Read the book: «Зовем воображение на помощь. Детская нарративная терапия»

И эти petits textes [неказистые тексты — фр. ], с покатыми лбами, кривыми ногами и раскосыми глазами, обычно презираемые, присоединятся к танцу и будут совершать движения столь же достойные, что и другие.

Мишель Фуко,

Полемика: чудовищное в критике

– Это нам неведомо. Иногда надо смириться с тем, что существует неведомое. Почему болеет твоя сестра? Почему умер мой отец? – Она взяла меня за руку. – Напрасно нам кажется, что можно все постичь. Это не так. Надо просто видеть все, что видимо, а остальное – вообразить.

Дэвид Алмонд,

Скеллиг

David Marsten, David Epston, Laurie Markham

NARRATIVE THERAPY IN WONDERLAND

Connecting with Children’s Imaginative Know-How

Права на издание книги получены по соглашению с литературным агентством Andrew Nurnberg Associates LTD

В оформлении обложки использована работа Хосепа Мартинеса.

© 2016 by David Marsten, David Epston and Laurie Markham

© Издательство «Генезис», 2024

Благодарности

Мы хотим поблагодарить всех людей, которые оказали нам поддержку в написании книги. Прежде всего, мы хотели бы выразить признательность Деборе Малмуд за веру в проект и помощь в написании заявки в издательство. Мы также благодарны Бенджамину Ярлингу за то, что он сопроводил нас в работе от начала до конца, за его доброту и рекомендации в течение написания книги. Мы хотим поблагодарить Кристину Далин за ее проницательную обратную связь в качестве литературного редактора. Не меньшую благодарность мы выражаем нашему редактору Карен Фишер за ее помощь в доработке нашего текста. Мы также отдаем должное Шерил Рой и высоко ценим ее работу на последних стадиях редактирования, верстки и корректуры.

Мы в долгу перед Джошуа Эганом-Рейдом за то, что он великодушно предоставил свою иллюстрацию «Кузина» (акрил, дерево) для обложки книги. Одна только обложка книги может доставить истинное удовольствие. Большое спасибо Лизе Джонсон за ее бесценный вклад в историю Дэвида Марстена в главе 5. Мы также хотим выразить признательность Али Бордену, Пегги Сакс и Ларри Цукеру, которые прочитали первоначальные версии глав и предложили свои мудрые и взвешенные отклики.

Мы благодарны Стивену Мэдигену, Пегги Сакс и Кэти Адамс, проложившим дорожки туда, где наши идеи были встречены с интересом и энтузиазмом. Спасибо всем, кто участвовал в наших мастерских в ходе тринадцатой и четырнадцатой терапевтических бесед, в программах обучения пересочинению и на собраниях La PoMo. Спасибо Лоррейн Хедтке и Джону Винслейду, которые дали нам возможность преподавать в их программе консультирования в университете штата Калифорния (Сан-Бернардино), когда мы развивали направление нашей мысли.

Мы хотим поблагодарить наши семьи за их терпение и поддержку в последние несколько лет. Кроме любви, которую они неизменно проявляли, их возросшая во время написания книги забота была для нас очень большой опорой. И последнее, но не менее важное: мы вечно будем благодарны семьям, которые позволили нам поделиться их историями. Их великодушие сделало эту книгу возможной.

Особая благодарность Дженнифер Фримен и Дину Лебовицу, а также Дэвиду Эпстону за их книгу «Игровой подход к серьезным проблемам: нарративная терапия с детьми и их семьями» (1997) издательства W.W. Norton. Эта чудесная книга стала источником вдохновения и знаний для целого поколения специалистов по нарративной терапии, и сегодня она остается такой же важной, как в день, когда была опубликована. Мы в неоплатном долгу перед ними.

Я (Дэвид Марстен – далее Д.М.) хочу выразить признательность команде профессионального сообщества «Мили чудес» (Miracle Mile Community Practice – MMCP). Пока я был занят книгой, они присматривали за «мастерской», сохраняя высокие стандарты обучающей программы, и вывели MMCP в XXI век, обеспечивая его присутствие в интернете. Я глубоко ценю их преданность делу в период, когда у меня было слишком много дел. Я также хочу выразить признательность Джону де Паола из университета Пеппердайн (Ирвин, Калифорния) за его дружбу и молитвы в трудные времена: когда после долгой борьбы с болезнью умерла от рака моя сестра Сюзанна, а после от болезни Альцгеймера моя мать. Большое спасибо моему дорогому другу и коллеге Дункану Виггу, вместе с которым я в последние десять лет по средам проводил обучающую программу, разработанную им в кампусе университета Пеппердайн в Ирвине. Во время работы над проектом Дункан неизменно оставался для меня источником утешения. И наконец, я очень благодарен Дэвиду Эпстону, который предложил мне написать книгу и неизменно меня поддерживал.

Я (Дэвид Эпстон – далее Д.Э.) хочу поблагодарить Дэвида Марстена, который в 2009 году согласился присоединиться ко мне и «опробовать» новый проект в работе с детьми и их семьями. Я обратился к Дэвиду, уважаемому коллеге, которого я знал немного с тех пор, как он в 1992 году открыл первые программы обучения нарративной психотерапии в Нью-Йорке, и коллеге Лизе Джонсон («Нарративные практики», Аделаида), и мы приступили к работе вместе. Так мы написали несколько статей в соавторстве. Вскоре стало ясно, что мы нисколько не выдохлись, и это привело нас к мысли написать книгу, чтобы собрать воедино то, что происходило в нашей практике. Лизу позвали другие дела, и ей пришлось выйти из проекта. К счастью, к нам согласилась присоединиться Лори Маркхэм. Она работала семейным терапевтом, уже публиковалась, окончила курсы по нарративной терапии и преподавала ее в магистратуре, так что она сразу взялась за дело. Хотите верьте, хотите нет, но этот проект стал очень необычным медовым месяцем для Лори и Дэвида. Я не могу придумать лучшего теста на устойчивость любовных отношений, чем совместное написание книги.

Хочу выразить неизменную преданность Дженни Фримен и Дину Лобовицу, дружбу с которыми мы с моей женой Энн лелеяли задолго до того, как начали писать «Игровые подходы». Дженни и Дин был близки нам по духу, и мы начали сотрудничать еще в 1988 году, в порыве единомыслия организовывая тренинги и семинары в рамках профессиональных мастерских и супервизий и разрабатывая программы постдипломного обучения семейной терапии в Университете Джона Кеннеди. На протяжении многих лет мы обращались друг к другу снова и снова, вдохновляясь и обмениваясь творческой энергией, поэтому во многом я считаю эту книгу частью их наследия.

Я (Лори Маркхэм – далее Л.М.) хочу выразить искреннюю благодарность Дэвиду Эпстону за то, что пригласил меня в команду. Это было в высшей степени плодотворное сотрудничество. Я хочу поблагодарить команду интенсивной терапии из программы терапии государственного агентства по охране психического здоровья в Лос-Анджелесе. И спасибо Марку Линну, другу и бывшему коллеге из партнерства по охране психического здоровья при университете Калифорнии (Лос-Анджелес). Наши ежедневные разговоры о специфике нарративной работы с семьями в обстановке медицинского учреждения оказались необычайно полезными. И во многом благодаря моим нынешним коллегам в Университете Южной Калифорнии, включая Кристена Венегаса и Мери Андрес, давшим мне время, необходимое, чтобы довести рукопись до ее окончательного варианта, эта книга получила возможность появиться на свет.

Введение
Включаем воображение и отправляемся вниз по кроличьей норе!

Мальчик лет четырех и его папа зашли в кафе, куда мы время от времени наведывались набрать текст этой книги. Сидя в уголке, с выжидательно мигающими курсорами на экранах, мы завидовали мальчику, поедавшему гору сливочно-шоколадного мороженого с орехами и маршмеллоу: ему явно было начхать на всякие взрослые заботы типа подсчета калорий. Покончив с мороженым, он встал и направился к маленькому декоративному фонтанчику поблизости. Отец догадался, что у него на уме, полез в карман, вытащил горсть монет, достал пенни и протянул мальчику. Пробравшись к фонтану с монеткой в руке, мальчик пробормотал что-то неразборчиво и как будто нехотя бросил ее в воду. Вернувшись к столу, на вопрос, что он загадал, ответил: «Быть черепашкой-ниндзя». Отец улыбнулся, дал ему еще пенни, и ритуал был повторен.

– Какое желание на этот раз? – спросил папа.

– Принцесса, – ответил мальчик.

Повернувшись к нам, Лори тихонько усмехнулась:

– Патриархат его уже захомутал.

– А может, он хотел быть принцессой? – несмело предположил Дэвид М.

Мальчик вернулся к фонтану со следующей монеткой; третьим, и последним, желанием стало «животное».

– Какое? – поинтересовался отец.

– Бегемот, – провозгласил мальчик.

Перед уходом он еще раз сходил к фонтану, поцеловал его керамический край – может, на счастье или как признание его чар. Оба, отец и сын, казались довольными; в развернувшемся перед нами спектакле каждый из них сыграл свою роль.

Ничего удивительного, что все загаданное мальчиком отличалось от того, что решился бы пожелать любой взрослый. Для более зрелого человека желание – это что-то конкретное и измеримое: например, отдать долги, жить в большом доме, выиграть в лотерею, сбросить вес или, может, обрести любовь – все это потенциально возможно, хотя иногда ставки могут быть высоки. А верящему в чудеса ребенку¹ больше хочется невозможного. Романист Карлос Фуэнтес так пишет о потенциальной способности детей преодолевать повседневный опыт в полете фантазии:

Несмотря на то что в школьном возрасте нас постоянно контролируют – школа, а больше даже семья, – именно в этом периоде жизни мы наиболее свободны от всего, что нас связывает. Кажется, это потому, что в детстве свобода и воображение – это одно и то же и, так как в воображаемом мире возможно все, способность воспарить над пространством семьи и школы позволяет нам жить более обособленно, чем во взрослом возрасте, когда мы вынуждены приспосабливаться, чтобы выжить. Мы, взрослые, должны покорно следовать ритму профессиональной жизни, подчиняться общепринятым правилам, а в детстве каждый из нас был сам себе волшебник (Fuentes, 2011, p. 58).

Как терапевты, мы, конечно, восхищаемся мощью детского воображения, но в силу возраста вряд ли сочтем фантазирование необходимым условием терапевтической встречи и едва ли со всем пылом погрузимся в фантазии ребенка. Если воображению дают волю, то не затем, чтобы использовать его по прямому назначению. Терапевт держит в уме более привычные для него соображения: нужно установить контакт, обеспечить безопасность, возможно сделать скидку на возраст, понаблюдать за игрой или использовать ее как проективный материал. А зачем нужно воображение, если процедура уже выполнена и проблему можно обозначить в трех словах? «Биполярное расстройство. – Следующий! Реактивное расстройство привязанности. – Следующий! – СДВГ. – Следующий! – ОКР. – Следующий!..» Все можно быстро урегулировать; остается только принять предписанные меры с целью вернуть вам счастливого, правильного и сосредоточенного ребенка.

Но в попытках соответствовать общепринятым объяснениям, сделать мир удобочитаемым не принесли ли мы в жертву его чудеса и тайны? Не посадили ли мы, профессионалы, под замок наше собственное воображение? А что, если мы оставили пространство фантазии, выдумки только для тех случаев, когда мы ничем не рискуем? А может, все-таки в самые важные моменты именно воображение нам нужнее всего?

В этой книге мы снова и снова стараемся показать, как велик ресурс воображения. Даже самые сложные проблемы можно одолеть с помощью черепашек-ниндзя или перехитрить, призвав на помощь свободомыслящих принцесс (феминисток, как сказали бы взрослые). А голодные бегемоты этими проблемами с удовольствием полакомятся. Взрослого человека встреча с жизненной проблемой вряд ли вдохновит на полет фантазии, а ребенка – легко.

Почему именно воображение?

Кролики роют норы, которые создают неудобства во дворах, где в остальном царит полный порядок. Каждую весну хозяева домов отправляются в местные хозяйственные магазины и питомники, пытаясь найти способ справиться с этой бедой (в ход идут репелленты, яды, капканы). Ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову спуститься вниз по кроличьей норе, как это делает героиня повести Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес». Когда в наш обычно спокойный мир вторгаются паразиты или эпидемии, это может быть слишком серьезно: тут не до воображения, не до фантазии. Не то что у Алисы – ее встреча с пушистым нарушителем совсем не типична. Мало того что белый кролик одет в жилетку и своей маленькой лапкой достает из кармана часы. Он еще и говорить умеет. «Боже! Боже! Я опаздываю!» – беспокоится он (Carrol, 2000, p. 2). И Алиса нас не разочаровывает. У нее, как у любого ребенка, великолепное воображение, и, когда она видит, как кролик исчезает под землей, она немедленно ныряет вслед за ним в неизвестность.

На наших встречах мы с детьми перемещаемся в другие миры – не физически, конечно. Мы совершаем переход от ожидаемого к неожиданному, от того, что считается обычным, к тому, что этому обычному противоречит. Мы оказываемся в пространстве, в котором зависим от детей, а они уводят нас в дальние дали, даже не покидая комнату. Мы отдаемся этому живому взаимодействию и разрываем ткань реальности, мы приходим к тому, что антрополог Виктор Тернер называет «лиминальностью», то есть «пороговым» состоянием. Это точка входа, где появляется что-то новое, но новое скорее в сослагательном наклонении (то, что могло бы быть), чем в изъявительном (то, что находится непосредственно перед глазами). Именно в этом пространстве мы скорее всего столкнемся с импульсом, который «нарушает и растворяет нормы, управляющие структурированными и узаконенными отношениями, и сопровождается ощущением небывалой силы» (Turner, 1969, p. 128). Дети могут двигаться вдоль границ обычной повседневной жизни, ища выход за ее пределы. А отыскав его, обнаруживают, подобно героям любимых книг или фильмов, сколь многое они теперь могут. Дебора О'Кифи объясняет, как фантастическая литература может указывать нам путь:

Литературные герои, которые обнаруживают чудесные места, подобны участникам религиозных обрядов, переступающим «порог». Самые запоминающиеся сцены фантастических историй – это часто моменты перехода: у К.С. Льюиса дети забираются в старый платяной шкаф и оказываются в Нарнии, Алиса проваливается в кроличью нору, циклон уносит Дороти вместе с ее домом (O’Keefe, 2003, p. 79).

Нас интересует именно такой переход. Он предлагает взгляд оттуда, где возможностей намного больше и где дети точно не беспомощны. Мы скорее склонны присоединиться к ним, чем подрезать воображаемые крылья и спустить их на землю. О'Кифи говорит о том, что попытка пробраться к неизвестному может принести нам пользу: «Люди не перерастают потребность сделать обычную жизнь ярче, посещая необычайные миры» (O’Keefe, 2003, p. 21). Вероятно, мы должны будем предложить детям поддержку и подбодрить их, когда они будут преодолевать пространство между реальным и воображаемым, но они обязательно возвратят нам долг, вновь открыв нам миры, где возможно все, – миры, которые мы оставили позади и почти позабыли.

Творческое ноу-хау

Эта книга о воображении, которое мы можем пробудить в детях и их семьях, и о том воображении, которое они могут пробудить в нас как специалистах. Мы определяем воображение как «способность плодотворно работать с неожиданными и необычными задачами» (Imagination, 1992, p. 645). Отважно бросившись в нору за белым кроликом, Алиса еще в начале своей авантюры вдруг обнаруживает, что логика едва ли ей здесь поможет. Вначале она пытается подражать взрослым, раздумывая, сможет ли сориентироваться в этом мире, определив долготу и широту или расстояние, которое она пролетела, падая, – примерно «тысячу миль в глубину» (Carroll, 2000, p. 4). Но все эти расчеты мало ей помогают. Потом она обнаруживает, что реальность, в которой она находится, не подчиняется рациональным соображениям, на которые она полагалась «там, наверху». Например, она представляет себе такую ситуацию. Вот она съела волшебное пирожное и вымахала до девяти футов. Что, если ее ноги, оказавшиеся далеко внизу, взбунтуются? Она так встревожена этой абсурдной (хотя и вполне логичной) мыслью, что решает отправить ногам рождественскую открытку. Она надеется расположить их к себе таким проявлением заботы и с помощью этого жеста «удержать в узде», чтобы они вели себя «прилично» хотя бы на праздниках.

