мы встречали, нас чуть не укокошил.
– Нужно проверить, – протянул наставник проверив патроны в шестистволе, и перевел его на одновременный залп со всех стволов. – Полынь, – позвал он ровным тоном, чтобы не напрягать занимающихся нарезкой не хитрого ужина девушек.
Лесавка заметно прихрамывая, подошла к Ивану и присела рядом.
– Присмотри пока за девчонками пожалуйста, – попросил он. – Пусть далеко от костра и беседки не отходят. А мы с Юрой пойдем, осмотримся.
– Хорошо, – устало ответила она и уставилась на огонь.
Мужчины поднялись и направились в сгущающиеся сумерки. Пес повертелся, и исчез вслед за ними.
– А где мастера наши? – спросила Вера, расстилая скатерть у костра.
– Скоро вернутся, – сухо ответила Полынь, придвинувшись поближе к огню.
– Мальчикам нужно побыть наедине, – ехидно сказала Настя раскладывая на скатерть нарезанные копчености, овощи и почерствевший хлеб.
– Совсем ку–ку? – повертела Вера пальцем у виска. – Дура.
– Вера, я тебя всего второй день знаю, – взбеленилась Настя. – Но ты уже успела достать. Ничего тебе не скажи. Вечно рот затыкаешь, или сказать ничего не даешь. Давай выясним все здесь и сейчас. Где я тебе дорожку перешла?
– Да нужна ты больно, – надменно бросила Вера. – А затыкаю, потому, что у тебя тормозов нет. Или ты хочешь достать Ивана?
– Заткнитесь! – не оборачиваясь, строго сказала Полынь. – Достали обе.
Девушки действительно притихли. Они не ожидали такого от постоянно отмалчивающейся лесавки.
У Насти чесался язык нагрубить надменной нечисти, но она сдержалась. А Вера и не думала пререкаться с воительницей. Ей очень не хотелось топать пешком в обнимку с автоматом, обратно в Криничный. Ей нужно было вперед. Очень нужно. Ей казалось именно так и будет, стоит Полыни на них пожаловаться.
Из всех Иван, да и Юра выделяли именно ее. Это конечно задевало женскую гордость, и червячок зависти грыз понемногу душу, но здравый смысл, говорил, что она единственная настоящий боец. Немного успокаивало, то, что мужчины ценили именно ее бойцовские качества, а не вызывающую красоту, которой позавидует любая красавица человеческого рода. Хотя она была даже не самой красивой из лесавок. Эти бестии все как на подбор. Мужчины не могут устоять, а женщины замирают от восхищения и зависти.
Вера и сама не заметила, как уже некоторое время рассматривает ее ровную спину и искрящиеся медные волосы, которые даже на расстоянии источали сладкий запах меда и цветов.
Лесавка поежилась, повела плечами. Похолодало. Она все чаще вздрагивала и все ближе придвигалась к огню.
Вера, безразлично смотря на огонь, неспешно жевала кусок вяленого мяса. Настя тоже взяла кусочек и стала мерно жевать. Ее отвлек слабый не то писк, не то свист. Она не поняла, что это и где, и стала вглядываться в темноту. В отблесках огня, в темноте блеснул яркий глаз. Мелькнул и исчез. Колдунья с места метнулась к прислоненному к беседке автомату, и нацелила его в темноту.
– Что там? – встрепенулась Вера, в руке которой тут–же затрещали электрические разряды.
– Не знаю, – сглотнула встревоженная Настя.
– Успокойтесь, – сказала Полынь. – Иди сюда, – обратилась она в сумерки, – не бойся.
Настя даже не думала опускать оружие. Она все также целилась во мрак.
Снова раздался писк. Уже более отчетливо. И снова. Теперь девушки расслышали, что мяукает котенок.
Маленький, худенький мохнатый комочек вышел в круг света и, огибая костер, побежал к Полыни.
Настя облегченно выдохнула и поставила автомат на место.
– Бедняжка, – с нежностью, которой прежде не слышали от лесавки, произнесла Полынь. – Несчастная, – гладила она мяукающего котенка. – Голодненькая. Испуганная. Девочки, накормите малышку.
