Read the book: «Карл Маркс. Человек, изменивший мир. Жизнь. Идеалы. Утопия»

Посвящается Натаниэлю, Мадлен, Томасу, Рафаэлю, Артуру, Изольде и Эльзе Мод

David McLellan

KARL MARX

A Biography

Опубликовано с согласия The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd и The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского Валентина Фролова

Научный редактор: Космидис Х.Г., магистр истории

© David McLellan 1973, 1995, 1996, 2006

© Фролов В.И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020 КоЛибри^®

«Карл Маркс» Дэвида Маклеллана – это образец биографического исследования. Мы можем лишь горячо приветствовать переиздание этой превосходной работы.

Эрик Хобсбаум, профессор Лондонского университета,

автор книг «Эпоха крайностей» и «Разломанное время»

Наиболее подробное исследование жизни и творчества Маркса.

Террелл Карвер, британский политолог,

профессор Бристольского университета

Авторитетное и тщательное воссоздание жизни и идей Маркса… Несомненно лучшая биография великого человека.

Sunday Times

Маклеллан заполнил пробел в исследованиях Маркса… Он создал наиболее современную, подробную и надежную биографию философа.

New Society

Ясное и увлекательное исследование жизни Карла Маркса, а также блестящее изложение интерпретаций марксизма.

Library Journal

Отлично написанное и – в отличие от работ самого Маркса – очень понятное исследование.

The Times

Маклеллан с невероятной ясностью открывает для читателей Маркса.

The Guardian

Предисловие к четвертому изданию

Для нового издания я совсем немного поправил текст, а вот примечания расширил значительно. Также разросся и библиографический список.

Д. М.

Кентербери, 2005 г.

Предисловие к третьему изданию

К этому изданию я добавил небольшое послесловие о том, как наше представление о Марксе было сформировано событиями XX века, а также обновил библиографию.

Д. М.

Предисловие к первому изданию

Полномасштабной биографии Маркса, охватывающей все аспекты его жизни, на английском языке не было со времен перевода книги Меринга, впервые опубликованной на немецком языке в 1918 году. С тех пор произошло два события, которые оправдывают необходимость новой попытки: во-первых, была опубликована переписка Маркса и Энгельса без купюр, а также множество других писем, касающихся деятельности Маркса; во-вторых, некоторые из важнейших работ Маркса были опубликованы только в 1930-х годах, и они значительно меняют картину его интеллектуального наследия.

Многие работы о Марксе явно пострадали от неумолимых ударов политической конъюнктуры. Очевидно, что невозможно претендовать на абсолютно «нейтральный» рассказ о жизни кого бы то ни было – тем более Маркса. Существует огромное количество материалов о Марксе, и сам процесс отбора подразумевает определенную точку зрения. Я попытался написать книгу sine ira et studio¹ и представить читателю достаточно сбалансированную картину. Поэтому я в значительной степени опирался на цитаты и писал с сочувственно-критической точки зрения, избегая крайностей агиографии² и очернительства.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, и я попытался полностью охватить три основных аспекта жизни Маркса – личный, политический и интеллектуальный. При рассмотрении последнего аспекта мне пришлось включить некоторые довольно трудные отрывки, особенно во второй половине первой и второй глав и в начале шестой главы. Однако эти отрывки необходимы для точной оценки Маркса как мыслителя.

Я благодарен доктору Р. Д. Маклеллану, доктору Брайену Харрисону и господину Тейлору, которые прочитали часть рукописи и внесли множество полезных предложений; особую благодарность я выражаю доктору Томасу, чье неподражаемое чувство стиля оставило свой отпечаток практически на каждой странице книги. Оставшиеся недочеты, конечно, не их вина.

Д. М.

Кентербери, Кент

Декабрь 1972 г.

Хронологическая таблица

Работы Маркса, не опубликованные при жизни, обозначены курсивом

Генеалогическое древо

Схема «Экономики» Маркса

Запланированные работы – прямым шрифтом; написанные, но не опубликованные при жизни Маркса – курсивом; опубликованные при жизни Маркса – курсивом и полужирным.

1. Трир, Бонн, Берлин

Я чувствую, как меня внезапно охватывает сомнение, и я спрашиваю себя, согласно ли твое сердце с умом и порывами духа, открыто ли оно для нежных чувств, которые здесь, на земле, – глубочайший источник утешения для чувствительной души; я гадаю, является ли тот особенный демон, которому столь явно поддалось твое сердце, Духом Божьим или Фаустовым. Я спрашиваю себя – и это не последнее из сомнений, терзающих мое сердце, – познаешь ли ты когда-либо простое счастье и семейные радости и осчастливишь ли тех, кто тебя окружает?

Генрих Маркс, из письма сыну³

I. Детство

Начнем с известного, но от этого не менее изумительного факта: Карл Маркс, которого столь многие рабочие движения нашей эпохи называют своим учителем и непогрешимым наставником в деле революции, провел детские годы в комфортабельном доме представителей среднего класса. Впрочем, в значительной степени он действительно олицетворяет свое учение о том, что человек обусловлен социально-экономическими обстоятельствами. Немецкий город, в котором он вырос, дал ему вкус давних исторических традиций и в то же время позволил близко соприкоснуться с мрачными реалиями отсталой Германии той поры. Будучи еврейской по происхождению, протестантской по необходимости, его семья, жившая при этом в католической части страны, не могла чувствовать себя полностью интегрированной в общество. В личной жизни Маркса чувство отчуждения усилилось и в дальнейшем, когда он не смог получить должность преподавателя в университетской системе, в которой для инакомыслящих интеллектуалов места не было.

Маркс родился в Трире 5 мая 1818 года. Этот городок с населением около 15 000 человек – старейший в Германии [1], а также один из самых красивых. Он расположен в долине реки Мозель, притока Рейна, окружен виноградниками и утопает в зелени, почти на средиземноморский лад. Под именем Augusta Treverorum город считался северным Римом и служил штаб-квартирой самой могущественной из римских армий. Ворота Порта-Нигра, в тени которых (в буквальном смысле) вырос Маркс, и огромная базилика IV века – вечные памятники имперской славы Трира. В Средние века город был резиденцией князя-епископа, чьи земли простирались до Меца, Туля и Вердена. Говорили, что в нем было больше церквей, чем в каком-либо ином немецком городе сопоставимого размера. В Трире Маркс на всю жизнь приобрел не только рейнский акцент, но и, что еще важнее, беззаветную страсть к истории. Впрочем, не один древнеримский город повлиял на него: во время Наполеоновских войн вместе с остальной частью Рейнской области Трир был аннексирован Францией и достаточно долго управлялся в соответствии с принципами Французской революции, в результате чего пропитался вкусом к свободе слова и конституционной вольнице, нехарактерным для остальной Германии⁴. После присоединения Рейнской области к Пруссии в 1814 году в городе вспыхнуло недовольство. Трир не был промышленно развит, и его жители являлись в основном чиновниками, торговцами и ремесленниками. Их деятельность главным образом была связана с виноградниками, но из-за таможенных нововведений и внешней конкуренции дело пошло на спад. Из-за безработицы и высоких цен ухудшилась ситуация с проституцией, увеличилось число нищих. Многие уехали. Более четверти населения города жило исключительно за счет общественной благотворительности.

Поэтому неудивительно, что Трир стал одним из первых городов в Германии, где пустили корни французские идеи утопического социализма. Архиепископ был вынужден лично осудить воззрения Сен-Симона с кафедры. При этом учение Фурье активно продвигал Людвиг Галль, секретарь городского совета, который постоянно обращал внимание на растущее неравенство и, следовательно, противостояние между богатыми и бедными⁵.

Маркс был тем более предрасположен к критическому взгляду на общество, что он являлся выходцем из среды, поневоле лишенной возможности полноценного участия в общественной жизни. Ведь трудно было бы найти человека с более еврейским происхождением, чем Карл Маркс [2]. Фамилия Маркс – сокращенная форма имени Мордехай, позже измененного на Маркус. Его отец, Генрих Маркс, родился в 1782 году, став третьим сыном Майера Галеви Маркса, который получил должность раввина Трира после смерти своего тестя, а передал ее своему старшему сыну Самуэлю (дяде Карла), умершему в 1827 году. Среди предков Майера Галеви Маркса было много раввинов, выходцев из Богемии, а его жена имела еще более выдающееся происхождение: она являлась дочерью Мозеса Львова, раввина в Трире, отец и дед которого также были раввинами в том же городе. Отец Мозеса, Хешель Львов, избранный раввином Трира в 1723 году, вел переписку с ведущими еврейскими деятелями своего времени и был широко известен как бесстрашный борец за правду. Говорили, что ни одно важное решение в еврейском мире не принималось без предварительной консультации с ним. Отец Хешеля, Арон Львов, также был раввином в Трире, а затем переехал в Вестхофен в Эльзасе, где занимал пост раввина в течение 20 лет. Отец Арона Львова, Мозес Львов, происходил из Лемберга (немецкое название Львова) в Польше, и среди его предков были Меир Каценеленбоген, глава талмудической школы в Падуе в XVI веке, и Авраам Галеви Минц, раввин в Падуе, отец которого покинул Германию в середине XV века из-за преследований. Фактически почти все раввины Трира начиная с XVI века были предками Маркса [3].

О родословной матери Карла, Генриетты, известно меньше, но похоже, она была не менее близка к раввинской традиции, чем ее супруг. Дочь Исаака Прессбурга, раввина из Неймегена, она происходила из Нидерландов. По словам Элеоноры (дочери Карла), в семье ее бабушки «сыновья на протяжении веков были раввинами» [4]. В письме к голландскому социалисту Полаку Элеонора замечала: «Странно, что полунидерландское происхождение моего отца так малоизвестно <…> Фамилия моей бабушки была Прессбург, и она принадлежала к старой венгерской еврейской семье. Ее семья, оказавшаяся в Нидерландах после изгнания, стала известна, как я уже говорила, под именем Прессбург⁶ – буквально по городу, из которого они приехали» [5].

Отец Маркса был удивительным образом не подвержен влиянию многовековой традиции строгой иудейской ортодоксии. Он рано порвал с семьей, от которой, по его словам, не получил ничего, «кроме, если быть честным, любви моей матери» [6], и часто рассказывал сыну об испытаниях, через которые ему пришлось пройти в начале пути. К моменту рождения Карла он служил адвокатом в Высоком апелляционном суде Трира. Также он практиковал в окружном суде Трира и был удостоен звания Justizrat (советник юстиции). В течение многих лет он был председателем ассоциации городских юристов и занимал уважаемое положение в обществе, хотя в основном ограничивался общением с коллегами.

Хотя на его убеждения еврейское воспитание, по-видимому, повлияло мало, «обращение» Генриха Маркса в христианство было сделано исключительно из соображений дальнейшего движения по карьерной лестнице [7]. Наполеоновские законы предоставили евреям Рейнской области определенные права, но при этом был установлен строгий контроль над их коммерческой деятельностью. После передачи Рейнской области Пруссии Генрих Маркс направил новому генерал-губернатору меморандум, в котором почтительно просил отменить законы, распространявшиеся исключительно на евреев. Он говорил о своих «единоверцах» и полностью отождествлял себя с еврейской общиной. Но меморандум остался без ответа. Евреям не повезло: в 1818 году был издан декрет, сохранивший наполеоновские законы в силе на неограниченный срок, а двумя годами ранее прусское правительство решило, что и Рейнская область должна подчиняться законам, действовавшим в Пруссии с 1812 года. Эти законы, предоставляя евреям равные с христианами права, тем не менее оговаривали, что на государственной службе они могут оказаться только после особой королевской санкции. Председатель провинциального Верховного суда фон Сите в апреле 1816 года совершил инспекционную поездку по Рейнской области и побеседовал с Генрихом Марксом, который произвел на него впечатление «человека обширных знаний, очень трудолюбивого, четко выражающего свои мысли и абсолютно честного». В результате он рекомендовал оставить Генриха Маркса и еще двух еврейских чиновников на занимаемых ими постах. Но прусский министр юстиции был против исключений, и Генрих Маркс был вынужден сменить вероисповедание, чтобы не остаться, по выражению фон Сите, «без хлеба». Он решил стать протестантом – хотя в Трире было всего около 200 протестантов, – и был крещен в августе 1817 года [8]. Именно в этот период он сменил свое имя на Генрих, до того его звали Хешелем.

Мать Маркса – для нас фигура менее ясная, – похоже, была в большей степени привержена иудейским верованиям, чем его отец. При крещении детей в 1824 году (старший сын, Карл, был уже в том возрасте, когда можно было идти в школу) ее вероисповедание было указано как иудейское с оговоркой, что она согласна на крещение своих детей, но хотела бы отложить собственное крещение из-за родителей. Ее отец умер в 1825 году, и в том же году она была крещена. Немногие сохранившиеся письма написаны на упрощенном немецком языке без простановки знаков препинания. Тот факт, что ее письма, адресованные даже голландским родственникам, были написаны на немецком, свидетельствует о том, что в доме родителей она говорила на идише. Будучи очень привязана к своей семье, в Трире она всегда чувствовала себя чужой. Немногие сохранившиеся свидетельства представляют ее как простую, необразованную, трудолюбивую женщину, чей кругозор почти полностью ограничивался семьей и домом, довольно беспокойную и склонную к причитаниям и мрачному морализаторству. Вполне возможно, что Генриетта Маркс поддерживала в семье определенные еврейские обычаи и взгляды.

