Read the book: «Интимная Япония»

The Metropolitan Museum of Art

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Диана Кикнадзе, 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

⁂

Предисловие

Интимная сфера жизни разных обществ в разные отрезки истории испытывала сильное влияние религий и традиций, местных представлений о предназначении женщины и мужчины, а также государственной политики. Сексуальная культура может видоизменяться вместе с культурой общества в целом, уровнем нравственности и даже состоянием экономики. Изначально близость между мужчиной и женщиной рассматривалась как необходимый способ продолжения рода. Однако на протяжении веков эта необходимость смогла сформировать культуру, привычки и даже целую секс-индустрию с товарами и услугами для взрослых. Не остались в стороне и государства Дальнего Востока, в которых сексуальная культура легла в основу особой области знаний на стыке философии, медицины и даже религиозных практик, о чем повествуют эротологические трактаты Китая и Японии.

В Европе и России к дальневосточной культуре до сих пор принято подходить крадучись, практически на цыпочках, осторожно, но с любопытством разглядывая ее, будто шкатулку с экзотическими диковинками. Что-то может нас восхитить, а что-то – вызвать шок и отвращение.

Дело в том, что в христианских обществах сформировалась особая этика, породившая собственные нормы поведения и в интимной сфере жизни. Библейская идея первородного греха оставила глубокий отпечаток на христианской культуре, в том числе и на Руси, хотя дохристианская жизнь славян отличалась большой свободой и близостью к природе, к естественному началу в человеческом поведении и отношениях. Точно такую же свободу отношений мужчины и женщины можно увидеть в японской мифологии: сами боги-демиурги легко сходятся, женятся и зачинают многочисленных отпрысков. Народная, архаичная сексуальная культура Японии с ее свободой и раскрепощенностью просматривается и в современной поп-культуре, в том числе в манге и аниме, и в эротической продукции. Читателям, воспитанным в традициях христианской морали, стоит принять во внимание, что интимная жизнь японцев на протяжении веков складывалась из совершенно иных воззрений на телесность, в которых не было места стыду, запретам, понятию о ценности целомудрия. С христианской культурой японцы впервые ненадолго познакомились в XVI веке, но официально государство стало внедрять христианские моральные нормы лишь к концу XIX века – и то лишь для того, чтобы не шокировать западный мир.

В нашей книге, которая соткана из источников и исследований по истории, антропологии, литературе и искусству Японии, мы шаг за шагом познакомимся с архаичными мифами – корнями свободного отношения к сексу, с историей появления проституции и «веселых кварталов», разберемся в сложной иерархии жриц любви. Не обойдем стороной и приличных девушек – познакомимся с методами воспитания дочерей самураев, рассмотрим идеализированный образ японской жены и матери, вошедшей в историю под названием ямато надэсико. Постепенно приближаясь к стыку XIX и XX веков, мы придем к пониманию современной Японии, которая пересмотрела взгляды на сексуальную культуру своего народа под сильнейшим влиянием модернизации в эпоху Мэйдзи (1868–1912). Многие элементы народной культуры навсегда исчезнут, как ни странно, и по вине повсеместной электрификации Японии.

В наш век глобализации, которая затрагивает и такие традиционные общества, как японское, стираются границы между национальной и заимствованной культурой. Мощный поток американской культуры, захлестнувший Японию после окончания Второй мировой войны, лишил ее многих самобытных черт. Но все же внешние влияния не смогли уничтожить эту самобытность до конца. Ведь японцы на протяжении всей своей истории отличались очень важным умением: перенимать основные элементы чужеземной культуры, но со временем интегрировать в собственную, адаптировать, изменяя эти заимствования до неузнаваемости.

Куртизанка в образе богини Бентен

Ясима Гакутэй, ок. 1828 г. The Rijksmuseum

Книга состоит из пяти глав. Путешествие в мир «Интимной Японии» мы начнем с занимательных историй об особенностях сексуальной культуры японцев в мифах и легендах. С каждой новой главой мы будем погружаться в новую эпоху, которая продемонстрирует новшества и отличия от предыдущих исторических периодов, и закончим современностью.

Как автор, считаю своим долгом сообщить, что данная тема в целом и отдельные ее вопросы, как, например, жизнь обитательниц «веселых кварталов», исследована достаточно полно и во всем ее многообразии японскими, западными и отечественными специалистами, что наглядно покажут сноски и список литературы. Что же можно сказать нового в такой популярной и живучей теме? Думаю, читатель почувствует мое пристальное внимание к жизни и судьбе женщины в Японии. К ее участи и изначальной обреченности терпеть и покорно сносить навязанную обществом роль – будь она доступной женщиной или женой аристократа или высшего самурая. Книга является отражением сугубо личного интереса автора к данной теме, в первую очередь как исследователя, которого волнует история женского вопроса в Японии. Ее задача – на примерах разных исторических срезов помочь понять всевозможные аспекты интимной жизни японского народа, порожденные географической оторванностью страны, религиозными воззрениями, привычками, равно как и модернизацией общества во второй половине XIX века.

Глава I. Секс у богов и древних японцев

Немного занимательной мифологии

В представлении древних японцев точно так же, как и в первобытных верованиях многих древних обществ, природа была отражением человеческого мира и жизненного цикла. Телесная и сексуальная культура японцев тоже оставалась тесно связанной с природой и всегда отождествлялась с самыми разными ее явлениями.

На первый план в древних обществах всегда выходило плодородие во всех его смыслах: щедрость земли, сильные всходы, богатый урожай, а также способность женщины к зачатию и рождению здорового потомства. От гармоничного баланса природных сил зависел урожай, а значит, и жизнеспособность общины. Сегодня архаичные верования и ритуальные практики вызывают у нас улыбку или недоумение, но во времена, когда научные открытия и познания в анатомии и физиологии еще не дошли до Японских островов, народ из страха перед стихиями и неподвластной человеку природой воспринимал ее силы как жизнетворные и карающие. Устройство природы и ее могущество не поддавались пониманию и рациональному объяснению, а потому она обожествлялась, наделялась теми же способностями и функциями, что и тело женщины. Сексуальные действия отдельного человека и целой общины на земле в посевную пору носили сакральный смысл. Землю необходимо было оживить, пробудить после долгого сна, наполнить ее сексуальной энергией, поэтому половые акты и массовые оргии на полях во время посевной были делом самым обычным – и крайне важным для богатого урожая.

Понятия стыда не существовало ни в Древней Японии, ни в остальном мире до прихода религий, осуждающих наготу, оргии и свободу в выражении своей сексуальности. Выживание людей напрямую зависело от урожая, поэтому природе следовало показать наглядно то, что ей необходимо совершить: принять в свое лоно семена, взрастить и наполнить всходы и плоды силой. Так человеческая плодовитость напрямую связывалась с плодородием земли.

Крестьяне на рисовом поле

Утагава Куниёси, 1842 г. The Minneapolis Institute of Art

Не только у японцев, но и у всего человечества в древности земля стойко ассоциировалась с женщиной-матерью, ведь она давала всходы после обильных дождей и плодоносила, подобно женщине. Соответственно, небеса, дождь, гром и молния были символами мужского начала, а земля, почва, рисовые всходы – женского. Японцы верили, что хороший урожай риса – этой наиболее важной для Азии злаковой культуры, считающейся священной в синтоизме, – прямой результат «любви» мужчины-молнии и женщины-риса.

В слове «инадзума» (稲妻 – «молния»), которое записывается при помощи двух иероглифов: 稲 – «рис» – и 妻 – «жена», иероглиф 妻 – «цума» – означал не просто «жену», а «партнера, помощника, супруга» вообще, вне зависимости от пола¹. По представлениям древних японцев, рисовые ростки в почве, в которую ударила или которую озарила своим ярким светом молния, всходят быстрее, а зерна наливаются настолько полно, что дают обильный урожай². В японской поэзии слово «инадзума» стало метафорой плодородия, супружеской любви. Но у него есть и другое значение, которое исходит из сельскохозяйственных наблюдений древних японцев: осень, осенний период созревания рисовых колосьев.