Она обернулась. На, усталом лице Полыни была смесь жалости и умиления. В покрытой искрящимися капельками пота руке мяукал маленький рыжик.
Настя взяла тепленькое, мурлыкающее существо, присмотрелась, и тут же с отвращением сунула его Вере.
Колдунья не поняла ее жеста, повернула котенка к свету и тут же охнула. У бедняжки не было глаза. Три глубоких царапины пересекали опустевшую глазницу.
– Господи, – прижала она к себе рыжий комочек. – Даже маленький такой, и тому досталось. Сейчас тетя Вера тебя покормит, а потом полечит, – с улыбкой стала сюсюкать она.
– Вер, – позвала Настя. – Может, выбросим нафиг, – тихо продолжила она. – Вдруг он бешенный какой.
– Сама ты, – вспылила колдунья, но продолжать не стала.
Она взяла кусок вяленого мяса и дала мурлыке. Голодный малыш набросился на него и стал жадно заглатывать, даже не жуя. Так один за другим он слопал несколько кусочков, потом печеную картофелину, запил все водой из ладошки и довольный прыгнул колдунье в подол.
– Видишь, кушает, а главное пьет воду, – гладила она мурлыкающего и трущегося о ладонь котенка, – значит, здоровенький. А глазик мы залечим.
– Опомнись. Сейчас вернется Иван, и зашвырнет его куда подальше, – проговорила Настя и сунула котенку кусочек мяса. – Ишь ты поросенок! – воскликнула она, когда тот отказался есть из ее рук.
– Да наелся он просто.
– Что тут у вас? – осведомился тихо возникший Юра. – О! Нашелся, – улыбнулся он, рассмотрев котенка. – Девчонки, там еще хорек, кажется, был, с выводком. Хорька нужно найти обязательно. Сейчас придет Ваня, и пойдем спасать. Собирайтесь, готовьте факелы. Глядишь, за ночь отыщем, – скрывая улыбку, поддевал он.
– Кого ты там искать собрался? – спросил выходящий из мрака наставник.
За ним вышел и Гром. Пес остановился, завидев котенка, и вытянул шею.
Рыжик весь вспушился, выгнул спинку и зашипел. Вера прикрыла котенка рукой.
– Гром, – позвал Иван, выключая электрический фонарик. – Не обижай маленьких, – погрозил он пальцем. – Девочки, сразу пресеку нытье. С собой мы его не возьмем. Оставим еды, воды, и все.
Пес обошел костер, и приблизился к Вере.
Котенок стал шипеть сильней, и выпустил когти, от чего ойкнула колдунья.
– Вань, убери пса, пожалуйста, – испуганно попросила она.
Гром повернул голову на один бок, присмотрелся, скульнул, повернул на другой, принюхался и гавкнул.
Котенок рванул в темноту.
Гром, тут же прыгнул за ним, едва не свалив испугавшуюся колдунью, и походя, чуть не сшиб ругающуюся Настю.
Из темноты раздавалось мяуканье, шипение и надрывный лай.
Иван, ругаясь, включил фонарь и бросился за ним. Вслед побежали Юра и колдуньи.
Пес загнал котенка в угол, настойчиво лаял, и грозно наступал.
Иван не успел добежать до пса как раздался визг.
– Не надо–не надо! – кричал детский голосок. – Дяденька спаси! Забери собаку!
– Что за черт, – опешил Иван. – Гром, фу!
Но пес сам отступил от угла. В тусклом свете полу–разряженного фонарика, удивленным взорам открылась маленькая, голая девочка. Она в страхе забилась в угол и закрывалась маленькими ручонками, зажмурив единственный глаз.
Юра присмотрелся и остолбенел. Рыжая, малышка. Прямо как та из видения. Только эти страшные шрамы…
– Ваня, – не веря глазам дернул подмастерье наставника за куртку. – Это она. Из видения. Но как?
Раскрыв истинную сущность котенка, пес решил, что его дело сделано и отправился к костру.
– Ты кто? – спросил обалдевший мастер.