Невозможно с точностью оценить влияние на Маркса этой крепкой семейной традиции. «Традиции всех ушедших поколений, как гора, нависают над разумом живущих» [9], – писал он позднее. Еврейство, прежде всего в то время, не было чем-то, от чего легко отмахнуться. Генрих Гейне и Мозес Гесс⁷, близкие друзья Маркса, от иудаизма отказались: один по культурным соображениям перешел в протестантизм, другой был убежденным атеистом, но оба до конца жизни сохранили еврейское самосознание. Даже младшая дочь Маркса, Элеонора, хотя и была еврейкой лишь наполовину, постоянно и с некоторой вызывающей гордостью заявляла на рабочих собраниях в лондонском Ист-Энде: «Я – еврейка» [10]. Положение евреев в Рейнской области, где они часто становились козлами отпущения за растущую бедность крестьян, благоприятствовало усилению их коллективного самосознания. Хотя гражданское равенство было достигнуто в соответствии с наполеоновскими законами, вступление в Священный союз и его политика «христианского государства» неизбежно влекли за собой антисемитизм, поскольку религиозные евреи исповедовали чуждую веру и многие из них претендовали на то, чтобы быть отдельным народом. В процессе самой ожесточенной полемики, в которую Маркс вступал, например, с философами Арнольдом Руге, Пьер-Жозефом Прудоном, Михаилом Бакуниным и Евгением Дюрингом, его еврейство было неизменным ингредиентом. Вопрос о том, обладал ли сам Маркс антисемитскими наклонностями, вызывает много споров: разумеется, поверхностное прочтение его памфлета «К еврейскому вопросу» на это указывает [11], а его письма содержат бесчисленное количество уничижительных эпитетов в адрес евреев [12], но это не дает оснований для обвинения в устойчивом антисемитизме. Некоторые марксоведы считают, что нашли ключ к системе идей Маркса в его корнях; но хотя некоторые его идеи – и даже образ жизни – имеют отголоски пророческой традиции, сама эта традиция является более или менее частью западного интеллектуального наследия; и было бы чересчур опрометчиво сводить идеи Маркса к секуляризованному иудаизму [13].

Типично еврейские убеждения, конечно, не соответствовали общим взглядам отца Маркса. По словам Элеоноры, он был «пропитан свободными французскими идеями XVIII века о политике, религии, жизни и искусстве» [14]. Он полностью разделял взгляды французских рационалистов XVIII столетия c их безграничной верой в силу разума для объяснения и улучшения мира. Эти французские интеллектуалы сглаживали догматический рационализм классических метафизиков, таких как Лейбниц, британским эмпиризмом Локка и Юма. Они верили в возможность доказать, что люди от природы добры и все одинаково разумны; причина же человеческих несчастий – обыкновенное невежество, вызванное отчасти неудачными материальными обстоятельствами, а отчасти намеренным подавлением или искажением истины со стороны власть имущих, гражданских или религиозных, в чьих очевидных интересах было увековечить обман, в котором пребывало человечество. Одним из основных средств разрушения такого положения дел было образование; другим – изменение материальных условий.

По сохранившимся письмам видно, что Генрих Маркс действительно был, по словам его внучки Элеоноры, «настоящим французом XVIII века, знавшим наизусть Вольтера и Руссо» [15]. Его религией был поверхностный и морализаторский деизм: Эдгар фон Вестфален, будущий шурин Карла Маркса, описывал Генриха Маркса как «протестанта в духе Лессинга» [16]. Его взгляды на жизнь прекрасно выражены в совете, данном Карлу: «Хорошая опора для морали – это простая вера в Бога. Вы знаете, что я меньше других похож на фанатика. Но рано или поздно человек испытывает настоящую потребность в вере, и в жизни бывают минуты, когда даже тот, кто отрицает Бога, вынужден против своей воли молиться Всевышнему <…> каждый должен подчиниться тому, во что верили Ньютон, Локк и Лейбниц» [17].

Генрих Маркс также был тесно связан с рейнским либеральным движением. Он был членом литературного общества «Трирский казино-клуб», основанного во время французской оккупации и названного так по месту проведения собраний. Либеральное движение набрало силу после революции 1830 года во Франции, и в 1834 году (когда Карлу было 16 лет) клуб устроил ужин в честь либеральных депутатов из Трира, заседавших в Рейнском парламенте. Этот ужин – часть кампании за более представительные конституции – был единственным, проведенным в Пруссии, хотя многие подобные мероприятия проводились в непрусских районах Германии. Хотя Генрих Маркс действовал чрезвычайно активно как один из пяти организаторов этого политического ужина, тост, предложенный им, был характерно умеренным и почтительным. Ближе всего к требованиям либералов он подошел, пылко поблагодарив Фридриха Вильгельма III, «великодушию которого мы обязаны первыми институтами народного представительства». В заключение он сказал: «Давайте с уверенностью предвидеть счастливое будущее, ведь оно находится в руках благосклонного отца, справедливого монарха. Его благородное сердце всегда доброжелательно отнесется к оправданным и разумным желаниям своего народа» [18]. Затем было спето несколько революционных песен, и в полицейском рапорте отмечено, что Генрих присоединился к пению. Ужин вызвал гнев в правительственных кругах, который усилился после более радикальной демонстрации, состоявшейся две недели спустя, в годовщину основания Казино-клуба, когда была исполнена «Марсельеза» и поднят триколор. Прусское правительство сделало строгий выговор губернатору провинции и взяло Казино-клуб под усиленный полицейский надзор. Генрих Маркс присутствовал на той второй демонстрации, но на сей раз воздержался от участия в пении: он не был франкофилом и ненавидел то, что он называл «безумной идеологией» Наполеона [19]. Хотя его либеральные идеи всегда были смягчены некоторым прусским патриотизмом, Генрих Маркс испытывал сочувствие к правам угнетенных, что не могло не оказать влияния на его сына [20].

У семьи Маркс имелось достаточно денег для безбедного существования. Родители Генриха были бедны, и, хотя его жена принесла изрядное приданое, он стал, что называется, кузнецом своего счастья. Маркс появился на свет в превосходно выстроенном трехэтажном особняке, двор которого был окружен галереей [21]. Однако Генрих арендовал только две комнаты на первом этаже и три на втором, в которых он разместил семь человек, а также занимался юридической практикой. Через полтора года после рождения Карла семья купила другой дом в Трире и переехала в значительно меньший, чем предыдущий, но с десятью комнатами и флигелем на территории [22]. У Марксов было две служанки, а также имелся виноградник недалеко от города. Тем не менее низкий подоходный налог, который платил Генрих Маркс, и некоторые его высказывания в письмах к сыну (он призывал Карла отправлять несколько писем вместе с посылкой, так как это дешевле) позволяют предположить, что денег в семье было немного [23].

В семье Маркса было девять детей, Карл родился третьим, но старший, Мориц Давид, умер в возрасте четырех лет через год после рождения Карла, так что Карл занял место старшего сына. К старшей сестре Софи он был особенно привязан в детстве. Позже она вышла замуж за юриста и жила в Маастрихте в Голландии. Два младших брата Маркса рано умерли от туберкулеза, как и две его сестры. Из двух оставшихся сестер Луиза вышла замуж за голландца и переселилась вместе с ним в Кейптаун, а Эмилия вышла замуж за инженера и жила в Трире. Бóльшая часть скудных сведений о детстве Маркса получена от его сестер, которые рассказывали своей племяннице Элеоноре, что в детстве Маркс был «ужасным тираном для своих сестер, гонял их, играя в “лошадки”, по Маркусбергу в Трире на полной скорости – и, что еще хуже, настаивал на том, чтобы они ели “пирожки”, которые он делал из грязевого теста еще более грязными руками. Но они терпели “езду” и ели “пирожки” без ропота, ради историй, которые Карл рассказывал им в награду за их послушание» [24].

До 12 лет Маркс, вероятно, получал домашнее образование. Последующие пять лет (1830–1835) он посещал гимназию в Трире, которая ранее была иезуитской школой, а затем носила название гимназии имени Фридриха Вильгельма. Здесь он получил традиционное гуманистическое образование. Либеральный дух Просвещения был привнесен в школу покойным трирским курфюрстом Клеменсом Венцеславом, который принял принципы своего предшественника и попытался примирить веру и разум с кантовской точки зрения. Для борьбы с невежеством духовенства он превратил школу в своего рода малую семинарию. Во время французской оккупации она опустилась до очень низкого уровня, но после аннексии Рейнской области была реорганизована и набрала несколько очень талантливых преподавателей [25]. Главное влияние на школу оказал ее директор Гуго Виттенбах, учитель истории Карла и друг семьи Маркс. Он произвел благоприятное впечатление на Гёте как «адепт кантовской философии» [26] и принял участие в основании Казино-клуба. После большой демонстрации в Гамбахе в поддержку свободы печати в 1832 году за Виттенбахом был установлен полицейский надзор, а в школе был произведен обыск: у учеников были найдены экземпляры гамбаховских речей и антиправительственной сатиры. В результате «дела Казино» в 1834 году, когда Карл Маркс учился в школе четвертый год, учитель математики был обвинен в материализме и атеизме, а учитель древнееврейского – в том, что присоединился к революционным песням. Самому Виттенбаху грозило увольнение, но в итоге в противовес преобладающему либерализму к нему был приставлен реакционный помощник Лёрс. Об отношении Карла Маркса к этому делу можно судить по жалобе, направленной ему отцом, на то, что он и еще один ученик, уходя из школы, умышленно проявили пренебрежение к Лёрсу, простившись со всеми учителями, кроме него [27].

Среди одноклассников Карла Маркса четыре пятых составляли католики, большинство – выходцы из низшего среднего класса, сыновья кожевников и ремесленников. Говорят, что Карла «одновременно любили и боялись его товарищи, любили за то, что он всегда был готов к мальчишеским шалостям, и боялись за ту легкость, с которой он сочинял сатирические стихи и пасквили на своих врагов» [28]. В письме к Энгельсу, писанном много позже, он пренебрежительно отозвался о «плотных и великовозрастных» «деревенских мужланах, которые готовились к поступлению в католическую семинарию и в большинстве своем жили на стипендии» [29]. Маркс не завел прочных дружеских отношений в школе, хотя и проникся симпатией к одному из сверстников, своему будущему шурину Эдгару фон Вестфалену, которого его сестра Женни называла «кумиром детства и юности».

Успеваемость учеников была невысокой, и половина из них не сдала итоговый экзамен. В интеллектуальном плане Маркс стоял выше среднего, хотя и не являл собой ничего выдающегося, занимая восьмое место в классе из 32 человек. Он был одним из самых младших в своем классе, где средний возраст учеников к окончанию школы составлял около 20 лет. Больше всего внимания в школе уделялось языкам, и Маркс хорошо знал латынь и древнегреческий, удовлетворительно – религию, слабо – французский и математику, а историю (как ни странно) – слабее всех [30]. Самые ранние из сохранившихся документов, написанных рукой Маркса, – три сочинения для Abitur, выпускного экзамена в немецкой школе. Эссе об императоре Августе малоинтересно. Однако в сочинении на тему «Религия» и сочинении по немецкому языку уже проявляется индивидуальность: оба наполнены идеализмом и энтузиазмом в стремлении к развитию личности путем отказа от власти и самоотверженной работы на благо всего человечества. Темой религиозного эссе была «демонстрация на примере Евангелия от Иоанна, главы 15, стихов 1—14, причины, природы, необходимости и последствий союза верующих с Христом»⁸ [31]. Маркс начал с того, что история и «великий учитель человечества» показывают нам следующее: начиная с глубокой древности человеческая природа всегда пыталась подняться на более высокий нравственный уровень. Таким образом, история человечества учит нас необходимости единения с Христом. Кроме того, когда мы рассматриваем историю отдельных людей и природу человека, сразу же видим искру божественного в его груди, энтузиазм к добру, стремление к знаниям, желание истины [32]. Хотя на эти природные инстинкты накладывались греховные желания, союз верующих с Христом мог преодолеть их и дать «счастье, которое напрасно ищут эпикурейцы⁹ в своей простой философии и более глубокие мыслители и которое может познать только тот, кто безоговорочно и по-детски привязан к Христу, а через него к Богу, и которое делает жизнь прекраснее и возвышеннее» [33]. Эссе было написано проникновенно и не без слащавой набожности, но имело в основном рациональную структуру, объясняя, что появление христианства было необходимо для полного нравственного развития человечества. У Маркса здесь очень отстраненный и бесцветный деистический взгляд, схожий с представлениями его отца и пастора Йозефа Киппера, который вел религиозное обучение в школе и конфирмовал Маркса в марте 1834 года¹⁰. Киппер также возглавлял небольшой протестантский приход в Трире и дружил с Генрихом Марксом. Его особенно интересовали этические вопросы, а подход к религии, сформировавшийся под сильным влиянием Канта, заключался в том, что религия является лучшим средством воспитания в людях «истинной человечности». Киппер основывал свое учение на личности Христа и на Библии и, находясь под сильным влиянием рационалистических элементов, избегал какого-либо сектантства [34]. Эссе Маркса во многом отражало подход его учителя, который высоко оценил его – хотя и сделал оправданный комментарий, что «сущность указанного союза не рассмотрена, а причина его возникновения описывается односторонне» [35].

Сочинение по немецкому языку, озаглавленное «Размышления молодого человека о выборе профессии», отличалось большей оригинальностью [36]. Идея Маркса заключалась в том, что, хотя выбор профессии не может быть полностью произвольным, именно свобода выбора отличает человека от животных. Не следует поддаваться честолюбию или сиюминутному энтузиазму: «Важно использовать предоставленную возможность работать на благо человечества, не увлекаясь при этом абстрактными истинами». Эссе заканчивалось проникновенным заявлением о вере в ценность жизни, пожертвованной ради блага человечества. По теме и структуре эссе во многом совпадает с работами учеников Маркса. В его основе лежат идеи гуманистического идеала немецкого Просвещения и классического периода – полное развитие личности и полное развитие сообщества людей, находящихся во взаимозависимости [37]. В эссе Маркса нет и следа трансцендентного Бога: слова Бог, природа и творение взаимозаменяемы, а процесс истории имманентен. Маркс начал свое сочинение так:

«Всякому животному природа определила его область деятельности, и оно покорно ее принимает, не пытаясь выйти за ее границы и даже не помышляя о том, что за ними что-либо есть. Человеку божественность тоже дала задачу улучшать человечество и самого себя, но оставляет за собой право искать средства, с помощью которых он должен достичь этой цели, оставляет за ним право выбрать наиболее подходящее положение в обществе, с помощью которого он сможет наилучшим образом возвысить и себя, и общество. Этот выбор дает огромное преимущество перед другими существами, но в то же время может оказаться поступком, который разрушит всю жизнь человека, погубит все его планы и обречет на страдания» [38].