Есть еще одно любопытное слово, подтверждающее это верование: слово «инацуруби» – 稲交, которое дословно переводится как «соитие с рисом», на языке древних японцев также означало молнию – возможно, как процесс взаимодействия с рисовыми всходами (от глагола «цурубу / цуруму» в значении «соитие мужчины и женщины»)³.

В разных легендах и мифах потаенных уголков Древней Японии встречаются сюжеты о необычайном зачатии или о не совсем стандартных половых партнерах. Это истории о том, как женщина подставляет свое обнаженное лоно ветру для зачатия желанного дитя, и о том, как стрела красного цвета, выпущенная божеством земли Оомононуси (Великий бог – хозяин вещей / духов), попадает в лоно вожделенной девы, что напрямую указывает на важность фаллического культа. Некоторые сюжеты, например об огромном змее, который овладевает девушкой и зачастую убивает ее, встречаются и в более поздних сборниках коротких назидательных рассказов. Ну а об Острове Женщин легенды ходили еще долгое время, поэтому поговорим о нем подробнее.

Любовь крестьян. Фрагмент шестой картины из серии «Великолепный и утонченный Манаэмон»

Судзуки Харунобу, XVIII в. Самурай, надевший маску, под видом божества Инари совокупляется с юной девицей на рисовом поле прямо на глазах у ее удивленных родителей. The Minneapolis Institute of Art

Истории о некой населенной только женщинами стране на отдаленном острове в Южном море, судя по всему, с глубокой древности будоражили воображение мужчин. Похожие представления существовали не только в Японии, но и в Индонезии, а также у айнов, гиляков, индейцев Северной Америки. Особенно популярной и живучей оказалась легенда, согласно которой этим вожделенным Островом Женщин был остров Хатидзё, расположенный к югу от Токийского залива. А на острове Аогасима в том же Южном море существовала идентичная страна мужчин. Раз в году, когда дул южный ветер, мужчины отправлялись на Остров Женщин для заключения временных брачных союзов. Стоит сказать, что женщины с нетерпением ждали этого дня и встречали мужчин песней:

 
К южному ветру
Выйдем все,
Приглашая их,
Выставим сандалии соломенные
С завязками красными.
 

Согласно легенде, женщины выставляли пару своих сандалий прямо на берегу, и мужчина, который надел их, отправлялся в опочивальню их хозяйки. Результатом любви, естественно, становился ребенок, но девочке женщины радовались, а мальчика считали созданием бесполезным и спешили его женить. Девочка наследовала все имущество, в чем проглядываются зачатки матриархата и законов наследования в эпоху Хэйан, которой мы коснемся в дальнейшем.

Неизвестно, есть ли доля истины в этой легенде, но отец Мендоса в своей «Истории Великой Китайской империи», вышедшей в Риме в 1585 году, также рассказывает об острове женщин-амазонок. Они прекрасно стреляли из лука, ради чего жертвовали правой грудью, чтобы она не мешала. Ежегодно в определенный день к острову подплывал корабль с мужчинами, которых женщины встречали приветливо. Мужчина обувался в ту или иную пару сандалий, а их хозяйка уводила моряка к себе. По прошествии времени моряки возвращались на корабль и отплывали, оставив своим «женам» адреса и фамилии. Эти сведения нужны были в случае рождения мальчика – дитя ненужного пола отсылали к отцу, в то время как девочки оставались на острове.

Отец Мендоса в конце своего сочинения чистосердечно добавляет, что не уверен в этих слухах: «Хотя я даю слово священника, что слышал эти рассказы от людей, которые за последние два года побывали на этих островах и видели там этих женщин, мне трудно в это поверить. Поскольку в письмах святых отцов, живущих в Японии, об этом нигде не сообщается, мне это кажется еще более сомнительным. Поэтому каждый сам волен воспринимать это как истину или как вымысел»⁴.

Айнский и окинавский фольклор, по всей видимости, из-за географической близости к народам Сибири и Тайваня содержит мифы о зубастой вагине. Хоть подобный мотив и не встречается в мифологии Древней Японии, он есть практически у всех народов мира и обозначен историками-фольклористами как vagina dentata (лат. «зубастая вагина»). В айнской легенде упоминается демон, который возжелал девушку, но всякий раз получал отказ. Обозлившись, он проник в ее лоно, поселился там и мстил всем ее мужчинам – откусывал им половой орган. Бедная девушка в отчаянии обратилась к кузнецу, который выковал для нее железный пенис. При его помощи она выломала зубы демона и изгнала его из своего тела. Другая айнская легенда также упоминает Остров Женщин, имеющих зубы в вагине, которые настолько изголодались по мужской ласке, что готовы были драться за стариков, приплывших к их острову на лодке. Один старик остался в живых – вставил в лоно женщине саблю, переломав там все зубы. В еще одной айнской легенде охотники на тюленей также попали к необычным женщинам, но двое погибли, а третий догадался засунуть в лоно женщины точильный брусок. Зубы были сломаны, а женщина искренне обрадовалась избавлению от своего «недостатка»⁵. Мотив опасной женщины с зубами внутри, которыми она кастрирует своих любовников, широко представлен в Индии, у американских индейцев и народов Тихоокеанского региона. В одном случае это была уловка женщин, подвязывавших высушенную щучью голову для защиты от непрошеных любовников, но во всех остальных этот мотив демонстрировал довольно искреннюю веру в то, что у некоторых (не у всех!) женщин в вагине есть два-три острых зуба, которые могут искалечить мужчину.

Представления о vagina dentata тесно связаны с прямым соотнесением анатомического строения вагины со ртом, ротовой полостью. Судя по всему, зубам там достались то же место и та же функция. Часто вместо зубов в мифологии может возникнуть голова змеи или щуки, а причиной кровожадности женщин может стать необходимость кормить детей – из убитых «женихов» мать готовит еду. Наибольшее развитие мотив зубастой вагины получил в индуизме, перейдя и в буддийские наставления для монашества «Виная-питака»⁶, в которых Будда говорил, что лучше погружать пенис в пасть ядовитой змеи, древесную щель и огонь, чем в женщину⁷. Можно предположить, что такими мифами старшие и более мудрые члены общины могли сдерживать порывы страсти у юношей, предупреждая их об опасности в чужих краях.

Наиболее живучим сексуальным мотивом в японской мифологии можно считать связь змея-любовника с девушкой⁸. Безусловно, этот мотив можно увидеть и в мифотворчестве других народов, но в легендах Древней Японии образ змея был настолько распространен, что плавно перешел и в сборники коротких буддийских рассказов жанра сэцува. Змей, как и дракон, в Китае, Корее, Японии и странах Юго-Восточной Азии, которые перенимали китайскую культуру и знания, считается божеством, но он может быть как положительным, так и отрицательным персонажем. Он обитает и на небе, и в воде. Образ Небесного змея связан с громом, дождем, он податель дождя в засуху, отчего его образ и стал положительным. Змей, обитающий в реках, озерах и прочих водоемах, хоть и был персонажем хтоническим, близким к земным существам, но воспринимался как божество местности. Особенно большой пласт преданий относится к священной в синтоизме горе Мива. В этих преданиях божество-змей имело привычку совокупляться с девушками ближайших селений или – этот сюжет встречается наиболее часто – посещало одну понравившуюся ему девушку. Змей перевоплощался в человека – прекрасного ликом молодого мужчину – и по древней японской традиции навещал свою избранницу по ночам. Девушке любопытно было узнать истинный облик ночного посетителя, ведь она не могла разглядеть его в темноте. Воткнутая в лоб спящего юноши игла с длинной ниткой приводила героиню к логову змея, где тот находился при смерти, так как игла оказалась вонзенной в его тело.

