Read the book: «Декабристы и польский вопрос»

© Колупаев Д. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2025

* * *

Темнее всего под фонарём.

Народная мудрость

Декабристы, их время и их идейные традиции

…1813 год… Шестая антинаполеоновская коалиция проигрывает сражения новой армии Наполеона, набранной французским императором из подростков после катастрофы в России в 1812 году. После битвы под Дрезденом, опять проигранной противниками Наполеона, и гибели в этой битве личного врага французского императора – республиканского генерала Моро, бывшего начальником штаба антинаполеоновских сил, – политическое положение венценосных монархов (российского, австрийского и прусского) становится критическим. В этот момент 29–30 августа 1813 года русские войска разбивают авангард армии Наполеона в битве под Кульмом, в Северной Богемии (современная Чехия). Обрадованный победой русский царь Александр I спрашивает у командовавшего в этой битве русского генерала Ермолова: «Какую награду хочешь, Алексей Петрович?» Герой Бородина, артиллерист по военной профессии, генерал Ермолов, отличавшийся громким голосом, провозглашает: «Государь, произведите меня в немцы!» Смущённый российский самодержец молча отъезжает в сторону.

Эта беседа российского императора со своим подданным весьма символична. Автор этих строк считает, что именно с неё начинается период формирования в России оппозиционного движения, впоследствии названного декабристским. Причём это политическое движение является не только либеральным по своей идеологической составляющей, но и в значительной мере национальным.

Особенностью идеологических концепций, господствовавших в Европе в XIX веке, было повсеместное влияние на них Французской революции 1789 года. Основной лозунг этой революции гласил: «Да здравствует нация!» Причём французские революционеры понимали под нацией совокупность политических прав населения всей страны, а не только социальную, культурную и психологическую самоидентификацию. Нация как основной политический суверен в стране выступает как основоположник государственной и политической субъектности, которую сама нация осуществляет через своё функционирование в политической жизни страны посредством принятия основного закона государства – Конституции. Последняя, через декларированные в своём содержании статьи, посредством зафиксированных в самой Конституции прав и обязанностей представительских органов формирует политический режим государства.

Именно вышеуказанные идеи французской революции 1789 года, вместе со впервые обозначенными в документах революционного законодательства правами человека – в «Декларации прав человека и гражданина», – стали основополагающими векторами влияния самих революционных идей в большинстве стран Европы. Здесь следует отметить, что в большинстве стран Южной и Восточной Европы либеральное и революционное движение развивалось не в рамках провозглашённой марксизмом максимы о «конфликте производственных отношений и производительных сил». Главную роль в революционном движении в странах юга и востока Европы сыграли широко образованные круги национального дворянства этих стран и примкнувшие к ним немногочисленные слои нарождающейся местной буржуазии. В силу традиций социальной жизни Европы первой половины XIX века значительная часть образованной европейской молодёжи служила в армии своих стран, являясь костяком офицерского состава своих вооружённых сил. Поэтому либеральнореволюционное движение в Европе, начавшееся после окончания Наполеоновских войн, проходило под знаком армейских восстаний. Таковыми были революционные выступления в Испании в 1820–1823 годах, причём испанских либералов-революционеров называли «конституционалистами»; в Италии, в офицерских кругах Пьемонта и Неаполитанского королевства; несколько позднее в Венгрии, в которой майор граф Иштван Се́́ченьи выступил в 1830 году с программой экономических буржуазных реформ.

В России именно армейская среда русского дворянства стала тем питательным слоем, в котором стали создаваться тайные общества, формироваться программы переустройства политических институтов будущей России. Социальные причины этого движения русского дворянства были различны и многолики, но в основе своей имели чувство гражданского патриотизма, национальной гордости и русского национального самосознания, которые проснулись в русском обществе во время Отечественной войны 1812 года.

Корифеи отечественной исторической науки, такие как академик Е. В. Тарле, характеризовали революционное и либеральное движение «декабристов» в России именно как часть европейского революционного движения. По поводу идеологической составляющей вооружённого выступления декабристов сам Е. В. Тарле писал: «Декабрьское восстание по своему формальному, внешнему типу гораздо более похоже на испанское пронунсиаменто… чем на любой из русских государственных переворотов XVIII в., и поведение части петербургской гвардии в декабре 1825 г. нисколько не объясняется (даже и в самой малой доле) воспоминаниями о роли, которую гвардия играла в XVIII столетии. Это явление психологически и политически иного порядка, и все попытки связать его как-нибудь с традициями XVIII в. всегда будут искусственны и голословны. Именно декабрьские события и показали, как далеко зашла европеизация России и насколько аналогичные условия порождают всюду, от Гвадалквивира до Невы, аналогичные явления… Рассматриваемое в рамках общеевропейской истории, восстание декабристов продолжило собой (и заключило) серию военных переворотов и попыток переворотов, которая началась в 1820 г. в Испании, продолжалась мимолётными вспышками в Пьемонте и в Неаполе и произвела необычайно сильное впечатление на русское передовое офицерство и вообще на русские передовые круги в последние пять лет царствования Александра I»¹.