Именно это творческое ноу-хау мы и хотим оставить в пространстве терапии. Очень часто взрослые, направляемые профессионалами, следуют универсальным, «проверенным временем» советам и не придают значения воображению. Складывается ощущение, что идей (касающихся, например, структуры, установления границ, позитивного подкрепления, исследования психического состояния, особенностей восприятия) становится все меньше и меньше и рекомендуют их все более широкой аудитории, не учитывая при этом всего разнообразия семей и сообществ. Влияние такого, одинакового для всех, подхода может оказаться плачевным как для семей, так и для специалистов.

Черпая вдохновение у Алисы, мы полагаемся на молодых людей, которые, с нашей помощью и поддержкой близких, могут показать нам что-то невиданное. Мы пытаемся взращивать умение видеть множество возможностей и подходить к проблемам творчески. Для этого мы делаем следующее:

• Выясняем, в чем «уникальность»² ребенка и каковы его уникальные творческие умения.

• Заменяем клинические термины неформальными и необычными описаниями.

• Задействуем воображение и ставим его на службу ценностям детей и их видению жизни.

• Определяем, как лучше всего встречать проблемы и как лучше обращаться с ними с учетом умений и знаний ребенка.

• Признаем творческие умения и знания ребенка самыми подходящими для этого конкретного случая.

• Призываем окружающих засвидетельствовать успехи ребенка на пути к избавлению от проблемы.

Основы нарративной терапии

Все описанные в этой книге процедуры основываются на одних и тех же принципах. Следуя традициям нарративной терапии, мы опираемся на широкий спектр научных дисциплин – на принципы феминизма, социологию, антропологию, постструктурализм и нарративную теорию, и все эти теоретические знания имеют прямое отношение к практике. На первый взгляд это может показаться удивительным. Какое отношение все эти дисциплины имеют к детям, их воображению и возникающим в их жизни проблемам? Как много мне в действительности нужно знать, чтобы начинать с детьми нарративную терапию? А можно проскочить всю теорию и сразу перейти к практике (к главе 2)? Ответ: и да и нет. Конечно, можно просто позаимствовать техники и элементы нарративной терапии, добавив в свой арсенал набор словесных трюков (например: «Я люблю экстернализовать проблемы!»), не углубляясь в философские и политические причины отхода от более привычного взгляда – от интернализации и присвоения проблем (Epston, 1998; Tomm, 1989; White, 1988–1989). Хотя нет необходимости бежать в приемную комиссию ближайшего вуза и подавать документы на обучение французской теории постструктурализма, было бы хорошо рассмотреть основы нарративной теории, потому что наша практика существует в рамках определенных принципов. Тем не менее мы постараемся максимально оживить повествование, сопровождая изложение примерами из практики. В итоге мы надеемся достичь необходимого баланса между вашим и нашим воображением (которое, конечно, может произвести впечатление, но все же небезгранично).

Теперь несколько слов о каждой из дисциплин, лежащих в основе нарративной терапии, и об их влиянии на практические стороны взаимодействия с детьми и их семьями:

• Феминизм напоминает, что нужно стремиться к равноправию разных групп, а не только мужчин и женщин. Доминирование одной из групп (например, взрослых или профессионалов) над другой (например, над детьми или семьями) подавляет воображение и выдвигает на первый план целый набор предубеждений и шаблонов, которым придается видимость истины. Имея это в виду, мы пытаемся сглаживать иерархию профессионального статуса и поколений.

• Социология демонстрирует нам швы и разрывы в ткани социального порядка. Само развитие социологических наук – пример того, как мысли и идеи, существующие на границе общепринятого и маргинального, пробиваются через все щели условностей и обретают силу. В нашей непосредственной практике мы ориентируемся на пограничное пространство, где уже поджидает воображение, а молодые люди играют важные роли.

• Антропология напоминает нам о разнообразии мира и важности изучения других культур, не только западной. Мы приучаемся рассматривать наши культурные феномены как некую «экзотику» (Bourdieu, 1988), а не ставить их в центр, как будто мы – солнце, освещающее всем путь. Антропология, насколько это возможно, учит смирению и не дает смотреть на другие культуры со снисхождением, как на «неполноценные». Мы можем быть могущественнее детей, мы можем знать то, чего они пока не знают, но если мы последуем за ними по пути воображения, то можем прийти к чему-то поистине впечатляющему.

• Постструктурализм утверждает, что существует множество способов «толкования себя». Такой взгляд на мир освобождает нас от власти научного взгляда, который утверждает, что существует некий незыблемый остов вещей. Когда мы встречаем детей, на которых висит ярлык, мало чем отличающийся от ярлыков на спортивных костюмах или полотенцах (мы имеем в виду диагнозы типа ОКР, ОВР, СДВГ, ПТСР, БАР и т. д.) мы будем менее склонны консолидироваться вокруг кажущихся стабильными медицинских взглядов; вместо этого мы станем искать противоречия и разнообразие. Только когда мы заменяем свою уверенность любопытством и свое научное мышление «ощущением чуда, которое может пробудить шаман» (Bracken & Thomas, 2005, p. 193), мы раскрываем свое воображение и готовимся взаимодействовать со множеством проявлений идентичности.

• Нарративная теория указывает на то, что мы состоим из историй. Мы в центре внимания в историях, которые мы рассказываем о себе, и в историях, которые другие рассказывают о нас. Когда мы стремимся разобраться в проблемах детей, мы стараемся отстраниться от холодных научных объяснений, потому что «в логике есть бессердечие» (Bruner, 1986, p. 13). Борьба и победы молодых героев могут динамически вписываться в историю и двигать сюжет. Таким образом, мы вдыхаем жизнь в наши новые рассказы о себе, мы «оформляем их как произведения искусства» (Bruner, 1986, p. 13). Как только повествование набирает обороты, оно становится правдоподобным и начинает жить своей жизнью. В главе 1 мы расскажем о нарративе намного больше.

Наша цель

В этой книге мы беремся продемонстрировать, каких впечатляющих изменений могут достичь дети с помощью воображения, принимая на себя определенные роли и обязательства. Тот опыт, который они в результате получают, скорее вдохновляющий, чем тягостный, поскольку в семейной жизни они становятся равноправными участниками, а не ведомыми или, что хуже, пустыми сосудами, ждущими, когда их кто-то наполнит. Мы берем пример с Алисы, а ей приходится быть непослушной, блуждая в опасном мире. Подобным образом мы зависим от способности детей занимать хорошо продуманные, устойчивые позиции, когда они сталкиваются лицом к лицу хоть с матерыми, хоть с совсем неопытными проблемами. Наши вопросы помогают им создавать надежный тыл, обеспечивающий решительные действия. Таким образом они становятся очень убедительными героями разворачивающейся драмы.

Часть 1
Запускаем генератор воображения

Глава 1
Элементы нарратива
Сюжет уплотняется

Давайте посмотрим, как создаются истории. Мы обращаемся к повествованию тогда, когда случается что-то неожиданное или когда кто-то пренебрегает привычными ценностями и нам нужно об этом рассказать, придать этим событиям смысл. «Нарратив начинается с явного или неявного указания на стабильное, каноническое состояние мира, затем переходит к сообщению о том, как оно было нарушено, описывает природу и последствия нарушения и завершается сообщением об усилиях по восстановлению первоначального канонического состояния и возмещению ущерба» (Bruner, 1996, p. 166). Увлекательнее всего те истории, в которых есть сюжетная арка: что-то происходит, и в результате все идет не так, как должно было бы. Развитие событий может привести к серьезным последствиям, и развязку трудно предсказать.

Осознаем мы это или нет, истории формируют наш взгляд на мир и течение нашей жизни. Мы всегда заняты поиском подтверждений того, кто мы есть, и, если нам везет, мы получаем подтверждение, что мы хорошие люди (Frank, 2010; Mattingly, 2020). Представьте себе отличницу, девочку-скаута и участницу американского конкурса по правописанию. Их образы легко узнаваемы и, по крайней мере в широком смысле, создают о себе благоприятное впечатление. Хотя это всего лишь краткие описания личностей, мы предполагаем, что у них многообещающие перспективы. А теперь представьте себе, как на человека влияет репутация копуши, запасного игрока или козла отпущения. Здесь все прямо кричит о том, что этих людей потенциально ждут проблемы. Так что рассказываемые нарративы могут не только поддерживать наше чувство собственного достоинства, но и, наоборот, сбивать с толку, оставлять за бортом и лишать поддержки других. В нашей работе именно описание героя истории может помочь или, наоборот, помешать обрести надежду и ощущение расширения пространства возможностей (Denborough, 2014). А теперь предлагаем отправиться по пути теории нарративной терапии.

Имейте в виду, что мы не ставим своей задачей полное изложение нарративной теории. Исследованию нарративной теории посвящено множество книг и профессиональных журналов. Это вообще особая область, основа деятельности историков, режиссеров, писателей, драматургов, антропологов, социологов, теоретиков феминизма, не говоря уже о терапевтах. В этой книге мы исследуем лишь ключевые моменты теории, которые важны именно для терапевтов и их практических (хотя и творческих при этом) целей.

Язык и культура

Опыт, безусловно, имеет значение, но только тогда, когда мы обращаемся к языку, чтобы придать смысл произошедшему. Язык служит не столько для воссоздания событий, сколько для их описания и оживления. С помощью слов мы не только передаем информацию, не только выстраиваем цепочку уже свершившихся фактов, ожидающих того, чтобы их собрали воедино. Слова могут определять намерения, то, чего еще нет, но что может стать известным. Майкл Уайт напоминает: «К языку надо быть очень чувствительным. Слова очень важны. Во многом они и есть мир» (White, 1995, p. 30). Мы существуем в пространстве языка и метафор, которые используем, так что те события, о которых мы говорим, в результате и запоминаются, становятся значимыми для нас (Bruner, Winslade & Monk, 2000).

Важно помнить о том, что слова «неравноправны». Некоторые из них наделены большей силой, они уже стали больше, чем просто словами. Их практически лицензировали для официального использования. В них уже столько вложено и они так широко распространены, что практически стали каноническими. Эти слова внушают благоговение, с ними шутки плохи. Вот две самые распространенные фразы: «детям нужны правила» и «дети, естественно, будут проверять границы дозволенного». Мы к ним так привыкли, что не замечаем, что любому произносящему их человеку они придают веса и авторитета.

Любой язык насыщен конструкциями, отражающими культурные стереотипы и исторически обусловленные нормы. И хотя некоторые термины мы используем так часто, что их истинность не вызывает сомнений, все же их родословная, которую мы легко можем проследить, весьма подозрительна. Микита Хой опирается на работы Михаила Бахтина, чтобы подчеркнуть эту точку зрения: «В одном-единственном слове, в единственном высказывании Бахтин обнаруживает целую коллекцию древнейших представлений, сюжетов и идеалов, веками использовавшихся ораторами и писателями. Весь язык… грубо говоря, делится на социальные диалекты, характеризующие поведение определенных групп людей [и] профессиональный жаргон» (Hoy, 1992, p. 767). Те повседневные, привычные нам выражения, в которые мы упаковываем нужные значения и метафоры, часто ограничивают то, что мы хотели бы передать словами, и, соответственно, ограничивают наше понимание того, что мы хотим сказать в действительности (Madigan, 2011). Когда мы собираемся с мыслями и готовимся высказаться, язык действует как сила гравитации и тянет нас к господствующим идеям, которые мы ошибочно принимаем за абсолютные и неопровержимые истины. Бахтин указывает на то, как «единый язык дает выражение силам, действующим в направлении конкретной словесной и идеологической унификации и централизации» (Bakhtin, 1981, p. 271). Когда мы говорим об «ужасных двухлетках», «безгрешности ребенка», «детских забавах» и используем выражения типа «смотреть на мир глазами ребенка», мы скорее произносим их непроизвольно. Эти фразы всегда у нас на кончике языка, как будто те, кто рассказывал истории до нас, вложили их в наши уста. Подобные прописные истины определяют сюжетные линии рассказываемых историй и накладывают отпечаток на образы молодых людей (например: «средний в семье ребенок чувствует себя заброшенным», «подростку положено бунтовать»).

Язык, которым мы пользуемся, чтобы сделать детей «измеряемыми», в зависимости от того, сколь много он значит в конкретном культурно-лингвистическом контексте, может вызывать больше или меньше ассоциаций. Артур Франк объясняет, что «успех рассказываемой истории, неважно, насколько она личная, зависит от того, связывает ли рассказчика и слушателей общее пространство нарратива» (Frank, 2010, p. 14). Например, из всем нам знакомого выражения «детская невинность» проистекает представление о том, что дети обладают некоторой врожденной мудростью (вспомним фразу «устами младенца…»). Под гипнотическим воздействием этого представления образ ребенка как будто выводится за рамки языка и огромного количества нарративов, накопленных нашей культурой. Кажется, будто детей нисколько не затрагивает развращающее влияние общества, но вот ребенок неумолимо взрослеет, его затягивает в мир социума, песок отмеряет последние секунды, и все – невинность и безгрешность навсегда утрачены. По крайней мере, так гласит история. Пол Клок и Оуэн Джонс указывают на то, что причиной появления подобного тоскливо-мечтательного взгляда на природу детства стали социально-экономические особенности индустриализации:

Сельская жизнь, в частности сельская местность, дикая природа противопоставляются таким образом разрастающимся промышленным городам… В то же время ребенок становится ключевой фигурой в романтическом мышлении, потому что ребенок ассоциируется с природой, ставшей по-новому привлекательной.

…И в ребенке, и в природе видели чистое и невинное, даже райское состояние… не запятнанное взрослением и, соответственно, развитием «общества» (Cloke & Jones, 2005, p. 323).

Когда однажды дети столкнутся с миром стали и копоти, им придется пройти ученичество в обществе, которое ждет их с нетерпением и которое навсегда изменит их. По иронии судьбы, мы по-прежнему зависим от языка, метафор и знакомого культурного нарратива, поэтому легко можем представить себе эту картинку. И даже понимание того, как устроен этот нарратив, не делает картинку менее убедительной. Родители в результате чувствуют, что перед ними стоит невыполнимая задача – защитить своих детей от цивилизации, которая придет и отнимет присущие им природные дарования в угоду своему грязному образу и подобию.

Сегодняшние родители часто замечают, что воюют на два фронта: они должны сканировать внешний мир на предмет возможных опасностей и одновременно обращать внимание на внутренний мир своих детей – постоянно мониторить, что может быть не так внутри. Это язык защиты (т. е. уязвимости) и дисфункции (т. е. ненормальности), именно он выбирается для разговора в кабинете терапевта. Вот, к примеру, как Беверли, мать девятилетней Морин, использует диагностические термины в первой беседе по телефону с Дэвидом М. (Д.М.).

Беверли (очень озабоченно): Боюсь, что у нее тревожное расстройство.

Д.М.: Что именно вас беспокоит, что вы заметили?

Беверли: Ну, у нее всегда были проблемы с сепарацией.

(Д.М. вспоминает, что язык клиницистов привлекает родителей не меньше, чем профессионалов.)

Д.М.: Я могу представить, что вы имеете в виду, но могли бы вы рассказать подробнее?

Беверли: Ну, она никогда не хочет пойти поиграть с детьми, если я не иду с ней. Раньше я об этом не задумывалась.

Д.М.: Почему вы задумались об этом теперь?

Беверли: Я заметила, что она изменилась, когда умер ее дедушка. Он умер недавно от сердечного приступа. С тех пор она все думает, что ее деда был бы еще жив, если бы она повнимательнее наблюдала за ним, когда он приходил в последний раз. Вчера она спросила меня, по каким признакам можно заметить приближающийся инфаркт. Она слишком маленькая, чтобы задумываться о таких вещах. Она должна радоваться своему детству.

Дальше Беверли рассказала, что Морин стала больше беспокоиться о здоровье и благополучии членов семьи. В последние недели Морин принялась звонить ей на работу, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, потому что иначе была не в силах дождаться ее возвращения. Еще она начала сохранять вещи «на память» (например, корешки от билетов в кино, чеки): «Если с кем-то из нас что-нибудь случится, пусть останется на память».