– Кошка, – всхлипывая, ответила девочка. – Не обижайте меня, пожалуйста, – стала плакать она. – Я хотела кушать. Я только хотела кушать и все. Я давно не ела. Не обижайте меня, я сейчас уйду. Можно я уйду?
Вера бросилась к девочке. Иван попытался ее остановить, но она его просто оттолкнула.
– Куда ты глупенькая, – присела перед малышкой колдунья. – Идем, с нами. Мы тебя не обидим. Покушаешь еще. Еще кушать хочешь?
– Хочу, –дрожа ответила она. – А собака?
– Он тебя больше не тронет. Он хороший.
– Я боюсь.
– Не бойся, – протянула она руки.
Девочка нерешительно подошла к ней, а после бросилась ей в объятья и стала плакать. Она плакала так горько, что у мастера сжалось сердце, а парень вовсе отвернулся, крепко зажмурив глаза.
Когда они вернулись к костру, пса не было. Но Иван за него не беспокоился. Он мог постоять за себя, а если что, залает, и он будет знать, куда идти со стволом наперевес.
Юра грохотал в доме, занимаясь поиском подходящей одежки для ребенка. Но ребенка ли? Как же чуткая Полынь ее не распознала? Да и если девочка не то, что кажется, лесавка ее выведет на чистую воду.
Девушки провели девочку к костру, подкинули дров, и стали ее кормить.
– Сразу много не давайте, – окликнул их Иван. – Воды ей побольше. Не то плохо станет.
Он подошел к лесавке. Полынь, свернувшись калачиком, спала у самого огня.
– Полынь, – позвал он.
Лесавка что–то простонала и лишь сильней сжалась.
– Эй, полынь, – легонько качнул он ее за плечо.
Камзол был влажным от пота.
Он развернул ее. Девушка была покрыта испариной. У лесавки был жар, она стонала и что–то бормотала. Полынь была в бреду.
– Только не это, – испугался мастер, и закатал ее изорванную штанину.
Три раны от когтей некрофага разбухли и буквально вывернулись плотью наружу. Порезы были заполнены гноем, нога опухла и покраснела. Началось заражение.
– Ну что же ты дурочка, – застонал он. – Не человек–не человек. Вера, скорей сюда!
– Ваня, – открыла, затуманенные глаза Полынь. – Мне плохо. Холодно. Х–х–холодно, – задрожала она, и снова сомкнула веки.
– Что, – подбежала колдунья и увидела опухшую ногу воительницы. – Господи, как же это? Она же…
– Что делать? – воскликнул Иван.
– Я не знаю, – растерялась она. – Заражение у нее.
– Сам вижу, – разозлился мастер. – Это все что ты можешь сказать?
– Тряпки, бинты нужны, – собралась она, – Вода холодная. Антибиотики. Капельница. Вакцина. Я не знаю, Вань, была бы она человеком.
– Она человечнее всех нас вместе взятых, – зло прорычал он. – Присматривай за ней, я за водой. Настя ищи все лекарства, что есть. Ну что за гадство… – ругался он, исчезая в темноте.
Девочка, откусывая от малосольного огурца, подошла и присела рядом с Верой.
– Тетя умирает? – грустно спросила она, и провела ладошкой над лесавкой. – Тетя эльф? – удивилась она. – А эльфы разве умирают?
– Все, когда–нибудь умирают, – горько ответила Вера, но сразу же спохватилась. – Но ей мы умереть не дадим. Кто такой эльф?
– Она, – указала девочка на Полынь. – Мама мне читала о них. У нее была древняя книга, про эльфов, гномов, и охотников на злых чудищ. – Она снова провела над лесавкой рукой. – Она пустая. Почти нет энергии. Очень мало.
– Ты одаренная?
– Угу, – качнула головкой она. – Ты и та тетя, – указала девочка на копающуюся в рюкзаках Настю. – Колдуньи. А дяди кто? Они странные.
– Они, как раз охотники на злых чудовищ, – ответила Вера и стала подгонять Настю: – Давай скорей, что ты копаешься? Бери все, – она посмотрела на изувеченную девочку. – Дяди мастера. Слышала про таких?