В фольклорной традиции эта же история имела и другой вариант, с более счастливым концом: змей изображен не любовником девушки-вышивальщицы, а героем ее снов. Из-за постоянной дремоты работа замедляется, и по совету матери, когда девушке в очередной раз снится юноша, она во сне втыкает в него иглу. После пробуждения оказывается, что наяву игла с длинной нитью была воткнута в тело змея, которого мать с дочерью обнаружили возле старого дуба. С тех пор змей обещал являться лишь в человеческом облике и даже сделал своей избраннице предложение руки и сердца⁹.

Однако в ранних буддийских рассказах сэцува, где довольно силен фольклорный элемент, можно встретить истории, в которых змей овладевает бедной девушкой, приводя ее к неизбежной смерти.

«Нихон рёики»¹⁰

Как огромный змей обесчестил девушку и как она спаслась с помощью снадобий¹¹

В деревне Умакаи, что в уезде Сарара провинции Кавати, жила богатая семья. В семье росла дочь. Во времена правления государя Охохи, летом 3-го года эры Тэмпё-ходзи¹², в 4-й луне 6-го года Свиньи, девушка забралась на шелковицу, чтобы нарвать листьев. В это время огромный змей обвился вокруг [ствола] и взобрался на дерево. Прохожий заметил это и сказал девушке. Она испугалась и упала с дерева. Змей бросился ей вслед и обесчестил ее. Девушка лежала без сознания. Родители увидели ее, позвали лекаря и уложили девушку вместе со змеем на постель в саду. [Лекарь] сжег три снопа проса (три снопа высотой по три сяку¹³). Бросив [золу] в кипяток, он получил три то¹⁴ смеси и, когда вода выкипела до двух то, добавил в нее десять горстей измельченной щетины кабана. Подвесив [девушку] за голову и ноги, он стал вливать смесь во влагалище. Когда он влил один то смеси, показался змей. Его убили и выбросили. Змеиные яйца были твердыми и белыми, как лягушачьи. Щетина кабана налипла на них. Яиц вышло пять сё¹⁵. Когда же влили два то смеси, вышли все змеиные яйца. Находившаяся без сознания девушка пробудилась и заговорила. На расспросы родителей она отвечала: «Я была как во сне, а теперь пробудилась и стала как прежде». Таково действие снадобья, но применять его надо с осторожностью.

Прошло три года. [Другой] змей снова обесчестил девушку, и она умерла.

Когда человек умирает и расстается с горячо любимыми мужем или женой, родителями или детьми, он говорит: «Я умираю, но в следующем рождении обязательно встречу вас». Его душа следует карме и перерождается в змее, лошади, корове, собаке или птице. Из-за дурных дел в прошлом совокупляются со змеем, перерождаются оборотнем и зверем…

Женщина расчесывает волосы на берегу

Утагава Кунисада, 1830-е гг. The Cleveland Museum of Art

В некоторых древних легендах и в буддийских рассказах жанра сэцува также можно встретить мотив непорочности девушки и непорочного зачатия. Хотя, судя по нераспространенности этого мотива в последующих веках, можно предположить, что эта идея не была близка японцам, а могла использоваться лишь в тех случаях, когда необходимо было подчеркнуть чистоту и святость девушки, как, например, в истории «Слово о девочке, родившейся из мясного шарика, которая творила добро и наставляла людей» из сборника коротких буддийских рассказов VIII века «Нихон рёики».

В рассказе речь идет о чудесном рождении у некой женщины мясного шарика в форме яйца, из которого через семь дней появилась девочка. Однако по прошествии некоторого времени тело ее стало деформироваться: голова срослась с плечами, подбородок исчез, а рост остановился примерно на 90 см. Телесные недостатки с лихвой компенсировались достоинствами: ее нрав, кротость, ум и религиозность поражали. К семи годам она знала все основные сутры и приняла решение стать монахиней. Важным дополнением к истории о необычайном ребенке служит одно анатомическое уточнение: «Телом [монахиня] отличалась от других: у нее не было влагалища, и она не спала с мужчинами, у нее было лишь отверстие для испражнений»¹⁶.

В данном случае необычное появление на свет само по себе символизирует отход от привычной нормы, и дальнейшее развитие девочки в сочетании с исключительными личными качествами также указывает на ее особенность, отличие от всех остальных. Ко всем телесным недостаткам (с точки зрения остальных людей, но не с позиции буддизма) рассказчик добавил и отсутствие у девочки влагалища, даже не намекая, а ясно указывая, что она рождена телесно чистой, святой.

Непорочное зачатие упоминается в том же сборнике «Нихон рёики» в рассказе «Слово о женщине, родившей камни и почитавшей их за богов»¹⁷. В одной деревне жила девушка лет двадцати (возраст уже не юный по меркам общества, в котором девушки начинали взрослую жизнь лет с тринадцати-четырнадцати). Она была не замужем и не имела сексуального опыта с мужчинами, что само по себе удивительно для Древней Японии. Но вот она забеременела без участия мужчины и в положенный срок родила два камня, которые с каждым днем становились все больше и больше. От духа, вселившегося в прорицательницу, окружающие узнали, что эти камни – дети великого синтоистского божества Инаба. Все же в синтоизме почитается телесная и сакральная чистота, и даже божество выбирает мать своих детей из числа девственниц, подобных прихрамовым жрицам мико¹⁸.

В японской фольклорной традиции легенды о матери, которая непорочно зачала дитя, с древности встречаются в ареале островов Кюсю, куда они могли прийти с юга. Мать, обычно и сама божественного происхождения, могла зачать от солнечного света, а также подставляя лоно южному ветру. Очевидно одно: непорочное зачатие и рождение необыкновенного ребенка находятся в самой тесной связи с божественным, сакральным миром¹⁹. Невинная дева может дать жизнь великому человеку, способному стать правителем, могучим воином, мудрецом. Этот мотив получил еще большее распространение в историографической литературе Древнего Китая и государств Корейского полуострова. В буддийских текстах также стали описывать необычные способы рождения и детей, появившихся из камней, яиц, мясных шариков, и не только (фантазии древних не было предела, когда речь шла о рождении великого буддийского подвижника).

Когда богам не чуждо ничто человеческое

Зачем нам нужен древний свод мифов «Кодзики», когда мы говорим о культуре секса древних японцев? Давайте разбираться. «Записи о деяниях древности» – крупнейший и один из древнейших памятников древнеяпонской литературы, основная священная книга синтоистского троекнижия, так называемая «Библия» японцев. В состав троекнижия помимо «Кодзики» входили и более поздний, исправленный и дополненный, текст «Нихонги» («Анналы Японии») и сгоревший во время пожара в 645 году «Кудзики» («Записи о минувших делах»).

«Кодзики» – это и свод мифов и легенд, и собрание древних песен, и историческая хроника. В первом свитке «Кодзики» и «Нихонги» описано сотворение Японских островов богами в облике людей. Успех этого дела зависел от удачного соития божественных супругов Идзанами (она) и Идзанаги (он). Но было ли первое соитие удачным?

«Кодзики»²⁰. Глава 1 (фрагмент)

…В то время, когда земля еще не вышла из младенчества и, подобно всплывающему маслу, медузой носилась [по морским волнам]…

Глава 3 (фрагмент)

Тут все небесные боги своим повелением двум богам Идзанаги-но микото и Идзанами-но микото: «Закончите дело с этой носящейся [по морским волнам] землей и превратите ее в твердь», – молвив, драгоценное копье им пожаловав, так поручили. Потому оба бога, ступив на Небесный Плавучий мост, то драгоценное копье погрузили и, вращая его, «хлюп-хлюп», месили [морскую] воду, и, когда вытащили [его], вода, капавшая с кончика копья, сгустившись, стала островом. Это Оногородзима – Сам Собой Сгустившийся остров.