Исходя из этого описания, Д.М. легко мог бы подобрать нужный диагноз. При встрече с Морин поиск свидетельств тревожного расстройства наверняка дал бы результаты, особенно если учесть, что диагностический язык формирует нужное восприятие (Madsen, 2007). В какой-то момент в поиске причинно-следственных связей Д.М. обратил бы свой оценивающий взгляд на Беверли. (Не из-за нее ли у Морин сформировался тревожный тип привязанности?) Д.М. быстро определил бы ключевой фактор риска. Его внимание было бы целиком сосредоточено на оценке ситуации, и тогда он вряд ли смотрел бы на Морин (или Беверли) иначе, чем через призму их нарушенной идентичности.

А что, если бы в нашей культуре существовали такие устойчивые выражения, как «целеустремленные двухлетки», «детский интеллект», «детские нормы морали» или «детская выдержка»? Как это повлияло бы на нас? Если бы эти термины были широко распространены в нашем социуме, вели бы мы себя по-другому при первой встрече с Морин? Какой была бы наша позиция, если бы мы рассмотрели не только ее «пороки», но и ее сильные стороны? Насколько мы готовы обнаружить стойкость ее силы духа и воли? Помимо заботы о ее защите, обратили бы мы внимание на то, что у нее достаточно сил для того, чтобы выдерживать столкновение с экзистенциальными проблемами жизни и даже со смертью?

Образ героя

Дети, главные герои многих книг и фильмов, оказавшись в сложных обстоятельствах, часто подают нам пример мужества и стойкости. В таких произведениях сюжет строится на том, то им грозит какая-то опасность. В фильме Марка Каро и Жана-Пьера Жене «Город потерянных детей» (1995) похищают пятилетнего Денри, а его старший брат Уан и девятилетняя девочка-сирота Миетт пытаются его спасти. Все действие разворачивается в сюрреалистическом мире, где детей похищают, чтобы выкачивать их сны. По ходу истории Миетт тонет, и Уан ее оплакивает. Однако в последний момент Миетт спасают от, казалось бы, неминуемой смерти, она воссоединяется с Уаном, и они снова отчаянно пытаются найти Денри. Именно опасности, с которыми сталкиваются герои, и непредсказуемость их будущего приковывают к ним наше внимание.

Подобным образом в фильме «Лабиринт Фавна» (2006), снятом в жанре магического реализма, маленькой Офелии, чтобы достичь бессмертия, нужно выполнить три смертельно опасных задания. В одном из них нужно достать ключ из подземной норы, которую стережет огромная свирепая жаба, в другом – принести нож из столовой отвратительного монстра-людоеда. По ходу сюжета мать Офелии умирает при родах, а за ее воспитание берется отчим, жестокий капитан Видаль, который отныне неустанно за ней следит. И все же, несмотря на то что Офелия переживала горькую потерю в условиях жестко ограниченной свободы, она выполнила все задания. Социолог Артур Франк пишет: «Многие истории, если не сказать вообще все, включают некоторую проверку характера героя: наблюдая за его реакцией в решающий момент, мы понимаем, что он за человек» (Frank, 2010, p. 29). В одной из последних сцен Офелия остается перед выбором: пожертвовать собственной жизнью или жизнью новорожденного брата. Она выбирает первое – и ее добросердечие резко контрастирует с жестокостью отчима.

На первый взгляд, героизм, примером которого являются Миетт и Офелия, можно встретить лишь в кино или в хорошей книге и вряд ли в повседневной жизни. Но если присмотреться, окажется, что истории, с которыми мы встречаемся в терапевтической практике, те же, хотя и помягче, да и персонажи вполне узнаваемы. То, что рассказывают в наших кабинетах, можно использовать для составления историй, сюжет которых можно будет по ходу пьесы менять. Речь идет о том, чтобы воспользоваться элементами сюжета и свойствами характера юных героев, которые обычно отличают подобные истории. Наша задача – высвободить свое воображение, увидеть в ребенке бесстрашного героя и составить его исчерпывающую характеристику. Мы выступаем здесь скорее не в роли специалиста, а в роли соавтора рассказа. Мы верим в силу тонко выписанного центрального персонажа. Мы знаем, что хорошо продуманный образ протагониста будет работать на развитие сюжета: герой будет бороться, преодолевая трудности, и двигать историю вперед. На проблемы, с которыми сталкиваются дети, можно посмотреть как на опасности, встающие на пути главных героев, или, сказать по-другому, как на полигонные испытания, в ходе которых молодые люди смогут показать, что они достойны уважения. Когда мы ищем необычное в привычном, оказывается, что дети предстают перед нами в другом свете, в других, совершенно изумительных образах.

Вернемся к Морин. прежде чем тревога предъявила на нее свои права и, можно сказать, сделала ей репутацию, в семье к ней относились иначе. Примером тому служит история, которую легко можно было упустить из виду, не окажись она действительно интересной.

Беверли: Мы немного опоздали, потому что мне пришлось задержаться, чтобы поговорить с учительницей младшей дочери. Энн в этом году трудно адаптироваться к школе, даже несмотря на то, что там с ней старшая сестра. (Беверли смотрит на Морин с признательностью.)

Морин (утешительно): Но сейчас все уже гораздо лучше.

Беверли: Это правда. И учительница это подтвердила.

Д.М. (обращаясь к Морин): Как ты понимаешь, что стало лучше? Ты слышала, что говорила учительница маме?

Морин: Да, но я это поняла не поэтому.

Беверли: Морин – настоящая помощница. (Поворачиваясь к Морин.) правда, моя хорошая?

Д.М.: Каким образом Морин помогла Энн?

(Должно быть, про Морин можно сказать еще что-то, помимо темы борьбы с тревогой.)

Беверли: Она разговаривала с Энн перед началом учебного года. И еще Морин провожает ее в школу, они обычно уходят вместе, поглощенные беседой. Я уверена, что она успокаивает Энн.

Д.М.: Морин, это правда? Ты разговариваешь с Энн по дороге в школу?

Морин: Я ей говорю, что у нее хорошая учительница, миссис Уорд учила и меня, когда я была во втором классе. И что после уроков я приду и заберу ее.

Услышав о том, как Морин реагирует на трудности Энн, Д.М. задумался о том, что эта информация может свидетельствовать о Морин как о благородной героине. Вместо того чтобы выискивать, какие еще недостатки у нее есть, или, того хуже, сделать себе пометку, что страх сепарации, кажется, передается по наследству, Д.М. сосредоточился на другой мысли. Возможно, Морин кое-что знает о тревоге и о том, как с ней справляться (пусть даже речь пока идет о тревоге сестры, а не о ее собственной).

И вот уже вырисовывается захватывающая драма: девятилетняя Морин в том же возрасте, что и Миетт, и Офелия, пережила тяжелую потерю. И как будто этого было мало, тревога подвергает опасности остальных членов ее семьи. Любой чих – признак пневмонии, любое расставание с матерью – в перспективе сулит трагический конец. Как Морин справится с тревогой, которая ее одолевает? Может ли она оказаться таким же незабываемым персонажем, как две юных героини, увековеченные в фильмах? Учитывая, что в дар она получила статус старшей сестры, наделяющий ее особыми свойствами, как ей удастся совладать с тревогой, которая, кажется, собирается ее поглотить?³

Цепь событий

Чтобы понять, что собой представляет нарратив, нужно посмотреть на него сквозь призму причинно-следственных связей и заметить, что «одно событие является следствием другого» (Frank, 2010, p. 25). Пара (или гораздо больше) событий связываются вместе определенным образом, и то, в какой последовательности эти события увязываются, позволяет рассказчику и слушателям осмыслить, что именно произошло. Когда несколько недель спустя Морин вошла в офис Д.М. и с гордостью сообщила: «Сегодня я не тревожилась!», это, безусловно, стало значимым событием. Но, как говорится, без прикрас и рассказ не рассказ. Д.М. задает вопросы, уточняя детали и выстраивая проработанную историю.

Д.М.: Как дела, Морин? Как прошел твой день без Тревоги? Ты велела ей исчезнуть?

(Здесь мы намеренно пишем название проблемы с большой буквы, как будто это имя собственное. В нарративной терапии проблемы персонифицируются и с ними обращаются, как будто у них есть свои мотивы. Подробнее об этом – в главе 3.)

Морин (твердо): Я решила, что сегодня буду счастливой.

Беверли: Правильно, милая. Ты мне это сказала, как только проснулась, правильно?

(Морин согласно кивает и кажется довольной этим достижением.)

Только теперь начинает разворачиваться история. Мы следуем за цепочкой событий, в которой однажды утром девятилетняя девочка открыла глаза и, пока Тревога не успела овладеть ею, сказала маме, что собирается быть счастливой. В течение дня она так себя и вела, и в результате Тревога ее не тронула, просто не решилась. Но любая история, которую следует рассказать, требует внимания к деталям. Вопросы Д.М. помогли пробудить воображение: «Я правильно тебя услышал, Морин, ты решила сегодня утром быть счастливой? Именно поэтому Тревога не смогла добраться до тебя?» Как только Морин отвечает утвердительно, следуют другие вопросы, такие как: «Морин, значит ли это, что, когда ты принимаешь какое-то решение, все идет так, как ты задумала, а не так, как хочется Тревоге?» И: «Можешь рассказать побольше о том, что ты готова сделать, когда приняла какое-то решение?» И еще: «То, как ты помогла своей сестре Энн, когда она беспокоилась из-за школы, похоже на то, что ты сделала сегодня?» Последний вопрос предполагает, что в багаже у Морин уже есть этот талант.

Представьте, какое удовольствие доставляли Морин вопросы, которые ставили ее выше проблемы и давали возможность относиться к себе как к главному герою, а не томиться в роли неопытного путника, не умеющего ориентироваться на местности, а потому действующего по указке взрослых и постоянно сбиваемого с пути проблемами. Но мы забегаем вперед. Чтобы выпекаемая история получилась пышной, нужно больше времени, усердия и терпения. А иначе при любом развитии сюжета историю может постигнуть та же судьба, что и бисквит, если поторопиться с замешиванием или слишком рано открыть духовку, – он попросту опадет. Неспособный выдержать тяжесть проблемы, любой вывод, к которому пришли вначале, впоследствии будет значить немногим больше, чем пустая болтовня.

История и перспектива

Как только Морин отпраздновала свою первую победу, Тревога доказала, что все еще может вывести ее из равновесия. Один из способов справиться с застарелой проблемой – создать богатую описанием историю. Для того чтобы создать насыщенную описанием историю, нужно определить, как долго проблема существует. Любая почтенная проблема претендует на знатное происхождение, что еще важнее – на происхождение, полное бесславных подвигов. Просто послушайте, как беспокоится Беверли, вспоминая о прошлом: «Морин с самого начала была чувствительной. Она всегда с трудом переносила перемены, сильно волновалась. Когда я вернулась на работу, ей было труднее, чем сестре, хоть она и старше. В ту неделю, когда я начала работать, ей было трудно укладываться в кровать, она могла не спать всю ночь». Что происходит, когда мы представляем проблему как некое заклинание, вводящее Беверли (а заодно и нас, если мы будем недостаточно осторожны) в состояние беспомощности? (Мы же видим тревожный оттенок прошлых событий, несомненно повлиявших на нынешнее положение Морин.) Чары, наложенные проблемой на некоторые моменты из прошлого, теперь определяют будущее. Беверли овладевают мрачные размышления о том, что ждет ее ничего не подозревающего ребенка: «Что, если она никогда это не перерастет? Сейчас, пока я с ней рядом, с этим можно справиться, но, когда она станет старше, что она будет делать, если не научится справляться с этой проблемой?» Пока эта история разворачивалась во времени, проблема отошла в сторонку и любовалась искусной работой, напоминая любимого персонажа Морин из детской книжки «Паутина Шарлотты» (White, 1980).

Помните, как паучиха Шарлотта вплетала в свою замечательную паутину хвалебные слова – так, чтобы поросенка Уилбура, ее юного протеже, хвост крючком, признали слишком ценным для бесславной участи быть поджаренным и поданным целиком на блюде? В случае Морин, вместо того чтобы получать такие комплименты, как «чудо что за девочка», «великолепная», «блестящая» (вспомните, какими эпитетами наделяют Уилбура), она скорее получит ярлыки «слишком чувствительной», «плохо приспособленной» и «тревожной». И достопочтенные, и бесславные истории пользуются тем, что время часто достраивает реальность, вплетая свободные концы происходящего в искусно сотканное, практически фабричное полотно прошлого. Разница в том, что у проблем ткань истории не столько фабричная, сколько сфабрикованная, подделанная. Все, что нужно для подделки, – выстроенная в нужном порядке цепь событий (немного паучьего шелка) и суконный, наполненный расхожими стереотипами язык рассказчика.

С помощью историй мы путешествуем во времени. Наша цель в этой экспедиции состоит не в том, чтобы откопать бесценные реликвии прошлого (например, «расскажите мне о своем детстве») или, используя силу оракула, подтвердить уже предрешенное будущее. Скорее нам нужно обнаружить спорные территории, на которых идет борьба. Там нас ждет богатый ассортимент разнообразия сюжетных моментов, среди которых можно выбирать резко противоположные. Так ткачи используют в своем плетении контрастные нити. Иначе, когда мы сокращаем множество возможностей до единого паттерна так, будто других вариантов и альтернативных точек зрения не существует, жизнь становится однотонной, ограниченной, в прошлом и будущем не остается других возможностей (Morson, 1994). Рассказ о том, как Тревога испытывала Морин, но девочка одержала над ней верх, выступая и от лица сестры, и от своего собственного, расширяет наш взгляд на вещи, формирует образ двух противоборствующих сторон: храброй девятилетней девочки и ее достойного противника. Теперь мы можем отделить цели проблемы от целей девочки.

Мы можем задать такие вопросы, которые будут фокусироваться на двух сюжетных линиях:

• Какие у Тревоги самые любимые воспоминания из твоего прошлого?

• О каких случаях из твоего прошлого Тревога хотела бы заставить тебя забыть, хотя их важно помнить?

И вопросы, которые помогут выявить два возможных варианта будущего:

• Если бы Тревога навязала тебе свою волю, какое будущее она бы тебе уготовила?

• Если твое будущее основывается на твоих мечтах, а не на кошмарных представлениях Тревоги, каким оно может быть?

Многие говорят, что лучшее средство от преследования прошлого и предопределенности будущего – жить в моменте, однако нарратив как форма повествования заставляет нас задержаться в настоящем лишь настолько, насколько это нужно для того, чтобы сделать шаг назад, а затем шаг вперед. Истории зависят от количества времени, причем сильно. Как напоминают нам специалисты в области психологии развития Элинор Окс и Линда Кэппс, «структура, которая позволяет нам отличить один нарратив от другого, – это хронология» (Ochs & Capps, 2001, p. 18). История «уплотняется» (Geertz, 1973; White, 1997), когда мы оглядываемся на свое прошлое, по пути выбирая воспоминания определенного рода. Это особая коллекция воспоминаний, которая может пролить свет на, казалось бы, предопределенное будущее с обещанием прекрасного урожая – или неурожая (Freedman & Combs, 1996).

Хильда Линдеманн Нельсон указывает на то, как нам важно вести повествование о времени и его последствиях от первого лица: «Эти истории обращены в прошлое, они составляют мое понимание того, кем я была по отношению к ним, но в то же время эти обращенные в прошлое истории формируют мое поле действий, в котором я могу выстраивать истории, обращенные в будущее, и они будут направлять мои будущие отношения с ними» (Lindemann Nelson, 2001, p. 77). Когда мы оглядываемся назад, может возникнуть ощущение, что будущее предопределено теми событиями, которые произошли в прошлом, что такова теперь наша судьба. Однако вместо того, чтобы пытаться вообще избежать путешествий, убрать паспорта и оставаться в одном часовом поясе (как будто это действительно возможно), мы с радостью готовимся к отъезду. А если проблема претендует на то, чтобы быть нашим биографом, турагентом или гидом, мы в состоянии эту ее претензию оспорить.

Убедительность нарратива

Нарративы захватывают нас и проживаются нами. Они основа нашей идентичности. Они говорят нам, кто мы и что мы можем в жизни. Как объясняет Линдеманн, «мы относимся к себе и к другим согласно тем историям, с помощью которых мы объясняем себе, кто мы и кто они» (Lindemann Nelson, 2014, p. 49). Когда Морин предстала перед мамой, учительницей и, возможно, перед самой собой как тревожный ребенок, неспособный справиться со своей Тревогой, она оказалась в позиции обедненной идентичности и ее воспринимали по ее проблеме. Любой заслуживающий похвалы опыт, который мог бы способствовать развитию насыщенной истории, сверхъестественным образом испарялся и казался скорее призрачным, чем реальным. Когда обеспокоенные родители обращаются за помощью и в разговор включаются учителя, школьные консультанты, психотерапевты и психиатры, проблема может потребовать всего нашего внимания, но мы отказываемся предоставлять ей эксклюзивные права. Вместо того чтобы принимать проблему как родную, мы можем относиться к ней как к незваному гостю, как к чужаку, поскольку мы видим, куда она клонит и как сильно хочет нас убедить в своей точке зрения.