–Да, – обрадовалась, та. – Мой папа, был мастером. Только он умер, когда я была совсем маленькая. Я тоже буду как он, когда выросту.
– Как тебя зовут?
– Кошка, – улыбнулась девочка, но от увечий улыбка была жуткой.
– Не прозвище. Имя.
– Екатерина Найденова. Дочь мастера Алексея Найденова и колдуньи Анны Приблудной.
– Ого, – уважительно воскликнула Вера. – Тогда точно быть тебе великим мастером с такими то генами. – Она погладила несчастную сироту по рыжей головке.
Ивана долго не было, но вернулся он с двумя ведрами холодной воды. Колдуньи вовсю работали над раной бесчувственной лесавки. Настя почистила и зашивала второй порез, пока Вера делала пассы руками и что–то бубнила себе под нос.
Юра сидел по другую сторону костра, и наигрывал девочке веселую мелодию на своей свирели.
– Что за концерт? – начал запыхавшийся Иван.
– Тихо, – перебила его Вера. – Пусть ребенка отвлекает. Нечего им тут мешаться.
– Кажется бесполезно, – закончив последний шов, вздохнула Настя. – Может ногу отнять, пока не поздно? Хотя яд уже по всей крови разошелся.
– Пока только воспаление. Некроза еще нет, – возразила Вера, – Мажь мазью и бинтуй. Отнять всегда успеем. Надо с кровью, что–то делать.
– Может переливание? – предположил Иван.
– И это тоже. И капельницу, – она стала перебирать лекарства. – Не то–не то. Да где же, я точно помню, что положила. Настя, ты все посмотрела?
– Да, – ответила та, не отрываясь от бинтования.
– Ваня, мочи тряпки и облаживай ее, – сказала она поднимаясь. – Жар, слишком сильный. Сгорит. А я еще раз все пересмотрю.
– Да нет там ничего, – вздохнула Настя.
– А я пойду, и посмотрю, – зло фыркнула Вера.
– Знать бы какая у нее группа крови, – вздохнул хмурый охотник, бережно стерев пот, с лица Полыни, и положил компресс ей на лоб.
– У них ее нет вообще, – ответила Настя. – В нашем понимании, конечно. У них кровь вообще иная. Вроде и кровь и не кровь.
– А с анатомией как?
– Если бы кто–то, не сжег важные исследования, которые сейчас, были бы очень к месту, – стала заводиться Настя.
– Я сделал то, что считал нужным, – отрезал мастер. – И больше эту тему не обсуждаем. Говори, что знаешь. А если не знаешь, то не трепай мне нервы.
– Анатомия у них, точная копия женского организма, за исключением пары лишних органов, о предназначении которых, знал только Егорыч. Только вот не из плоти они. Как и кровь. Вроде как все компоненты биологические, только построение другое. Они даже рожать могут, если захотят. Это все что я знаю. Это знали все бойцы.
– Если не рискнуть, то она все равно умрет.
– Не убьет заражение, так прикончит геморрагический шок. Ты свою группу хотя–бы знаешь?
– Первая положительная.
– Ну, это уже что–то. Была бы она человеком, а не нечистью…
– Да сколько можно? Как же задрал этот гребаный расизм, – психанул мастер. – Человек не человек. Почему все считают, что человек – это мясо строго определенного цвета? Набор гребаных генов? Определенная масса мозгов. И чем это мясо с набором порченных генов, статуснее, выше взобралось по ступеням власти, тем оно человечнее? Запомни девочка, каждый, кто так думает, самое последнее дерьмо, что и крысиной шерстинки не стоит. Здесь человек, – ударил он себя в грудь. – В сердце, в душе, в правильных поступках. В жизни, по совести. А не в мозгах, засранных политикой и мерками: богатый–нищий, здоровый–больной, свой–чужой. Нет, человечества. И не будет, пока все это не поймут.
Шкура, твой человек. Мешок с костями. Название биологического вида. Право называть себя человеком нужно выстрадать, заслужить и тут же забыть.
– Зачем ты тогда борешься за такое человечество?
– Чтобы, этот вид не вымер. Потому–что я надеюсь, что однажды начнут рождаться настоящие люди. И эта надежда стоит того, чтобы за нее бороться и умереть!