Глава I. Социально-исторические особенности формирования в России дворянства и буржуазии

Политическое развитие в средневековой России (в XIV–XV веках) проходило в обстановке сначала совместного «сожительства» в рамках одного государства и заимствования ценностных ориентаций в политической и социальных областях с Золотой Ордой, а затем уже борьбой с её осколками, а также с постоянно усиливающимся противостоянием с Великим княжеством Литовским, с Ливонским орденом, а впоследствии – и войнами со Швецией. Поэтому Московское государство постепенно складывается в форме разветвлённой военной организации, главной социальной задачей которой является военное дело. Вся система экономической жизни России была направлена на поддержание обороноспособности страны. Этот принцип, заимствованный из политического «наследия Чингисхана», определял характер власти в Московском государстве, когда вся система принятия решений, и не только военных, сосредотачивается в руках одного государя. Этот восточный принцип «власти-собственности» стал наиболее значимым рефреном развития российской истории. При этом «власть-собственность» в Московском государстве сосредотачивалась в руках московского князя и в его лице: «… В государе – царе и великом князе всея Руси выступает власть единоличная с территориальным и политическим значением; он наследственный владелец всей территории, он правитель, властитель живущего на ней населения; его власть определяется целями общего блага, а не гражданскими сделками, не договорными служебными или поземельными отношениями к нему его подданных»².

Социально-экономической основой «власти-собственности» было неоспоримое право элиты на избыточный продукт, взимаемый в виде «ренты-налога». Весь результат экономической деятельности централизованно направляется в царскую систему распределения, а затем расходится среди различных социальных слоёв в тех параметрах, которые определяются степенью близости той или иной социальной группы к властным структурам. По мере постепенного упрочнения подобной социальной практики распределения социальных и материальных благ постепенно проявляется тенденция приближённых к этому процессу лиц сделать институты подобного распределения и их формы (сначала земля, а затем, при Петре I, – и казённые заводы) своей собственностью. Однако этот процесс не превращает новообращённых хозяев в частных собственников, по крайней мере в европейском смысле. К. Маркс, напомним, называл такую систему «азиатским способом производства»³. Социальная структура раннего Московского государства, таким образом, внешне покоилась на старом, европейском фундаменте, а его наличие определяется долго сохраняемым институтом наследственного владения – вотчины. Однако постепенно, в рамках повседневной социальной практики, она дополнилась видоизменённым азиатским, точнее тюркским (по аналогии с турецкими «сипахами») военнослужилым владением – поместьем, которое давалось за службу дворянину, а иногда и боярину, но не было наследственным владением. По мнению отечественных историков, «… этот факт сообщил всему строю Московского государства своеобразный характер. В других странах мы знаем государственные порядки, основанные на сочетании сословных прав с сословными обязанностями или на сосредоточении прав в одних сословиях и обязанностей в других. Политический порядок в Московском государстве основан был на развёрстке между всеми классами только обязанностей, не соединённых с правами. Правда, обязанности соединены были с неодинаковыми выгодами, но эти выгоды не были сословными правами, а только экономическими пособиями для несения обязанностей. Отношение обязанностей к этим выгодам в Московском государстве было обратно тому, какое существовало в других государствах между политическими обязанностями и правами; там первые вытекали из последних как их следствия; здесь, напротив, выгоды были политическими последствиями государственных обязанностей. Это различие отношения выражалось в том, что там сословные обязанности слагались с лица, отказавшегося от сословных прав; здесь, напротив, не позволено было слагать с себя обязанности даже под условием отказа от выгод, и часто обязанность оставалась на лице, не пользовавшемся соответствующими выгодами. Так, обязательная ратная служба в Московском государстве соединена была с поместным владением, но иному служилому человеку не давали поместья, если он и без того имел средство служить, владел достаточной вотчиной»⁴.

Основываясь на дореволюционной традиции в русской историографии, американский историк Р. Пайпс определяет средневековую политическую систему средневековой Руси как вотчинную монархию, в которой функции главы государства и хозяина княжества-вотчины совпадают полностью⁵. Царь – собственник не только территории, но и, в известном смысле, населения, на ней проживающего. Последнее разбито на категории по функциональному признаку («государевы служилые люди», «государевы тяглые люди», даже «государевы богомольцы»). В данном случае американский исследователь русской истории исходит из традиционного для западных учёных процесса рассмотрения отношений собственности. Однако здесь видится внешняя сторона совпадения понятий, когда за формально внешними европейскими формами, оставшимися в виде мёртвой исторической традиции, скрывается азиатское содержание самого социального явления.