Беверли: Кажется, в последнее время все вызывает у нее стресс. Когда я забираю Морин из школы и она не находит меня в толпе родителей, она беспокоится, что я не пришла или что со мной что-то случилось. Накануне она подслушала, как я разговаривала с матерью, которая, как вы можете представить, сейчас не в лучшем состоянии.

Д.М.: Вы имеете в виду с тех пор, как вы потеряли отца?

Беверли: Он был моим отчимом. Он для меня всегда был больше, чем просто маминым мужем, хотя я полюбила его не сразу. Мой отец умер, когда мне было 25, так что, когда в нашей жизни появился папа Джим, я уже жила на Западном побережье. Но он всегда был единственным дедом, которого знали девочки.

Д.М.: Значит, ваша мама пережила это дважды.

Беверли: Да, и для нее это было трудно: сначала мой отец, а теперь дедушка Мо, хотя между этими событиями прошло много лет. Остались одни девочки, да, милая? (Обращается к Морин, обнимает ее.) Но мы собираемся жить долго. (Поворачиваясь к Д.М.) Вчера вечером, перед тем как лечь спать, она спросила меня, умрет ли бабуля.

Д.М. (обращаясь к Морин): Сейчас Тревога сильна?

Морин: Да.

Беверли: Она чувствительная. Я ей сказала, что бабуля сейчас очень переживает. (Поворачивается к Морин.) Но твоя бабушка сильная. (Поворачиваясь к Д.М.) Они с бабушкой очень близки, несмотря на то что моя мама живет в Чикаго. Они переписываются в интернете, общаются в «Скайпе», и этой весной мы снова собираемся в гости. Мо очень волнуется.

(Несмотря на то что нам еще предстоит узнать, что именно Тревога затрагивает в Морин, не очень ясно, что именно тревожит – возможно, это связано с отношениями с бабушкой. Непонятно, подойдет ли это волнение для развития истории. Мы никогда не знаем наперед, в этом-то и удовольствие ведущего.)

Д.М.: Морин, ты волнуешься перед встречей с бабушкой больше, чем мама и сестра?

Морин: Да.

Д.М.: Ты можешь мне сказать почему, можешь предположить, почему перед поездкой в Чикаго ты волнуешься больше всех в семье?

Морин: Я не знаю.

Д.М.: Потому что ты любишь летать в самолете, любишь путешествовать? Чикаго – твой любимый город или ты скучаешь по бабушке? (Предлагает разные возможности, пытаясь подтолкнуть Морин к размышлениям.)

Морин: Я скучаю по бабушке.

Д.М.: Беверли, сильные чувства Морин к бабушке – так проявляется ее чувствительность? (Д.М. пытается понять, оставила ли Тревога хоть каплю возможности интерпретировать чувствительность Морин не как уязвимость, а как-то иначе?)

Беверли: Ну конечно!

Д.М.: Я подумал, не в этом ли причина. Вы можете рассказать больше о чувствительности Морин? Какой она была, прежде чем появилась Тревога?

Беверли: Боже… Первое, что приходит на ум, – то, как она всегда обо всех заботилась, особенно о сестре.

Д.М.: Можете ли вы рассказать побольше о том, как она заботилась об Энн?

Беверли: Энн младше, чем Мо, но ненамного. У них разница в возрасте всего 19 месяцев. Мы хотели, чтобы они были близки. Все эти истории о том, как старшие сестры ревнуют, когда рождается малыш, особенно так быстро, не про нас. Морин любила Энн с первого дня.

(Мы проверяем сюжетную линию, которая помогла бы нам представить Морин с другой стороны.)

Беверли продолжает рассказывать истории, иллюстрирующие нежные чувства, которые Морин испытывала к младшей сестре.

Беверли: Она в ней с первого дня души не чаяла. Когда я пела младшей дочке, Морин пела со мной, когда еще не знала слов. Она очень старалась. Мы вместе за ней ухаживали, правда?

Морин: Угу.

Д.М.: Может, Тревога взяла верх над чувствительностью Морин в последнее время? Может, до того как она появилась, вы думали о чувствительности Морин иначе? (Заглядывает в прошлое – возможно, там найдутся элементы предпочитаемого нарратива.)

Беверли: Да, тогда я думала, что это дар (кажется задумчивой).

Д.М.: Дар? Если этот дар предназначался не для Тревоги, тогда для чего он может быть предназначен? (Отделение Тревоги от чувствительности освободило место для новой истории.)

Беверли: Для любви! (Начинает плакать.)

Д.М.: Почему у вас на глазах появляются слезы, когда вы озвучиваете, что Морин одарена способностью любить? (Этот вопрос нужен для того, чтобы помочь Беверли сделать следующий шаг и продолжить создавать насыщенное повествование, а еще он нужен, чтобы Морин получила подтверждение ценности своего дара.)

Беверли: Да, именно так – способность любить. Она моя особенная девочка. (Беверли смотрит на дочь с любовью.)

Д.М.: Морин, у тебя есть способность любить? (Этот вопрос предназначен не только для того, чтобы воздать должное Морин, но и для того, чтобы дать ей возможность подумать, подходит ли ей это описание.)

Морин: Да. (Кажется, гордится этим, хотя отвечает скромно, как ответило бы большинство в такой ситуации.)

Д.М.: У тебя хорошо получается любить бабушку и сестру?

Морин: Да, хорошо!

Д.М.: А как ты это объясняешь? Что ты об этом думаешь? Как у тебя получилось так хорошо любить?

Морин: Это все из-за времени, в которое я родилась.

Д.М.: Что это значит? (Кажется, Д.М. удивлен.)

Морин: Я родилась незадолго до дня святого Валентина, так? (Смотрит на маму.)

Беверли (с улыбкой.): Так и есть. Десятого февраля. Она родилась в неделю святого Валентина.

Д.М.: Тебе с самого начала была дана любовь?

Морин: Я знала, как любить, еще до своего рождения.

(Теперь эта история начинается еще раньше. Д.М. размышляет, можно ли продлить эту сюжетную линию до Беверли и других любящих членов семьи так, чтобы эта история стала частью жизни семьи. Это еще предстоит выяснить.)

С помощью вопросов Д.М. и свидетельства Беверли теперь пролит свет на то, что раньше было в тени.

Почти так же, хотя и гораздо меньшим объемом слов, восьминогая защитница Уилбура ткачиха Шарлотта смогла положить начало истории о необыкновенном поросенке, пробуждая фантазию у всех, кто с ним встречался (White, 1980). Люди прибывали из далеких краев, чтобы поглядеть на знаменитого поросенка, и стояли, завороженные, глядя то на Уилбура, то на паутину, то снова на Уилбура. Слова Шарлотты уносили посетителей в другой, поразительный мир. Когда Уилбур сидел у всех на виду под паутиной Шарлотты, в которую она вплела хвалебные слова о нем, он тоже вдохновился нарождающейся историей и увидел новые возможности: увидел, каким поросенком он может стать. Гости, посещавшие ферму, и те, кто бывал там каждый день, были если и не очарованы, то по крайней мере склонны чувствовать «таинственное в обычном» (Faris, 2004, p. 46). Такова сила историй.

Стоит повторить, что мы очень заинтересованы в знакомстве с проблемами. Мы хорошо понимаем, что, если их игнорировать или предоставить самим себе, проблемы будут только счастливы скрываться и сеять хаос в жизни детей и их семей. Проблемам нужно уделять внимание, но оно не должно быть безраздельным. Это не означает отрицать их вклад или игнорировать их склонность устраивать беспорядок – об этом мы подробнее поговорим в главе 3.

Детали

Нарративы основываются на жизненном опыте, независимо от того, насколько точно он вспоминается. Наш рассказ о прошлом неизбежно полагается на память, а память всегда фрагментарна и субъективна (Bruner, 2004). Мы можем чувствовать непреодолимый соблазн, особенно когда пересказываем спорные события и говорим о своей роли в них, настаивать на том, что все однозначно (например: «Это не то, что я сказал, и я не так говорил!»), но наш слушатель с большой вероятностью будет нам возражать. Как бы ни было соблазнительно взять на себя роль объективного наблюдателя, ни у кого из нас нет этой сверхъестественной способности.

Нарративы не просто весьма субъективны, они еще и очень избирательны. Они не включают весь пережитый опыт. Это было бы громоздко и включало бы такие подробности, что рассказ об одном дне легко занял бы сотню страниц, как это продемонстрировано в рассказе о дне Леопольда Блума, антигероя в «Улиссе» Джеймса Джойса (Joyce, 1986). На самом деле бывает, что человек приходит к концу дня всего лишь с небольшим набором деталей, сохранившихся в том или ином виде «для отчета». Так функционируют нарративы, согласно которым мы живем, – неважно, служат ли они предпочитаемым или проблемным историям. В любом случае нарративы получаются прочными не благодаря их исчерпывающей детализации, а благодаря тщательному отбору деталей. Дэвид Карр объясняет, как избирательное формирование возникающего нарратива при ограничении широты тематики в конце концов придает ему ту концентрацию, которая нужна каждому рассказу, чтобы стать связным: «Всякий посторонний шум и помехи удаляются. Выбор производится из всех событий и действий, в которых может участвовать герой, и только небольшое их количество попадает в рассказ. В жизни же, напротив, все остается на своих местах вместе с помехами и шумом» (Carr, 1986, p. 123).

Нарративы возвращаются. Эффективнее всего они организуются согласно конкретной теме (например, непоправимый ущерб, некомпетентность, подлость, доброта, героизм, отвага, патология), собирая те моменты сюжета, которые подходят друг другу. Как только идея существования у Морин дара чувствительности снова попала в поле зрения (благодаря воспоминаниям о ее переживаниях и действиях, например о ее любви к бабушке или о том, как она всю жизнь заботилась об Энн), этот нарратив встал в один ряд с нарративом, привнесенным проблемой. Именно так мы сохраняем чувство собственного достоинства и ценности у ребенка, когда проблема перестает быть единственной темой, которая имеет право быть раскрытой.

Здесь стоит провести различие между теми ограничениями, которые «служат проблемам» (и уводят детей в замкнутое пространство – такие истории словно бы высечены из камня, а авторские права на них принадлежат проблемам), и теми ограничениями, которые создают рамки для насыщенного, хотя и концентрированного развития истории. Мы стараемся оживить те нарративы, которые оставляют место для признания особенных способностей ребенка. В истории, где основной сюжетной линией была способность любить, Морин имела возможность полнее ощутить жизнь даже в тех случаях, когда появлялась Тревога. Теперь она не ограничена рассказом о девочке с тревожным расстройством, а получает доступ к конкурирующему нарративу о девочке, чья чувствительность, хотя и приносит иногда страдания, крепка и достойна признания. Отсюда, с этой точки, открывается новый вид: да, к Морин по-прежнему приходит Тревога – в конце концов, жизнь сурова, – но Морин не теряет равновесия, она оказывается устойчивой.

Интрига

Нарративные терапевты разграничивают чисто нарративный интерес к развитию сюжета и освященную веками терапевтическую технику рефрейминга (Watzlawick, Weakland & Fish, 1974). Мы не одинокие рассказчики. Если бы это было так, мы бы сложили свою историю и единственной нашей трудностью было бы донести эту историю до семьи. Мы бы в одиночку конструировали нарратив, иллюстрирующий таланты терапевта. Тогда мы бы стали не просто необходимы, мы заняли бы центральное место.

Вместо этого мы стараемся сделать так, чтобы оказаться «не в центре, но при этом оставаться влиятельными» (White & Morgan, 2006). Наше влияние – хотя оно, несомненно, необходимо в творческом процессе – отводит ведущую роль детям в союзе с членами их семей. Мы пробуждаем воображение и расширяем пространство возможностей, но никогда не наполняем его, не определяем, пусть мы и умеем делать это тактично, в каком направлении ребенку лучше двигаться. В результате мы не знаем и не хотим знать заранее, что произойдет дальше. Представьте рассказ, в котором и герой, и сюжет знакомы с самого начала и события, хотя они еще не случились, легко предсказать, а их исход едва ли вызывает сомнения (вспомните, например, мультфильмы Диснея или приключенческие блокбастеры). В таком случае терапевт превратился бы в экстрасенса. Фактически терапевт рассказывал бы семье, ввергнутой проблемой в ужас, что ожидать стоит того-то и того-то, таким образом он снимал бы напряжение, лишал бы рассказ интриги, а креативный процесс – смысла.

Есть мнение, что в области непосредственной практики смысл важнее, чем интрига, но мы оставляем место для театрального действа, полагая, что в жизни-драме, непредсказуемой, с крутыми поворотами сюжета, больше силы, чем в жизни, представляющейся простой и хорошо знакомой. Если сюжет проявляется только по мере продвижения и есть ощущение, что события могут увести нас в любом направлении, рассказ оживает. Гари Саул Морсон объясняет, что «творческий процесс обычно не выглядит как прямой путь к цели, а представляет собой серию импровизаций, ложных зацепок, потерянных и обретенных шансов, перебор новых идей и ревизию старых» (Morson, 1994, p. 24). Невозможно было предвидеть, что Тревога присвоит чувствительность Морин и что способность любить вдохновит ее продолжать борьбу. Как мы скоро увидим, Морин определила условия, по которым будет жить и любить согласно собственному моральному кодексу.

Истории становятся лучше тогда, когда происходящие в них события важны и меняют ход сюжета таким образом, что его развитие невозможно предсказать, хотя все очень органично и вполне можно себе представить. Это не означает, что ограничений в истории не существует, они дают необходимые рамки, формируют повествование, делая его связным. А иначе мы можем обнаружить, что рассказываем не цельную историю, которая по мере развития сюжета становится особенной, неповторимой, а фрагменты историй, которые представляют собой не что иное, как разрозненные, не переплетенные друг с другом нити. Именно поэтому мы следуем сначала за одной нитью повествования, потом за другой, начинает вырисовываться какой-то узор, но мы все еще не знаем какой – рисунок узора остается на усмотрение ребенка. Мы не можем предугадать, какой вид все это примет в конце концов – вот в чем интрига.

Поиск смысла

Мы приглашаем молодых людей к размышлению. Недостаточно просто сказать, что нужно сопротивляться Гневу, потому что обычно считается, что это более разумный ответ. Нам важно понимать мотив этого сопротивления. Мы стараемся спрашивать не только о том, что именно человек делает, чтобы сопротивляться Гневу, как будто для этого достаточно просто иметь правильные, с точки зрения других людей, принципы. Если бы мы принимали как данность следование правильным принципам, это привело бы нас к тому, что мы бы предписывали детям быть уравновешенными, продуктивными, прощающими, сотрудничающими, внимательными, тактичными, уважающими других. Лев Выготский давным-давно предупреждал, что «прямое научение понятиям всегда оказывается фактически невозможным и педагогически бесплодным. Учитель, пытающийся идти этим путем, обычно не достигает ничего, кроме пустого усвоения слов, голого вербализма, симулирующего и имитирующего наличие соответствующих понятий у ребенка, но на самом деле прикрывающего собой пустоту» (Vygotsky, 1986, p. 150⁴). Гораздо больше значит включенность ребенка, который задумывается о своем месте в мире, о том, что ему еще предстоит узнать, и об опыте познания на грани досягаемости. Мы задаем вопросы, которые призваны сделать явными ценности, а не донести их до ребенка. От нас можно услышать такие вопросы:

– Если Гнев поможет тебе отомстить обидчику, то почему бы к нему не прислушаться?

– Если взрослые говорят, что надо сначала подумать, а потом делать, а Гнев говорит, что надо сначала действовать, а потом думать, что бы ты сказал себе, думая и действуя? Почему?