Глава 4

На этот остров [они] спустились с небес, воздвигли небесный столб, возвели просторные покои. Тут спросил [Идзанаги] богиню Идзанами-но микото, свою младшую сестру: «Как устроено твое тело?»; и когда так спросил – «Мое тело росло, росло, а есть одно место, что так и не выросло», – ответила. Тут бог Идзанаги-но микото произнес: «Мое тело росло, росло, а есть одно место, что слишком выросло. Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле не выросло, и родить страну. Ну как, родим?» Когда так произнес, богиня Идзанами-но микото ответила: «Это [будет] хорошо!»

Тут бог Идзанаги-но микото так произнес: «Если так, я и ты, обойдя вокруг этого небесного столба, супружески соединимся». Так условившись, тут же: «Ты справа навстречу обходи, я слева навстречу обойду», – произнес, и, когда, условившись, стали обходить, богиня Идзанами-но микото первая сказала: «Поистине прекрасный юноша!» – а после нее бог Идзанаги-но микото сказал: «Поистине прекрасная девушка!» И после того как каждый сказал, [бог Идзанаги] своей младшей сестре так возвестил: «Нехорошо женщине говорить первой». И все же начали [они] брачное дело, и дитя, что родили, [было] дитя-пиявка. Это дитя посадили в тростниковую лодку и пустили плыть.

За ним Авасима – Пенный остров родили. И его тоже за дитя не сочли²¹.

Идзанаги и Идзанами за сотворением земной тверди

Вышеприведенные отрывки из «Кодзики» не демонстрируют нам опытности богов-демиургов. Наоборот, и боги ошибаются, нуждаясь в советах иных мудрейших богов. Самая главная ошибка, которая была допущена в брачном ритуале, – то, что молодая жена заговорила с мужем первая, взяла на себя инициативу. Расплатой за нарушение социальных ролей стало рождение «неправильных» детей²². Но в этом сюжете также необходимо обратить внимание на столб, который обходят молодожены. Боги это делают в определенном порядке: женщина обходит столб справа, а мужчина – слева.

Идзанаги, Идзанами и трясогузка

Нисикава Сукэнобу, XVIII в. The Metropolitan Museum of Art

Дело в том, что японцы ко времени записи «Кодзики» были знакомы со многими китайскими ритуалами и старались перенимать то, что казалось им важным и необходимым для японского общества.

Воздвижение столба, который обходили с песнями, часто сексуальной тематики, – распространенный в Китае и других местах обряд культа плодородия. Во многих китайских классических книгах, начиная с философского трактата династии Хань «Хуайнаньцзы» («Трактат учителя из Хуайнани», ок. 139 г. до н. э.), говорится о том, что мужчина должен двигаться по кругу слева, а женщина – справа, а также о том, что относительно созвездия Большой Медведицы небо вращается слева направо, а земля – справа налево. Превосходство левого над правым отражает китайскую иерархию этих понятий. Китайским заимствованием объясняют комментаторы и правило, по которому в брачном обряде первым должен говорить мужчина²³.

Как мы видим, придворный историограф О-но Ясумаро, составитель «Кодзики», был хорошо знаком с китайскими даосскими трактатами по эротологии, поскольку в популярном в Древнем Китае трактате «Дун-сюань-цзы» («[Учитель], Проникший в таинственную тьму / Учитель из сокровенной пещеры», V–VII вв.) изложены все принципы правильного обхода столба при совершении брачного обряда.

Именно из Китая пришел в Японию сюжет о вращении и кручении копья в морской пучине, когда Идзанами и Идзанаги старательно создавали из моря земную твердь. Мы видим и здесь некий символический акт соития с участием фаллоподобного предмета – копья.

Несколько по-детски наивно и забавно могут звучать слова Идзанаги и Идзанами о собственных гениталиях, однако их доводы о том, что у одного слишком выросло, а у другого так и не выросло, выглядят весьма логично. И тем не менее одной занимательной анатомии было недостаточно – опытным учителем по искусству любви для богов-молодоженов стала самая обычная трясогузка.

Когда боги-супруги выяснили, что у них есть все необходимое для соития, они также поняли, что уроков полового воспитания им никто не давал, но тут внезапно прилетели две трясогузки – самец и самка – и начали спариваться, тряся хвостами и покачивая головами. Они и стали первыми учителями демиургов. Особо искушенные исследователи делают из этого вывод о том, какая поза была самой первой. В городе Мисима префектуры Сидзуока и в префектуре Хиросима трясогузку до сих пор считают божественной птицей²⁴.

Позже даже появится такое приспособление, как сэкирэй дай («подставка трясогузки»), – вспомогательный инструмент, который подкладывают женщине под талию, чтобы облегчить миссионерскую позу. В эпохи Муромати и Эдо такую подставку-подушку клали в изголовье новобрачной, чтобы та могла подложить ее под спину или опереться на нее при позе сзади.

Вид на залив Футами-га-ура

Утагава Кунисада, 1828–1832 гг. Две скалы, соединенные веревками, символизируют Идзанаги и Идзанами. The Rijksmuseum

Возвращаясь к божественным молодоженам, стоит забежать вперед и уверить наших читателей в том, что после неудачного брачного ритуала они обратились за советом к мудрейшим богам, которые указали на ошибку супруги. Во время следующего ритуала Идзанаги первый заговорил с женой, гармония была восстановлена, и божественная пара настолько овладела искусством любви, что на протяжении всего первого свитка мы встречаем сотни имен новорожденных богов в облике всевозможных стихий и природных объектов. Полезный урок от трясогузки, как мы убедились, также был усвоен успешно. Все божественные отпрыски стали основой страны, названной Японией, которую уже можно было заселять людьми.

Сами боги показали людям, что секс между мужчиной и женщиной – естественный процесс, главная цель которого – рождение детей, а значит, в нем нет ничего постыдного. Идея, что это занятие может быть греховным, возникнет в Японии еще очень нескоро.

Утагаки – оргии во время посевной

Пока в VIII веке полным ходом шел сбор материалов и составление мифологического свода «Кодзики» с его своеобразной интерпретацией неопытности богов-демиургов, простой народ не терял времени даром. Неотъемлемой частью сельскохозяйственного цикла в Японии был ритуал утагаки (歌垣) – религиозное действие, обряд, посвященный празднованию обильного урожая и молитве о будущем плодородии. Недаром в слове «утагаки» заключен смысл «вызов на песню», «запевки», ведь в те давние времена молитвенное прошение к богам плодородия, земли было песней в исполнении двух полухориев, мужского и женского. Песни сопровождались пляской, ритуальным разведением костров и последующими брачными играми. Смысл утагаки заключался в умилостивлении земли, благодарности за прошлые урожаи и просьбе даровать богатый урожай в новом сезоне. Основной посевной культурой был рис, а рисосеяние подразумевает сплоченный коллективный труд, совместную молитву и обрядовые действия. Судя по песням, вошедшим в поэтическую антологию эпохи Нара «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), которая превосходно отражает народную повседневность, ритуалы, обычаи, радости и переживания, проводились утагаки в определенных горах, которые в синтоизме считались сакральными и неоскверненными, а потому были местами обитания богов-ками.

Ритуал совершался дважды в год: весной, когда появляются всходы, и осенью, во время сбора урожая. Сексуальная составляющая утагаки была крайне важной частью обряда, ведь именно тогда селянам предоставлялась полная свобода действий: вспаханное поле мыслилось как место для знакомства и флирта юношей и девушек деревни, которые искали брачного партнера (партнершу) или любовника (любовницу). Своими действиями любовники должны были пробудить землю после зимней спячки.

Начиная с VIII века утагаки отделяется от сельскохозяйственного ритуала и становится чем-то вроде развлечения и способом сближения мужчин и женщин (как состоящих, так и не состоящих в брачных отношениях)²⁵.