Своеобразию политической системы Московского царства в определённой мере способствовал географический фактор. Но здесь господствовал нетрадиционный для марксистской историографии тезис о торговых связях как стимуле становления государства. Москва как город лежала вдалеке от торговых путей, располагаясь на притоке реки Оки, причём последняя впадала в Волгу. Недаром на протяжении столетий главными политическими соперниками Московского княжества станут торговые города: Тверь, Нижний Новгород и особенно Господин Великий Новгород. Имевшаяся в Московском княжестве природа позволяла русскому крестьянину обеспечить минимум его житейских потребностей и спастись в лесистой московской местности от татарских набегов, но она оставляла очень мало способов накопления прибавочного продукта, как это хорошо показано в работе Л. В. Милова. Россия, по его мнению, «была многие столетия социумом с минимальным объёмом совокупного прибавочного продукта…»⁶. Московское государство постоянно забирало у крестьян не только прибавочный продукт, но и часто самое последнее, мотивируя подобную социальную практику высшими государственными интересами. Какого – либо внешнего интеллектуального влияния на московских властителей, кроме политических традиций Золотой Орды, не было. Правда, нельзя исключать и определённое воздействие византийской политической мысли (через православное духовенство), но оно не могло быть значительным. Вряд ли русские князья усердно изучали труды византийских мудрецов, зато они прошли великолепную 250-летнюю практику ордынской политической школы. Сложившееся в таких условиях государство было не столько вотчинным, сколько военно-служилым. И таковым оно, в том или ином виде, оставалось до конца XIX века. В таком государстве имелось много военной силы и разного рода командиров, но отсутствовали граждане. Оставляя до более благоприятного времени терминологические споры, отметим, что военно-служилый фактор в любом случае оставался, наряду с «властью-собственностью», доминирующим в истории России, неоднократно меняя форму, но сохраняя практически в неизменном виде содержание. В этой связи нелишне будет процитировать слова М. М. Сперанского, знакомого с нашей государственностью не понаслышке: «Россия есть и всегда была государство военное. Гражданския ея установления суть средства, а не цели ея бытия… Начала ея управления были всегда совершенно военные, всё и всегда управлялось одними дневными приказами, хотя форма их была различна»⁷.

Здесь следует отметить, что российское дворянство не представляло собой (по крайней мере в большинстве случаев) какую-либо полунезависимую социальную группу, связанную с государством в лице королевской власти вассальными отношениями. Все дворяне обязаны были служить государю, в первую очередь на военной службе, а самые знатные и грамотные – по дипломатической службе. Поэтому как дворяне, так и бояре проходили в социально-политической парадигме Российского государства под термином «служилые люди».

Служилые люди подразделялись на служилых «по отечеству» (то есть традиционное боярство с вотчинами) и служилых «по прибору» (то есть за жалованье, например – стрельцы). Служилые «по отечеству» составляли верхушку московского общества. К ним относились думные бояре, окольничие (помогают царю в охоте), вообще титулованная знать (бояре и князья). Опричный террор и Смутное время ослабили влияние этой группы, и постепенно родовая аристократия начинает уступать представителям служебной иерархии. В последнюю входят боковые ветви различных родов, новые родственники царей (по линии жён). Вся эта элита владела обширными вотчинными землями и заседала в Боярской думе.

Далее следовали думные дворяне и думные дьяки. Они не имели крупных земельных владений, но вели всю думскую документацию, готовили проекты государственных постановлений – в целом, это был прообраз будущей министерской и канцелярской высшей бюрократии.

За ними следовали средние служилые слои «по отечеству». К ним относились так называемые «чины московские», которых ещё называли стольниками. Первоначально их служебной обязанностью было обслуживание царского стола, но с XVII века стольники стали выполнять обязанности послов или были помощниками послов, становились воеводами, участвовали в работе приказов.

Затем следовали стряпчие: их служебные обязанности в Московском царстве расходятся с их европейскими аналогами. Это были люди «на посылках», которым поручались разовые дела. Они сопровождали царя при посещении им церкви, в военных походах. В этой среде высоко котировалась должность «постельничего», заведовавшего царской опочивальней.

Нижнюю часть служилых «по отечеству» составляли городовые дворяне и дети боярские. Этот контингент составлял ударную силу русской армии – поместную конницу. Часть представителей этой социальной группы владела поместьями и вотчинами, часть служила за «государево жалованье». Провинциальные группы дворян назывались выбранными, поскольку их вызывали (выбирали) для службы в Москву. Городовые дворяне, как говорили в то время, «служили с городом» и имели некоторые права самоуправления. Наиболее социально запутанным было положение так называемых «детей боярских»: происхождение этого термина до сих пор недостаточно ясно. К его этнониму относят лиц из обедневших боярских родов. Но в эту же категорию, имевшую 5 градационных статей, заносили отличившихся на войне боевых холопов. Таким образом, эта группа представляла собой нечто вроде социального лифта в Московском государстве. Из этой группы сформировался многочисленный слой беспоместных и малопоместных детей боярских, которые постепенно превратились в так называемых однодворцев, сходных по своему материальному положению с польской мелкой шляхтой, но без социальных прав последней.