Молодым людям нечасто задают такие вопросы, поэтому, возможно, сначала они растеряются, но, если мы будем настойчивы, они смогут вскоре осознать, что у них есть кое-какие права (например, право думать по-своему). Тогда они смогут получить удовольствие от того, что включены в процесс и в состоянии делать собственные выводы. Подобного рода интервью – настоящее расследование, строится оно на том, что у детей есть представления о моральных обязательствах, свои взгляды и переживания на этот счет. Разворачивающаяся история становится предметом личного интереса. Шерил Маттингли говорит нам: «Терапевтический сюжет возникает в некотором промежутке, пространстве желания, созданном дистанцией между героем и тем, где ему хочется быть» (Mattingly, 1998, p. 70).

Следующие и подобные им вопросы предназначены для того, чтобы дети смогли сформулировать собственное мнение:

– Если бы Жадность могла указать тебе на то, что важнее всего, совпало бы это с тем, что ты сам считаешь важным?

– Как изменилась бы твоя жизнь, если бы ты оставил место для Жадности, вместо того чтобы делать, как говорят другие, и отказаться от нее?

Детям может быть трудно задумываться о таких вещах, или их может сбивать с толку опыт обучения, основанного на соблюдении требований. Предлагаемые вопросы не обязательно должны приводить к категоричным выводам. В обсуждении последствий своих решений главным героям предлагается обдумать результаты своих действий и сделать выбор, исходя из жизненно важных для них мотивов. В наших беседах эти мотивы всегда в центре обсуждения.

Позвольте кратко проиллюстрировать, что происходит, когда терапевтическая беседа организуется вокруг интересов ребенка и его права быть рассказчиком. Дальше приведен отрывок беседы на последней встрече с Беверли и Морин, обратите внимание, что от Морин требуется расширить горизонт, но не настолько, чтобы текущие вопросы оказались вне поля ее досягаемости.

Д.М.: Если бы ты могла, освободилась бы ты от своей чувствительности?

Морин: От нее невозможно освободиться.

Д.М.: А если бы ты смогла? Представь, что можешь загадать три желания. Ты бы использовала одно из них, чтобы стать менее чувствительной?

Морин: Нет.

Д.М.: А почему? Так ведь труднее?

Морин: Да.

Д.М.: Не лучше ли было бы немного меньше беспокоиться? Я имею в виду не совсем перестать, а продолжать беспокоиться, но так, чтобы Тревога не могла завладеть тобой, когда случается что-то тяжелое? (Д.М. предполагает, что на этот вопрос нельзя дать однозначный ответ.)

Морин: (Что-то бормочет; Д.М. не может разобрать что.)

Д.М.: Тебе нужна минутка, чтобы подумать?

Морин: Нет, беспокоиться лучше. (Кажется, она проверяет эту идею.)

Д.М.: Даже если иногда бывает больно?

Морин: Да, потому что, если ты больше заботишься о людях, они больше заботятся о тебе.

(Д.М. пока непонятно, насколько абстрактен этот ее вывод, так-то все проблемы легко решить.)

Д.М.: Но если ты будешь больше заботиться, каково тебе будет кого-то потерять? (Д.М. пытается выяснить, соответствует ли вывод, сделанный Морин, контексту ее реального опыта.)

Морин: Я не знаю. (Кажется, это настоящая дилемма для нее, на этот вопрос нелегко ответить.)

Д.М.: Беверли, как вам живется сейчас, когда вы потеряли сначала своего отца и теперь – Джима?

Беверли: Нелегко.

Д.М.: Морин на вас похожа? У вас в семье все заботливые? (Д.М. задается вопросом: чуткость и заботливость Морин – это наследственное?)

Беверли: Ну да, она действительно очень похожа на меня. Не самый легкий путь, скажу я вам. (При этом Беверли усмехается, но это грустный смешок.)

Д.М.: И как вы всю жизнь живете с этой чувствительностью? (Д.М. чувствует, что Беверли могла бы присоединиться к Морин и вместе с ней признать, что жить с таким даром трудно.)

Беверли: Надо подумать, не так-то легко ответить на этот вопрос.

Д.М.: Спасибо за вашу честность, Беверли. Приходится признать, что я и сам не знаю ответа.

Беверли: Думаю, если у тебя так много любви, что ты можешь ею делиться, и она распределяется между теми, кого ты любишь и кто любит тебя, а потом ты кого-то теряешь, то другие собираются вокруг тебя… Другие приходят со своей любовью. (Беверли делится частичкой накопленной мудрости.)

Д.М.: Значит, вы находите утешение в любви, даже если вы потеряли любовь или любимого человека?

Беверли: Думаю, что да.

Морин: Как тогда, когда ты хоронила папу Джима и все пришли.

Беверли: Да.

Д.М.: Морин, я хочу спросить тебя, но не знаю, честно ли задавать такой трудный вопрос. В любом случае вопрос такой: стоит ли переживать так сильно?

Морин: Да.

Д.М.: Ты можешь попытаться это объяснить? Почему это стоящее дело?

Морин: Просто так есть. Я не могу это объяснить. Переживать лучше. (Кажется, она все решила для себя.)

Д.М.: Почему стоит проявлять заботу и обладать даром чувствительности, если за это приходится платить?

Морин: Потому что у вас должна быть любовь. (Кажется, она присоединяется к тому, что сказала мама.)

Д.М.: Беверли, вы согласны с дочкой? В этом самое главное? В любви, даже если за нее приходится платить?

Беверли: Да. Она моя девочка. (Беверли смотрит на Морин с любовью, и Морин светится от гордости.)

И мать, и дочь воплощали в жизни то, что было для них важнее всего. Вопросы Д.М. открывали возможности для разговора о моральных ценностях, поскольку сама Морин пыталась найти слова для выражения того, что было ей дорого. Такое направление беседы может быть очень глубоким и, кроме того, может помочь в создании крепкой, жизнеспособной истории. Подобные истории, наша помощь и поддержка семьи могут дать детям возможность успешно развиваться, использовать свои возможности и реализовывать свои желания.

Подведем итоги

Когда сюжетная линия достигает кульминации, кто-то должен сыграть решающую роль в истории. В критические моменты часто именно родители проявляют несгибаемую волю и небывалую целеустремленность. Они могут придерживаться курса и действовать решительно. Терапевты тоже могут претендовать на лидерство благодаря своей силе убеждения, критериям диагностики и учебным пособиям по терапии, такая уж у них профессия. Когда мы наконец что-то слышим от самих детей, мы обнаруживаем, что поначалу они, как загипнотизированные, повторяют советы, услышанные ими от взрослых (например, «хорошие привычки помогут мне в будущем».) Однако дети способны на большее.

Мы сосредотачиваемся на возможностях маленьких героев и считаем, что они способны вполне достойно выполнять поставленные задачи. Наши вопросы помогают им почувствовать себя выдающимися личностями, порой мудрыми и чувствительными не по годам. Те драматические истории, в которые они вовлечены, не только проверка, но и доказательство их способностей. Эти истории дают шанс еще и улучшить эти способности. Обратившись к Морин и попытавшись понять, что она ценит больше всего, пусть даже эта цена очень велика, мы получили более четкое представление о том, с кем мы имеем дело, и о том, с кем Тревоге придется побороться. А теперь давайте посмотрим, как мы можем узнать молодых людей так, чтобы первое слово осталось за ними, а не за проблемой, с которой они пришли.

Глава 2
В поисках сильных сторон ребенка
Разговор об уникальности

Обычно к терапевту приходят не для того, чтобы сообщить кучу хороших новостей. И уж если ребенок в сопровождении одного или даже обоих родителей очутился в кабинете, значит, что-то пошло не так, особенно с точки зрения взрослых. Ребенок и сам может не считать, что все хорошо, но все-таки именно родители обозначают проблему и однажды решают обратиться к профессионалу. Они заходят в кабинет с заранее заготовленным рассказом о проблемах своих детей. Дочери и сыновья, которых они буквально тащат за собой, ощущают себя менее значимыми и неохотно плетутся следом, упорно глядя в пол или, как вариант, сканируя комнату в поисках путей отступления.

Представьте десятилетнюю Патрисию на семейной терапевтической сессии, среди взрослых, которых втрое больше. Она сидит молча, пока родители описывают ее проблему: «Она застенчивая, ей нужно научиться общаться. Когда мы забираем ее из школы, она стоит одна, а в это время другие дети друг с другом общаются. Мы пытаемся ее как-то подтолкнуть, чтобы она сделала шаг им навстречу, но в результате всю неделю до пятницы ищем, чем бы ей заняться, чтобы она снова, как всегда, не уткнулась в телевизор на все выходные». Они обозначили фокус терапии и теперь поворачиваются к дочери, чтобы она что-то добавила. Патрисия пожимает плечами. Они снова обращаются к терапевту и выражают надежду, что опыт работы с ним даст ей «необходимые инструменты», чтобы проложить путь в социальный мир.

Самих молодых людей редко спрашивают, что они думают по поводу критически важных для их жизни вопросов. Если бы это было так, они могли бы не согласиться с тем, как ситуацию описывают родители. Родители же под руководством терапевта настаивают на своем праве определять судьбу своих подопечных – конечно, не для того, чтобы их эксплуатировать, а чтобы защитить. Такой подход непреднамеренно приводит к патернализму, к опеке в обмен на лояльность, как в родительстве, так и в терапии.

И вряд ли бы дети растерялись, оказавшись на терапевтической сессии в роли протагонистов. Напротив, наш опыт показывает, что они прекрасно справились бы с этой ролью. Тем не менее предполагается, что в офисе специалиста дети находятся на заднем плане и правом решающего голоса не обладают, особенно когда речь идет об обмене мнениями и выработке стратегии. В лучшем случае их спросят последними. Этнолог Джон Уолл считает: «Дети, возможно, больше, чем любая другая группа, страдают от того, что сказанное ими заглушается тем, что говорят о них. Из всех слоев общества этот легче всего маргинализируется» (Wall, 2006, p. 537). Несмотря на доброжелательность, транслируемую терапевтом, и безграничную родительскую любовь, «дети участвуют в разговоре только наполовину… доминируют на семейной терапии взрослые» (O'Reilly, 2006, p. 564). В разворачивающемся терапевтическом диалоге мы наблюдаем следующее соотношение сил: когда люди начинают говорить одновременно, привилегии даются взрослым, а детям в них отказывают. Это на первый взгляд может быть незаметно и проявляется в распределении времени и внимания между взрослыми и детьми.

Если терапевт прерывает речь взрослого клиента, обычно он обращает на это внимание и делает это вежливо. Когда терапевт перебивает ребенка, этому не уделяют так много внимания и обычно не извиняются. Прерывание речи родителя в таком случае находится в рамках терапевтического процесса – это сигнал о том, что на сказанное обратили внимание… Невнимательность к самому факту перебивания речи ребенка, напротив, сигнал о том, что произносимое молодым человеком не так важно, это признак его более низкого статуса (O'Reilly, 2008, p. 520).

Неудивительно, что дети на сессиях не выглядят воодушевленными и им почти нечего сказать. Спросите их, где они предпочли бы оказаться, и они скорее всего скажут: «Где угодно, только не здесь!»

Если право голоса первой получает проблема

Привилегированность взрослых голосов ухудшает ситуацию, когда детей представляют в связке с проблемами, демонстрируя их самые непривлекательные качества (например: «она пугливая», «он нас не уважает», «она ворует», «он писается по ночам»). Подобного рода первое впечатление не внушает никакого трепета, не говоря уже о том, что с его помощью невозможно представить ребенка в таком свете, чтобы ему была отведена хоть сколько-нибудь важная роль в дискуссии. Впрочем, сами родители прекрасно ориентируются в этой ситуации. Они послушно докладывают, что не так с их детьми, и даже рассуждают о динамике проблемы, часто в духе современных популярных дискуссий (например: «Нам надо разобраться, что скрывается за его гневом», «Она ищет внимания, пусть даже негативного»). Они делают все, что могут, чтобы исполнить свою роль хорошо, отмечая при этом свои усилия, направленные на решение проблемы. Тут их преданность очевидна, как, впрочем, и усталость.

Вот, например, как выглядят попытки одной любящей матери исправить ситуацию и сохранить ощущение собственной компетентности, когда она делится со специалистом опасениями по поводу своего 12-летнего сына:

У него проблемы в школе. Его поймали за списыванием во время контрольной, и он стал врать учительнице, которая ему на это указала. И после этого его опять поймали; потом он прогулял урок. Это на него не похоже. Я его не так воспитывала. Слушайте, я понимаю, что он растет. Он взрослеет, становится подростком, проверяет границы. Я представляю, чего тут можно ожидать. Я предоставляю ему достаточно личного пространства. Я понимаю, что ему нужно больше приватности. Может быть, этого пространства оказалось слишком много. Наверное, я думала, что он может некоторые проблемы проскочить. Трудно быть среди тех родителей, которым нужна помощь с детьми… Но нам нужна помощь. Я действительно не знаю, что с ним происходит.

Здесь она одновременно описывает проступки сына и вполне предсказуемо пытается оправдаться и сохранить лицо, принимая во внимание то, что проблемы со списыванием и ложью будут иметь последствия не только для сына, но и для нее самой. В конце концов, разве это не ее обязанность – объяснить ему, что такое хорошо и что такое плохо?

Получается, что родители выполняют свой долг, сообщая все необходимые подробности, рассказывая семейному терапевту самое, по их мнению, важное для организации лечения и достижения изменений. Несмотря на тот факт, что родители могут не испытывать недостатка в любви к ребенку, часто они бывают вынуждены сообщать о неприятных и даже унизительных для ребенка вещах. Все это время дети сидят сложа руки, ну разве что время от времени подбрасывая возражения. Они в меньшинстве, играют второстепенную роль, поэтому их мнение звучит менее убедительно. В результате родители ощущают себя неудачниками, а дети – в лучшем случае смущенными, а то и униженными (Freeman, Epston, & Lobovits, 1977). Такое начало действительно мало способствует укреплению семейных уз любви. Какой бы ни была дистанция между родителем и ребенком, какими бы ни были их отношения до того, как они вошли в кабинет, противоречия между ними, вероятно, усилятся, когда дети услышат, как их описывают в проблемном ключе, еще и с деталями, и перед абсолютно чужим для них человеком. Дело не в том, что родитель не может описать ребенка по-другому (например, рассказать о его доброте, твердости характера, юморе, воображении, надежности). Просто подразумевается, что если человек приходит к специалисту по поводу решения проблем, то и рассказывать нужно о проблемах. Фактически все, что свидетельствует об обратном, может рассматриваться как явное отступление от темы и должно быть оставлено для визита к любящим ребенка бабушке и дедушке.

В попытках построить уважительные отношения с ребенком специалисты сталкиваются с еще одной проблемой. Помимо того, что взрослые демонстрируют неуважительное отношение к детям, особенно когда проблема достаточно серьезна, психологи натыкаются на безразличие со стороны молодых людей. Дети начинают понимать, что появляющиеся в их жизни проблемы находятся за пределами их компетентности и, следовательно, это не их забота. Как часто мы слышим в ответ на свои вопросы детское «я не знаю», как будто вопросы для них слишком сложные. Однако такие ответы могут свидетельствовать о том, что вопросы типа «Что ты думаешь, когда…» и «Что ты чувствуешь в этом случае?» отражают интересы взрослых и только еще больше отдаляют от них детей. Как бывает с любой подчиненной группой, дети в конце концов обнаруживают, что их позиция в социальной иерархии требует смирения. В результате они могут даже начать предпочитать свое подчиненное положение.

В Боготе (Колумбия) провели одно исследование, и вот что выяснилось.

Они чувствовали себя лучше, когда к ним относились скорее как к получателям знаний, чем как к их производителям, как к пассивным и подчиненным существам, чем как к умным молодым людям, способным к нововведениям и помощи в решении своих проблем. Они предпочитали, чтобы их воспринимали как людей, которые получают беспорядочные приказы просто потому, что они исходят от авторитетных лиц (Salazar, 1991, p. 58).

Мы считаем, что дети предпочитают самоустраниться, потому что ощущают на себе власть взрослых. Вслед за Мишелем Фуко мы склонны выводить причины этой пассивности из характера отношений между тем, кто наделен правом оценивать, и тем, кого оценивают: «Тот, за кем наблюдают и кто знает об этом, берет на себя ответственность за ограничение своих властных полномочий, и они неожиданно начинают играть ему на руку; он вписывает себя во властные отношения, одновременно играя обе роли; он руководит собственным подчинением» (Foucault, 1995, pp. 202–203). Молодые люди сами участвуют в собственном умалении, играя одновременно роли подчиненного и блюстителя закона. В мире, скроенном по меркам взрослых, детям приходится самим заботиться о собственном подчинении.