Каждому человеку было отведено свое предназначение в жизни, которое подсказывал «тихий, но верный» внутренний голос сердца. Легко заблудиться в амбициях и желании прославиться, поэтому необходимо внимательно следить за тем, для чего человек действительно предназначен. После того как все факторы будут взвешены, следует стремиться к выбранной стезе. «Но мы не всегда можем выбрать тот род деятельности, к которому, по нашему мнению, у нас есть призвание. Наши социальные отношения в какой-то степени уже начали формироваться, прежде чем мы смогли их определить» [39]. Это высказывание называют первым зародышем более поздней теории исторического материализма Маркса [40]. Однако мысль о том, что человеческая деятельность постоянно ограничена предварительно структурированной средой, по крайней мере, столь же стара, как идеи Просвещения и философов-энциклопедистов. Было бы удивительно, если бы даже зародыш исторического материализма уже присутствовал в голове 17-летнего школьника. Было бы ошибкой думать, что в своих ранних работах Маркс ставил вопросы, на которые впоследствии даст ответы: его поздние работы, появившиеся после огромного влияния на него Гегеля и гегельянской школы, содержали совсем другие вопросы – и, соответственно, совсем другие ответы. В любом случае последующие фрагменты эссе с упоминанием физических или умственных недостатков показывают, что Маркс здесь просто имеет в виду, что при выборе профессии нужно учитывать свои обстоятельства.

Далее Маркс рекомендует выбирать такую карьеру, которая приносит человеку как можно больше пользы, позволяя ему достичь положения, «основанного на идеях, в истинности которых мы полностью убеждены, которое открывает наибольшее поле для работы на благо человечества и приближает к всеобщей цели, для которой каждая должность есть лишь средство, – совершенству» [41]. Именно эта идея совершенства должна прежде всего определять выбор карьеры, при этом всегда следует помнить, что «призвания, которые не связаны с жизнью, а имеют дело скорее с абстрактными истинами, наиболее опасны для молодежи, чьи принципы еще не выкристаллизовались, чьи убеждения еще не тверды и непоколебимы, хотя в то же время они кажутся самыми возвышенными, когда глубоко пустили корни в груди и когда мы можем пожертвовать жизнью и всеми стремлениями ради идей, которые в них покоятся» [42].

Здесь же исследователи пытались обнаружить зародыш более поздней идеи Маркса о «единстве теории и практики» [43]. И опять же, это означает, что в эссе Маркса можно прочитать гораздо больше, чем там есть. Маркс имел в виду лишь то, что к профессиям, связанным с абстрактными идеями, следует подходить с особой осторожностью, поскольку «они могут сделать счастливым того, кто к ним призван; но они губят того, кто берется за них спешно, без размышлений, повинуясь моменту» [44]. Проблема была прежде всего практической, а вовсе не поставленной в терминах теорий.

Эссе завершается пышным отрывком, демонстрирующим чистый, юношеский идеализм:

«История называет величайшими людьми тех, кто облагораживает себя, работая на благо всеобщего. Опыт восхваляет как самого счастливого того, кто осчастливил больше людей. Сама религия учит, что идеал, к которому мы все стремимся, пожертвовал собой ради человечества, и кто осмелится оспаривать такое утверждение?

Когда мы выбрали призвание, в котором можем внести наибольший вклад в развитие человечества, бремя не может нас согнуть, потому что это всего лишь жертва для всех. Тогда мы не испытываем скудной, ограниченной, эгоистической радости, но наше счастье принадлежит миллионам, наши дела живут тихо, но бесконечно плодотворно, и сияющие слезы благородных людей будут орошать наш прах» [45].

Эссе было отмечено Виттенбахом, который оценил его как «довольно хорошее» и похвалил Маркса за богатство идей и хорошую организацию, хотя справедливо покритиковал «преувеличенное стремление Маркса употреблять редкие и образные выражения» [46].

Увлеченность чрезмерной образностью и любовь к поэзии, которые Маркс проявил в первые годы учебы в университете, усилились благодаря его дружбе с бароном фон Вестфаленом, который, после дома и школы, стал третьим источником влияния на юного Маркса. Людвиг фон Вестфален был на 12 лет старше Генриха Маркса. Он родился в 1770 году в семье, которая только что получила дворянство. Его отец, Филипп фон Вестфален, честный, прямолинейный и чрезвычайно способный представитель растущего среднего класса Германии, был личным секретарем герцога Брауншвейгского во время Семилетней войны, оказал существенную помощь своему покровителю в нескольких военных кампаниях, кульминацией которых стала битва при Миндене, и был впоследствии облагодетельствован королем Англии Георгом III. Во время войны он женился на шотландской дворянке Джини Уишарт, которая приехала в Германию навестить свою сестру, чей муж, генерал Бекуит, командовал английскими войсками. Джини Уишарт происходила из рода графов Аргайлов и привезла с собой, среди прочего, серебро с гербами, которое Марксу и Женни впоследствии не раз доводилось закладывать [47]. Младший из их сыновей, Людвиг фон Вестфален, унаследовал либеральные и прогрессивные взгляды отца: после поражения Пруссии он поступил на государственную службу в наполеоновское Вестфальское королевство, а затем стал вице-префектом города Зальцведель в Северной Саксонии. Его первая жена, подарившая ему четверых детей, умерла, и он женился на Каролине Хойбель, дочери дрессировщика лошадей.

У Людвига и Каролины было трое детей, старшая из которых, Женни, родилась в 1814 году – за два года до их переезда в Трир, куда Людвиг был переведен на более низкую должность городского советника: он не был полностью согласен с политикой нового прусского правительства, и считалось, что его либеральные взгляды будут более уместны в бывшей французской Рейнской области. Вестфалены поселились в прекрасном доме неподалеку от дома Марксов [48], хотя отнюдь не были богатой семьей [49]. Поскольку Генрих Маркс и Людвиг фон Вестфален работали в городской юридической службе и были членами небольшой протестантской общины, они вполне естественно подружились. Женни очень сблизилась с Софи Маркс, и семьи постоянно общались. Барон, которому уже перевалило за 60, проникся особой симпатией к Карлу. Он был весьма разносторонне образованным человеком, говорил по-английски так же хорошо, как и по-немецки, без труда читал на латыни и греческом и особенно любил романтическую поэзию. Элеонора Маркс писала, что барон фон Вестфален «привил Карлу Марксу энтузиазм к романтизму, и если его отец читал ему Вольтера и Расина¹¹, то барон читал ему Гомера и Шекспира, которые остались его любимыми авторами на всю жизнь» [50]. Барон уделял много времени молодому Марксу, и они вдвоем совершали прогулки, сопровождавшиеся интеллектуальными беседами, по «удивительно живописным холмам и лесам» в окрестностях. Помимо того что барон был культурным человеком, он увлекался прогрессивными политическими идеями и заинтересовал Маркса личностью и творчеством французского социалиста-утописта Сен-Симона.

Генрих Маркс одобрял привязанность сына к барону и напутствовал его: «Тебе выпала такая удача, какая выпадает немногим молодым людям того же возраста. На первом важном отрезке жизни ты обрел друга, и очень достойного, старше и опытнее себя. Будет лучшим испытанием твоего характера, духа и сердца, более того, твоей нравственности, если ты сможешь сохранить эту дружбу и быть достойным своего старшего товарища» [51]. Благодарность Маркса за дружбу барона была такова, что в 1841 году он посвятил ему свою докторскую диссертацию в самых пылких выражениях:

«Простите меня, мой дорогой, подобный отцу друг, за то, что предваряю столь незначительный труд таким дорогим мне именем, но я слишком нетерпелив, чтобы ждать другой возможности доказать вам свою любовь. Пусть всем, кто сомневается в силе духа, посчастливится, подобно мне, восхищаться старшим товарищем, который сохранил свои юношеские порывы и с мудрым восторгом приветствует всякий прогресс. Отнюдь не отступая перед реакционными призраками и зачастую мрачным небом нашего времени, вы всегда были способны, вдохновляясь глубоким и пламенным идеализмом, разглядеть за скрывающими его завесами святыню, которая горит в самом сердце этого мира. Вы, друг моего отца, всегда были для меня живым доказательством того, что идеализм – не иллюзия, а самая настоящая реальность» [52].

II. Пора  студенчества

В октябре 1835 года, в возрасте 17 лет, Маркс уехал из дома учиться в университет. Вся его семья собралась в 4 часа утра, провожая его на пароход, который за 16 часов спустился по Мозелю до Кобленца; там на следующий день он пересел на другой пароход, спустившийся по Рейну до Бонна; на третий день Маркс записался в Боннский университет на юридический факультет. Энтузиазм к романтизму, который барон фон Вестфален пробудил в нем, вытеснив в какой-то степени воспринятый дома и в школе рационализм эпохи Просвещения, после года, проведенного в Бонне, лишь усилился. Сам город был едва ли больше Трира. Но университет, в котором обучалось 700 студентов, являлся интеллектуальным центром Рейнской области. В нем преобладало романтическое мировоззрение, а самыми популярными (которые посещал и Маркс) были лекции по философии и литературе тогда уже пожилого Августа Шлегеля. В целом политика обсуждалась мало: в начале 1830-х годов в университете, как и во всей Германии, наблюдалась волна свободы слова и антиправительственной активности, но она была решительно подавлена. Маркс начал обучение с большим энтузиазмом, записавшись на девять курсов, которые впоследствии по совету отца сократил до шести: три из них были посвящены литературе. В его первом отчете по окончании семестра говорится, что он с усердием и вниманием посещал все шесть курсов. Однако во втором семестре, после болезни от переутомления в начале 1836 года, он сократил количество курсов до четырех и уделял гораздо меньше времени формальным занятиям.

Его отец постоянно жаловался на неспособность сына держать семью в курсе своих дел: по прибытии в Бонн он оставил их на три недели без новостей, а затем за три месяца написал всего два коротких письма. Кроме того, он тратил гораздо больше денег, чем могла позволить себе семья, что стало его характерной чертой на всю жизнь. В течение первого семестра Маркс жил в одной комнате с очень уважаемым философом из Трира (который поступил в университет годом ранее), стал одним из 30 членов Трирского трактирного клуба и вскоре одним из пяти его председателей. Деятельность клуба в основном сводилась к распитию спиртных напитков, и Маркс настолько проникся этим духом, что был наказан университетским начальством за «нарушение ночного покоя дебоширством» [53] – правда, его заключение длилось всего сутки. Университетская «тюрьма» была вполне уютной, ведь друзья осужденного имели право приходить и помогать ему скоротать время за пивом и картами. В 1836 году в университете разгорелась борьба между студентами из Трира и молодыми прусскими аристократами из студенческой корпорации Borussia-Korps. Иногда они перерастали в открытые столкновения, и в августе 1836 года Маркс был ранен на дуэли, заполучив шрам над левым глазом. На него также написали донос университетскому начальству, в котором говорилось, что он «владел запрещенным в Кёльне оружием» [54], но расследование прекратилось.

В свободное от пьянства и дуэлей время Маркс писал стихи и посещал клуб студентов-единомышленников. Клуб, вероятно, имел политический подтекст: среди его членов был Карл Грюн, один из будущих основателей «истинного» социализма; он находился под наблюдением полиции и поддерживал контакты с другими университетскими поэтическими клубами, которые также находились под подозрением. К редким письмам домой Маркс обычно прикладывал образцы своих сочинений, которые отец находил совершенно непонятными. На просьбу взять на себя расходы по их изданию он предупредил сына, что «хотя я очень рад твоему поэтическому дарованию и возлагаю на него большие надежды, мне будет очень жаль, если ты станешь в глазах публики поэтом мелкого пошиба» [55]. Задолго до окончания учебного года Генрих Маркс решил, что одного года в Бонне вполне достаточно и что его сын должен перевестись в Берлинский университет.

Однако еще до того, как Маркс отправился в Берлин, возникла другая проблема. «Едва закончилось дикое буйство в Бонне, – писал ему Генрих Маркс во время летних каникул 1836 года, – едва были выплачены твои долги – а они действительно были самого разнообразного характера, – как, к нашему огорчению, возникли горести любви» [56]. Женни и Карл были друзьями с самого раннего детства. Женни, с ее темно-русыми волосами и зелеными глазами, в Трире считалась красавицей и даже была выбрана «королевой бала». Юный Маркс, который позже описывал себя как «по-настоящему неистового Роланда» [57], был настойчивым поклонником: отношения между ними начали развиваться еще до отъезда Маркса в Бонн, а летом 1836 года было объявлено об официальной помолвке. По меркам того времени, помолвка была крайне необычной: Марксу было всего 18, Женни была на четыре года старше, к тому же имелась определенная разница в социальном статусе. Поначалу в тайну были посвящены только родители Маркса и его сестра Софи, которая выступала в роли посредника между влюбленными. Отец Женни дал свое согласие в марте 1837 года. Родители Маркса были не в восторге (по крайней мере, поначалу) от этого брака; кроме того, паре пришлось выдержать «годы ненужных и изнурительных споров» [58] с семьей Женни. Позже Маркс решительно опроверг заявление своего зятя в одной из газет о том, что противодействие со стороны Вестфаленов объяснялось антисемитизмом [59], более вероятно, что конфликты возникли из-за реакционных взглядов некоторых членов этой семьи.