В целом, следует отметить, что отличительным признаком всей этой многоступенчатой корпорации служилых «по отечеству» было право владения землёй и крепостными крестьянами. Именно из-за последнего обстоятельства эту группу в социальной структуре Московского государства принято отождествлять с западноевропейскими феодалами. Однако это сравнение не совсем корректно. Феодалы в Западной Европе были лично свободны и служили королю из-за денег или карьеры: их нельзя было выпороть или бить батогами. Сходство многочисленного московского служилого ряда «по отечеству» с западноевропейскими феодалами было больше функциональным, чем социальным. Московские бояре и окольничие владели своими вотчинами с правом свободного распоряжения ими, а вот дворяне и дети боярские владели поместьями, получаемыми для обеспечения службы. Причём и те и другие не могли не прийти на службу по тем или иным причинам, поскольку за подобный проступок строго наказывались.

Вся эта система управления приводила к росту значимости в развитии российского государства бюрократической системы, который в социально-политическом плане заслоняет любые формы роста и развития социальной идентификации что у дворянства, что у нарождающейся буржуазии. Этот процесс бюрократизации, который в Европе носил технический характер, в России приобрёл системное значение. Бюрократический аппарат Российского государства постепенно начинает играть роль самостоятельного игрока как в рамках политического развития страны, так и в вопросах решения социальных задач повседневной реальности. Бюрократам не нужны советчики, которые критикуют формы и методы их управления. Земские соборы в этом плане становятся неудобными для царской администрации, по мере того как события и последствия Смутного времени отходят в историю. Как отмечают отечественные историки-государственники: «… Советы Земских соборов являлись также и критикой существующего порядка, указанием на допущенные ошибки, и критика принималась уже не с прежнем благодушием; резче стал обозначаться антагонизм высших и низших классов»⁸. Поместное русское дворянство получило от соборов максимум возможного и с тех пор больше не фрондировало, а повсеместно поддерживало центральное правительство.

Поражение земской линии в рамках развития в России социально-политической жизни было связано со слабостью посадского населения и с неразвитостью социальных институтов городской жизни – носителей идей буржуазной демократии, с одной стороны, и преобладанием в политических структурах страны социального слоя военно-служилого элемента – с другой. Только военная служба в России открывала в какой-то мере канал социальной вертикальной мобильности, только через военную службу простой крестьянин или горожанин мог поверстаться в стрельцы, а уже из стрельцов мог быть записан в дети боярские и подняться вверх по сословной социальной лестнице. Хотя в XVII веке по социальной лестнице простолюдинам высоко забираться не позволяли, всё-таки сам переход в служилые люди «по отечеству» открывал определённые перспективы для потомков. Поэтому всё, что было в Московском государстве толкового, честолюбивого и перспективного, спешило на военную службу. Однако этот путь был очень долог для попыток роста социального статуса. Воин в Московском государстве не был аналогом европейского рыцаря, он был только служилым боевым материалом, боевым холопом по преимуществу. Очень был развит в Московском государстве принцип местничества, службы «по отечеству», и в военной сфере. «Рыцарская честь строго охраняет неприкосновенность личности. Честь рыцаря лежала в идее собственного достоинства. Честь русской личности лежала в идее достоинства рода или отечества»⁹.

Также следует отметить, что собственно вооружённые силы по самой природе своей не могут быть школой народного представительства. В данном случае требуется не парламентская форма правления государством, а строгий, но мудрый государь, вовремя раздающий поместья и регулярно повышающий в чинах. Именно такой порядок является социальной прерогативой для служилого человека. Поэтому служилый элемент русского общества в Московском государстве, преимущественно дворянского состава, использовал институт Земских соборов как инструмент давления на царское правительство с целью закрепления за ними крестьян. В 1649 году, когда Земский собор того года в своих решениях эту цель дворян закрепил законодательно, тогда дворяне и дети боярские потеряли всякий интерес к выборным общероссийским организациям. В дальнейшем Земские соборы сменились проводимыми время от времени совещаниями со служилыми людьми. Мнения о том, что Земские соборы были только формой общественной дискуссии между царской администрацией и российской общественностью, своего рода Общественными палатами, придерживаются и европейские исследователи истории России. «… Между правительством и местными общинами существовал своего рода обмен мнениями. Он проходил в форме собраний представителей „земли“, которым историки дали название Земского собора. Этот собор едва ли можно считать зародышем парламента, так как он не имел единого статуса, а его участники не избирались привычным образом… Земские соборы являлись, по крайней мере, рудиментарной формой общественной обратной связи и следили за тем, чтобы назначенные лица не злоупотребляли властью. Соборы представляли своего рода арену, где традиционные, определённые Богом границы монархической власти становились ощутимыми и чётко очерченными. Когда же созыв Земского собора прекратился, „земля“ постепенно лишилась возможности участвовать в решении государственных дел, а гражданская база русской государственности не получила своего развития»¹⁰.