Прежде всего сосредоточимся на достоинствах ребенка

Теперь, понимая, почему не стоит начинать терапию с обсуждения проблем, мы сосредотачиваемся прежде всего на достоинствах молодых людей. Мы не готовы к эффективной работе ни с одной проблемой, пока не соберем хотя бы предварительные сведения о том, каков моральный облик молодых людей, пришедших на консультацию. Мы действительно хотим понимать, в чем проблема. Просто это не все, что мы хотели бы знать, и, конечно, не первое, о чем мы хотели бы услышать. Чтобы увидеть сильные стороны детей, мы начинаем интересоваться вещами, которые в другом случае могли бы показаться не имеющими отношения к делу. Когда знакомство проходит именно так, все вовлеченные в процесс стороны начинают задумываться о том, как сами молодые люди могли бы воздействовать на проблему. Прежде чем мы начнем знакомиться с проблемами, мы просим родителей представить нам своих дочерей и сыновей, рассказав, чем они замечательны: какие у них есть особые качества, что их отличает от других детей, в чем они могли бы стать образцами для подражания. Но сначала мы обращаемся к детям и говорим им примерно следующее: «Если бы я мог спросить каждого человека, с которым ты встречался, что в тебе замечательного, что эти люди могли бы мне рассказать? Ты бы хотел рассказать мне об этом сам или предпочел бы, чтобы этот рассказ начали родители?»

Почти никто из детей не хочет начинать рассказ первым. Чаще всего они колеблются и охотно отдают бразды правления в руки родителей. В них говорит не только привычка быть покорными в кабинете специалиста, но и неловкость, которую большинство из нас тоже испытывало бы, начав перечислять свои заслуги. Тем не менее обычно они охотно слушают, что скажут родители. Посмотрим, как дальше начнет развиваться разговор в кабинете, если предложить родителям и детям, например, такие вопросы:

– Что есть такого в вашей дочери, что служит вам напоминанием о том, что вы замечательная мать?

– Что есть такого в вашем сыне, что подтолкнуло бы вас похвастать им в компании друзей?

– Есть ли что-то в вашей дочери, что греет вам душу, когда вы вспоминаете о ней по дороге на работу?

– Есть ли что-то в вашем сыне, о чем вы могли бы сказать, что ваша мечта сбылась?

Мы заверяем родителей, что это не праздные вопросы, они помогут нам в дальнейшем и это нечто большее, чем лесть или «техника присоединения». Конечно, вероятнее всего, эти вопросы смогут пробудить образ любимого ребенка, но задача не только в этом. Учитывая, что в ходе сессии мы собираемся держать проблему в фокусе внимания в течение часа, мы не должны остаться перед ней безоружными. Мы даем родителям понять, что достоинства, выявленные в ходе этого разговора, в ближайшем будущем и в дальнейшем будут играть важнейшую роль при любом столкновении с проблемой. Часто выявленные именно при первом знакомстве замечательные качества ребенка воплощаются в наиболее жизнеспособных стратегиях сопротивления проблемам. Эти достоинства, кажется, обладают большим запасом жизнестойкости при обращении к проблеме, чем интервенции, внесенные в учебники.

Знакомство с детьми, основанное прежде всего на их замечательных качествах, позволяет достичь многих целей:

• Опровергнуть представление о том, что дети – пустые сосуды, которые можно наполнить своими представлениями.

• Дать детям понять, что они полноправные члены команды и что на них рассчитывают.

• Признать, что таланты детей значимы для терапевтической работы.

• Задокументировать то, что для детей важно, тем самым приближая их к цели терапии.

• Увеличить шансы на победу в противостоянии с проблемами.

• И самое главное – позволить участникам процесса спуститься вниз по кроличьей норе в Страну чудес, где дети способны почти на все.

Кроме того, признание детских талантов позволяет родителям:

• Восстановить собственное достоинство, которое наверняка оказалось под угрозой, когда им пришлось описывать самое худшее касательно своих дочерей, сыновей и себя самих.

• Установить связи между поколениями, обратить внимание на то, что ребенок часто наследует замечательные черты от родителей, близких и дальних предков, впитывает вместе с культурой, из которой происходит семья.

• Возродить игровой, творческий подход и юмор, которые, возможно, были истощены мертвящей серьезностью, часто сопровождающей наступление проблем.

• И самое главное – последовать за детьми вниз по кроличьей норе в Страну чудес.

Пример начала работы

Д.Э. позвонила Одри, мать двенадцатилетней Франсин, пережившей насилие со стороны старшего двоюродного брата, когда она была совсем маленькой. Одри рассказала, что она пыталась помочь дочери и сохранить отношения с ней, но в последнее время все ее усилия не приводят ни к какому результату. Дополнительным поводом для беспокойства Одри стало то, что Франсин начала набирать вес. Она всегда была «крупной девочкой», и это никогда не беспокоило Одри. Но Франсин, кажется, «все больше и больше отворачивалась от людей и разворачивалась к еде». Дома она уединялась в своей комнате и почти не выходила. Франсин, казалось, стала относиться к миру все более настороженно, в школе держалась от всех в отдалении, не поддерживала старые связи и не заводила новых и, когда ее спрашивали о друзьях, отвечала, что дружба ее больше не интересует. Это была драматичная перемена, потому что ей всегда были интересны люди. «А теперь, – тревожилась Одри, – как будто она разочаровалась в жизни». Несколько лет назад Одри водила Франсин на прием к психотерапевту, когда вскрылся факт абьюза, и потом еще раз, недавно, к врачу, потому что Франсин «слишком много ест». Тревога Одри только усиливалась по мере того, как Франсин толстела, несмотря на консультации врача. Тревога дошла до крайней точки, когда Одри обнаружила, что Франсин тратит время (и деньги матери) на секс по телефону. Обо всем этом она сообщила Д.Э. перед первой встречей.

Когда они собрались для первой беседы, прежде чем было произнесено хоть слово, Д.Э. взглянул на Франсин и понял, что она приготовилась к самому худшему. Конечно, без знания о замечательных качествах Франсин, которые послужат ресурсом в работе, Д.Э. пришлось бы намного труднее.

Д.Э.: Вы не против, если мы начнем этот разговор совсем не так, как вы обе, возможно, ожидаете? (И мать, и дочь кажутся встревоженными.) Франсин, мне бы хотелось, чтобы ты или твои самые близкие люди охарактеризовали тебя с лучшей стороны. Я бы хотел узнать, в чем твоя уникальность, в чем тебе нет равных?

Одри: Это не то, чего я ожидала. (Она вроде удивлена, но не кажется недовольной.)

Д.Э.: Ну вот что я думаю. Я должен признать, что проблема, какой бы они ни была, не дура. И если мы собираемся с ней справиться, нам нужно объединиться. Но прежде чем мы сможем это сделать, мне хорошо бы узнать, какими несравненными качествами обладает Франсин. Так мы все сможем увидеть, что есть в арсенале Франсин, и придумать, как мы могли бы это использовать в борьбе с проблемой.

Д.Э. намерен в ближайшем времени познакомиться с проблемой получше, но сначала он хочет сосредоточиться на создании для Франсин безупречной репутации. Как только выяснится, какими достоинствами она обладает, с определенной степенью уверенности можно сказать, что к любым проблемам можно будет подступиться, какими бы пугающими они ни казались в начале терапии. Но, кажется, подозрения Франсин не ослабевают.

Д.Э.: Франсин, тебя не смутит, если я прямо спрошу, что в тебе замечательного?

(Франсин ничего не говорит, но по выражению ее лица ясно, что, скорее всего, она действительно смущена. Редко бывает, чтобы молодая особа или кто другой в подобном случае повел бы себя как собственный пиарщик или пресс-секретарь.)

Д.Э.: В таком случае ты будешь не против, если я спрошу у твоей мамы, что в тебе исключительного?

Франсин: Мне все равно. (Хотя она демонстрирует безразличие, по крайней мере, она немного вовлекается в процесс и воздержалась от косых взглядов в сторону матери, что могло отвлечь ту от рассказа об уникальности Франсин.)

Д.Э.: Одри, если вы согласны, начните, пожалуйста, рассказывать о тех чудесных качествах Франсин, о которых, по вашему мнению, мне важно знать?

(По контрасту с усталостью, которую Д.Э. заметил во время первого телефонного разговора, Одри, похоже, испытывает облегчение и, кажется, рада возможности встать на защиту дочери. Она смотрит на Д.Э. с надеждой.)

Д.Э.: Если бы мы с Франсин потерпели кораблекрушение и оказались на необитаемом острове, за что бы я начал ее уважать, в чем мог бы на нее положиться все то время, пока мы будем находиться в обществе друг друга без связи с остальными людьми? Одри, за что бы я зауважал Франсин? (Д.Э. описывает драматическую сцену, в которой были бы востребованы навыки Франсин.)

Одри: Хм. Я думаю, что она будет честной в дележке, что бы ни пришлось разделить между вами. (Она с готовностью рассказывает о том, как Франсин важно быть справедливой.)

Д.Э.: Значит, если у нас, допустим, только одна коробка припасов, она разделит их со мной и не заберет все себе?

Одри: Несомненно.

Д.Э.: А что именно привело ее к принятию справедливости как ценности? (Д.Э. пытается проследить историю возникновения интереса Франсин к справедливости.)

Одри: У нее очень четкая позиция по поводу того, что она считает справедливым.

Д.Э.: Это справедливость, которую можно выразить принципом «правосудие одинаково для всех» или «я отстаиваю то, что важно для меня, а ты иди и поборись за свою правду»?

Одри: Это скорее справедливость для всех, включая ее.

Д.Э.: Значит, если к кому-то из детей относятся плохо, она заступится за этого ребенка, она не согласится с несправедливостью?

Одри: Я видела, что она так и поступала. И кто бы это ни был, она его не бросит. (Хотя, возможно, те события, о которых ведет речь Одри, происходили давно и прошло уже некоторое время с тех пор, как Франсин предстала перед Одри в этом свете, сейчас глаза Одри заблестели.)

Д.Э.: Люди на нее полагались?

Одри: Да, в прошлом полагались.

Д.Э.: Франсин, тебе что-то откликается – репутация человека, стремящегося к справедливости и честности в отношениях с людьми? Ты согласна с тем, как тебя описала мама?

Франсин: Да… вроде того. (В ее голосе звучит недоумение, но, повернув голову к Д.Э., она смотрит на него с явным любопытством.)

Д.Э.: Почему бы просто не позаботиться о том, чтобы получить свою долю? Зачем беспокоиться о других? Ты слышала выражение «Каждый сам за себя»?

Франсин (с сарказмом): Каждый? Я не каждый, я каждая!

Д.Э.: Конечно. Ты примешь мои извинения?

Франсин (с кривой улыбкой): Хорошо.

(Д.Э. не собирается на этом останавливаться. Он хочет добиться уточнения прозвучавших утверждений о справедливости девочки, вызвав к жизни историю, ярко иллюстрирующую это ее качество.)

Д.Э.: Одри, не могли бы вы рассказать мне какую-ни-будь историю, в которой Франсин проявила свою справедливость? Когда я это услышу, я начну понимать, как она это делает.

Одри (щурится и смотрит вверх, как будто что-то ищет): Хорошо… (Медленно начинает.) Это было сразу после ее дня рождения, семь лет… Может, через одну-две недели. Она была на дне рождения у другой девочки. У них была пиньята, а одна из девочек, кажется, пришла поздно. В общем, к тому времени, как она появилась, все конфеты оттуда уже достали и там вообще мало что осталось. (Теперь смотрит на Д.Э. и кажется полностью погруженной в воспоминание.) Франсин была единственным ребенком, предложившим ей собственную маленькую кучку. Она прямо подошла к ней и протянула несколько конфет. Пара родителей убедила своих детей сделать то же самое, но я никогда не забуду, что Франсин была единственной, кто просто встал и подошел к этой девочке. Ей не надо было подсказывать.

Д.Э.: Одри, а сколько примерно детей было на празднике? Ты помнишь? Немного или прямо много? (Д.Э. предполагает, что там могло быть много детей, значит, поступок Франсин еще удивительнее.)

Франсин: Нет, детей было много! Весь мой класс и еще другие дети. (Франсин заявляет это с явной гордостью, в первый раз вступая в разговор без подсказки, возможно осознав, какое почетное место ей отведено.)

Д.Э.: Франсин, почему ты это сделала? Почему поделилась конфетами из своей горстки, если тебя никто не заставлял? В конце концов, все знают, что конфеты для детей – это как золото для взрослых. (Д.Э. хочет узнать больше о том, почему Франсин так интересует справедливость, и одновременно помочь ей прояснить для себя самой, что для нее значит принцип справедливости.)

Франсин: Это было несправедливо. У нее совсем не было конфет. (Франсин кажется полностью включенной в разговор, возможно потому, что теперь ей все меньше кажется, что ее достоинство может быть задето.)

Д.Э.: Франсин, как бы ты объяснила, что для тебя справедливость? Это твое убеждение? Желание? Надежда?

Франсин: Это мечта.

Д.Э.: В самом деле? Это мечта? Что значит «это мечта»? Я хочу, чтобы ты знала: мне ужасно интересно будет услышать твой ответ. (Теперь, в свою очередь, озадачен Д.Э.)

Франсин (совершенно искренне): Если все со всеми будут справедливыми, это как будто мечта сбудется.

Одри: Я показывала ей речь Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта». Ты это имеешь в виду? (Одри приходит на помощь Д.Э. и Франсин, располагая сказанное в контексте.)

Франсин: Ага.

Д.Э.: Вы это недавно смотрели?

Одри: Может, пять-шесть месяцев назад.

Д.Э.: Ты помнила об этом все это время, Франсин?

Франсин: Да. (Она светится от гордости, но все еще довольно сдержанна.)

Д.Э.: А что, если ты живешь в мире, где люди не всегда бывают справедливыми и добрыми?

Франсин: Все равно нужно стараться быть справедливой! (Она заявляет это очень убежденно.)

Д.Э.: Трудно быть справедливой в мире, который иногда бывает несправедливым?

Франсин: Да. (На миг она кажется подавленной.)

Д.Э.: Кто думает так же, как и ты, или как-то похоже? (Ищет партнеров, которые разделяют ее позицию.)

Франсин: Моя мама. (Смотрит на Одри, которая великодушно подтверждает поддержку легким кивком головы.)

Одри: Верно. Я с тобой. И Мартин Лютер Кинг душой с нами. (Улыбаются и кивают друг другу.)

Д.Э.: Франсин, почему это стало твоей мечтой? Почему ты не мечтаешь о том, чтобы стать знаменитой или чтобы у тебя было все, чего только пожелаешь?

Франсин: Потому что я не эгоистка.

Д.Э.: А вот это мне интересно. Почему нет? Почему бы не быть эгоисткой? Ты этого, наверно, не знаешь, но был такой очень модный в свое время фильм, назывался «Уолл-Стрит», и там главный герой говорил: «Жадность – это хорошо! Жадность – это правильно!»

Франсин: Жадность – это нехорошо. Жадность – это мерзко.

Д.Э.: Это правда? (Д.Э. впечатлен тем, как она догадалась изменить фразу.)

Франсин: Это правда! (Утверждает это твердо.)

Одри: Ого! (Утирает слезы с глаз.)

Д.Э.: Одри, что вас так тронуло?

Франсин: Приятно видеть у нее такой настрой. Давно такого не было.

Д.Э.: Проблема попыталась отнять у Франсин ее настрой?

Одри: Несомненно.

Д.Э: Какой бы ни была проблема, Франсин, скажи: она честно играет? У нее есть мечта или она добивается своей выгоды, невзирая на твои желания? Будет ли для нее иметь значение, что ты мечтаешь о справедливости уже несколько месяцев, после того как вы с мамой посмотрели речь Мартина Лютера Кинга, и мечтала о справедливости еще раньше, когда тебе было семь лет, и на дне рождения ты одна была за справедливость, а может, ты и раньше об этом мечтала? (Ответы на эти вопросы станут базой для формирования достойного описания идентичности. Оно будет основано на свидетельских показаниях Одри и на собственном вкладе Франсин.)