Укрепив свой вкус к романтизму и поэзии благодаря успешному, хотя и полутайному ухаживанию, Маркс в октябре 1836 года уехал из Трира в Берлин. Столица почти во всем отличалась от Бонна. Позднее Энгельс с горечью вспоминал Берлин того времени: «С едва сформировавшейся буржуазией, с крикливой мелкой буржуазией, такой беспринципной и склочной, с еще совершенно неорганизованными рабочими, с массой бюрократов и прихлебателей из дворян, со всем характером простого “места жительства”» [60]. Берлин являлся действительно очень захудалым городом, в котором не имелось ни давно сложившейся аристократии, ни прочной буржуазии, ни нарождающегося рабочего класса. Тем не менее, с населением более 300 000 человек, он был крупнейшим городом германоязычного мира после Вены и располагал университетом, в три раза превосходящим Боннский по размерам и совершенно иным по атмосфере. Десятью годами ранее студент Людвиг Фейербах писал своему отцу: «Здесь нет и речи о пьянстве, дуэлях и приятных совместных прогулках, ни в одном другом университете вы не найдете такой страсти к работе, такого интереса к вещам, отличным от мелких студенческих интриг, такой склонности к наукам, такого спокойствия и такой тишины. По сравнению с этим храмом труда другие университеты кажутся публичными домами» [61].

О первом годе пребывания Маркса в Берлине (где ему предстояло пробыть четыре с половиной года) мы имеем исключительно полную информацию благодаря его единственному сохранившемуся письму к отцу, написанному (при свечах, ранним утром) в ноябре 1837 года. Это необычайно задушевное письмо, в котором он подробно описывает духовный маршрут своего последнего года.

«Когда я покинул вас, – начинает он, – для меня только что начал существовать новый мир, мир любви, который поначалу был напоен желанием и отчаянием. Даже путешествие в Берлин, которое в противном случае полностью очаровало бы меня, вызвав во мне восхищение природой и воспламенив меня жаждой жизни, оставило меня холодным и, как ни удивительно, даже подавило; ибо скалы, которые я видел, были не грубее, не суровее движений моей души, широкие города не более полны жизни, чем моя кровь, столы трактиров не более переполнены и их еда не более неудобоварима, чем запасы фантазий, которые я нес с собой, и, наконец, ни одно произведение искусства не было так прекрасно, как Женни» [62].

Как только добрался до Берлина, он с неохотой совершил несколько необходимых визитов, а затем полностью уединился, чтобы погрузиться в науку и искусство. Написание лирических стихов было его первой заботой; по крайней мере, как он сам выразился, это было «приятнее и легче всего» [63]. Его стихи, написанные во время пребывания в Бонне, и другие, написанные осенью 1836 года в Берлине, не сохранились. Последние были собраны в три книги под названием «Книга любви» (Buch der Liebe) (части 1–2) и «Книга песен» (Buch der Lieder) – все три были посвящены Женни фон Вестфален, которая, по словам Софи Маркс, «плакала от восторга и боли» [64], получив их. Она бережно хранила их всю жизнь, хотя ее дочь Лаура рассказывала, что «отец относился к этим стихам без особого пиетета; всякий раз, когда мои родители говорили о них, они смеялись над этими юношескими глупостями» [65]. По мнению социал-демократического историка Меринга, все эти стихи, за одним исключением, были сплошь любовной лирикой и романтическими балладами. У него была возможность прочитать их до того, как значительная часть оказалась утеряна, и он оценил их как «нечто бесформенное во всех смыслах этого слова» [66]. Вирши эти полны гномов, сирен, небесных светил и отважных рыцарей, «романтические по тону, но без присущего романтизму волшебства» [67]. Они были, писал Маркс:

«…В согласии с моим мировоззрением и всем моим предыдущим развитием, чисто идеалистическими. Мои небеса и искусство стали далекими, как и моя любовь. Все реальное стало растворяться и терять свою конечность, я нападал на настоящее, чувство выражалось без меры и формы, ничто не было естественным, все строилось из лунного света; я верил в полную противоположность между тем, что есть, и тем, что должно быть, и риторические размышления занимали место поэтических мыслей, хотя, возможно, в них присутствовала и некоторая теплота чувств и стремление к изобилию. Таковы особенности всех стихотворений первых трех томов, которые Женни получила от меня» [68].

Большинство из немногих сохранившихся стихотворений написаны в первой половине 1837 года, вместе с фрагментами драматической фантазии и комического романа. Маркс попытался опубликовать некоторые из этих стихотворений и послал их Адельберту фон Шамиссо, редактору ежегодника Deutscher Musenalmanach¹², но номер уже вышел из печати. Хотя стихи были посвящены отцу, они не пришлись ему по вкусу, и Генрих Маркс даже призвал сына написать оду, которая «должна прославить Пруссию и дать возможность восхвалить гений монарха <…> патриотическую, эмоциональную и написанную в германской манере» [69]. Однако образцами для Маркса были Гейне, Гёте и Шиллер, а его стихи содержали все известные темы немецкого романтизма, за исключением политической реакции и национализма. Они были полны трагической любви и рассуждений о человеческой судьбе как игре таинственных сил. В них присутствовал привычный субъективизм и крайнее возвеличивание личности художника-творца, обособленного от остального общества и в то же время стремящегося к сообществу единомышленников. В результате его любви к Женни:

 
С презреньем перчатку я брошу
Миру в лицо безоглядно,
И падет исполинский кроха,
Мой пыл не уняв изрядный.
 
 
Я буду – бог и герой – бродить
Меж старого мира развалин.
И речью, и бойкой силой быть:
В сотворчестве я богоравен [70].
 

В других стихотворениях прослеживается тоска по чему-то бесконечному и любовь к смерти, как у Новалиса¹³, в то время как другие полностью состоят из мира мистических фантазий. К эстетическому идеализму этих стихотворений добавилась серия типично романтических иронических нападок на филистеров-обывателей, в том числе на таких людей, как врачи и математики, которые выбирают сугубо утилитарные профессии, использующие рациональный подход к проблемам.

Оттачивая свой стиль, Маркс переписывал пространные отрывки из «Лаокоона» Лессинга, «Эрвина» Зольгера, «Истории искусств» Винкельмана. Привычка Маркса делать выписки из всех книг, которые он читал (и иногда добавлять свои комментарии), сохранилась на всю жизнь, и дошедшие до нас тексты – ценнейшее руководство по развитию его мысли [71]. Маркс также является автором нескольких глав комического романа «Скорпион и Феликс» (Skorpion und Felix), стилизованного под Стерна. Затею эту он бросил, начав сочинять первую сцену «Оуланема» (Oulanem), комического триллера, герой которого был чем-то вроде стареющего Фауста. «Оуланем» также не пошел дальше первого акта, в котором находим неистовые размышления о любви (во всех ее проявлениях), смерти, разрушении и вечности [72]. Наконец, есть интересная серия эпиграмм на Гегеля, которого Маркс обвинял в высокомерии и нарочитой туманности изложения. Вот первая эпиграмма:

 
Понеже ум мой ввысь взлетал, нырял в глубины,
Я груб, как бог, и, словно он, окутан мраком,
И в странствиях по волнам мысли я обрел
То слово, и его держу я крепко [73].
 

Вторая эпиграмма сходна по теме и открывается следующей строкой:

 
Учу я вас словам, что в дьяволовом хаосе смешались [74].
 

Наиболее интересной была последняя эпиграмма¹⁴:

 
Кант и Фихте в надзвездном эфире
Ищут мир неизвестный во мгле;
Я ж стараюсь и глубже и шире
То понять, что нашел на земле [75].
 

Смысл этой эпиграммы совершенно непонятен, если считать, что стих написан от лица Маркса [76]. Однако, как и в предыдущих эпиграммах, лирическим героем является Гегель, критикуемый Марксом, субъективным романтиком, за чрезмерную привязанность к повседневной реальности. Критическая установка в этих стихах очевидна, и она была вполне распространена среди писателей романтической наклонности.

В целом первое знакомство Маркса с Берлинским университетом сильно изменило его взгляды, изложенные в школьном сочинении. Он больше не вдохновлялся мыслью о служении человечеству и не стремился приспособиться к тому месту, где он мог бы наилучшим образом пожертвовать собой ради этого благородного идеала. Его стихи 1837 года, напротив, свидетельствуют о культе отрешенного от всех, замкнутого гения с его заботой о развитии собственной личности в отрыве от остального человечества [77].

Склонность Маркса к романтической поэзии, несомненно, усугублялась напряженностью его отношений с Женни и неопределенностью его будущего. Пока их помолвка оставалась тайной от ее родителей, она вообще отказывалась переписываться с женихом. «Я завоевал полное доверие твоей Женни, – писал Генрих Маркс сыну, – но эта хорошая, добрая девочка постоянно мучается, она боится обидеть тебя, переутомить и т. д. и т. п. Ее угнетает то, что родители ее ничего не знают или, как мне кажется, не хотят знать. Она не может понять, как она, считающая себя таким разумным существом, могла позволить себе так увлечься». Он посоветовал сыну приложить к ответу письмо для Женни, «полное нежных, преданных чувств <…> но с ясным взглядом на ваши отношения», и уж точно «не письмо, искаженное фантазиями поэта» [78].

В конце концов было решено, что Маркс должен отправить письмо барону, объявив о своем намерении, и предупредить свою семью о его прибытии за неделю, чтобы его отец мог сделать все возможное для обеспечения благоприятного приема. Сама Женни, даже когда помолвка была принята ее отцом, продолжала испытывать сильные опасения, ведь она уже вышла из того возраста, когда большинство девушек ее класса выходят замуж¹⁵. «У нее есть мысль, – сообщал Генрих Маркс, – что нет необходимости писать тебе <…> Но какое это имеет значение? Можешь быть уверен, как уверен я сам (а ты знаешь, что меня трудно переубедить), что даже сказочный принц не смог бы украсть у тебя ее любовь. Она привязана к тебе душой и телом…» [79].

Женни сама объяснила свое душевное состояние:

«То, что я не в состоянии ответить на вашу юношескую романтическую любовь, я знала с самого начала и глубоко чувствовала еще до того, как мне объяснили это так холодно, умно и рационально. Ах, Карл, моя беда как раз в том, что ваша прекрасная, трогательная страстная любовь, ваши неописуемо красивые описания ее, пленительные образы, придуманные вашим воображением, которые привели бы любую другую девушку в неописуемый восторг, вызывают у меня лишь тревогу и часто неуверенность. Если я отдамся этому блаженству, то моя судьба станет еще страшнее, когда ваша пламенная любовь вдруг угаснет, а вы станете холодным и равнодушным… Видите ли, Карл, вот почему я не так благодарна, не так очарована вашей любовью, как следовало бы; вот почему я часто думаю о вещах внешних, о жизни и действительности, вместо того чтобы, как вам хотелось бы, держаться за мир любви, терять себя в нем и находить там более глубокое духовное единение с вами, позволяющее мне забыть обо всем остальном» [80].

Время от времени даже Генрих Маркс начинал сожалеть о том, что дал разрешение на помолвку, и был полон здравых советов, которым его сын явно не собирался следовать:

«Твоя возвышенная и неумеренная любовь не может дать покоя той, кому ты полностью отдал себя, и ты, напротив, рискуешь полностью разрушить ее. Образцовое поведение, мужественное и твердое желание быстро возвыситься в мире, не отторгая тем самым благосклонность и расположение людей, – таков единственный способ создать удовлетворительное положение вещей и одновременно успокоить Женни и возвысить ее в собственных глазах и в глазах всего мира <…> Она идет на неоценимую жертву ради тебя и демонстрирует такое самоотречение, которое может оценить только холодный рассудок… Ты должен дать ей уверенность в том, что, несмотря на свою молодость, ты – человек, заслуживающий уважения мира и способный его заслужить» [81].

Под влиянием советов отца и общей атмосферы университета романтический период Маркса продлился недолго. Поэзия, даже в первый год учебы в Берлине, была не единственным его занятием. Он также много читал по юриспруденции и чувствовал себя вынужденным «бороться с философией» [82]. На Берлинском юридическом факультете прогрессивную гегельянскую точку зрения представлял Эдуард Ганс, лекции которого Маркс посещал в течение первого семестра. Ганс был крещеным евреем, либеральным гегельянцем, который в своих блестящих лекциях развивал гегелевскую идею рационального развития истории, особенно подчеркивая ее либертарианские аспекты и важность социальных вопросов. Ганс одобрял Французскую революцию 1830 года, выступал за британский тип монархии, был впечатлен идеями Сен-Симона и стремился найти решения для преодоления «борьбы пролетариев со средними классами» [83]. Противоположную школу мысли, известную как историческая школа права, представлял Фридрих Карл фон Савиньи, лекции которого Маркс также посещал. Представители этой школы утверждали, что обоснование законов можно найти в обычаях и традициях народа, а не в теоретических системах законодателей. Эта точка зрения тесно связывала право с историей, но неизбежно имела реакционные нотки, поскольку обращалась к прошлому, чтобы подкрепить свои принципы органического развития¹⁶ [84]. В Пруссии того времени не было открытых политических дискуссий, и конфликт между принципами Французской революции и сменившей ее реакции решался в спорах на юридическом факультете.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Маркс, изучая право, начал заниматься философскими рассуждениями. В его сознании эти два понятия были тесно связаны, и он попытался разработать философию права. Перед этим он написал метафизическое введение, работа в итоге разрослась до 300 страниц, но потом он от нее отказался. Особой проблемой, которую он не смог преодолеть в метафизическом введении, был конфликт между тем, что есть, и тем, что должно быть, «отличительная черта идеализма, которая породила его господствующие и чрезвычайно разрушительные черты и привела к следующему безнадежно ошибочному разделению предмета: сначала появилось то, что я так любезно окрестил метафизикой права, то есть первые принципы, размышления, определения, отличные от всех фактических законов и всех фактических форм права, – как у Фихте, только более современные и менее содержательные» [85]. Именно этот разрыв между тем, что есть, и тем, что должно быть, Маркс впоследствии считал преодоленным гегелевской философией. Вторым возражением Маркса против созданной им метафизической системы был ее «математический догматизм». По мнению Маркса, системы Канта и Фихте, которые в это время служили источником вдохновения для его идей, допускали это возражение: они были абстрактными системами, которые, подобно геометрии, переходили от аксиом к выводам. Напротив, «при практическом выражении живого мира идей, в котором заключаются право, государство, природа и вся философия, сам предмет должен изучаться в его собственном развитии, и нельзя вводить произвольные деления» [86]. Затем Маркс изложил сложную схему своей философии права, которая составила вторую часть его трактата. Главная причина его неудовлетворенности этой классификацией, по-видимому, заключалась в том, что она была, по сути, пустой – столом, в ящики которого, как выразился впоследствии, он насыпал песок. Когда Маркс дошел до обсуждения материального частного права, то понял, что его предприятие было ошибочным:

«В конце материального частного права я убедился в ложности всей концепции (очертания которой граничат с кантовской, но при разработке полностью уходят в сторону), и мне снова стало ясно, что без философии не обойтись. Поэтому я снова был вынужден со спокойной совестью броситься в ее объятия и составил новую основную систему метафизики, в конце которой я был вынужден осознать порочность всех моих предыдущих усилий» [87].