Понятие «буржуазия» в российском обществе отсутствовало вплоть до начала XIX века. Его аналогом в России были так называемые представители тяглого населения – люди и социальные группы, платившие различные налоги и повинности. Верхушку этой группы населения составляли купцы. Положение представителей торгового капитала в России в XVII веке было весьма специфичным. Государство и юридически, и фактически было монополистом во всех областях торговли, кроме самых мелких. Купцов, самых крупных по владению капиталом, государственные чиновники записывали в своеобразную корпорацию под именем «гости». Представители этой торговой группы торговали казёнными товарами, в первую очередь пушниной и солью, и нередко служили первопроходцами в освоении новых территорий (например, Сибири). За это «гостям» разрешалось торговать своими товарами с льготной скидкой, заниматься винокурением (изготовлением алкоголя и его продажей), а также приобретать земельные владения. Весьма своеобразно осуществлялся процесс пополнения этой социальной группы. Как только царское правительство узнавало, что в той или иной местности появлялся делец, оперировавший в своих торговых предприятиях многими тысячами рублей, его тут же записывали в корпорацию «гостей», часто против воли самого предпринимателя, забирая при этом часть его состояния в казну в качестве страхового капитала. Именно поэтому русское купечество постоянно отказывалось от каких-либо активных торговых предприятий, вызывая впоследствии и у Петра I, и у отечественной экономической публицистики нарекания в отсутствии предприимчивости. Следует отметить, что подневольный характер государевой службы корпорации «гостей» всё же сопровождался рядом привилегий, чего нельзя сказать об остальном русском купечестве, члены которого, помимо государственного тягла, по очереди выбирались для царской службы в таможне, промыслах, обслуживании кабаков. При несении этой службы торговец был сопряжён с личной ответственностью. Если царские чиновники могли доказать – а в большинстве случаев при отсутствии независимого суда это было легко, – что прибыли было собрано меньше, чем в прошлом году, то купец должен был выплачивать разницу.

Из особенностей осуществления торговой деятельности в России эпохи Московского царства видно, что, хотя по своим профессиональным функциям русское купечество в XVII веке и было сопоставимо со своими западноевропейскими коллегами, их социальное положение отличалось от буржуазии Западной Европы. Русские частные предприниматели являлись, в сущности, крепостными Московского государства, обязанными уплачивать в царскую казну ренту – налог (тягло) – и отрабатывать барщину в таможнях и кабаках.

Городское «тяглое» население называлось в России посадским. В XVII веке оно делилось на «черно – слободчиков» – свободных от личной зависимости ремесленников – и «белослободчиков» – ремесленников-холопов во дворах частных лиц и монастырей, освобождённых от государственных налогов. Данное социальное положение городского населения приводило к тому, что массы городских жителей перетекали из «чёрных слобод» в «белые», а разницу за беглецов выплачивала община «чёрных слобод». Это добровольное стремление к рабству (только бы не платить налоги) прервало Уложение 1649 года, когда были ликвидированы «белые слободы». Взамен всех налоговых льгот «крепостным» слободчикам «вольным» из «чёрных слобод» было запрещено покидать их (практически крепостное право), но только тем, кто платил налоги, т. е. бывшим «чернослободчикам», разрешено было заниматься ремеслом и промыслами. Так что государство ещё больше запутало социальную чересполосицу городских жителей.

Ремесленное мелкотоварное производство всегда в истории России тяготело к крупным городским центрам, в первую очередь к Москве. Значительную прослойку квалифицированных ремесленников составляли кузнецы, пищальники и другие группы оружейников, работавшие на оборонную отрасль. Далее шли различные обработчики металлических изделий: замочники, игольщики, котельщики. Широко были представлены кожевенное производство, изготовление одежды, посуды, обработка дерева. Специфика городского ремесленного производства в России в XVII веке состояла в том, что при крайне редкой сети городских поселений ремесленные центры располагались не только в городе, но и в деревне, где они теснейшим образом перемешивались с земледелием. Проживавшие в деревне ремесленники-земледельцы свою продукцию продавали проезжим купцам, причём как ремесленную, так и земледельческую. Предметы крестьянской ремесленной промышленности стоили на рынке весьма дёшево и длительное время конкурировали с продукцией возникших к тому времени железоделательных мануфактур (гвозди, молотки и прочее).

Таким образом, можно констатировать, что социальная структура Российского государства создавалась из множества систем и подсистем зависимых от самого государства различных социальных слоёв и групп.