– Ты чего тут разошелся? – спросила, вернувшаяся Вера. – Нашла вот, а ты все нету–нету, – поддела она Настю. – Глубже копать надо было. Вот, у нас есть капельница, физраствор, вода для инъекций, антибиотики. С кого кровь будем сливать?
– Я под зельем, – пожал плечами Иван. – Но я готов.
– Погоди Иван. Настя, – вопросительно посмотрела она.
– У меня желтуха была, – безразлично ответила та.
– Юра здоров?
– Да. И даже группа крови как у меня.
– Отлично. Значит так. Начинаем с кровопускания и прямого переливания, после капельницу с антибиотиком. И все это, чем скорей, тем лучше. Ну, дай Бог, и Мать Сыра земля, чтобы получилось. Начали!
20. Фамильяр.
Еще одна безумная ночь, даже несмотря на выпитое зелье, отняла все силы. Иван, сидевший на посту у костра, подумал, что вскоре привыкнет, и станет как оставленный на попечение старушке–знахарке филин. Ночным существом.
Юра отсыпался, заняв единственный спальный мешок. Будить его для смены мастер не собирался, после переливания ему нужен был длительный сон. Колдуньи тоже не годились для смены, вымотавшись, они спали в обнимку в беседке.
Полыни, после всех предпринятых мер, стало легче. Жар сошел на–нет, и бред перешел в беспокойный сон. У нее еще была небольшая температура, но организм лесавки справлялся. Температура казалось, пришла в норму. Хотя какая нормальная температура у лесавок, мастер понятия не имел. В обители анатомии стихийных существ, не учили. Все чему их учили так это правильно их изгонять и уничтожать.
Может все–таки зря он сжег исследования старосты? Но тогда ему это казалось единственно верным. Эти исследования могли оказаться большим злом. Ради них было пролито слишком много невинной крови, и неизвестно, сколько пролилось бы еще, но уже из–за них.
Рыскавший неизвестно где Гром, вернулся с подпаленным зайцем, которого принес рыжей девчушке. Судя по всему, таким образом, он просил прощения за то, что ее испугал. Малышка подарок приняла, но все же побаивалась грозного зверя и держалась от него подальше.
Отверженный в самых лучших чувствах он лежал у костра, напротив Ивана, и грустно смотрел желтыми глазами на пляшущие языки огня. Побурчав обиженно, после всласть начесавшись, он положил свою массивную голову на скрещенные, массивные лапы и закрыл глаза.
Похолодало. Иван замерз, от чего стало клонить в сон. Он уже дремал, когда его потревожил детский голосок.
– Дядя Ваня ты не спишь? – шепотом спросила подошедшая к костру рыжая девчушка, опасливо посматривая на громко сопящего пса.
Гром повел ушами и открыл глаза, но даже не шевельнулся. Он недовольно буркнул, и черные веки с густыми, длинными ресницами, снова скрыли собою его грустный взгляд.
– Нет. А ты чего не спишь?
– Я привыкла. Здесь ночью спать страшно, поэтому я спала днем, а ночью на чердаке, ловила мышек. Эти большие страшилища, которых вы убили, они искали меня каждую ночь. Один вот однажды нашел, – она нахмурилась. – Из–за него у меня нет глаза. Он обманул меня, показывая мне живую маму. Я с трудом смогла убежать.
– Мозголом, – вздохнул Иван. – Это их любимый фокус. Но как ты выжила, после этого? Видишь, даже Полынь чуть не умерла от его яда, – мотнул он головой в сторону спящей лесавки. – А она другая, не совсем как мы.
– Тетя эльф, – улыбнулась Катя, от чего сморщилась повязка на лице. – Да она красивая, и сильная. Я наблюдала с чердака, как она убила этого гада, что выцарапал мне глаз.
Она подбросила досок в костер, и, скашивая взгляд единственного глаза на притворяющегося спящим пса, придвинулась к Ивану.
– Иди сюда, – позвал он, откинув полу пледа, которым укрылся.