На этом первый семестр Маркса подошел к концу, и он искал убежища от своих философских проблем в написании поэзии, о которой шла речь выше: «В конце семестра я снова обратился к танцам муз и музыке сатиров, и в последнем томе, который я вам послал, натянутый юмор “Скорпиона и Феликса” и неправильно понятая фантастическая драматургия “Оуланема” пронизаны идеализмом, который в конце концов полностью меняется, растворяясь в чисто формальном, не имеющем объектов для вдохновения и захватывающего развития идей» [88].

Но эта деятельность, показывая, какой может быть поэзия, в то же время была для Маркса невозможна: «Эти последние стихи были единственными, в которых внезапно, словно по мановению волшебной палочки – о, это мановение поначалу было сокрушительным – царство истинной поэзии сверкнуло передо мной, как далекий сказочный дворец, и все мои творения растворились в небытии» [89].

Неудивительно, что этот период интенсивной интеллектуальной деятельности в нескольких областях, часто сопровождавшийся работой по ночам, закончился периодом тяжелой болезни. Маркс, по-видимому, очень сильно страдал от склонности к туберкулезу, от которого умерло так много членов его семьи: в следующем году его военная служба была отложена «из-за слабости легких и периодической рвоты кровью». А в 1841 году он перестал быть военнообязанным навсегда, будучи признанным полным инвалидом «из-за чувствительности легких» [90]. Его врач посоветовал сменить обстановку, и Маркс отправился в деревню Штралау, расположенную недалеко от Берлина. Здесь его взгляды претерпели радикальные изменения: «Занавес упал, моя святая святых сдавалась внаем по частям, и следовало воздвигнуть новых богов. Я оставил идеализм, который подпитывался Кантом и Фихте, и стал искать идею в предельно реальном. Если раньше боги обитали над землей, то теперь они стали ее средоточием» [91].

Ранее концептуальный рационализм Гегеля был отвергнут Марксом, последователем Канта и Фихте, романтическим субъективистом, считавшим высшее существо отдельным от земной реальности. Теперь, однако, стало казаться, что Идея имманентно присутствовала в реальном. Ранее Маркс «вчитывался в философию Гегеля», но ему не нравилась «ее гротескная и шаткая мелодия» [92]. Теперь ему предстояло разрешить свой духовный кризис путем обращения к гегельянству, – обращения столь же глубокого, сколь и внезапного. Это был, вероятно, самый важный интеллектуальный шаг в жизни Маркса. Ведь сколько бы он ни критиковал Гегеля, ни обвинял его в идеализме, ни пытался поставить свою диалектику «на ноги», Маркс первым признал, что его метод напрямую вытекает из идей его Учителя 1830-х годов.

Гегельянство было господствующей философией в Берлине, когда Гегель возглавлял кафедру философии с 1818 года до своей смерти в 1831 году. Развивая провозглашенную Кантом идею о ведущей роли человеческого разума, Гегель объединил во всеобъемлющую систему темы немецкой идеалистической философии, в частности философии Фихте и Шеллинга: имманентность, развитие и противоречие. «Великая заслуга философии Гегеля, – писал Энгельс, – состоит в том, что впервые вся совокупность природных, исторических и духовных аспектов мира была понята и представлена как процесс постоянного преобразования и развития и была сделана попытка показать органический характер этого процесса» [93]. Гегель исходил из убеждения, что, как он говорил о Французской революции, «существование человека имеет свой центр в его голове, то есть в Разуме, по вдохновению которого он строит мир окружающей действительности». В своем величайшем произведении, «Феноменологии духа» (Phänomenologie des Geistes), Гегель проследил развитие разума или духа, вновь привнес в философию принцип исторического движения и утверждал, что человеческий разум может достичь абсолютного знания. Он проанализировал развитие человеческого сознания от непосредственного восприятия «здесь и сейчас» до стадии самосознания – понимания, позволяющего человеку анализировать мир и соответствующим образом упорядочивать свои действия. За ней следовала стадия собственно разума – понимания реального, после чего дух – посредством религии и искусства – достигал абсолютного знания, уровня, на котором человек распознавал в мире этапы своего разума. Эти стадии Гегель называл «отчуждениями», поскольку они были творениями человеческого разума, но мыслились как независимые и превосходящие его. Это абсолютное знание одновременно является своего рода перепросмотром человеческого духа, поскольку каждая последующая стадия сохраняет элементы предыдущих и в то же время выходит за их пределы. Это движение, которое преодолевает и в то же время сохраняет, Гегель назвал Aufhebung¹⁷ – словом, которое в немецком языке имеет двойное значение. Гегель также говорил о «силе отрицательного», считая, что между любым настоящим положением дел и тем, чем оно становится, всегда существует напряжение. Ведь всякое настоящее положение вещей находится в процессе отрицания, превращения в нечто иное. Этот процесс Гегель и понимал под диалектикой [94].

Испытав несомненную притягательность этой философии, Маркс начал прояснять свои идеи в письменном виде: эта практика применялась им ранее и будет применяться много раз впоследствии. Он написал 24-страничный диалог под названием «Клеанф, или Исходная точка и необходимый прогресс философии». Для этого он ознакомился с естественными науками, историей и изучил труды Шеллинга. Диалог закончился обращением Маркса к гегельянству: «Мое последнее предложение было началом системы Гегеля и этой работы, которая вызывала бесконечную головную боль <…> Это мое дражайшее дитя, воспитанное лунным светом, как обманчивая сирена, отдает меня в объятия врага» [95]. Таким образом, Маркс прошел ту же эволюцию, что и сама классическая немецкая философия¹⁸: от Канта и Фихте через Шеллинга к Гегелю.

Этот процесс отказа от романтического идеализма и передачи себя в руки «врага» был для Маркса радикальным и чрезвычайно болезненным. Он описал его непосредственные результаты: «От досады я несколько дней решительно не мог думать и бегал как полоумный по саду возле грязных вод Шпре <…> Я даже отправился на охоту с хозяином дома и помчался в Берлин, желая обнять каждого встречного бездельника <…> Мои бесплодные и неудачные интеллектуальные усилия и всепоглощающая злость на то, что мне пришлось сделать идола из взглядов, которые я ненавидел, довели меня до болезни» [96].

Его обращение к Гегелю завершилось, во-первых, тщательным чтением Гегеля: во время болезни он «познакомился с Гегелем, вместе с большинством его учеников, от начала до конца»; и, во-вторых, вступлением в своего рода гегелевскую исследовательскую группу: «Во время нескольких встреч с друзьями в Штралау я получил вход в клуб выпускников, среди членов которого было несколько университетских преподавателей и самый близкий из моих берлинских друзей, д-р Рутенберг. В ходе дискуссий здесь проявилось множество противоречивых взглядов, и я все теснее привязывался к современной философии, от которой считал возможным бежать» [97]. Члены этого клуба, регулярно собиравшиеся в кафе на Францезишештрассе, а затем и дома у одного из них, любили крепко выпить и пошуметь, при этом сам клуб был средоточием младогегельянского движения.

Нападки младогегельянцев на ортодоксальность своего времени начались в сфере религии – гораздо более безопасной области, чем политика. Здесь наследие Гегеля было неоднозначным. Религия, наряду с философией, была для него высшей формой духовной жизни человека. Религия (а под ней Гегель, всю жизнь остававшийся лютеранином, подразумевал протестантское христианство, которое он считал высшей и окончательной формой религии) – это возвращение Абсолютного Духа к самому себе. Содержание религии было таким же, как и у философии, хотя метод ее постижения был иным. Если в философии используются понятия, то в религии – воображение. Неудовлетворительные фантазии давали лишь фрагментарное и неточное знание того, что философия постигала рационально. Но религия может быть связана с философией посредством философии религии, и Гегель считал, что конкретное догматическое содержание религиозного воображения является необходимым этапом в развитии Абсолютного Духа. Философия религии интерпретировала на более высоком уровне как наивную веру, так и критический разум. Таким образом, Гегель отметал мнение рационалистов XVIII века, согласно которому религия неадекватно выполняет то, что под силу только науке: по его мнению, религия (или ее философская интерпретация) удовлетворяет постоянную психологическую потребность человека иметь образ себя и мира, на который он мог бы ориентироваться [98].

Хотя в годы, последовавшие за смертью Гегеля, его школа была единой и верховной в немецких университетах, уже к концу 1830-х годов она начала раскалываться на два крыла по вопросу о религии. Если консервативное крыло школы придерживалось лозунга «реальное есть рациональное» и не видело ничего иррационального в традиционном представлении религии, то радикальное крыло выступало против самоуспокоенности консерваторов с недовольством, означавшим желание разрушить догмы, закрепленные в религиозных представлениях, которые, как теперь говорилось, устарели. Все эти представления должны были оцениваться прогрессивным разумом, а не тем, который, как утверждал Гегель, лишь «закрашивает серое серым» и тем самым просто признает то, что уже существует¹⁹. Ведь Учитель говорил, что эпоха, постигнутая в мысли, уже опережает свое время, и радикалы сделали вывод, что постижение религии уже изменило даже ее содержание, а форма стала чистым мифом. Эти споры начались после выхода в 1835 году книги Давида Штрауса «Жизнь Иисуса» (Das Leben Jesu). Не сумев извлечь из евангельских преданий образ исторического Иисуса, Штраус представил эти повествования как простое выражение мессианской идеи, существовавшей в первобытных христианских общинах, как мифы, которые никогда не должны были восприниматься как реальные исторические события. Вполне естественно, что младогегельянская полемика поначалу носила теологический характер: большинство представителей гегельянской школы интересовались прежде всего религией, а позиция прусского правительства делала политику крайне опасной темой для дискуссий. Тем не менее, учитывая установление церкви в Германии и тесную связь между религией и политикой, было неизбежно, что движение религиозной критики быстро превратится в секуляризованное движение политической оппозиции. Именно в качестве члена этого быстро меняющегося движения, центром которого был Берлинский клуб докторов, Карл Маркс впервые начал разрабатывать свои взгляды на философию и общество. По словам одного из членов Клуба докторов, «в этом кругу честолюбивых молодых людей, большинство из которых уже закончили учебу, господствовали идеализм, жажда знаний и либеральный дух, которые еще полностью вдохновляли молодежь того времени. На этих собраниях читались вслух и оценивались сочиненные нами стихи и эссе, но наибольшее внимание мы уделяли гегелевской философии…» [99]. Адольф Рутенберг, один из наиболее близких друзей Маркса в клубе, недавно был уволен с должности учителя географии и теперь зарабатывал на жизнь журналистикой; Карл Кёппен, учитель истории, впоследствии стал признанным экспертом по происхождению буддизма. В 1840 году Кёппен издал книгу «Фридрих Великий и его противники», посвятив ее Марксу. В ней он восхвалял Фридриха и принципы Просвещения [100]. Ведущей фигурой в клубе был Бруно Бауэр, читавший лекции по теологии в университете с 1834 года и ставший близким другом Маркса на ближайшие четыре года [101]. Один из современников описывал его следующим образом: «Его заостренный нос смело выступает вперед, лоб высокий и куполообразный, рот изящно очерчен; фигура почти наполеоновская. Это человек очень решительный, под холодной наружностью которого пылает огонь. Он не потерпит никакого противодействия и скорее станет мучеником за свои убеждения» [102]. Особой сферой деятельности Бауэра являлась критика Нового Завета, в которую он внес большой вклад.

Сам Маркс, судя по всему, был яркой и заметной фигурой в клубе. Эдгар Бауэр (брат Бруно) дал следующее описание Маркса в сатирическом стихотворении:

 
Но кто это идет, порывистый такой?
То мрачный вид из Трира, сорванный с цепей.
Он твердым шагом по земле ступает
И в ярости возносит руки к небу.
Будто бы хочет ухватить небесный свод,
Чтобы тотчас на землю опустить.
Он в ярости грозит железным кулаком,
Так, словно сонм чертей вцепился ему в гриву [103].
 