Глава II. Начало модернизации Российского государства. Изменения в социальном положении дворянства

Эпоха социальной модернизации России в первую очередь связана с личностью Петра I. Однако при всей важности субъективного фактора в развитии исторического процесса (причём в России этот фактор становится часто самодовлеющим) нельзя не учитывать, что задачи модернизации России носили объективный характер, считая необходимым тот постулат, что войны являются одним из главнейших двигателей истории, наличие первоклассной армии и эффективного государственного аппарата являются залогом для успеха во внешней политике для любого государства. Россия, весь XVII век противостоявшая своим соседям, постоянно вынуждена была напрягать все силы в этой борьбе. Уже события Смутного времени показали слабую эффективность старой военной и административной машины Московского государства. При царях Михаиле Фёдоровиче и особенно Алексее Михайловиче в русской армии появились полки иноземного строя, делались попытки создать военно-морской флот. Но все эти нововведения носили подражательный характер. Механическое перенесение европейских образцов жизни на русскую почву без соответствующих изменений в социальном менталитете народа и подготовки соответствующих кадров не могло быть успешным. Историки Западной Европы, описывая начавшийся процесс модернизационных реформ в России, отмечали их подражательность европейским образцам, констатируя, что «… были переняты европейские административные модели, в особенности прусские и шведские. Как и Россия, Швеция и Пруссия в своё время столкнулись с проблемой создания мощных вооружённых сил, обладая при этом ограниченными ресурсами. Однако реформы в этих странах проводились в совершенно иной ситуации. В первую очередь необходимо отметить эффективное функционирование их государственных институтов, вызванное во многом тем, что служившие там люди были исполнены духом пиетизма (набожности) и неостоицизма. Эти веяния способствовали формированию рациональной системы управления, а также чувства самоотречения у чиновников, воспринимавших своё служение в интересах коллектива как религиозный долг. Следует принять во внимание и то, что в Пруссии и Швеции административная реформа органично сочеталась с реформами в области культуры и образования. Русское государство, стремясь мобилизовать скудные ресурсы и не обладая при этом религиозным менталитетом, вынуждено было прибегать к принудительным мерам»¹¹. Здесь также следует отметить отдалённость России от европейских культурных и экономических центров. Как отмечал в своих работах известный французский историк Фернан Бродель, Россия долгое время была особым «миром-экономикой», имеющим тенденцию «организовываться в стороне от Европы», и только с Петра I ускорился процесс её сближения с последней¹².

Сам ход социальных реформ, который начался с правления Петра I, не связан с каким-либо конкретным планом преобразований. В осмыслении тех социальных преобразований, которые наступили в истории России с XVIII века, очень уместна оценка их со стороны известного российского историка В. О. Ключевского. Оценивая роль Петра Великого в истории России, учёный писал: «Пётр Великий и его реформа – наше привычное стереотипное выражение. Звание преобразователя стало его прозвищем, исторической характеристикой. Мы склонны думать, что Пётр I и родился с мыслью о реформе, считал её своим провиденциальным призванием, своим историческим назначением. Между тем у самого Петра долго не заметно такого взгляда на себя. Его не воспитали в мысли, что ему предстоит править государством никуда не годным, подлежащим полному преобразованию… Игра в солдаты и корабли была его детским спортом, внушённым толками окружающих. Но у него рано пробудилось какое-то предчувствие, что, когда он вырастет и начнёт царствовать на самом деле, ему прежде всего понадобятся армия и флот, но на что именно понадобятся, он, кажется, не спешил отдать себе ясный отчёт в этом… Он просто делал то, что подсказывала ему минута, не затрудняя себя предварительными соображениями и отдалёнными планами, и всё, что он делал, он как будто считал своим текущим, очередным делом, а не реформой: он и сам не замечал, как этими текущими делами он всё изменял вокруг себя – и людей, и порядки. Даже из первой заграничной поездки он вёз в Москву не преобразовательные планы, а культурные впечатления с мечтой всё виденное за границей завести у себя дома и с мыслью о море, т. е. о войне со Швецией, отнявшей море у его деда. Только разве в последнее десятилетие своей 53-летней жизни, когда деятельность его уже достаточно себя показала, у него начинает высказываться сознание, что он сделал кое-что новое и даже очень немало нового. Но такой взгляд является у него, так сказать, задним числом, как итог сделанного, а не как цель деятельности»¹³. В данной характеристике царя-преобразователя видится полный перечень условий, в которых проходила деятельность Петра Великого. Имея только неясные очертания необходимых действий внешнеполитического характера, с юных лет царевич столкнулся с неприглядными образцами отечественной действительности. Знакомство юного Петра с европейской бытовой культурой в подмосковной слободе Кукуй, построенной для иностранных специалистов в столице России, дало первые образцы того мира и поведения, который он, ещё юноша, хотел противопоставить своим недругам. Великое посольство в Европу в 1697–1698 годах дало Петру возможность наблюдать не только культурный пласт жизни европейцев, но и познакомило его с тем, как ведутся дела в Европе и как там устроена техническая часть жизни. По возвращении в Москву молодой царь не только жестоко казнил восставших стрельцов, но и начал авторитарно вводить европейский стиль жизни. Всем дворянам и боярам в 1699 году предписано было ходить в заграничных платьях (включая женщин), а созданные гвардейские полки – Преображенский и Семёновский – целый год по утрам выборочно ходили по боярским дворам с проверкой, пьют ли по утрам их обитатели чай и кофе согласно царскому указу.