Мужчины и женщины, собравшиеся в горах или на побережье, сближались друг с другом в беседе, за совместной трапезой, после которой начинались песни в форме шуточного обмена репликами. Девушки и парни делились на группки и поочередно хором шутили и флиртовали друг с другом. Подобные соревнования в остроумии имели определенное значение: побеждала команда, в песнях которой было больше смысла, особой прелести и мастерства. Вполне возможно, проигравшая сторона вступала в контакт с противоположным полом или таким образом нужно было приглянуться будущему партнеру своим талантом. Сегодня сложно что-то утверждать, но, к счастью, поэтическая антология «Манъёсю» донесла до наших дней превосходные образцы подобных песен.

Песня, сложенная в день Кагахи при восхождении на гору Цукуба²⁶

 
На горе, на Цукуба,
Где живут среди пиков орлы,
Среди горных отрогов,
Где струятся в горах родники,
Зазывая друг друга,
Девы, юноши вновь собрались.
У костров у зажженных
Будут здесь хороводы водить,
И чужую жену буду я здесь сегодня любить,
А моею женою другой зато будет владеть.
Бог, что власть здесь имеет
И правит среди этих гор,
Дал на это согласие людям
Еще с незапамятных пор.
И сегодня одно про себя хорошо разумей:
И мучиться тоже не смей!²⁷
 

Тем не менее смысл утагаки заключался в первую очередь в высвобождении накопившейся сексуальной энергии, усталости или агрессии. Из-за своего массового характера этот ритуал никого не обязывал к дальнейшей ответственности, в такие дни члены общины могли свободно вступать в связь друг с другом без какого-либо стыда и угрызений совести. В этом ритуале важно было оросить землю семенем и веселиться, чтобы почве передалось возбуждение людей. Ну а сами участники массовой оргии после такого празднества, думается, чувствовали себя отдохнувшими, наполненными новой энергией и готовыми трудиться дальше.

В провинции Хитати²⁸ большой популярностью пользовалась похожая форма брачных игр, которая называлась кагаи. Во время кагаи разжигали костер и вокруг него водили хоровод мужчины и женщины. После они попарно уединялись в лесу или в поле, где проводили вместе всю ночь. В те далекие времена это не рассматривалось как нарушение брачной клятвы: всего на одну ночь брачные узы теряли свою силу. Кагаи, так же как и утагаки, были тесно связаны с весенне-осенними посевными работами²⁹.

Устраивались ли подобные обмены задорными песенками в последующие века – нам неизвестно, но если принимать во внимание тот факт, что песенно-стихотворное обращение, как и пляска или мистерия, расценивалось в древности как подношение богам и духам природы, то думается, что эта творческая составляющая оргии могла сойти на нет.

Документов и материалов, описывающих конкретное содержание ритуалов утагаки, очень мало. Небольшое количество можно найти в письменных источниках древности «Кодзики» («Записи о деяниях древности», 712 г.), «Нихон сёки» («Анналы Японии») и «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), но после 700 года н. э. информации о них нет.

Еще одна песня из «Манъёсю» повествует о визите придворного Отомо в провинцию Хитати с целью весело провести время на горе Цукуба в окружении прекрасных дев.

Песня № 1735 из поэтической антологии «Манъёсю»

 
Замочил здесь принц в колодце рукава…
И страна была Хитати названа.
В той стране Хитати
Ты мечтал
На гору Цукуба посмотреть,
Где стоят красиво
Две вершины в ряд, —
И явился наконец сюда.
Хоть и жарко было нам с тобой,
Лился пот и, уставая, ты вздыхал,
Шел, цепляясь каждый раз с трудом
За деревьев корни на ходу,
Но, к вершинам приближаясь,
Песни пел.
И когда тебя привел я наконец
На вершины дивные взглянуть,
Бог мужей нам разрешение послал,
И богиня жен добра была.
Ярким солнечным лучом они
Осветили те вершины, что всегда
Были раньше в белых облаках,
Где без времени всегда на них
С облаков небес лил сильный дождь…
И когда узрели мы в тот миг
Ясно ширь родной своей страны,
Что неведома была досель,
Стали радоваться мы с тобой!
Развязав шнуры одежд,
Словно дома у себя,
Не стесняясь,
Всей душой,
Вольно веселились мы!
Хоть и густо разрослась
Эта летняя трава,
Но насколько лучше нам
И приятней нынче здесь,
Нежели вешнею порой
В дни туманные весны…
 

Ночные свидания – ёбаи

В древнем и раннесредневековом обществе у разных народов мира были свои взгляды на то, как следует делать предложение даме сердца. Ждали ли японские девушки на выданье от своего избранника хоть капли романтики и на что были способны сами женихи?

Из сборника эротических гравюр

Утагава Кунисада, 1837 г. The Metropolitan Museum of Art

Выше уже говорилось о свободе сексуальных отношений, их естественности и необходимости, поэтому нетрудно догадаться, что представлений о конфетно-букетном периоде у древних японцев попросту не существовало.

Помимо тех самых двух ежегодных массовых оргий – утагаки, – о которых уже шла речь выше, у сельской молодежи были и иные способы получить сексуальный опыт.

Из источников эпох Асука (538–710) и Нара (710–794) до нас дошли сведения о тайных ночных визитах мужчин к женщинам. Девушка заранее должна была оставить незапертыми калитку и дверь своей комнатки. Название таких визитов может порадовать русскоязычного читателя – ёбаи (夜這い, что на деле означает «приходить / приползать по ночам»). Мужчине нужно было прокрасться в спальню, чтобы его посещения не раскрыли родители девицы. В поэтическом сборнике «Манъёсю» содержится послание некой раздосадованной возлюбленной, которой помешали родители:

Песня № 3310 из поэтической антологии «Манъёсю»

 
О, любимый мой,
Что явился взять жену
В запертую среди гор
Нашу малую страну —
Хацусэ.
Ведь в доме здесь
Мать моя лежит,
Во дворе у дома здесь
Мой отец лежит.
Коли встану, подымусь,
Все увидит мать.
Коли выйду и пойду,
Будет знать отец!
А за это время ночь —
Ягод тутовых черней —
Рассветать начнет,
И никак не быть тому,
Что задумал ты в мечтах,
Милый тайный мой супруг!
 

А этот поэтический диалог из «Манъёсю» между родителями и неженатым сыном наглядно иллюстрирует его тайные хождения к возлюбленной, которые в определенный момент перестали быть тайными для зорких взглядов матери и отца. Как мы видим, всевидящее око родителей и в те давние времена было проблемой для влюбленных.

Песня № 3295 из поэтической антологии «Манъёсю»

 
С тех полей, из Миякэ,
Где указывает храм
День назначенных работ,
Топчешь ноги ты, идя
Голою землей,
Средь высоких летних трав
Пробираешься с трудом,
Погрузившись до бедра.
Ты скажи, из-за какой
Это девушки чужой
Ходишь вечно взад-вперед,
Дорогой наш сын?
Верно, верно,
Но ее ты не знаешь, мать,
Верно, верно,
Но ее ты не знаешь, мой отец.
Черных раковин черней
Волосы ее,
Тканью схваченные,
Вниз ниспадают по плечам,
И из дерева цугэ
Из Ямато гребешок
Воткнут в черных волосах.
Дева, что сажает рис,
Вот она – моя жена!
 

Визиты ёбаи в старину воспринимались как предложение руки и сердца, потому что если девушку регулярно посещает молодой человек, то дело к свадьбе! Но молодой человек не мог сразу открыться семье возлюбленной, ведь он должен был получше узнать невесту, привыкнуть к ней. И только укрепившись в желании жить с ней под одной крышей, он сообщал открыто о своих намерениях. По воспоминаниям долгожителей современной Японии о своей молодости или по рассказам, услышанным ими в юности от людей постарше, мы узнаём, что в начале XX века эти посещения заранее планировались влюбленной парой. Несмотря на огромные расстояния, темноту, опасные горные тропинки, непогоду и любое время года, пылкий возлюбленный всегда приходил к вожделенной девушке. На дорогу он мог потратить два-три часа, а после свидания, если оно проходило гладко, столько же уходило на обратный путь³⁰.