Кёппен называл своего друга «настоящим арсеналом мыслей, настоящей фабрикой идей» и отмечал, что «Христианское государство» Бруно Бауэра – первая непосредственно политическая статья младогегельянцев – во многом строилось на идеях Маркса [104]. Тем временем его образ жизни, который соответствовал богемным привычкам Клуба докторов, привел к тому, что Маркс все больше и больше отдалялся от своей семьи. В то время как его мать лишь советовала ему быть умеренным в потреблении вина, кофе и перца, длинная «исповедь» в ноябре 1837 года вызвала весьма резкую отповедь со стороны его отца:

«Увы, твое поведение сводится к беспорядочному блужданию при мрачном свете ламп по всем областям знаний, по затхлым традициям; вырождение в робе ученого и с нечесаными волосами сменилось вырождением с пивным бокалом. А еще уклончивая необщительность, отказ от всех условностей и даже от уважения к отцу. Твое общение с миром ограничивается убогой каморкой, где, возможно, лежат брошенные в беспорядке любовные письма Женни и пропитанные слезами советы отца <…> И неужели ты думаешь, что здесь, в этой мастерской бессмысленного и бесцельного обучения, могут вызреть плоды, которые принесут счастье тебе и твоему любимому человеку?.. Как если бы мы были все из золота, мой господин-сын тратит почти 700 талеров за год, вопреки всем соглашениям и обычаям, в то время как самые богатые тратят не более 500» [105].

На самом деле в итоговом отчете об университетской карьере Маркса говорилось, что он «несколько раз судился за долги», а за пять лет пребывания в университете сменил адрес не менее десяти раз.

Его связь с семьей еще больше ослабла после смерти отца в мае 1838 года. Несмотря на разногласия, Маркс всегда сохранял сильную привязанность к отцу. «Он никогда не уставал говорить о нем, – писала Элеонора, – и всегда носил с собой его старый дагеротип. Но он никогда не показывал фотографию незнакомым людям, потому что, по его словам, она была так не похожа на оригинал» [106]. После смерти Маркса Энгельс положил эту фотографию ему в гроб. Смерть Генриха Маркса, естественно, значительно сократила доходы семьи Маркс. Это также привело к увеличению трудностей в отношениях с семьей фон Вестфален, некоторые из них, похоже, стали выказывать пренебрежение Генриетте Маркс [107]. В то же время интересы Маркса начали определенно смещаться от юриспруденции к философии. Хотя в своем письме от ноября 1837 года он писал отцу о возможности стать помощником судьи, теперь он все больше и больше стал избегать формальных занятий в университете. Эдуард Ганс умер в 1839 году, и за три последних года пребывания в Берлине Маркс посетил только два курса: один по пророку Исаие, который читал Бруно Бауэр, и другой по пьесам Еврипида. Маркс полностью отказался от написания стихов, и, когда в 1839 году он захотел представить Женни больше стихов, он очень благоразумно скопировал некоторые из двух недавно появившихся антологий.

С уменьшением поддержки со стороны семьи выбор карьеры становился все более насущным, и ученый мир, казалось, предлагал самые реальные перспективы. «Было бы глупо, – писал ему Бруно Бауэр, – если бы вы посвятили себя практической карьере. Теория сейчас является самой сильной практикой, и мы совершенно не в состоянии предсказать, в какой степени она станет практикой» [108]. В начале 1839 года Маркс решил начать работу над докторской диссертацией с целью получить университетскую должность преподавателя философии – предпочтительно в Бонне, куда Бауэр, все больше подвергавшийся нападкам за свои радикальные взгляды, был переведен Министерством образования. На протяжении 1839 и начала 1840 года Маркс был занят чтением и делал выписки для использования в своей диссертации. Этим заметкам он дал общее название «Эпикурейская философия». В то же время он читал Гегеля, Аристотеля, Лейбница, Юма и Канта, и его предварительные заметки были очень обширны, они касались таких тем, как отношения между эпикурейством и стоицизмом, понятие мудреца в греческой философии, взгляды Сократа и Платона на религию и перспективы послегегелевской философии.

На выбор темы Маркса повлиял общий интерес младогегельянцев (в частности, Бауэра и Кёппена) к греческой философии после Аристотеля. Этот интерес был вызван двумя причинами: во-первых, после «тотальной философии» Гегеля младогегельянцы чувствовали себя в том же положении, что и греки после Аристотеля; во-вторых, они считали, что философия после Аристотеля содержит основные элементы современной мысли: она заложила философские основы Римской империи, оказала глубокое влияние на раннехристианскую мораль, а также содержала рационалистические черты Просвещения XVIII века. Маркс в философии стоиков, скептиков и эпикурейцев видел «прототипы римского разума, форму, в которой Греция переселилась в Рим» [109]. Они были «такими мощными и непреходящими существами, столь исполненными характера, что даже современный мир должен предоставить им полное духовное гражданство» [110]. «Разве не замечательно, – продолжал Маркс во введении к своей диссертации, – что после философий Платона и Аристотеля, которые простираются до всеобщего характера, появляются новые системы, которые не ссылаются на эти выдающиеся интеллектуальные фигуры, а смотрят назад и обращаются к простейшим школам – в отношении физики к натурфилософам, а в отношении этики к сократической школе?» [111] Одним словом, выбор темы Маркса был призван пролить свет на современную послегегелевскую ситуацию в философии путем рассмотрения параллельного периода в истории греческой философии.

Предварительные заметки Маркса к диссертации были довольно туманны, отчасти потому, что это были только личные заметки, а отчасти потому, что они часто были написаны ярким метафорическим языком, характерным для младогегельянцев, которые ощущали себя живущими в общей атмосфере кризиса и надвигающейся катастрофы. Бруно Бауэр, например, с которым Маркс поддерживал постоянную переписку во время работы над диссертацией, писал в 1840 году: «Наша эпоха становится все более и более ужасной и прекрасной» [112]. Или еще: «Катастрофа будет ужасной и должна стать великой. Я даже сказал бы, что она будет более великой и ужасной, чем та, которая возвестила о появлении христианства на мировой арене» [113]. Наиболее интересным отрывком в записках Маркса был тот, где он рассматривал философский климат, сложившийся после всемирной философии Гегеля. Философия, утверждал он, подошла к поворотному пункту: «Как Прометей, похитивший огонь с неба и начавший возводить дома и обустраивать землю, так и философия, которая настолько развилась, что посягает на мир, обращает себя против мира, который она находит. Так и сейчас гегелевская философия» [114]. Маркс считал, что гегелевская философия в силу своей широты и всеобщности стала нереальной и противоречащей миру, который продолжал быть разделенным. Таким образом, сама философия раскололась: «Деятельность этой философии тоже оказывается разорванной и противоречивой; ее объективная всеобщность переходит в субъективные формы индивидуальных умов, в которых она живет. Обычные арфы будут звучать в руках всякого; арфы Эола – только когда на них обрушивается буря. Но мы не должны позволять вводить себя в заблуждение бурей, которая следует за великой, мировой философией» [115]. «Тот, – продолжал Маркс, – кто не понимает сути этого неизбежного развития, должен отрицать возможность дальнейшего философствования после такой тотальной системы: для такого человека появление Зенона или Эпикура после такого мыслителя, как Аристотель, было бы непостижимо».

Требовалось фундаментальное изменение направления: «В такие времена полуоформившиеся души имеют противоположный взгляд на вещи, чем настоящие вожди. Они считают, что могут возместить свои потери, сократив и разделив свои силы, и заключить мирный договор с реальными потребностями, тогда как Фемистокл, когда Афинам угрожало разрушение, убедил афинян оставить свой город и основать новые Афины на другой стихии, на море» [116].

Далее Маркс говорит, что в такой период перед нами открываются две альтернативы – либо слабо подражать тому, что было раньше, либо предпринять действительно кардинальный переворот:

«Не следует также забывать, что период, следующий за такими катастрофами, – железный период, счастливый, если он отмечен титанической борьбой, плачевный, если он подобен векам, которые хромают за великим периодом искусства и заняты подражанием в воске, гипсе и меди тому, что возникло из каррарского мрамора, как Афина Паллада из головы Зевса, отца богов. Но титаническими являются те эпохи, которые следуют за тотальной философией и ее субъективными формами развития, ибо разделение, образующее ее единство, гигантское. Так, за философией стоиков, эпикурейцев и скептиков следует Рим. Они несчастные и сделаны из железа, ибо их боги мертвы, а новая богиня имеет пока лишь неясную форму судьбы, чистого света или чистой тьмы» [117].

В предисловии к самой диссертации Маркс кратко изложил предыдущие, ошибочные интерпретации философии Эпикура и упомянул о недостаточности гегелевской трактовки этого периода. Затем он добавил паремию²⁰ в честь превосходства философии над всеми другими дисциплинами, и в частности над теологией. Чтобы доказать свою точку зрения, Маркс процитировал Юма: «Это, разумеется, своего рода оскорбление для философии, чей суверенный авторитет должен признаваться всюду, – обязывать ее по каждому случаю приносить извинения за свои выводы и оправдываться перед всяким искусством и всякой наукой, которые могут на нее обидеться. Представляется король, обвиненный в государственной измене своими подданными» [118]. Так Маркс выступил со своей младогегельянской критикой примирения философии и религии у Учителя. Он продолжал: «Пока хоть капля крови пульсирует в ее всепобеждающем и абсолютно свободном сердце, философия будет постоянно повторять своим противникам клич Эпикура: “Нечестие состоит не в том, чтобы уничтожать богов толпы, а в том, чтобы приписывать богам идеи умирающей толпы”. Философия не скрывает этого. Провозглашение Прометея “Одним словом – я ненавижу всех богов” есть ее собственная профессия, ее собственный лозунг против всех богов неба и земли, которые не признают самосознание человека высшим божеством. Рядом с ним не должно быть ничего другого» [119].

Это «самосознание» было центральным понятием философии, которую разрабатывали младогегельянцы, и в частности Бруно Бауэр. По их мнению, самосознание человека постоянно развивается и осознает, что силы, которые он считал отдельными от себя, – например, религия – на самом деле являются его творением. Таким образом, задача самосознания и его главного оружия, философской критики, заключалась в том, чтобы разоблачить все силы и идеи, противостоящие свободному развитию этого человеческого самосознания [120].

Этот энтузиазм в отношении философии самосознания нашел отражение в основной части диссертации, где Маркс критиковал механистический детерминизм Демокрита, противопоставляя его эпикурейской этике свободы [121]. Уроженец Абдеры во Фракии, писавший в конце V века до н. э., Демокрит подвел в своей теории атомов и пустоты итог предыдущим двумстам годам греческих физических спекуляций. Эпикур преподавал более века спустя в Афинах, отмеченных общим социальным хаосом эпохи после Александра Великого, и был озабочен разработкой принципов поведения индивидов [122]. Маркс начал свой рассказ о взаимоотношениях двух философов с парадокса: Эпикур считал все видимости объективно реальными, но в то же время, поскольку он хотел сохранить свободу воли, отрицал, что мир управляется неизменными законами, и, таким образом, фактически, казалось, отвергал объективную реальность природы. Демокрит в свою очередь очень скептически относился к реальности видимости, но при этом считал, что мир управляется необходимостью. Из этого Маркс сделал справедливый вывод, что физика Эпикура на самом деле была лишь частью его моральной философии. Эпикур не просто скопировал физику Демокрита, как принято считать, но ввел идею спонтанности в движение атомов, и к миру неживой природы Демокрита, управляемому механическими законами, он добавил мир живой природы, в котором действует человеческая воля. Маркс предпочитал взгляды Эпикура по двум причинам: во-первых, его акцент на абсолютной автономии человеческого духа освобождал людей от всех суеверий о трансцендентных объектах; во-вторых, акцент на «свободном индивидуальном самосознании» указывал путь к выходу за пределы системы «тотальной философии».

Маркс восхищался прежде всего этим освободительным аспектом Эпикура. Несколько лет спустя в «Немецкой идеологии» (Die deutsche Ideologie) он назвал Эпикура «подлинным радикально просветленным умом Античности» [123] и часто ссылался на него в подобных терминах в своих более поздних работах. Этот энтузиазм по отношению к Эпикуру проявился и в приложении к диссертации, в котором он нападал на Плутарха и особенно на его трактат под названием «О том, что, следуя Эпикуру, невозможно жить счастливо» [124]. Рассматривая каждый аргумент Плутарха в отдельности, Маркс показал, что из него следует противоположный вывод. Несмотря на то что сейчас эта книга кажется довольно сухой и часто интерпретирует идеи древних в неуместно тонкой гегелевской перспективе, тезисы Маркса были глубоко оригинальной работой. Один из тех, кто наиболее компетентен судить об этом, написал, что «почти удивительно видеть, как далеко он зашел, учитывая имевшиеся тогда материалы» [125].

В эти годы Маркс был занят не только написанием диссертации. Другие проекты, которыми он занимался, также отражали младогегельянский климат и дискуссии Клуба докторов. Он планировал редактировать литературное обозрение и был очень воодушевлен, «поскольку через посредство Бауэра, который играет среди них ведущую роль, и моего коллеги д-ра Рутенберга все знатоки эстетики гегельянской школы обещали внести свой вклад» [126]. Но единственным результатом литературных усилий Маркса стало появление двух коротких стихотворений в берлинском журнале Athenaeum в 1841 году: эти стихи стали его первой опубликованной работой. В начале 1840 года Маркс сотрудничал с Бруно Бауэром в редактировании «Философии религии» (Philosophie der Religion) Гегеля и подумывал о том, чтобы самому написать подобную книгу. Он также планировал прочитать в Бонне курс лекций, в которых нападал на Георга Гермеса, католического богослова, пытавшегося примирить религию с кантовской философией; как и все свои планы в то время, он подробно обсуждал этот проект с Бруно Бауэром. К лету 1840 года Маркс закончил книгу и отправил рукопись Бауэру, приложив к ней письмо к издателю, но книга так и не была опубликована, и Бауэр написал Марксу о сопроводительном письме: «Возможно, вы могли бы написать в таких выражениях своей прачке, но не издателю, у которого вы просите об одолжении» [127]. В то же время у Маркса возникла идея написать шутливый очерк под названием «Фишер побитый» с критикой «Идеи божества» (Die Idea der Gottheit), философской попытки Куно Фишера обосновать теизм. Маркса также сильно волновали логические проблемы, и он хотел посвятить диалектике отдельную работу: он сделал обширные заметки об Аристотеле и обсуждал этот вопрос в письмах к Бауэру; он предложил написать критику его современника, философа Адольфа Тренделенбурга, и показать, что Аристотель был диалектиком, тогда как Тренделенбург – лишь формалист.