И уже теперь Д.Э. готов перейти к проблеме, чувствуя, что процесс превращения Франсин в нечто большее, чем жертва абьюза, уже начался. Посмотрите, каким потенциалом обладает стратегия представления ее как двигателя изменений, а не как одинокой и ущербной девочки. Последнее потребует объединить усилия окружающих вокруг Франсин, а с ней самой неизбежно будут обращаться как с хрупкой вещицей. Все это выглядит совсем иначе, когда выясняется, что она – человек, который хочет для всех справедливости, что она хранит мечту Мартина Лютера Кинга и живет прежде всего ради своей цели, даже если неизбежно встречает на пути препятствия. Конечно, заранее мы не можем знать точно, как сложится ее жизнь. Но мы можем предположить, что представление о себе как о человеке нравственном, которое накладывается поверх разговоров об абьюзе и его последствиях, даст ей больше шансов в борьбе за жизнь.

Разговор об уникальности: как организовать

Разговор об уникальных качествах молодых людей – необходимая прелюдия к работе с проблемами, однако эта задача может оказаться весьма непростой, особенно когда взрослые хорошо осведомлены о том, как проходит терапия. И все же искреннего интереса терапевта к этому разговору часто бывает достаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Далее мы обозначим шаги, которые помогут направить процесс, а также уверить родителей, что мы заняты делом – готовимся к появлению на сцене проблем, которые их беспокоят.

– Предупредите родителей, что на 20–30 минут нужно будет отложить любое обсуждение волнующих их проблем. «Я знаю, что вы пришли, чтобы поговорить о серьезных вещах, касающихся вашего ребенка, и я уверен, что к ним мы сегодня перейдем. Но прежде чем мы приступим к разговору о проблемах, я хотел бы предложить обсудить нечто другое».

Это должно заинтриговать родителей и подготовить их к неожиданному разговору. Часто они более чем охотно и даже с облегчением воспринимают информацию о том, что им не придется начинать беседу с негатива или с постановки диагноза, часто любительского.

– Предложите родителям или опекунам представить ребенка, рассказав о его достоинствах. «Расскажите мне, пожалуйста, о том, чем ваш ребенок прекрасен, в чем его талант, уникальность, каковы его самые ценные качества, такие качества, которыми я мог бы восхищаться, знай я его подольше, и которые могли бы помочь ему справиться с проблемой».

Если преподносить это не торопясь, то у родителей будет шанс перейти к размышлению и сосредоточиться на том, что могло ускользнуть от их внимания. Чаще всего они бывают рады возможности говорить о своих детях хорошее и снова почувствовать себя любящими родителями. Хотя редко бывает так, что родители или опекуны не рады возможности поговорить о своих детях, не помешает немного подбодрить их: «Я обещаю, что это будет не зря и, что бы это ни было, мы используем это, когда начнем обсуждать проблему».

– Попросите родителей рассказать одну-две истории, которые проиллюстрируют достоинства ребенка (например: «он добрый» или «она никогда не пропустит гол»). «Когда вы будете описывать Джона, расскажите, пожалуйста, историю, которая поможет мне лучше понять, что вы имеете в виду, когда говорите, что он добрый».

«Можете ли вы рассказать мне такую историю, чтобы в ней ярко проступал юмор Авы? Чтобы я увидел это ее качество и понял, что вы подразумеваете, когда говорите, что у нее хорошее чувство юмора».

Мы часто просим привести в пример характерные истории, чтобы начать включать их в повествование. Чтобы проверить, насколько точно мы поняли, что имеет в виду рассказчик, мы можем обобщить сказанное. Обобщение к тому же помогает поддерживать динамику разворачивающегося рассказа: «Я думаю, что начинаю понимать общую картину. В этой истории схвачена суть ее таланта находить смешное во всем. Если бы Ава в нужный момент не сказала: “Ну, по крайней мере, сегодня вечером собака не будет голодной”, у вас слезы бы просто рекой текли. Но вместо этого вы до слез смеялись. И не только вы. Вся семья просто каталась от смеха, включая дядю Рика, который никогда ни над чем не смеется. Так все было? Ава, ты согласна с тем, что рассказала твоя мама? Она правильно говорит, что ты “юморная от природы”? Это правда, что ты всегда шутишь в подходящий момент?»

На этом этапе беседы молодые люди нередко проявляют большую заинтересованность и включаются в разговор. Они могут поближе пододвинуть стул, выпрямиться и вступить в разговор так, как будто их из статуса пассажиров повысили до положения второго пилота или даже пилота-инструктора. Мы с готовностью принимаем их вклад в беседу и реагируем, расширяя запрос и все больше оживляя сочиняемую историю. В ходе рассказа их отношение меняется, их больше не сдерживают условности этикета и страх, который они могли чувствовать до этого.

– Прослеживайте развитие у ребенка тех качеств, которыми родители восхищаются. «Когда вы в первый раз заметили способность Оливии приходить в себя после трудностей? Если бы мы могли отправиться в путешествие назад во времени, какие моменты в прошлом мы бы посетили, чтобы увидеть ранние проявления этого дара? Какими были первые признаки того, что Оливия умеет восстанавливаться после того, как что-то выбило ее из колеи? Может, это было еще до того, как она пошла в школу?»

Так же как и проблемам, великолепным чертам нужно иметь долгую историю, чтобы получить легитимность (например: «Она всегда была трудным ребенком. Младенцем она все время орала, часто без особой причины»). В общем, исследование чудесных черт – это детективная работа. Свидетельства их первого появления могут быть скрыты в далеком прошлом. Такие наблюдения служат сюжетными точками, благодаря которым создается хорошо продуманный подробный рассказ о характере молодого человека. Так что может быть полезно задать этот вопрос и дать родителю достаточно времени для того, чтобы вернуться в прошлое.

– Привлеките более широкую аудиторию, подключив мнение близких людей. Помните, что идентичность и репутация поддерживаются группой. Обратитесь к молодому человеку: «Друзья в тебе тоже это видят? Как бы они описали тебя? А родственники? Соседи? Могли бы они мне рассказать историю вроде этой? Есть ли кто-то еще, кто сказал бы то же самое, если бы был здесь с нами?»

Спросите родителей: «Кто еще замечал способность Макса к самовыражению? Как люди об этом узнали? Как это на них подействовало?» Или так: «Кто в вашей семье наиболее высоко оценил бы дар Макса? Почему? Кто из тех, кто знал Макса, меньше всего удивился бы тому, как здорово он умеет обращаться со словами?»

– Попытайтесь проследить родословную тех прекрасных качеств, о которых идет разговор.

Например, спросите отца: «Могла ли доброта передаться ей от матери и ее семьи? Может быть, это качество досталось ей от кого-то из родни матери – по линии отца мамы или матери мамы?»

Спросите мать: «Это качество могло передаться ей от отца и его семьи? Может быть, она научилась этому у кого-то из его семьи?» «Может, она увидела, что бабушка по отцовской линии очень заботливая, когда эта бабушка, для которой она была дороже всех на свете, оставалась с ней на летние каникулы и внучка нежилась в ее заботе?»

Задайте вопрос отцу: «Как вы думаете, традиционное ирландское гостеприимство, когда хозяева разобьются в лепешку, но сделают все, чтобы гостям было хорошо, повлияло на то, как она помогала новым ученикам в своем классе, пока не убеждалась, что они чувствуют себя как дома?»

Задайте вопрос матери: «Как вы думаете, может быть, на вашу дочь повлиял тот факт, что вы с Запада [из Западного Окленда], как ваши отец и мать, как ваши дедушка и бабушка по материнской линии (а все мы знаем, пословицу “Никогда не шути с жителем Запада, если хочешь жить спокойно!”)? Ведь она заступилась за подруг, когда их в школьном дворе дразнили старшие дети?»

Исследование «генеалогии качества» – это, по сути, исследование передачи нравственных ценностей через поколения. Чаще всего упоминаемые качества обнаруживаются в семьях кого-то из родителей, в сообществах и культурах, к которым принадлежат ребенок и его семья. Ощущение, что ты не одинок, способно поддержать человека, когда возникает проблема и становится трудно. Ребенок – это представитель моральных ценностей своей семьи и другого наследия, присущего его общине и культуре.

– Предположите наличие «обратной генеалогии». Проверьте, работает ли генетическая связь «в обратную сторону». Спросите отца: «Как вы считаете, присутствие сына в последние девять лет вашей жизни как-то вдохновляло вас жить не так, как вы жили бы, если бы его не было? Вы можете привести мне пример того, за что вы могли бы быть в долгу перед своим сыном?»

Аналогичным образом можно расспросить и детей о том, какой вклад они внесли в жизнь своих родителей: «Ты понимаешь, о чем говорит твой папа? Как ты думаешь, это хорошо или плохо, если, глядя, как ты танцуешь и играешь, он смог снова почувствовать себя ребенком во второй раз, потому что в первый раз ему многого не хватило?»

«Знал ли ты до нашего сегодняшнего разговора, что ты всегда вдохновлял папу быть в жизни намного счастливее, чем он до твоего появления вообще мог себе представить?»

Нет ничего удивительного в том, что черты, которыми гордятся и восхищаются родители, передаются от младших к старшим. Молодые люди получают свидетельства того, как они повлияли на жизнь старших членов семьи, и тем самым обретают гордость и ощущение своего места в мире благодаря собственному уникальному вкладу. Если дети к этому моменту не были еще полностью включены в разговор, им наверняка будет интересно узнать, какой вклад они сами внесли в жизнь других людей.

Обычно разговор об их уникальных качествах вдохновляет детей, поскольку они заново знакомятся с тем, кто они есть на самом деле, и это помогает им при столкновении с проблемами в дальнейшем.

Разговор об уникальных качествах как способ развития своей истории

Мы бы хотели еще раз подчеркнуть, насколько важным является разговор об уникальных качествах ребенка для создания его исчерпывающей характеристики. Как говорилось в первой главе, создание хорошо продуманного образа, характеристики героя – ключевой элемент развития сюжета истории. Разговор об уникальных качествах конкретного ребенка вместо абстрактного образа «ребенка в вакууме», о котором можно говорить обобщенно (например: «В этом возрасте детям нужно…» «Дети, пережившие абьюз, обычно…»), создает образ активного юного субъекта, который живет в соответствии со своими ценностями и способен реагировать на события определенным образом. Когда мы именно таким образом воспринимаем пришедшего к нам молодого человека, начинает возникать образ главного героя истории. Этот сдвиг в понимании открывает для жизни и отношений нечто многообещающее. Дети могут заинтриговать не только своих родителей, но и терапевта, продвинув развитие сюжета совершенно непредвиденным, но определенно достойным образом.

Раскручивая сюжет истории, не стоит искать предсказуемое, универсальное средство решения всех проблем, уравнивая всех детей между собой. Это даже хуже, чем банальные бесплодные попытки решения проблемы. Так сюжет может лишиться интриги (Morson, 1994), а молодые люди будут чувствовать себя не на своем месте, им будет, по сути, отказано в способности встретиться лицом к лицу с трудностями и справиться с ними. Разговор об уникальных качествах предлагает нечто большее, чем пустую похвалу. Он закладывает фундамент для создания предпочитаемых описаний идентичности, которые помогут в трудную минуту.

В некоторых странах общество поддерживает активное участие молодежи в политической и гражданской жизни, в некоторых – нет, и это обрекает молодых людей на невыразительные социальные роли и однозначную идентичность (например: «авантюристы», «бунтари»…). Чимаманда Адичи предостерегает нас в своей лекции на платформе TED (2009):

Вот рецепт написания однобокой жизненной истории. Снова и снова показывайте людей только с одной стороны – и они станут именно такими.

…Однобокая история создает стереотипы, а проблема стереотипов не в том, что они неистинные, а в том, что они неполные. Стереотипы делают одну точку зрения единственной… А следствием единственной точки зрения является то, что она лишает людей достоинства… Истории имеют значение. Множество историй имеют значение. Истории используются для того, чтобы очернить и лишить достоинства. Но истории могут и придавать нам сил, расширять наши права и возможности, делать нас человечнее.

В любом рассказе о проблеме можно обнаружить пробелы. Вместо того чтобы шпаклевать и заколачивать щели, сквозь которые можно увидеть новые миры и по-новому взглянуть на детей, мы раскрываем их достаточно широко, чтобы проникнуть внутрь и увидеть, какое великолепие ждет нас по ту сторону. В этом пространстве, которое раньше было скрыто он нас, проблема может быть обезврежена.

Подведем итоги

Разговор об уникальных качествах для того и предназначен, чтобы с самого начала бросить вызов проблеме и обнаружить, что у ребенка историй много. Все это может потребовать значительных усилий, учитывая то, что дети часто привыкают к своему подчиненному положению. Мы включаем их в разговор и обнаруживаем, что у них есть свои устремления и способность действовать. Но сначала нам нужно понять, какой вклад они могут внести в дело борьбы. Будучи обнаруженными и зафиксированными, их прекрасные качества, такие как честность, отвага, сообразительность, креативность, юмор, сострадание и так далее, могут быть пущены в ход, в случае если что-то пойдет не так. Мы готовы обратить внимание на проблемы молодых людей только тогда, когда обратили внимание на их личности и на те качества, которыми они обладают.

Глава 3
Встреча с проблемами в пространстве воображения

Проблемы в Стране чудес предстают в совершенно ином обличье, нежели в нашем мире, где разные виды диагнозов будто бы соревнуются между собой, сравнивая, чьи описания, последствия и способы лечения круче. По ту сторону зеркала проблемы могут предстать в совершенно ином свете, мало чем отличаясь от чудовищ и привидений, с которыми сталкиваются юные герои классических сказок. Вспомните своих любимых персонажей и те испытания, которые им выпали. Кто ждет их в далекой стране: злая ведьма, жестокая королева, ужасный великан или страшный пират, у которого вместо руки крюк? Часто лучше всего запоминаются именно антагонисты. Мы, читатели, оказываемся увлечены их харизмой, грязным прошлым и гнусными планами. В повествовании они не только разыгрывают роли восхитительных мерзавцев, за которыми интересно наблюдать, их задача – создать условия, в которых молодые протагонисты будут выстраивать собственную историю и создавать себе репутацию. Свое заслуженное признание Питер Пэн получил во многом благодаря бесчестному, достойному презрения пирату Джеймсу Крюку. Капитан Крюк выглядит очень зловеще «благодаря своей выправке, своим позам, своей дьявольской улыбке! Это пугающе бледное лицо, эти кроваво-красные губы, эти длинные сальные кудри, сардонические усмешки и маниакальные выкрики, эти ужасающе учтивые манеры» (Hanson, 2011, p. 25). Добавьте к этому полную убийственность его намерений, и мы подготовлены к встрече с Питером в его самом лучшем виде, в эпической битве, в образе защитника потерянных мальчиков, который навсегда останется нашим юным героем.

Приручив проблемы, лишив их динамизма или обесценив их способность пугать и сбивать с толку, мы бы оказали детям в терапии медвежью услугу. Именно колоссальный размер проблем и их хитроумие требуют от юных борцов героических и благородных ответных действий. Если мы хотим добиться максимальной включенности детей, то мы мало чего выиграем, если заменим то, что могло бы родить их воображение, абстрактными обобщениями или стандартизированными протоколами лечения. А вот оторвавшись от ведения записей в медкарте, протерев глаза после рассматривания снимков мозга и удивившись: «Что же это, черт возьми, все-таки может быть?» – мы можем увидеть проблему во всем ее многообразии.

Представьте себе девятилетнюю Лекси, которая отказывается есть и жалуется на усталость и тошноту. Ее мама объясняет: «Лекси боится заболеть. Мы все только что переболели гриппом, но я же ей объяснила, что это вирус, что это не еда испорчена». Лекси хочет верить маме, но не может. Как будто она заколдована! Может, и правда? Ее действительно заколдовали? Может, просто конкретно этот экземпляр вида, называющегося Беспокойство, владеет колдовством? Лекси поднимает глаза, у нее пробудился интерес. «Я знаю, – выпаливает она. – Это Тошноство́! Смесь Тошноты и Беспокойства!» А теперь представьте, что к матери Лекси вернулась надежда, а сама Лекси горит желанием разрушить чары Тошноства теперь, когда она знает, с кем имеет дело.