О более давних временах есть и иное мнение: девушка могла не ждать никого или не ожидала, что в ее спальню осмелится проникнуть именно этот мужчина. Позже ёбаи стали трактовать и записывать в значении «продолжать звать». Это связано с котодама – древним верованием в магию слова: считалось, что можно использовать силу слова, постоянно называя имя той, которая нравится, чтобы овладеть ее сердцем. Распространенное у славян представление о том, что нельзя называть свое имя незнакомцу, просматривается и в Древней Японии.

Профессор Яги, японский историк и фольклорист, давно изучает культуру ёбаи по всей Японии. По его мнению, первичным значением и написанием слова «ёбаи» был иероглиф 呼ぶ («ёбу» – «называть, звать, подзывать»), так как, многократно называя возлюбленную по имени, можно было быстро завоевать ее сердце и дать ей понять, как сильно влюблен мужчина. Позже, по мнению профессора, романтика исчезла и осталось значение тайных посещений по сговору, которые рано или поздно заканчивались браком. Такой вид ёбаи записывался другими иероглифами – 夜這い, полностью отражающими всю суть «ночных проникновений».

Непосредственная участница обычая ёбаи в пору своей юности, японка в возрасте девяноста четырех лет вспоминает о сложностях во время приема у себя возлюбленного. Самым большим неудобством был главным образом сам деревенский дом – минка, – который состоял из двух больших жилых комнат. В одной могли шеренгой спать все братья и сестры, в другой – родители и остальные старшие члены семьи. Отдельного спального места не существовало, и девушке приходилось незаметно укладывать любовника в свою постель, которая могла находиться ровно посередине, между спящими братьями и сестрами. Чаще всего, конечно, остальные лишь прикидывались спящими, но сестру не выдавали. Наибольшую опасность для отношений парочки представляли не столько родители, способные прогнать любовника дочери или покрепче запереть дверь, сколько дворовая собака. Вот она могла начать лаять и перебудить всю округу, поэтому в таких случаях любовника ждала большая неудача. В целом, по сведениям в художественной литературе и воспоминаниям японских долгожителей наших дней, можно воссоздать общую картину культуры ночных похождений. Благодаря тому, что на острове Кюсю ёбаи продержался вплоть до 1950-х годов, воспоминания очевидцев и участников этого процесса бесценны: многие сетуют на ушедшую народную культуру, которую поглотили прогресс и модернизация. Главным же виновником этой модернизации стала повсеместная электрификация страны, вплоть до горных деревень. Исчезли романтика и острые ощущения от тьмы и опасности в пути, дороги, дворы и дома стали ярко освещаться электрическим светом, что уже неинтересно, как признавались участники обычая ёбаи³¹.

Из сборника эротических гравюр

Утагава Куниёси, после 1859 г. The Metropolitan Museum of Art

Ёбаи как форма свободных интимных отношений между влюбленными существовал и среди сельского населения Японии, и у аристократов. Ёбаи еще долго сохранялся в рыбацких и земледельческих деревнях страны – вплоть до эпохи Тайсё (1912–1926), пока модернизация страны полностью не вытеснила этот позорящий японцев обычай. Ночные посещения в сельской местности были бесплатными, прибыли местным властям они не приносили, в отличие от районов красных фонарей в крупных городах, да и электрификация со временем сделала эти посещения невозможными: всюду горел свет или могла внезапно вспыхнуть лампочка, так что интерес был отбит прогрессом³². Кроме того, начиная с эпохи Мэйдзи, когда Япония встала на путь европеизации, такие архаичные привычки отнесли к постыдным, японцам начали прививать понятия о телесной чистоте и идею моногамной семьи.

Идеал красоты в Древней Японии

Фрагмент ширмы «Сидящая под деревом красавица»

Период Асука (538–710). Отрисовка Веры Пошивай

На фрагменте ширмы мы видим девушку: у нее круглое лицо, пухлые щеки, приплюснутый нос, маленький алый ротик, брови дугой по моде Китая династии Тан (618–907). Чувственные черты лица, белая нежная кожа и наряд полностью соответствовали китайской моде.

Из Китая в Японию пришел метод производства белил путем обработки свинца с уксусом. Этот новый «свинцово-белый порошок» имел гораздо более насыщенный блеск и придавал чертам большее благородство, чем обычный белый порошок из скорлупы и рисовой муки. В исторических хрониках «Нихон сёки» упоминается, что Кандзё, буддийский священник-мигрант, был очень доволен, когда преподнес свинцовые белила императрице. В то время придворные женщины, жившие в столице, выбеливали лицо и наносили на него красные точки. Пример такого макияжа можно увидеть на изображении, известном как «Торигэрицудзё но бёбу» (鳥毛立女屏風, «Сидящая под деревом красавица»), созданном в Японии в период Асука. Губная помада была красного цвета, в центр лба наносились точки-цветы «кадэн», а по обеим сторонам ото рта – точки-звездочки «ё: ден».

Придворные столичные дамы с прической, одеждами и макияжем на китайский манер моментально приобретали статус модниц. Считается, что именно из Китая Япония заимствовала идеал красоты – белоснежную кожу, и этот идеал до сих пор жив в японской косметической культуре.

В древнем обществе красный макияж, используемый в качестве защитной магии, сменился белым, и на долгие века в Японии установилась мода на белую кожу.

О важности сексуального опыта

Древняя ритуальная практика утагаки, посещения женщин ёбаи и богатая на сексуальные фантазии японская мифология подсказывают нам, что идеи телесной чистоты и сохранения девственности до брака были незнакомы японцам.

Дочь, которая не хотела знакомиться и ходить на вечерние гулянья со своими сверстниками, была хуже врага для бедных родителей. Мать буквально вытаскивала ее на оживленную дорогу и запрещала возвращаться домой до тех пор, пока та не разделит ложе с любым мужчиной. Важен был опыт, и чем богаче он был у девушки, тем больше она ценилась среди потенциальных женихов. Думается, в те времена в Японии не были распространены венерические болезни. Они появятся лишь после открытия Японии европейцами, когда английские и голландские моряки станут активно «взаимодействовать» со жрицами любви.

О методах контрацепции японцы были осведомлены и умело ими пользовались. Шаманизм, который лег в основу синтоизма, привнес в него магию, знахарство и целительство, так что практически каждая опытная женщина имела набор ядовитых растений и порошков для прерывания беременности на ранних сроках.

Представление о ценности сексуального опыта в Японии существовало еще очень долго. В период Хэйан в храме Усака (сейчас он находится в городе Тояма) даже проводилось мероприятие под названием сири татаки мацури (尻叩き祭り, «Праздник ударов по заду»). На этом празднике женщину шлепали ветками дерева сакаки ровно столько раз, сколько у нее было мужчин. Эти действия не считались унизительными или оскорбительными, не были наказанием за блуд – наоборот, так подчеркивалась ценность женщины. Количество любовников делало ей большую честь. В наши дни в дальних деревушках Японии сохранился похожий ритуал, но для благословения невест на плодовитость: местные детишки шлепают невесту по заду не ветками дерева сакаки, а связанной в пучки соломой. Невеста не обижается, а с благодарностью принимает такое благопожелание³³.

В отсутствие любовников женщины тоже не скучали: на помощь им приходили секс-игрушки хариката – 張型, или хигу – 秘具 («тайный прибор / прибор для тайных мест»). Самые старые образцы относятся к периоду Асука. В записях периода Нара появляются описания фаллоимитаторов, сделанных из рогов животных. В период Эдо продолговатые предметы из дерева и керамики открыто продавались и пользовались популярностью.