Девчушка улыбнулась и шмыгнула к нему. Мастер укутал ее, оставив открытым только лицо, она прижалась к нему, и обоим стало намного теплей.
Как она обратилась кошкой? Человек она или кто? Иван отбросил все эти мысли. Пусть даже зелье отшибло все его способности, но многолетний опыт, и выработанная чуйка, которую ничем не отобьешь, на ее счет упорно молчали. Даже если она сейчас вцепится ему в горло, то значит так тому суждено. Вообще, в тот момент Ивана все сильней охватывало чувство бессилия.
Марья, скорее всего уже погибла. Как это не страшно признать, но он опоздал. Но даже если это и так, то он все равно должен двигаться вперед. Иван должен был убедиться в этом лично. А после вырезать ее убийц всех до одного.
– Я сама не знаю, как выжила, – перебила Катя, его мрачные мысли. – Когда он меня ранил, мне было больно и плохо. Это единственное что я помню. Я взобралась на чердак, обернулась кошкой и уснула. Я даже не знаю через сколько пришла в себя. Помню только, из дыры в крыше лил сильный дождь. Я попила из лужи и снова уснула. Когда опять проснулась, то все уже зажило. С тех пор я оставалась кошкой.
– Господи, за что? – прошептал он в никуда риторический вопрос. – Теперь все будет хорошо, – улыбнулся девочке Иван, – мы тебя в обиду не дадим.
Мастер прижал бедняжку к себе и стал гладить ее по голове. От ее рассказа щемило сердце, а в горле встал ком. Плевать «что» она. Рядом с ним несчастный ребенок с поломанной судьбой, переживший то, что не пожелаешь и злейшему врагу.
Появилось еще одно дело. В свете последних событий такой особенный ребенок, неминуемо попадет в руки тех подонков, что зовут себя праведными. Во что бы то не стало, ее нужно отправить в Криничный. Мастер был уверен, что Карина защитит и даст ей приют.
Следовало отправить ее обратно с курсантками. Хватит с них приключений. Он вообще сам не понимал, как согласился на такую авантюру, как взять их в опасный путь. Словно какое–то наваждение.
– Что ты? – все же задал он требующий решения вопрос. – Только честно. Если это тайна, – подмигнул он ей, – я никому не расскажу.
– Я? – удивилась она. – Я девочка.
– Это я вижу, – вздохнул он. – Катюш, обычные девочки не могут превращаться в животных.
– А я могу, – пожала плечами Катя. – Даже мама не знала почему. А она знала все–все–все на свете.
– Она была колдуньей?
– Да, – загрустила она. – Покажи мне правую руку.
– Зачем?
– Ну покажи.
Иван вытащил из–под пледа руку, и девочка тут же закатила рукав его куртки.
– Вот, – указала пальцем она на клеймо. – У мамы был точно такой знак. И у папы тоже, мне мама говорила. Папа был мастером как ты. И я буду мастером, когда вырасту.
– А как его звали?
– Папу звали: Мастер Алексей Найденов, – с гордостью произнесла Катя. – Ты его знал?
У Ивана екнуло в груди. Алексей Найденов, по кличке Фитиль, он его не просто знал. Он был свидетелем его героической гибели. Мало того, и он, и Юра, были его должниками.
Фитиль его кровный брат. Он из одного с Иваном выпуска. А все выпускники, после инициации «братским кругом» становились родными братьями и сестрами, связанными крепкими узами крови. Этим отличались выпускники Обители от Орденских мастеров. У Ордена не было установки «Братский Круг».
Этот единственный в своем роде механизм, созданный в прошлой эре, непостижимым образом мог объединять кровь разных групп и не вызывая геморрагического шока вливать смешанную кровь обратно. Мало того он объединял сознание и распределял навыки между послушниками. На этой установке держалась вся Обитель. Она же делала послушников из одного выпуска кровными, родными братьями.
– Да, – грустно улыбнулся Иван. – Я его знал. Твой папа герой, Катюша. И я обязан ему жизнью. Он мой кровный брат. Так что, мы с тобой родня.