Тем временем Бауэр давал множество хороших советов о том, как закончить свой «дурацкий экзамен» и присоединиться к нему в Бонне. В 1840 году он уже писал Марксу: «Вы можете рассказать Габлеру [профессору философии в Берлине] о своих интересах, и он будет тем более воодушевлен и обрадован экзаменом, когда узнает, что еще один гегельянец теперь получит кафедру» [128]. Год же спустя он писал: «В любом случае проследите, чтобы Ладенберг [ректор Берлинского университета] проложил вам дорогу. Пусть он пишет сюда от вашего имени и предвидит всевозможные интриги, которые могут возникнуть. Посмотрите также, не сможете ли вы склонить на свою сторону Эйхгорна [министра культуры]» [129].

Воодушевленный таким образом, Маркс в апреле 1841 года представил свою диссертацию, но не в Берлинский университет, а в Йену, один из небольших университетов, которые «уже облегчали получение звания доктора» [130]. На самом деле Йена была рекордсменом по числу докторов философии. Всеми делами руководил профессор литературы Вольф, приятель Генриха Гейне и знакомый Маркса, который, вероятно, проинформировал его о ситуации на факультете в Йене. 15 апреля 1841 года Маркс был заочно удостоен ученой степени.

III. Журналистика

Как только диссертация была принята, у Маркса начался очень беспокойный год, кульминацией которого в середине 1842 года стал выбор журналистики в качестве профессионального поприща. Поиски надежных средств к существованию привели к тому, что он мотался между Триром, Бонном и Кёльном, никогда надолго не задерживаясь на одном месте. Начинаний было множество, но, верный своему прежнему образу жизни, он не завершил ни одного из них.

Проведя полтора месяца в доме родителей в Трире, Маркс переехал в Бонн, чтобы продолжить научную карьеру в компании Бруно Бауэра. Для получения должности преподавателя университетский устав требовал написания расширенного исследования, и Маркс начал пересматривать свою диссертацию для публикации, а также дополнять ее «более пространной работой, в которой я подробно представлю философию эпикурейцев, стоиков и скептиков в связи со всей древнегреческой мыслью» [131]. Он также приложил два расширенных корпуса примечаний к своей диссертации.

Первое из существенных примечаний, которые Маркс добавил к своей диссертации в конце 1841 года, было направлено прежде всего против Шеллинга, которого Фридрих Вильгельм IV только что вызвал в Берлин, чтобы «выкорчевать драконье семя гегельянства» [132]. В своих лекциях под названием «Философия откровения» (Philosophie der Offenbarung) Шеллинг проводил различие между негативной, чисто рациональной философией и позитивной, реальным содержанием которой было развитие божественного в истории и как оно было зафиксировано в различных мифологиях и религиях человечества. Лекции Шеллинга сопровождались широкой оглаской и поначалу привлекли широкое внимание: Энгельс, Кьеркегор²¹ и Бакунин присутствовали на его первой лекции. Реакция гегельянцев была бурной, и не в последнюю очередь реакция Маркса: его прием заключался в том, чтобы противопоставить то, что Шеллинг тогда говорил, его ранним работам и указать на несоответствие между его догматическими берлинскими лекциями и его прежней верой в свободу умозрения. Далее Маркс утверждает, что Гегель перевернул традиционные доказательства существования Бога и тем самым опроверг их. Для Маркса либо доказательства существования Бога были тавтологией, либо они были «не чем иным, как доказательствами существования сущностного человеческого самосознания и его развития» [133]. Маркс закончил свою заметку – со странной смесью послегегелевской философии и простого рационализма Просвещения – еще двумя цитатами из раннего Шеллинга: «Если предположить идею объективного Бога, то никак невозможно говорить о законах, которые разум создает самостоятельно, ибо автономия может быть приписана только абсолютно свободному существу»; «Скрывать принципы, которые доступны всем, – это преступление против человечности» [134].

Во втором примечании, приложенном к диссертации, поднимаются темы, уже затронутые в отрывке из предварительных заметок о будущем философии после гегелевской тотальной системы, и впервые (хотя и в весьма идеалистической манере) разрабатываются представления об упразднении философии и практики, которые должны были стать центральными для его последующей мысли [135].

Одновременно с расширением своей диссертации посредством этих теоретических дискуссий Маркс занимался более непосредственными и полемическими проектами – в основном в сотрудничестве с Бруно Бауэром, чьи растущие сложности с властями, казалось, ставили под угрозу перспективную университетскую карьеру обоих. Бауэр был занят написанием «Критики синоптических евангелий» – работы, отрицавшей историчность Христа и представлявшей евангелия как мифические выдумки. С марта 1841 года они планировали основать обозрение под названием «Атеистический архив», которое должно было взять за основу евангельскую критику Бауэра [136]. Разумеется, атеизм Маркса был крайне воинственным. Руге писал другу: «Бруно Бауэр, Карл Маркс, Кристиансен и Фейербах формируют новую Montagne и поднимают на знамена атеизм. Бог, религия, бессмертие низвергнуты со своих престолов, а Богом провозглашен человек» [137]. А Георг Юнг, преуспевающий молодой кёльнский адвокат и сторонник радикального движения, писал Руге: «Если Маркс, Бруно Бауэр и Фейербах соберутся вместе, чтобы основать богословско-философское издание, Богу лучше окружить себя всеми своими ангелами и предаться жалости к себе, ибо эти трое непременно изгонят его из рая <…> Для Маркса, во всяком случае, христианская религия – одна из самых аморальных, какие только существуют» [138].

Однако эти планы ни к чему не привели. Зато в ноябре Бауэр анонимно опубликовал работу под названием «Трубы Страшного суда против Гегеля-атеиста и Антихриста», претендующую на звание архиконсервативной пиетистской атаки на Гегеля. Под прикрытием нападок на Гегеля этот трактат был призван показать, что на самом деле он был революционером-атеистом. Маркс вполне мог сотрудничать с Бауэром при написании «Труб…», и некоторые действительно считали, что это их совместная работа. Во всяком случае, они определенно намеревались совместно выпустить продолжение, которое должно было называться «Ненависть Гегеля к религиозному и христианскому искусству и разрушение им всех законов государства». Поэтому Маркс начал читать ряд книг об искусстве и религии. Бауэр закончил свою часть в декабре 1841 года, но ему пришлось издать ее без участия своего соавтора: в декабре 1841-го Маркс был вынужден вернуться в Трир, потому что тяжело заболел барон фон Вестфален. До самой смерти своего тестя 3 марта 1842 года Маркс оставался в доме Вестфаленов и помогал, по выражению Бауэра, «скрасить дни» умирающего. Март был неудачным месяцем для Маркса: он не только потерял своего ближайшего друга и сторонника в доме Вестфаленов, но и его надежды на университетскую карьеру были разрушены, так как Бауэр был лишен должности преподавателя из-за своих неортодоксальных взглядов. Еще находясь в Трире, Маркс написал статью, которую отправил Арнольду Руге, редактировавшему Deutsche Jahrbücher²².

Руге, которому предстояло стать близким коллегой Маркса на следующие два года, также был изгнан из университетского преподавания; получив отказ в кафедре из-за своих неортодоксальных взглядов, он ушел из университета и полностью посвятил себя журналистике. Для этого он подходил как нельзя лучше: был независим финансово и, хотя не обладал оригинальным умом, писал быстро и хорошо и имел очень широкий круг общения [139]. В 1838 году он основал Hallische Jahrbücher²³, который вскоре стал ведущим периодическим изданием младогегельянцев. Хотя в первые годы материалы Hallische Jahrbücher в целом были обращены к просвещенному Прусскому государству, к 1840 году откровенно политические статьи начали следовать за религиозными – логика, подразумеваемая в понятии «христианское государство». В результате в июне 1841 года Jahrbücher был запрещен в Пруссии и переместился в Дрезден, где выходил под названием Deutsche Jahrbücher²⁴ [140]. В 1840 году для журнала начали писать берлинские младогегельянцы, а к середине 1841-го Бауэр стал его постоянным автором.

Маркса с Руге познакомил его берлинский друг Кёппен, сам регулярно писавший для журнала. Статья, которую Маркс отправил Руге в феврале 1842 года (вместе с сопроводительным письмом, в котором предлагал рецензировать книги и отдать все свои силы на службу Deutsche Jahrbücher), была посвящена новой цензурной инструкции, изданной Фридрихом Вильгельмом IV в декабре 1841 года. Фридрих Вильгельм IV вступил на прусский престол за год до этого, и младогегельянцы ожидали, что за этим последует либерализация. Новый король, безусловно, разделял с буржуазией ненависть к строгой бюрократии: его идеалом было патерналистское правительство. Он согласился с притязаниями буржуазии на выражение своего мнения в парламенте и прессе и даже подчеркнул в цензурной инструкции «ценность и необходимость откровенной и лояльной публичности». Однако, поскольку буржуазия не хотела агитировать за романтически-патерналистское общество, столкновение было неизбежным. В своей статье, озаглавленной «Замечания по поводу последней прусской цензурной инструкции», Маркс разоблачил непоследовательность новых цензурных правил, которые должны были смягчить действующие. Поскольку они запрещали нападки на христианскую религию и наказывали за преступления против «дисциплины, норм морали и внешней лояльности», он считал, что «цензура должна отвергнуть великих мыслителей-моралистов прошлого – Канта, Фихте, Спинозу, например, – как нерелигиозных и нарушающих дисциплину, нормы морали и общественную благопристойность. И эти моралисты исходят из принципиального противоречия между моралью и религией, ибо мораль основана на автономии человеческого разума, тогда как религия – на его гетерономии» [141]. Кроме того, новые правила были несовместимы с хорошим законом в той мере, в какой они были направлены на «тенденции» и «намерения» в той же мере, что и на поступки. По мнению Маркса, это должно было создать общество, в котором один государственный орган считал бы себя единственным обладателем разума и морали, в то время как «этическое государство отражает взгляды своих членов, даже если они могут выступать против одного из его органов или самого правительства» [142].

Статья Маркса была шедевром полемической экзегезы, продемонстрировавшим большой талант памфлетиста, проявляемый им на протяжении всей его жизни. Все статьи младогегельянского периода – и в меньшей степени многие из его более поздних работ – написаны в чрезвычайно ярком стиле: его радикальный и бескомпромиссный подход, его любовь к поляризации, его метод борьбы с мнениями оппонентов путем reductio ad absurdum²⁵ – все это побуждало его писать очень антитетично. Маркс использовал лозунг, кульминацию, анафору, параллелизм, антитезу и хиазм (два последних приема в особенности) – иногда в избытке. Как бы то ни было, власти не приняли эту его статью (она появилась в феврале 1843 года в Швейцарии в Anekdota, сборнике статей, запрещенных прусской цензурой и изданных Руге в виде книги).

Находя «соседство боннских профессоров невыносимым» [143], Маркс переехал в Кёльн в апреле 1842 года с намерением написать хотя бы что-нибудь, что могло бы попасть в печать. Во время пребывания в Бонне он несколько раз наведывался в Кёльн, где находил удовольствие в шампанском и дискуссиях о Гегеле. Женни писала ему: «Мой маленький темный дикарь, как я рада, что ты счастлив, что мое письмо взволновало тебя, что ты тоскуешь по мне, что ты живешь в хорошо обклеенных комнатах, что ты пил шампанское в Кёльне, что там есть гегельянские клубы и, в общем, что ты – мой дорогой, мой маленький темный дикарь» [144]. Но светская жизнь в Кёльне оказалась для него слишком тяжелой, так как «жизнь здесь слишком шумная, а друзья-гуляки не способствуют занятиям философией» [145]. Поэтому Маркс вернулся в Бонн, где смог отдохнуть вместе с Бауэром. Его друг вспоминал: «Недавно мы выехали на природу, чтобы еще раз насладиться прекрасными видами. Поездка была чудесной. Мы были как никогда веселы. В Годесберге мы наняли пару ослов и скакали на них как сумасшедшие по холму и через деревню. Боннское общество смотрело на нас с изумлением. Мы галдели, ослы кричали» [146]. Но вскоре их пути разошлись навсегда: Бауэр отправился в Берлин, чтобы попытаться добиться отмены своего увольнения. Маркс тем временем продолжал заниматься журналистикой. В конце апреля у него уже было четыре статьи, которые он хотел предложить Руге. Его визиты в Кёльн сводились не только к распитию шампанского: он постепенно вовлекался в городское либеральное оппозиционное движение, участвуя в практической политике, что в конечном итоге привело к его разрыву с младогегельянцами и принятию на себя редакторства Rheinische Zeitung²⁶. Несмотря на предостережения Женни против «ввязывания» в политику (занятие, которое она называла «самым рискованным из всех возможных») [147], такой шаг был почти неизбежен для молодого рейнского интеллектуала с прогрессивными взглядами.

Политическая атмосфера в Рейнской области сильно отличалась от берлинской: Рейнланд-Вестфалия, аннексированная Францией с 1795 по 1814 год, пережила экономические, административные и политические реформы. До этого 108 небольших земель были реорганизованы в четыре округа; феодализм был отменен, а различные административные несоответствия – политические, юридические и финансовые – устранены. Корпорации и таможенные преграды были упразднены, многое можно было экспортировать во Францию, а производителей защитили от конкуренции со стороны Англии. Экспансия, возглавляемая текстильной промышленностью, была столь стремительной, что к 1810 году префект Рура с полным основанием утверждал, что это самый промышленный регион в Европе. Большинство прогрессивных деятелей Германии того времени были выходцами из Рейнской области: лидеры либеральной оппозиции, многие будущие участники революций 1848 года, поэты, такие как Гейне и Бёрне.