Только начавшаяся Северная война 1700–1721 годов со Швецией, начавшаяся неудачно, с поражения в 1700 году под Нарвой 38-тысячной русской армии от 12-тысячной шведской армии под командованием 18-летнего шведского короля Карла XII, потребовала срочных реформ и изменений в управлении страной. Пётр I начал с социальных изменений, с преобразования привилегированных слоёв – дворянства и боярства. Все представители дворянства должны были учиться. «Пётр удержал прежний служебный возраст дворянина – с 15 лет; но теперь обязательная служба осложнена была новой подготовительной повинностью – учебной, состоявшей в обязательном начальном обучении»¹⁴. Любопытно, что лица, не прошедшие обучение и не сдавшие экзамен по математике, по приказу царя лишались возможности жениться. Всё дворянское сословие обязано было служить, «покуда в силах». Служба была в основном военная и частично, кто грамотен «шибко», – чиновничья. В отношении собственности дворянства и боярства – владения ими поместьями и вотчиной – в 1714 году был введён так называемый указ о единонаследии (майорате), по которому только один человек из семьи мог владеть землёй и крепостными, а остальные сыновья должны были службой добывать себе положение. Этими мерами Пётр I фактически слил воедино боярство и дворянство, стёр какие-либо промежуточные различия между ними и ликвидировал существовавшие до него определённые промежуточные социальные группы в служилом классе. По мнению современных российских учёных, Пётр I «… в своей социальной политике… руководствовался прежде всего представлением о том, что каждый житель страны, независимо от своего социального статуса, должен приносить государству пользу, должен быть эффективным элементом единого государственного механизма… Пётр не стремился кардинально изменить традиционный для России характер социальных отношений, основывающийся на крепостной, по сути, взаимозависимости социальных страт друг от друга и государства. Напротив, в крепостничестве царь видел действенное орудие принуждения подданных к исполнению долга перед отечеством. Крепостничество, по мысли царя, было той необходимой формой насилия, без которой невозможно было принудить народ к навязываемому ему властью „учения“»¹⁵. Таким образом, налицо ещё один социальный феномен российской истории – социальное подчинение всех сословий государству, царской власти. Причём первым по мерам государственного принуждения идёт вроде бы главное привилегированное сословие – дворянство. На него обрушивается вся тяжесть «преобразовательских» мер государства: и новая мода, и новые напитки, и обязанность курить табак, и обучение, и служба до самой смерти. Система служебной зависимости дворянства автоматически, независимо от внешнего вида и диплома об окончании учебного заведения, перекочевала из Московского княжества в императорскую Россию. Как отмечали современные исследователи социальной истории России: «… Если в Западной Европе социальный статус вассала определялся размерами земельной собственности, которой он владел, то в России статус слуги определялся его положением на княжеской, затем – на царской службе»¹⁶. Слив все слои привилегированных групп – боярства, дворянства, примыкавших к ним различных служилых элементов – в один плавильный социальный котёл – дворянство, или, как его ещё называли в XVIII веке на польский манер – шляхетство, царь Пётр I попытался этим своим действием создать социальный материал для осуществления процесса модернизации страны, своего рода социальную матрицу для подготовки кадров в военной и административной системе Российской империи.

Сама Российская империя возникла в 1721 году как факт победы России над Швецией и своего рода политической констатации исторического успеха реформаторской роли Петра I в социально-политическом и экономическом развитии Российского государства. Однако возможность социального развития легальным способом в Российской империи была только у дворянства (с известными оговорками). Поскольку русская светская политическая и культурная мысль была уничтожена с ликвидацией средневековой городской культуры Новгорода, а русское «протестанство» в виде старообрядцев-раскольников замкнулось на соблюдении лишь только религиозных обычаев, социальные идеи русского дворянства стали развиваться на базе европейской бытовой и образовательной культуры. Сначала русский дворянин смотрел на процесс получения образования как на неприятную обязанность, даже просто царскую прихоть. Однако постепенно русские дворянские недоросли стали всё больше и больше ездить получать образование в европейские высшие учебные заведения. При Петре Великом это были в основном посылки на обучение военным, морским, инженерным, медицинским профессиям. Во второй половине XVIII века русская дворянская молодёжь всё больше стала учиться в европейских университетах. Сначала на русских дворян смотрели в Европе как на диво, да они сами больше глазели и удивлялись. В. О. Ключевский это новое для русского дворянства «служебное задание» охарактеризовал следующим образом: «Неподготовленные и равнодушные, с широко раскрытыми глазами и ртами, смотрели они на нравы, порядки и обстановку европейского общежития, не различая див культуры от фокусов и пустяков, не отлагая в своём уме от непривычных впечатлений никаких помыслов. Один, например, важный московский князь, оставшийся неизвестным, подробно описывает свой амстердамский ужин в каком-то доме, с раздетой дочиста женской прислугой, а увидев храм Св. Петра в Риме, не придумал ничего лучшего для его изучения, как вымерить шагами его длину и ширину, а внутри описать обои, которыми были увешаны стены храма»¹⁷. Именно с таких дворян писал свои типажи Д. И. Фонвизин, а М. Е. Салтыков-Щедрин уже в XIX веке высказал мысль о том, что Франция дала миру две вещи: свободу мысли и канкан, из которых второе (канкан) наиболее по нраву нашим Митрофанушкам. Очевидно, что вышеописанный процесс восприятия европейской культуры долго удерживался в сознании большей части русского дворянства.