– Это правда? – удивилась девочка. – Ты мой дядя? – тут же обрадовалась она. – Ура! Я теперь не одна! У меня есть дядя! – радостно пищала она, крепко обнимая растерявшегося мастера. – Дядя Ваня.
Она счастливо прижалась к Ивану. Этот бедный котенок, продолжение, хорошего, отважного человека, который воистину отдал жизнь за человечество. Вот откуда в этой малышке такая сила и живучесть. Теперь во что бы то ни стало он обязан сохранить это дитя. Нужно написать письмо Карине. Пусть запас расположения и услуг на этом окончится, но она должна достойно принять девочку, благоустроить ее жизнь.
– Дядя Ваня, – теперь как–то непривычно и особенно обратилась Катя. – А Юра? Кто он мне? Он твой сын? Или брат?
– Считай, что он твой брат, – заулыбался Иван, глядя как парень во сне чешет свою конопатую моську.
– У меня есть дядя и брат. Значит, теперь у меня есть семья!
Эта фраза больно резанула по сердцу. Бедняжка, она так рада, что снова не одна.
«Господи, лучше бы я промолчал, – Иван ее крепко обнимал и проклинал себя за поспешные слова. – Зачем я так обнадежил ребенка? Зачем? Дурак. Ну, кто меня тянул за язык? Идиот. Завтра я и Юра погибнем. Я это знаю. И она снова останется одна. Сирота».
Иван, как никто знал, что это такое. В послушники он попал подростком, а до этого он оборванный и вечно голодный, тяжело работал за медяк, чтобы от голода ласты не склеить. А зачастую и просто так, за пинок под зад. Беспризорного сироту каждый может использовать, как хочет, и выбросить с работы даже без еды, не то, что денег.
Но он ведь не один из старой гвардии. Остались еще несколько мастеров, самые близкие из них: Сифон и Хмык. Они тоже должники Алексея, и такая же родня. Они должны о ней знать. Карина должна поставить их в известность о ребенке Алексея. Девочка не должна быть одна.
– Как погиб мой папа? – вдруг, тихо спросила Катя.
Мастер вздрогнул. Стоит ли рассказывать это ребенку. Он и так лишнего наболтал.
– А мама тебе не рассказала?
– Нет. Она всегда начинала плакать. Мама говорила, что мне рано это знать.
«Эта девочка столько пережила. Она крепкая. Вдруг Сифон и Хмык тоже погибнут, и некому будет рассказать, как все было на самом деле? Легенды легендами. Да и их ведь давно переврали».
– Это было спустя три года, как я принял в подмастерья Юру. На границе княжеств Солеварска и Мирного, опасная банда напала на большой поселок. Жители сражались до последнего, но банда была сильна. Они сломили оборону, потеряв при этом много своих бойцов. Ты уже взрослая девочка, и я не буду опускать подробностей.
Злые бандиты, в отместку за потерю своих бойцов, вырезали в том поселке всех. Даже женщин и детей, – рассказывал он притихшей девочке. Катя прижалась сильней и стала дрожать. – Может не нужно тебе?
– Продолжай, – попросила она. – Я хочу все знать.
– Разграбив поселок, они ушли, оставив после себя множество трупов. Ты знаешь, что происходит с мертвецами, если их правильно не похоронить?
– Они превращаются в чудовищ.
– О том, что там случилось, долгое время никто не знал. Этого было достаточно, чтобы все погибшие переродились. Границу княжеств, стали наводнять монстры. О причине быстро догадались. Следовало как можно скорей уничтожить образовавшееся гнездо, пока чудовища не расплодились и не заполонили княжества. Нескольких мастеров для этого было мало, нужна была армия. Князья срочно созвали всех мастеров разных поколений и рангов.
В Большой Зачистке принимали участие мастера Обители и Ордена. В этот бой, не смотря на все разногласия, они шли вместе, одним большим отрядом.
В числе мастеров Обители были, и мы с твоим папой.
Его прозвали Фитиль. Он был сильным и отважным воином, у которого был настоящий талант, ко всему что горит и взрывается. По его просьбе князья собрали несколько телег со взрывчаткой, и благодаря бомбам и горючим смесям которые создавал твой папа, мы успешно зачищали разбежавшихся по окрестностям монстров.