В столице Нара мастера из корейских государств Корё-Пэкче начали изготавливать изделия из рогов водяного буйвола и производили их в гораздо большем количестве, чем в Китае. Водяных буйволов содержали в качестве домашнего скота в Китае в VII–VIII тысячелетиях до н. э. Их рога начали использовать в качестве фаллоимитаторов в период правления династии У (Троецарствие, 222–280 гг.), а в Японию их завезли в период Нара (710–794 гг.). Рог буйвола имеет очень красивую форму, и если намочить его в горячей воде и засунуть внутрь палец или набить его полость ватой, он нагревается, набухает и округляется, что делает его похожим на фаллос. Мужчины и женщины, особенно при дворе императора, развлекались тем, что использовали такие игрушки во время игр. В Японии спрос на них был в разы больше, что наводит на самые разные предположения: либо японские мужчины не совсем устраивали японских женщин, либо женщины страдали от разлук с супругами и любовниками, ведь чиновникам нередко приходилось отправляться в долгие поездки.

Демонстрация секс-игрушек

Из сборника «Коробка с сотней салфеток» Китао Юкикосай, ок. 1880 г.

В письменном источнике «Нихон киряку» (日本紀略) описан случай с императрицей Кокэн и скандальным монахом Докё, фаворитом императрицы, которого многие сравнивают с Распутиным. Судя по всему, Докё научил императрицу пользоваться секс-игрушками, но однажды она не смогла вынуть из себя застрявший предмет и промучилась дней сто, пока одна монахиня не взяла инициативу по спасению государыни в свои руки: она смочила две палочки в масле и вытащила ими злополучный предмет. Правда, Кокэн (718–770) к тому времени была уже совсем плоха и вскоре скончалась, а монахиню изгнали со двора.

В сборнике коротких историй «Кодзидан» есть рассказ «Императрица и батат», в котором на свой лад описан этот случай: по совету того же Докё – знатока утех – она засунула в себя батат, но в процессе он переломился пополам, и половина накрепко застряла в теле императрицы. Одна монахиня, с ручками как у маленькой девочки, заявила, что сумеет помочь государыне – ей лишь нужно обмазать руки маслом. Но в этот момент придворный сановник Фудзивара Момокава сказал: «Эта женщина – лиса-оборотень!» – вытащил меч и разрубил монахине плечо. В результате императрице так и не смогли помочь³⁴.

Множество легенд вокруг императрицы Кокэн и ее неуемного сексуального аппетита, как считают японские историки, были намеренно созданы ее политическими противниками из могущественного клана Фудзивара. Именно благодаря злокозненности и богатой фантазии мужчин из этого клана императрица Кокэн стала не только последней правящей императрицей, но и очерненной донельзя самыми разными сальными сплетнями. Императрица для большей убедительности права на престол и управление страной взяла себе в соправители монаха Докё, который лишь добавил огня в разыгравшуюся фантазию противников этой пары. Еще при ее жизни ходило столько легенд, что потомкам осталось много сюжетов для воспроизведения в текстах или в живописи. Например, на фрагменте известного свитка-карикатуры эпохи Мэйдзи гротескно изображено состязание фаллосов при дворе императрицы. В этом сюжете обыгрывается утвердившийся за века исторический факт, что государыня Кокэн состояла в любовной связи с властным монахом Докё и в конце концов уступила ему трон. Эта история явно стала анекдотом о том, как Докё выиграл в состязании фаллосов и получил власть благодаря своим «выдающимся» способностям.

На деле это довольно печальная история, касающаяся реальных событий 769 года, когда доверчивая императрица попала под чары красноречивого и амбициозного монаха, подпустила его слишком близко и в результате потеряла власть. Докё был самого простого происхождения, но цели перед собой поставил действительно великие. В пору активного внедрения буддизма как государственной религии Докё весьма преуспел, продемонстрировав двору непоколебимую веру в сочетании с незаурядной прытью. Так, для начала он стал личным лекарем императрицы, а затем разделил с ней ложе. Постепенно монах был допущен до управления государством и делал большие успехи на этом поприще, получая раз за разом высокие, часто придуманные специально для него посты. Однако всему настает конец – выходки Докё возмутили других сановных аристократов, и монаху указали на его место. Вскоре в мир иной отошла и Кокэн, что для Докё означало конец яркой политической карьеры и последующую ссылку³⁵.

Интрижка императрицы и некогда простого монаха, переросшая в совместное правление страной, наделала столько шума в древней столице Нара, что прочно вошла не только в историю, но и в письменные памятники того времени, городские байки и даже нашла отражение в карикатурах Нового времени.

Культ фаллоса

Как мы видим, все наше повествование вращается вокруг мужского достоинства, к нему мы не раз вернемся в других историях этой книги, но сейчас обратимся к причине стойкой популярности фаллоса в народной и смеховой культуре Японии.

Ежегодно в синтоистском святилище Канаяма, что в городе Кавасаки, в первое воскресенье апреля выносят на свет божий огромную модель фаллоса и проносят ее по улицам городка.

Праздник «Фестиваль Железного пениса» – канамара мацури – уходит корнями в мифическую историю одной синтоистской богини, у которой в «тайном месте» внезапно выросли острые зубы. Изувечив двух-трех любовников, она в слезах отправилась за помощью к кузнецу. Тот выковал ей железный фаллос, о который обломались все зубы, и богиня вновь смогла жить прежней жизнью.

Об этом кровожадном мотиве в легендах Окинавы и Хоккайдо, который также часто встречается в мифологии других народов мира, мы уже говорили в самом начале главы. В эпоху Эдо (XVI–XVIII вв.) усилиями проституток, которые молились в святилище Канаяма об исцелении от сифилиса, был устроен фестиваль канамара мацури. С тех пор традиция не прерывается, и фестиваль фаллоса – пожалуй, самое эпатажное и веселое событие года в Кавасаки. Торговцы стараются перещеголять друг друга сувенирами, среди которых леденцы-фаллосы на палочке самых разных размеров и цветов, фаллосы из редьки-дайкона, фаллосы-свечи, маски в виде розового фаллоса на голову, на нос… С позиции правоверного христианина этот праздник Греха (с большой буквы!) – полное безобразие и отголосок язычества. На самом деле мы уже знаем, что в священной для японцев книге «Кодзики» сами боги Идзанаги и Идзанами совершают ритуалы творения и бракосочетания то при помощи священного копья, то обходя столб – фаллический символ.

Словарь Брокгауза и Ефрона дает исчерпывающую информацию в статье «Фаллический культ». Общие характеристики культа выражаются в следующем³⁶: «1) в обоготворении органов оплодотворения, мужского (фаллос) и женского (ктеис) как самостоятельных божественных существ; 2) в обоготворении действительных или символических изображений этих органов; 3) в антропоморфировании этих органов как божеств плодородия земли и человека 4) и в поклонении этим божествам чрезвычайно разнообразными актами, начиная с приношения в жертву изображений genitalia и кончая эксцессами сладострастия, общественным проституированием – и противоположными актами: самооскоплением, периодическим воздержанием и аскетизмом. Культ этот царил не в одном только классическом мире, откуда пошло его название. Он одинаково распространен в различных стадиях развития у самых первобытных племен и у культурных внеевропейских народов (напр., японцев), а в виде многочисленных переживаний – у крестьянского населения Европы. Еще так часто встречающийся среди нас грубый обычай ставить “кукиш” оскорбителю или для предохранения от дурного глаза ведет свое начало от фаллического культа, так как изображение фаллоса, символом которого является в данном случае “кукиш”, в прежнее время повсюду считалось охранителем от всяких злых духов и чар. Типической страной фаллического культа, сохранившегося, несмотря на запрещения, до настоящего времени, является Япония. По шинтопатической³⁷ космогонии, даже самые острова Японского архипелага представляют собою не что иное, как гигантские фаллосы, созданные фаллосами. Реальные изображения фаллоса и ктеис находим в божницах, на дорогах. Символы фаллоса (гриб, рыло свиньи) и ктеис (бобы, персики) служат жертвоприношениями»³⁸.

