Read the book: «Архив»

1. Пятьдесят восемь секунд

В доме Кемпов устройство для архивации находилось в ванной комнате и было одним целым с душевой кабиной. Молочное стекло, скруглённые углы, тёплый свет по нижней кромке — человек из прошлого вероятно и не замели бы разницы. Оно использовалось уже одиннадцать лет и за это время сломалось один раз если это вообще можно было назвать поломкой — сгорело два светодиода подсветки, пришёл техник, поменял, отказался от кофе и уехал.

В шесть сорок утра Элисон спустилась вниз, и первое, что она сделала, — включила кофе машину, а второе — посмотрела на скромную надпись отобразившеюся на информационной панели:

ДОРОГАЯ ЭЛИСОН, НЕ ЗАБУДЬ ПРОЙТИ АРХИВАЦИЮ

— А я уже прошёл, сейчас спущусь, сделай мне двойное — крикнул сверху Майкл, из душа, сквозь шум воды.

— Ты слишком предсказуем, — улыбнувшись сказала Элисон, отметив для себя что каждый день словно сюжет из старого фильма “День сурка”.

Дэвид уже сидел за столом и ел хлопья, поставив локти по обе стороны миски, как ему сто раз запрещали и как он делал всю жизнь. Семнадцать лет, метр восемьдесят шесть, такая же ямочка на подбородке, как у отца.

— Ты уже? — спросила она.

— Первый, — сказал Дэвид, не поднимая головы. — Пятьдесят восемь плюс три.

Это была детская игра, которую никто не отменял: попытаться не дышать все пятьдесят восемь секунд. Пятьдесят восемь и три означало, что он продержался на три секунды больше.

Когда Дэвиду было шесть, устройство включало ему мультфильм с выдрой по имени Арчи, которая пела песенку про то, как хорошо всё помнить. Мелодию Элисон не могла выкинуть из головы уже двенадцать лет и автоматически напевала её во время каждой архивации:

Помни, помни — раз, два, три!

Всё хорошее храни!

Арчи помнит — помни ты,

Память — лучший друг в пути!

Майкл спустился через десять минут, в рубашке, с мокрыми волосами, взял свою чашку, поцеловал её в висок и сказал:

— Ну вот. Теперь можно спокойно жить.

Он повторял это каждое утро — кажется, последние лет восемь. Шутка была, мягко говоря, так себе, но Элисон всё равно улыбалась. Не из-за искромётного юмора, а потому что он её любил, да и жизнь их текла удивительно гладко. Их уютный Норвелл словно накрыло невидимым стеклянным куполом от любых мировых невзгод, а семейная идиллия развивалась строго по методичке об «американской мечте»: аккуратный белоснежный штакетник, безупречно выглаженный газон и стойкое чувство, что где-то за кадром уже аплодирует невидимый зритель.

Держа в руке кофе она поднялась в ванную комнату, разделась и открыла дверцу душевой кабины совмещенной с устройством. Внутри пахло едва заметным ароматом хвойного шампуня смешанным с тем самым изысканным, кондиционированным запахом свежести, которым пахли все хорошие вещи в этом мире. Встала на обозначенное место. Дверца мягко сошлась.

— Доброе утро, Элисон, — произнёс голос и, словно улыбнувшись, добавил: — Всего пятьдесят восемь секунд.

Сканирование ощущалось как очень слабое тепло в пазухах и медный привкус под языком. Волоски на предплечьях вставали дыбом, и это было даже приятно. За пятьдесят восемь секунд система снимала всё: положение каждой клетки, состояние органов, ДНК с поправками на дневные повреждения, полную карту нейронных связей, текущие воспоминания и то, что в документации называлось «эмоциональным профилем», а в рекламе — «вашим сегодняшним настроением».

Элисон обычно использовала эти пятьдесят восемь секунд, чтобы составить список дел. Сегодня она вспомнила, что надо купить лампочки в гараж и что у Дорис Валенти в субботу годовщина.

БИИП.

АРХИВ ОБНОВЛЕН.

Сканирование завершилось, теперь можно просто принять душ.

---

Тут стоит сделать небольшое отступление и сказать пару слов о Норвелле, штат Мэн, — пожалуй, единственной точке на карте, имеющей значение в нашей истории.

Четыре тысячи двести человек. Залив, две пристани, кленовая аллея, за которую город когда-то дрался с дорожным управлением и выиграл. Больницы не было — больница осталась в Портленде и работала в основном как музей. Аптека закрылась, потому что аптеки закрылись везде: единственное, что люди принимали внутрь, лежало в автоматах по доллару за месячную упаковку, синие кружки, восемь миллиграммов, вкус мела и лайма.

Никто не болел. Никто, кроме сектантов-отказников, не старел. Никто не ссорился — то есть люди, конечно, спорили, кому в этом году ставить палатку для ярмарки, но спорили так, как обычно говорят о погоде, и уже через минуту находили компромисс. Спасибо синим кружкам: они не только продлевали молодость, но и делали людей максимально устойчивыми к стрессу.

Работали, если хотели. Элисон хотела: три дня в неделю она вела занятия в Центре раннего развития на Милл-стрит. По образованию она была дефектологом — специалистом по нарушениям развития у детей, — и этой профессии больше не существовало, потому что нарушения развития правили за одиннадцать недель до рождения. Так что в Центре она раскладывала подушки, пела с четырёхлетками про паровозик и следила, чтобы никто не съел пластилин. Ей нравилось. Иногда она доставала из ящика свои старые бумажные тетради с наблюдениями — карточки, зеркала, счёт слогов, — и ей делалось странно и тепло, как бывает от школьных фотографий.

Кладбище на холме было закрыто с тридцать восьмого. Городской катафалк выкупил Рэй Валенти и возил в нём мебель, и всем это казалось смешным, и это действительно было смешно.

И в каждом доме, в углу кухни или в прихожей, иногда совмещенное с душевой кабиной или как в старых домах — просто в гараже, стояло устройство с молочным стеклом.

Никто не считал это чем-то особенным. Это была гигиена. Как чистить зубы. Пропустишь день — система вежливо напомнит. Пропустишь два — приедет техник в белом и очень заботливо проверит, не сломалась ли дверца, не нужна ли помощь... Не то чтобы кто-то пропускал. Зачем?

Подростки, разумеется, придумали себе легенду. Считалось, что если заархивироваться, а потом сделать что-нибудь совсем безумное — например, прыгнуть в карьер с верхнего уступа, — то ничего не будет: тебя просто вернут, и ты даже не заметишь. Будешь думать что и не прыгал вовсе. Это называлось «ресетнуться». Никто из знакомых Элисон этого не делал — не только потому, что над карьером висели дроны, вежливо просившие отойти от края, но и потому, что в конечном счёте это выглядело так же нелепо, как и всё запрещённое. Майкл иногда меланхолично замечал Дэвиду: — В наше время, чтобы ресетнуться, просто пили или курили. Тот не обращал внимания и про себя думал: «А ещё на мамонтов охотились».