Но чем ближе мы продвигались к тому поселку, тем больше становилось чудовищ, и возрастала их сила. Почуяв нас, навстречу из поселка выдвинулась настоящая орда всевозможных, ужасных чудищ.
Тогда мастера впервые столкнулись с такой грозной армией, не знающей страха и пощады. И они с упорством принялись вычищать наши ряды. Самые умелые мастера гибли будто послушники неумехи. Мы попали в окружение и, сражаясь из последних сил, приготовились умирать. Умирать, как подобает настоящим мастерам.
Тогда твой папа и несколько самых старших и опытных мастеров разработали некий план, в который нас не посвятили.
Нам приказали отступать, мы прорубались из окружения в самых слабых местах. Пошел проливной дождь. Он смешивал грязь, кровь мастеров и монстров воедино. Огнестрельное оружие и бомбы тут же пришли в негодность. Старейшие и твой отец прикрывали наше отступление. Мы же должны были оставить для них достаточно большой коридор и сдерживать натиск. Но один из старейших, вышел вслед за нами. Он приказал все бросить и отступать.
Чудовища снова сомкнули прорыв. Твой папа и старейшие приняли весь удар на себя. Они сражались так долго, как только могли. И когда кольцо из чудовищ стало плотнее, прогремел такой огромный и страшный взрыв, которого я не мог представить, и даже не смогу описать.
Огненный шквал уничтожил большинство монстров, те, что остались, были искалечены, обожжены и оглушены. И пока они не пришли в себя оставшиеся на ногах мастера принялись их уничтожать.
Когда все закончилось, выживший старейший, нам рассказал, что, несмотря на обилие взрывчатки, закончились запалы и бикфордов шнур, а взрывчатка под дождем стала промокать. Тогда твой папа принял решение стянуть все силы врага на себя, и лично взорвать все запасы взрывчатки.
Ты должна помнить, что твой отец, великий герой. Своим подвигом он спас два княжества и тысячи людей. Он один, уничтожил орду чудовищ, пожертвовав своей жизнью. Мало кто способен на такое самопожертвование. И благодаря Алексею, призвание Мастер теперь звучит гордо.
– Я не забуду, – послышалось сквозь горькие всхлипы. – Я не забуду этого никогда. Я точно решила, – размазывая слезы, решительно сказала Катя, смотря на Ивана единственным глазом, в котором бушевало до боли знакомое пламя. – Я продолжу дело отца.
– А может не нужно? – горько улыбнулся Иван. – Ты ведь девочка. Пойдешь в колдуньи, выйдешь замуж…
– Да кто такую уродину замуж возьмет? – неожиданно по–взрослому вздохнула она. – Все уже решено за меня, дядя Ваня.
Иван промолчал. Он не хотел врать. Он знал, как жесток этот мир. Как жестоки в нем люди. Он покрепче ее обнял и поцеловал в макушку.
– Ладно, спи давай.
– А ты мне еще расскажешь о папе? – зевая, прошептала она.
– Расскажу… – он до боли прикусил губу. – Потом. Любой мастер, который его знал, расскажет об Алексее много хорошего.
Катя промолчала, прислонившись к Ивану. Она стала посапывать, и он замер, чтобы не встревожить пока малышка дремлет. Мастер закрыл глаза пытаясь унять ноющее сердце и тревогу, за это бедное дитя и не заметил, как сам задремал.
Гром открыл глаза, отвернулся от слепящего пламени и навострил уши. Он вслушивался в тревожные ночные звуки. Всматривался в ночную тьму. Раз за разом, не увидев и не услышав ничего подозрительного кроме толпящихся вокруг призраков, он оборачивался, и посматривал на спящих людей.
Утомленное, покрытое цветными пятнами от сходящих кровоподтеков лицо Ивана, даже во сне было напряжено и исполнено тревогой. Курносое личико рыжей девчушки, наоборот было спокойным и умиротворенным. Уткнувшись кнопкой своего носика в грудь охотника, она мерно сопела, раздувая ноздри и изредка улыбаясь в первом за последнее время спокойном сне.