Культ фаллоса существовал в Японии повсеместно уже с периода Дзёмон (XIV–III вв. до н. э.) и, как мы можем заметить, сохраняется до сих пор. Востоковед-этнограф Александр Юрьевич Синицын пишет: «Эти культы имеют множество локальных вариантов и самые разнообразные формы проявления; они не сводятся к поклонению сакральным изображениям гениталий божеств или ритуальному использованию подобных изображений. Эти культы, так или иначе, нашли отражение в японских мифах, в синтоистских и даже некоторых буддийских церемониях, практиках и культовом инвентаре; в традициях придворной аристократии; в народной праздничной культуре; в фольклоре; в традиционной игровой и юмористической культуре; в традиционных искусствах – архитектуре, живописи, гравюре укиё-э, поэзии, различных театральных формах и т. д.»³⁹.

Однако фаллический культ стал осуждаться с наступлением эпохи Мэйдзи, с ее масштабной модернизацией страны, когда Япония была насильственно открыта для торговли с западным миром. Тогда японская политическая и интеллектуальная элиты стали сравнивать собственные традиции с западными и разочаровываться в родной культуре: она стала казаться им слишком архаичной и примитивной. Вся эта свобода отношений, аграрные ритуалы с оргиями и культ фаллоса не вписывались в европейские стандарты морали и странно выглядели на фоне сдержанности иностранцев – протестантов и католиков. Те элементы народной культуры, о которых мы упоминали в этой главе, к концу эпохи Эдо – началу эпохи Мэйдзи вышли из моды и уходили в забвение.

И тем не менее культ и символика фаллоса в современной Японии живучи и обладают самой положительной коннотацией: как и много веков назад, лобзание модели фаллоса или ношение амулета соответствующей формы непременно должно способствовать скорейшему зачатию, благополучию в семейной жизни, а также защищать от сглаза, порчи, злокозненных духов болезней. Именно поэтому у японцев и возникает насущная потребность ежегодно устраивать празднества мацури при святилищах и выносить вожделенный объект поклонения на всеобщее обозрение, освящать им округу и давать народу вдоволь повеселиться.

В синтоистских святилищах часто находятся вместилища того или иного духа – покровителя местности. Но и духа иногда нужно выводить на прогулку, поэтому раз в год каждое такое святилище после длительной подготовки выносит паланкин – о-микоси – или священную модель гигантского деревянного фаллоса на всеобщее обозрение. Праздник, как и положено, сопровождают народные танцы под динамичный бой малых и больших барабанов, отчего кровь действительно начинает закипать. Участники подкрепляют силы угощениями и саке и наслаждаются всеобщим ажиотажем, смехом и весельем.

Глава II. Жизнь и любовь аристократов эпохи Хэйан (794–1185)

Когда женщины заговорили о себе

Плавно переходя в японское раннее Средневековье, мы видим, как сведений о жизни женщин-аристократок, рассказанных самими женщинами, становится в разы больше, чем в эпоху Нара или Асука. Нельзя сказать, что в поэтической антологии «Манъёсю» им не давали слова или ими не интересовались: в антологию включены стихотворения императриц, а из песенных обращений к девушкам можно узнать много деталей о японской повседневности и взаимоотношениях полов. Фольклорная традиция тоже оставила нам богатое наследие, и без участия женщин там точно не обошлись ни одна легенда, ни одно предание. Но в литературной традиции дальше стихотворений и песен, созданных по специальному случаю, дело явно не заходило, пока на стыке IX и X веков японцы не завершили процесс создания собственной слоговой азбуки – кана. Поиск более удобной для японского языка письменности начался еще с записи мифологического свода «Кодзики», продолжился в «Нихонги», претерпел значительные изменения в «Манъёсю» и вполне естественным путем завершился идеей создания двух силлабических азбук: хираганы и катаканы. Давайте посмотрим, как это событие способствовало интеллектуальному раскрепощению женщин в эпоху Хэйан.

Нам – обществу с неиероглифической письменностью – сложно понять, как упрощение азбуки может настолько привлечь женщин к словотворчеству, что они прославят целую эпоху на века. А все дело в том, что владение китайской системой письма и образование в целом долгое время были привилегией одних лишь мужчин (речь идет о придворных чиновниках и аристократах). Китайский язык, литература, исторические и философские трактаты и научные достижения Китая – все это было доступно лишь образованным мужчинам. И в последующих веках гендерное разделение будет довольно четко просматриваться в том, на каком языке писать, что читать, какие картины рассматривать разрешалось женщинам. Это позже из личного дневника придворной писательницы Мурасаки Сикибу мы узнаем, как она во время частных домашних уроков своих братьев подслушивала и подглядывала – так и выучилась и иероглифам, и остальным китайским премудростям. Сэй-Сёнагон, другая талантливая писательница и придворная дама, современница Мурасаки Сикибу, была по-мужски образованной, из-за чего среди других дам считалась неприятной особой, но зато была интересна мужчинам и пользовалась у них популярностью.

Слоговая азбука хирагана возникла благодаря упрощению витиеватой скорописи. Она отличалась от катаканы округлостью и изяществом знаков и постепенно стала считаться «женским письмом». Теперь творческие порывы женщин могли найти письменное выражение. Мужчины пользовались катаканой. Созданная на основе элементов уставных иероглифов, она отличается простотой, угловатостью, удобна для быстрой записи, экономит место на бумаге и поэтому прочно и надолго вошла в арсенал мужчин-чиновников и монахов-переписчиков, транскрибировавших китайские сутры.

Но не будем думать, что после разделения азбук на «М» и «Ж» ни мужчины, ни женщины не пытались воспользоваться запретными знаками. В IX веке был создан «Дневник путешествия из Тоса» («Тоса никки»), он написан от лица женщины и, вероятно, исключительно на хирагане. Автор дневника пожелал сохранить анонимность, но несколько веков спустя его личность была установлена – это оказался известный в IX веке придворный поэт, каллиграф, литературный критик, составитель придворных поэтических сборников Ки-но Цураюки. Этому любознательному мужчине удалось убедить всех своих современников, что раз произведение писалось на хирагане, то и автор, несомненно, женщина! То же можно сказать и о хэйанских прозаических произведениях жанра моногатари: написаны они на хирагане вперемежку с иероглифами, часто их авторы неизвестны, но это точно не женщины! Иначе говоря, не все было так же строго для мужчин, как для женщин, которым приходилось соблюдать правила приличия, чтобы не оттолкнуть от себя окружение.

Мурасаки Сикибу за письменным столом

Утагава Хиросигэ, ок. 1847–1848 гг. The Minneapolis Institute of Art

Изобретение хираганы стало настоящим подарком для женской части хэйанской аристократии. Учитывая то, что знатные женщины большую часть времени проводили дома и чаще всего были свободны, сочинительство стало для них отдушиной и по-настоящему любимым делом, которому многие отдались целиком.

Мужчины, служившие при дворе, были обязаны вести личный дневник на китайском языке, куда они могли записывать как действительно уникальные наблюдения за жизнью во дворце и за его пределами, так и совершенно пустяковые заметки о своем распорядке дня. Наконец-то и у женщин появилась возможность вести личные дневники, но делали они это с осторожностью, потому что заметки всегда могли выкрасть и прочитать. Иногда, правда, мелькали и откровенные записи, но многие дамы, опасаясь быть узнанными, избегали описывать суровую действительность и доверять сокровенное бумаге.

О чем же можно узнать из записей и литературных произведений придворных дам и известных аристократок IX–XI веков? Мы видим их личные переживания по поводу возлюбленных, их любовную переписку, описание быта, придворных ритуалов, самих многочисленных придворных – мужчин и женщин высокого и низкого происхождения, досуга и паломничеств к буддийским святыням. Кроме того, благодаря женскому литературному наследию мы наконец-то можем представить, как выглядели женщины хэйанской эпохи, что для них считалось красивым и утонченным, а что, наоборот, уродливым и неприятным.

По сложившейся традиции знакомство с миром хэйанской женщины начинается с критериев красоты и описаний внешности, на которые не скупились такие выдающиеся писательницы, как Мурасаки Сикибу, Сэй-Сёнагон, Идзуми Сикибу, Митицуна-но хаха…