Однако и среди плевел встречаются зрелые злаки. Русский аристократ Д. М. Голицын, из Рюриковичей, посланный за границу на учёбу уже в зрелом возрасте, будучи семейным, привёз в Россию большую библиотеку. Медленно поднимаясь по служебной лестнице, он всё же после смерти Петра I сумел попасть в высший орган управления Российской империи – Сенат. В период конца 1720-х годов князь Д. М. Голицын разработал проект по ограничению власти российских самодержцев в пользу так называемого Верховного тайного совета, состоящего из членов Сената и представителей высших аристократических родов России. По своему содержанию этот проект, вошедший в историю под названием «Кондиции», вводил в России правление наподобие английской палаты лордов. Само появление такого проекта можно считать переходным этапом от пожеланий Боярской думы советоваться с ней к европейским формам правового ограничения власти монарха. Съехавшиеся в январе – феврале 1730 года представители российского дворянства на свадьбу царя-подростка Петра II (внука Петра Великого) и попавшие на похороны и выборы нового самодержца были слабо информированы о содержании и смысле проекта князя-Рюриковича. Дворянскую массу не интересовали высшие материи, а в первую очередь мучила идея, как бы облегчить свои служебные обязанности. Поэтому дворяне не поддержали затеи «верховников» и через гвардейских офицеров выразили претенденту на престол – племяннице императора Петра I Анне – своё пожелание, чтобы она царствовала самодержавно, что новоиспечённая императрица и сделала, публично порвав «Кондиции». Неудачливого князя-реформатора Д. М. Голицына сослали в Сибирь, а дворянская масса получила осуществление своих примитивных социальных потребностей. «В 1736 г. срок службы дворян был ограничен 25 годами, а возраст поступления на службу определён в 20 лет. До этого дворянин был обязан получать домашнее или казённое образование, для чего была создана система строгого контроля в виде дворянских смотров, на которые должны были являться юноши начиная с 13 лет»¹⁸. По поводу произошедших в 1730 году событий русский философ Г. П. Федотов высказался следующим образом: «Анализ событий 1730 г. показывает, во-первых, что большинство столичного дворянства желало ограничения самодержавия, во-вторых, что оно недостаточно этого желало, чтобы преодолеть свою собственную неорганизованность и рознь. В итоге предпочли привилегиям верховников общее равенство бесправия. Шляхетство того времени, в сущности, разделяет крестьянскую подозрительность к свободе господ. Вместо того чтобы утверждать её для немногих (для вельмож) и потом бороться за её расширение на все сословия, в пределе – на всю нацию (единственно возможный исторический путь), предпочитают рабство для всех. Так велика власть Москвы в сознании культурных или полукультурных потомков опричного дворянства»¹⁹.

В середине XVIII века российское дворянство стало главным политическим регулятором российской власти. В период с 1725 по 1762 год произошло как минимум семь дворцовых переворотов, целью которых являлась персональная смена лиц, находящихся у власти. По правилам прохождения службы дворянские юноши должны были постигать азы военного дела в гвардейских полках. В значительной мере этот процесс свёлся к формированию особой военизированной офицерской гвардейской субкультуры, главным стимулом которой было получение чинов путём придворных интриг, участия в заговорах, быстрого продвижения по службе (что, однако, не отменяло участия в военных действиях, периодически возникавших в ходе перипетий международной политики). Эти процессы выработали своеобразный социальный алгоритм поведения и идей, в ходе которого у российского дворянства (в виде его авангарда – гвардейского офицерства) стало возникать ощущение того, что именно они, дворяне-гвардейцы, являются хозяевами земли русской. Достаточная лёгкость осуществления государственных переворотов в России в то время вызывала удивление у иностранных наблюдателей и создала впечатление о полном отсутствии в России института права. Иностранные послы отмечали, что «… все русские признают, что можно делать что угодно, имея в своём распоряжении известное количество гренадеров, погреб с водкой и несколько мешков с золотом»²⁰. Именно поэтому императрица Екатерина II, придя к власти в результате одного из таких переворотов, решила покончить с подобной социальной практикой и ввести в России начала законности и порядка.