Представьте такую проблему: паразит Жук проникает под кожу семилетнего Берто, ползет вдоль мышц и сухожилий и наконец добирается до кончиков пальцев. Вообразите, что он использует указательный и большой пальцы мальчика как маленький пинцет, дергая его за пышную шевелюру, как будто мальчик делает это по собственной воле. Вскоре волосы начинают выпадать клочьями. При дальнейшем исследовании мы обнаруживаем, что Жук завидует пышным черным локонам Берто, потому что он, как большинство паразитов, абсолютно голый, если не считать одного-двух беспорядочно торчащих волосков. Жук не выносил вида копны его блестящих волос. В трудные минуты жизни Берто (например, в период развода родителей, или когда мать отправлялась на работу, или когда отец был раздражен) Жук заползал в его мысли, соблазняя его сладкими словами: «Дерни себя за волосы. Их у тебя все равно много. Ты почувствуешь себя лучше, ты успокоишься». Но это, как мы обнаружили, было враньем завидовавшей ему проблемы.

Представьте себе в красках, как Несправедливость заставляет десятилетнего Филиппа ежедневно следить за тем, как бы его брату или сестре не досталось больше того, что имеет он сам. Вообразите крики, которые раздаются всякий раз, когда Несправедливость убеждает Филиппа в том, что кто-то в семье обманывает его или пренебрегает им. Несправедливость утверждает, что эти преступления требуют сурового возмездия. И поэтому Несправедливость приводит Филиппа в ярость, при этом убеждая его в том, что он на правильном пути. Ну а потом она не оставляет ему ничего, кроме пустого обещания, что его труд, его постоянная слежка, в конце концов окупится. Когда-нибудь он получит доказательство того, что был прав, а все остальные ошибались.

И наконец, представьте себе Сравнение, которое возникает в жизни двенадцатилетней Пэтти, притворяясь ее новым другом и наставником. До сих пор Пэтти было достаточно книг, ее радовало собственное уединение и время, проведенное в компании друзей детства и семьи. Ее мало интересовали такие мелочи, как мода или гламурная толпа… по крайней мере, ей так казалось. Внезапно ее удовлетворенность собой превращается в презрение к себе. По указке Сравнения она начинает гоняться за новыми людьми и новыми нарядами, а не за мыслями и идеями, которые она раньше бережно собирала и которые так много для нее значили. Как будто вмиг бренды, аксессуары и популярные друзья становятся мерилом ее собственной ценности. Сравнение подвергает тщательному досмотру ее тело, критикуя за обнаруженные недостатки. Теперь она больше всего интересуется не книгами, а мальчиками. Кажется, ее голодный, раньше всегда ненасытный разум потерял аппетит. Теперь ее ум занимают скудные мысли, которые подкидывает ей Сравнение. Оно свободно пользуется образами поп-культуры, чтобы доказать, что у Пэтти нет всех тех важных качеств, которые должны быть у достойной молодой женщины, – она о них может только мечтать, но вот получить никогда не сможет. (По крайней мере, Сравнение хочет, чтобы она верила, что это именно так.)

Дети сталкиваются с целым рядом проблем: одни распаляют их, не позволяя сохранять хладнокровие, другие вызывают ночные кошмары, от которых ребенок утром просыпается в холодном поту, третьи выводят на кривую дорожку. И если столкновение с проблемами оказывается не в пользу ребенка, проблемы всеми силами стараются привлечь на свою сторону родителей и опекунов, заставляя тех сворачивать на путь профессиональной экспертизы – например, для постановки диагноза. Так одна коллега предупредила Д.М., когда направляла к нему Берто и его маму: «С трихотилломанией без лекарств не справиться». Д.М. не сомневался в том, что она права. С таким недугом ребенку действительно было бы почти невозможно справиться в одиночку, ему и название диагноза не выговорить. А вот потягаться с надоедливым Жуком – совсем другое дело.

Размещаем проблему в зоне досягаемости

Да, проблемы действительно умеют буквально захлестывать с головой, но мы можем уменьшить их оглушающее воздействие, если будем искать с ними встречи там, где воображение ребенка готово их встретить. На наших сессиях с проблем снимают ордена и мантии и освобождают от высоких должностей. В начале работы терапевту, возможно, придется постараться, чтобы запустить «моторчик воображения» и убедить детей в том, что их способности жизненно необходимы, чтобы справиться с проблемой. Конечно, выслеживать проблему могут все, кто в этом заинтересован, их задача – обнаружить мотивы проблемы и ее способы «веселиться» и дебоширить за счет детей и их семей (White, 2007). Хотя участвовать в этом мероприятии могут все желающие, скорее всего, самим детям лучше всех удастся разгадать хитроумные мошеннические схемы, которые использует проблема. Рассмотрим пример разоблачения такой схемы силами Д.М., семилетнего Берто и его мамы Альмы. В качестве проблемы выступает надоедливый Жук – фактический виновник всех бед. Цель Д.М. – провести разоблачение таким образом, чтобы Берто понял, как именно проблема проворачивает свои делишки. Разъяснение этой схемы должно укладываться в его картину мира и быть по зубам его воображению.

Альма: Людям нравятся его волосы. Видели бы вы его до того, как он начал их выдергивать.

Д.М.: Какие они были? У вас нет фотографии?

Альма: Должна быть. (Достает смартфон и начинает пролистывать картинки.) Вот хорошая. Взгляните, какая разница. Только посмотрите на эти локоны. (Протягивает смартфон Д.М.) Раньше его на улицах останавливали, чтобы это сказать… (Умолкает.)

Д.М.: Боже, как красиво. Берто, это правда? Людям нравятся твои волосы? (Д.М. действительно поражен красотой фотографии.)

Берто: Нравились раньше.

Д.М.: Что они тебе говорили?

Берто: Что у меня красивые волосы.

Альма: Дело не только в длинных черных локонах. Все дело в том, как они обрамляли его лицо, его глаза… Я просто не представляю, что на него нашло. Я его спрашивала тысячу раз: «В чем дело?» (Жалобно смотрит на Берто, он отводит взгляд.)

Д.М.: Твоя мама права? На тебя действительно как будто что-то нашло?

Берто: Я не знаю. (Кажется, будто он отдалился или, возможно, растерялся, и к тому же это неудачный вопрос и, скорее всего, за пределами его понимания.)

Альма: Я понимаю, его жизнь могла бы быть легче. Непонятно, кто отводит его утром в школу… Непонятно, кто забирает… Непонятно, в какие выходные где он будет ночевать…

Берто: Да, потому что мои родители развелись. (Смотрит на Д.М.).

Д.М.: Ты живешь на два дома: то у мамы, то у папы?

Берто: Ага.

Д.М.: Жизнь стала в два раза сложнее с тех пор, как в ней появилось два дома?

Берто: Да, но так было всегда.

Альма: Мы развелись, когда он был совсем малышом. (Поворачивается к Берто.) Тебе и двух лет не было.

Берто: Я не помню.

Д.М.: Каково тебе переходить туда-сюда?

Берто: Это меня немного раздражает, потому что, как только я привыкаю жить у папы, мне надо возвращаться к маме.

Альма: И конечно, о чем-то он забывает. Ну, это вообще другая история. Скажем просто, что нам приходится много ездить.

Д.М.: Кажется, это действительно сложно – жить в двух домах и переезжать туда-сюда, распаковывать, упаковывать и снова распаковывать вещи.

Берто: Да. Это меня раздражает.

Д.М.: Сильно раздражает?

Берто: Да.

Д.М.: Очень сильно?

Берто: Да. (Он видит, что Д.М. собирается что-то сказать.)

Д.М.: Слушай, Берто, ты когда-нибудь слышал историю про мальчика, которого так все раздраж-ж-жало, что у него выросло жало и он стал ж-ж-жуком? (Ухватившись за идею, что на мальчика что-то «нашло», что-то в него вселилось и так далее, Д.М. пытается, используя обычные слова, перейти в ту необычную область, где его уже, возможно, ждет Берто.)

Берто: Нет! (Кажется, он застигнут врасплох, но вроде бы заинтригован, как будто он кое-что знает о переходе в эту область. Одно можно сказать точно – он заинтересовался.)

Д.М.: Ага. А ты знаешь, что он делает теперь, когда стал жуком?

Берто: Что? (Ему хочется получить ответ. Примерно так же юному читателю не терпится перевернуть страницу, чтобы узнать, что будет дальше.)

Д.М.: Он заползает внутрь мальчиков и девочек и доканывает их. И тогда у них чешутся пальцы на руках и ногах, у них чешется лоб, но не снаружи, а изнутри. И только иногда, когда он вдоволь наползался и сделал все, что может сделать жук за один день, когда он полностью удовлетворен и в хорошем настроении, он щекочет детям животики – изнутри, конечно.

Берто: Нет, он так не делает! (Смеется, но возражает твердо.)

Д.М.: Ну хорошо, а у тебя иногда чешутся пальцы рук или ног?

Берто (смеется): Да!

Д.М.: А ты когда-нибудь чувствовал, будто твой живот как будто почесывают изнутри?

Берто: Нет!

Д.М.: Давай-ка посмотрим. (Д.М. жестом приглашает Берто подойти, и Берто охотно подходит. Д.М. проводит пальцем вдоль правой руки Берто.) Ты правша?

Берто: Да.

Д.М.: Да. Он сейчас там, двинулся к кончикам твоих пальцев!

(Берто визжит от восторга и отдергивает руку. Видно, что такая игра ему по душе.)

Д.М.: Ладно, это всего лишь история. Но не похоже ли это на твою историю, как будто тебя часто здорово донимает кто-то изнутри? Да и жизнь не балует? (Переходит от изъявительного наклонения, от изложения событий, к сослагательному – представлению воображаемого.)

Берто: Да.

Д.М.: Интересно, Берто, может ли так быть… (тихим шепотом) может так быть, что это Жук все время заставляет тебя выдергивать волосы? Я не знаю, он как будто…

Берто: Да, это жук! Постельный Клоп! (Он аж вскрикивает и выглядит очень воодушевленным, ему явно по душе предложение пофантазировать.)

Д.М.: Постельный Клоп? Откуда ты знаешь, что это Постельный Клоп, а не какой-то другой жук? (Д.М. взволнован тем, что Берто вступил в игру и претендует на авторские права на проблему, формулируя ее по-новому. С этого момента он будет обращаться к Берто за информацией об уловках, к которым прибегает проблема. Потому что, хотя Д.М. и понял, что это именно Жук, только Берто представляет себе, что собой представляет жук, что это за вид.)

Берто: Потому что это случается, когда я в своей комнате. (Он может говорить о проблеме прямо.)

Д.М.: Это случается, когда ты в постели?

Берто: Ага.

Д.М.: О'кей! Значит, ты точно знаешь, кто это. (Потирает подбородок, подыгрывая ему.)

Берто (утвердительно): Я знаю, что это Клоп, потому что он там живет. (Похоже, Берто начинает брать на себя больше инициативы в развитии сюжета.)

Д.М.: Откуда ты знаешь, где живет Клоп? (Д.М. неподдельно изумлен.)

Альма: Иногда, когда я говорю «спокойной ночи», я говорю: «Пусть клоп тебя не кусает», правильно? (Все смеются.)

Берто: Да.

Д.М.: Хорошо. Итак, Берто, что еще ты знаешь о Клопе? Он тебе что-нибудь обещает? Например, что ты будешь лучше себя чувствовать или что жизнь улучшится, если… (Пытается наметить проблему.)

Берто: Что я почувствую себя лучше. (Отвечает смело.)

Д.М.: Этот Клоп говорит правду? Он тебе помогает?

Берто: Ох… (На миг он кажется сбитым с толку, как будто это что-то новое, над чем надо подумать.)

Д.М.: Он обещает, что ты почувствуешь себя лучше? Он говорит, что может помочь облегчить жизнь? (Д.М. строит догадки на тему того, какую тактику избрала проблема.)

Берто: Да!

Д.М.: Клоп справляется? Он держит обещание?

Берто: Что? (Возможно, вопрос надо переформулировать.)

Д.М.: Клоп говорит тебе правду? Он делает так, чтобы тебе было лучше?

Берто: Нет! Он обманщик. (Заявляет абсолютно убежденно и с полным правом выдавать моральные суждения. Теперь он, похоже, готов дать проблеме оценку.)

Д.М.: Откуда ты знаешь?

Берто: Потому что мне не нравится, как сейчас выглядят мои волосы. (Кажется, он почувствовал свободу говорить о своих волосах, когда груз вины свалился с его плеч и был приписан Клопу.)

Д.М.: Ох, Берто. Спасибо, что поделился этим со мной. Это очень ценно для меня. Как бы ты назвал то, что Клоп проделывает – обманом, подлостью или еще как-то?

Берто: Обманом! (Очень убежденно.)

Д.М.: Да, думаю, что это обман. Кстати, как ты думаешь, какие волосы у Клопа? (Д.М. пытается укрепить успех, добавляя проблеме реалистичности.)

Берто: У него нет волос, он ведь жук. (Здесь Берто берет инициативу рассказчика на себя. И Д.М., и Альма ошарашены этим здравым комментарием.)

Д.М.: Как ты думаешь, что Клоп собирается сделать со всеми этими волосами, которые он у тебя украл?

Берто: Он хочет их приклеить на свою голову. (Берто, кажется, потрясен и этим открытием, и самим собой. Все смеются. История набирает обороты.)

Д.М.: Как ты думаешь, Клоп всегда будет тебя обманывать и воровать твои волосы?

Берто: Я не позволю! (Сказано с изрядной бравадой. Явно намеренно.)

Д.М.: Ого! Мне только что пришли в голову два вопроса. Мне задать их тебе сразу или по очереди?

Берто: По очереди.

Д.М.: Хорошо. Я тоже думаю, что два вопроса сразу задать невозможно. О'кей. Вопрос первый: что, по мнению Клопа, должен делать очень сильно расстроенный семилетний мальчик, когда он лежит в постели с подоткнутым одеялом?

Берто: А второй вопрос?

Д.М.: Вопрос второй: если бы Клоп тебя не обманывал и не мучил и ты бы принимал решения самостоятельно, как ты думаешь, что мог бы сделать очень сильно расстроенный семилетний мальчик? (Если задать вопрос не в лоб, возможно, это даст больше простора для размышлений?)

Берто: Поговорить об этом с мамой или папой.

Д.М.: Как так, Берто? Зачем слушать их, а не Клопа?

Берто: Потому что они меня любят, а Клоп – просто жук. (Персонализирует проблему.)

Альма: Правильно! Ты всегда можешь прийти ко мне и поговорить со мной обо всем. (Говорит с теплотой.)

Д.М.: Как ты думаешь, Клоп решил, что ты еще один полностью подчиняющийся ему ребенок, которого он может обманывать?

Берто: Нет! (Берто отвечает очень просто, но за этим простым утверждением скрывается новая идентичность – человека, который больше не позволит так шутить над собой.)

Д.М.: У тебя есть идеи, как справиться с Клопом?

Берто: Я скажу ему, чтобы прыгал в окно, а иначе я на него наступлю и раздавлю его. (Он встает, поднимает ногу, с силой топает по ковру и растирает ковер ногой, показывая, что случится, если он однажды снова встретит Клопа.)

Альма: Может, нам постирать твои простыни и одеяла, когда мы вернемся домой? Как ты думаешь? (Подключается к разговору.)

Берто: А можно мне новые простыни? (Улыбается маме.)

Альма: Перво-наперво давай отправим Клопа в стиральную машину и сушилку. (Хитро улыбаясь, смотрит на него.)

Берто: Да, пусть у него будет полный рот мыла. (Смеясь, взглядывает на нее.)

Воображение Берто разыгралось. Когда он в деталях описывал план действий, он делал это с легкостью и у него не было недостатка в идеях, как справиться с проблемой.

Обсуждение того, какие еще способы борьбы с проблемой могут придумать дети, мы продолжим в главе 4. Пока просто скажем, что Альма и Д.М. вместе помогли Берто определиться с его собственным способом борьбы с такой самодовольной (и хитрой) проблемой, как Постельный Клоп. Даже если проблемы ребенка вызваны каким-то семейным конфликтом, к которому он вроде бы не имеет отношения, никогда не оставляйте ребенка в стороне и не относитесь к нему как к пострадавшему. Когда мы предоставляем детям пространство для рассказа о своих сложностях, мы в то же время даем им возможность предпринять решительные действия, основанные на их собственных моральных соображениях. Вместо того чтобы обращаться к родителям и ожидать, что те решат проблему самостоятельно (оставим за скобками саму вероятность этого), мы рассчитываем на участие всех членов семьи. Вместо того чтобы пользоваться профессиональным языком психиатров, с помощью которого, конечно, удобно классифицировать проблемы и ставить диагнозы, мы предоставляем детям возможность описать проблему на своем языке и тем самым сделать ее понятной для себя.