Одним из центров этой политической активности был Кёльнский кружок – более приземленный аналог Клуба докторов, к которому Маркс присоединился, как только обосновался в Бонне. Во многом центральной фигурой Кёльнского кружка был Георг Юнг, который также был членом Берлинского клуба докторов. Он быстро стал ближайшим другом Маркса в компании, среди других членов которой были такие личности, как финансисты Кампгаузен и Ганземан, оба будущие премьер-министры Пруссии, промышленники Мевиссен и Малинкродт, а также большое количество молодых интеллектуалов, таких как Мозес Гесс, который, возможно, сильней всех претендовал на то, чтобы внедрить коммунистические идеи в Германии. Естественно, кружок приветствовал идею создания газеты для пропаганды своих убеждений. Уже в 1840 году группа людей, считавших, что Kölnische Zeitung²⁷ недостаточно защищает их социальные и экономические интересы, основала газету под названием Rheinische Allgemeine Zeitung²⁸. Когда стало ясно, что газета скоро обанкротится, Георг Юнг и Мозес Гесс убедили ведущих богатых либералов Рейнской области, включая Кампгаузена, Мевиссена и Оппенгейма, создать компанию, которая выкупила Rheinische Allgemeine Zeitung (чтобы избежать необходимости перезаключения концессии) и с 1 января 1842 года переиздавала ее под названием Rheinische Zeitung [148]. Газета выходила под заголовком «Политика, торговля и промышленность» и ставила своей целью защиту интересов многочисленного среднего класса Рейнской области, целью которого было сохранение Гражданского кодекса Наполеона и принципа равенства всех граждан перед законом, а в конечном итоге – политическое и экономическое объединение всей Германии – стремления, из-за которых они неизбежно должны были выступать против религиозной политики Пруссии и полуфеодального абсолютизма.

Компания Rheinische Zeitung недостатка в деньгах не испытывала и начала свою деятельность с уставным капиталом более 30 000 талеров. Однако им не повезло с выбором редакторов. Мозес Гесс играл ведущую роль в основании газеты и, следовательно, должен был стать ее редактором; но финансовые спонсоры не хотели видеть в редакционном кресле революционера. Их главной целью была кампания за меры, способствующие развитию промышленности и торговли, такие как расширение таможенных союзов, ускоренное строительство железных дорог и снижение почтовых сборов. Поэтому акционеры предложили место редактора сначала экономисту-протекционисту Фридриху Листу, а затем (когда он был вынужден отказаться по состоянию здоровья) Хёффкену, редактору Augsburger Allgemeine Zeitung²⁹ и последователю Листа. Смирив гордыню, Гесс согласился на должность помощника редактора с особым вниманием к Франции. Ренар, Оппенгейм и Юнг были назначены директорами. Поскольку Оппенгейм и особенно Юнг были обращены Гессом в младогегельянский радикализм, между ними и Хёффкеном вскоре возникли трения. Он отказался принимать статьи от берлинских младогегельянцев и был вынужден уйти в отставку (18 января 1842 года), заявив, что он «не является адептом неогегельянства» [149].

На место Хёффкена пришел Рутенберг, шурин Бруно Бауэра. Его поддержал Маркс, который принимал участие в организации газеты с сентября предыдущего года. Новое назначение настолько обеспокоило власти в отношении тенденций газеты, что центральное правительство предложило закрыть ее; но президент Рейнской провинции, опасаясь, что это вызовет народные волнения, лишь пообещал более тщательный надзор.

С самого начала Маркс пользовался авторитетом в Кёльнском кружке. Юнг сказал о нем: «Настоящий дьявол и революционер, д-р Маркс при этом – один из самых проницательных умов, которые я встречал» [150]. А Мозес Гесс, человек пылкого энтузиазма, представил его своему другу Ауэрбаху следующим образом: «Вам будет приятно познакомиться с человеком, который теперь – один из наших друзей, хотя живет он в Бонне, где скоро будет читать лекции. Он произвел на меня большое впечатление; короче говоря, приготовьтесь познакомиться с величайшим – возможно, единственным подлинным – философом из ныне живущих, который вскоре <…> привлечет внимание всей Германии <…> Д-р Маркс <…> придаст средневековой религии и политике изящество. Он сочетает в себе глубочайшую философскую серьезность с самым язвительным остроумием. Представьте себе Руссо, Вольтера, Гольбаха, Лессинга, Гейне и Гегеля, слитых в одном человеке – я говорю слитых, а не сопоставленных, – и вы получите д-ра Маркса» [151].

В январе Бауэр уже спрашивал Маркса, почему он не пишет для Rheinische Zeitung; а в марте, под давлением Юнга, он начал переносить основное внимание с журнала Руге на эту газету [152]. Одним из первых материалов, хотя он и не был опубликован до августа, была критика «Исторической школы права». Написанная в апреле 1842 года, эта статья была вызвана назначением министром юстиции Карла фон Савиньи, который должен был внедрить в правовую систему романтические и реакционные идеи нового короля. Таким образом, она была косвенной атакой на институты прусского «христианского государства». Историческая школа права только что опубликовала манифест в честь своего основателя Густава Гуго, который считал, что историческое существование является главным оправданием любого закона. Главная мысль Маркса заключалась в том, что эта позиция вынуждала Гуго принять абсолютный скептицизм, который лишал его какого-либо критерия суждения. Против этой позиции Маркс использовал рационализм в духе Спинозы и Канта, которые отказывались отождествлять позитивное с рациональным: «Гуго оскверняет все, что свято для человека законного, морального, политического. Он разбивает священное, чтобы потом почитать его как историческую реликвию; он попирает его перед глазами разума, чтобы потом почитать его перед глазами истории; в то же время он стремится почитать и исторические глаза» [153]. Короче говоря, у исторической школы права был только один принцип – «закон произвола власти» [154].

Одновременно с написанием нападок на Гуго Маркс решил посвятить серию статей дебатам Рейнского парламента, чья длительная сессия прошла в Дюссельдорфе в середине 1841 года. Первоначально он предложил цикл из пяти статей о дебатах, первой из которых должна была стать статья, написанная в начале апреля и озаглавленная «Спор о свободе печати и об издании парламентских материалов»: остальные четыре должны были касаться Кёльнского дела, законов о краже леса, о браконьерстве и «вопроса раздела земли» [155]. Но опубликованы были только статьи о свободе печати и краже леса. В парламентских дебатах о свободе печати Маркс обнаружил, что «характерное мировоззрение каждого класса нигде не было выражено так ясно, как в этих спорах». Выступающие не считали свободу естественным даром для всех разумных людей; для них она была «индивидуальной характеристикой определенных лиц и классов» [156]. При таком отношении невозможно было разработать какие-либо законы, регулирующие деятельность прессы. Маркс продолжил критику феодального романтизма прусского режима и развил идеи об уклонении и проекции, которые позже превратились в полноценную теорию идеологии:

«…Ведь действительное положение этих господ в современном государстве никак не соотносится с тем представлением, которое они имеют о своем положении; ведь они живут в мире, лежащем за пределами действительного, и воображение у них вместо головы и сердца, и, будучи не удовлетворенными практикой, они обязательно обращаются к теории, но именно к теории трансцендентного, то есть к религии. Однако в их руках религия приобретает полемическую горечь, пропитанную политическими тенденциями, и становится, более или менее осознанно, просто священным плащом, скрывающим желания, которые одновременно очень светские и в то же время очень воображаемые.

Таким образом, мы обнаружим, что он противопоставляет мистическую/религиозную теорию своего воображения практическим требованиям <…> и что тому, что разумно с человеческой точки зрения, он противопоставляет сверхчеловеческие священные сущности» [157].

В завершение Маркс рассказал о том, какую роль должны играть законы в государстве: «Закон прессы есть истинный закон, ибо он есть положительное существование свободы. Он рассматривает свободу как нормальное состояние прессы…» [158] Далее Маркс сделал выводы о природе закона в целом: «Законы суть не правила, подавляющие свободу, в той же мере, в какой закон тяжести – это закон, подавляющий движение <…> Законы – это скорее свет положительный, общие нормы, в которых свобода получила безличное, теоретическое существование, независимое от любого случайного индивида. Его свод законов – это народная библия свободы» [159]. В этом случае говорить о превентивных законах было бессмыслицей, поскольку истинные законы не могли предотвратить деятельность человека, а были «внутренними, жизненными законами человеческой деятельности, сознательным зеркалом человеческой жизни» [160]. Эта статья, первая из когда-либо опубликованных Марксом, была с энтузиазмом встречена его друзьями: Юнг писал ему, что «твоя статья о свободе печати превосходна» [161], Руге высказался в том же духе: «Твой комментарий в газете о свободе печати просто великолепен. Это, безусловно, лучшее, что было написано на эту тему» [162].

Маркс тем более стремился зарабатывать на жизнь журналистикой, что в конце июня 1842 года окончательно поссорился с матерью и лишился всякой финансовой помощи со стороны семьи. «Полтора месяца, – писал он, – я вынужден был оставаться в Трире из-за очередной смерти, а остальное время было потрачено впустую и расстроено из-за самых неприятных семейных разногласий. Моя семья создала на моем пути трудности, которые, несмотря на их благополучие, ставят меня в самые стесненные обстоятельства» [163]. Эта ссора была настолько сильной, что Маркс покинул семейный дом на Симеон-штрассе и поселился в соседнем пансионе. Он оставался в Трире до свадьбы своей сестры Софи, а в середине июля уехал в Бонн, где мог всецело посвятить себя журналистике.

Несмотря на напряженную атмосферу в Трире, Маркс нашел там время, чтобы написать еще один большой материал для Rheinische Zeitung. К июню 1842 года радикальный тон газеты спровоцировал ее крупного конкурента, Kölnische Zeitung, начать атаку на «распространение философских и религиозных взглядов посредством газет» [164] и утверждать в передовой статье, что религиозный декаданс влечет за собой политический декаданс. Маркс считал, что верно обратное: «Если падение античных государств влечет за собой исчезновение религий этих государств, то нет необходимости искать другого объяснения, ибо “истинной религией” древних был культ “своей национальности”, своего “Государства”. Не гибель древних религий повлекла за собой гибель античных государств, а гибель античных государств повлекла за собой гибель древних религий» [165].

Далее Маркс отстаивал право философии – «духовной квинтэссенции своего времени» – свободно высказываться по всем вопросам и закончил статью обзором идеального государства согласно современной философии, то есть Гегелю и прочим.

«Но если прежние профессора конституционного права строили государство из инстинктов честолюбия или общительности или даже из разума, но из разума индивидуального, а не общественного, то более глубокая концепция современной философии выводит государство из идеи всего. Она рассматривает государство как великий организм, в котором должны быть реализованы юридические, моральные и политические свободы и в котором каждый гражданин, подчиняясь законам государства, подчиняется лишь естественным законам собственного, человеческого разума. Sapienti sat³⁰» [166]. Наконец, Маркс приветствовал идею столкновения партий, еще одну излюбленную тему младогегельянцев: «Без партий нет развития, без раскола нет прогресса» [167].

По возвращении в Бонн в июле 1842 года Маркс начал все больше и больше втягиваться в организацию Rheinische Zeitung, главным образом из-за некомпетентности алкоголика Рутенберга (Маркс уже стыдился, что рекомендовал его на должность). Параллельно с более тесным сотрудничеством с газетой нарастали разногласия с его бывшими берлинскими коллегами. Они объединились в клуб, известный как Freien³¹, который стал преемником старого Клуба докторов. Freien – это группа молодых авторов, которые, испытывая отвращение к раболепному поведению берлинцев, поддерживали образ жизни, целью которого во многих отношениях было просто эпатировать буржуа. Они проводили много времени в кафе и даже попрошайничали на улицах, когда у них не хватало денег. Их непримиримая оппозиция устоявшимся доктринам, и особенно религии, вызывала беспокойство общественности. Среди них были Макс Штирнер, публиковавший атеистические статьи в Rheinische Zeitung в качестве прелюдии к своей в высшей степени анархо-индивидуалистической книге «Единственное и присущее ему»; Эдгар Бауэр (брат Бруно), чьи яростные нападки на любой вид либерального политического компромисса были подхвачены Бакуниным; Фридрих Энгельс, автор нескольких полемических статей против Шеллинга и либерализма.

Маркс, однако, был против этих публичных заявлений об эмансипации, они казались ему банальным эксгибиционизмом. Учитывая связь младогегельянцев с Rheinische Zeitung, он также опасался, что статьи из Берлина могут дать его сопернику, редактору Гермесу, еще одну возможность для нападок на газету. Маркс писал для деловой газеты в Рейнской области, где промышленность была относительно развита, в то время как члены Freien философствовали в Берлине, где промышленности было мало, а всюду правила правительственная бюрократия. Поэтому он выступал за поддержку буржуазии в борьбе за либеральные реформы и против огульной критики. Именно по его совету издатель Rheinische Zeitung Ренард пообещал президенту Рейнской области, что газета умерит свой тон, особенно в религиозных вопросах [168].

Позиция Freien поставила вопрос о том, какими должны быть редакционные принципы Rheinische Zeitung. Поэтому в конце августа Маркс написал Оппенгейму, чей голос являлся решающим при определении политики, письмо, в котором фактически изложил собственные предложения по поводу газеты, если редакция будет доверена ему. Он писал:

«Если вы согласны, пришлите мне статью [Эдгара Бауэра] о справедливом мире, и я просмотрю ее. Этот вопрос следует обсудить беспристрастно. Общие и теоретические рассуждения о конституции государства больше подходят для научных рецензий, чем для газет. Истинная теория должна быть расширена и развита в связи с конкретными фактами и существующим положением вещей. Поэтому выступление против нынешних столпов государства может привести лишь к ужесточению цензуры и даже к запрету газеты <…> Во всяком случае, мы раздражаем многих, быть может, даже большинство либералов, занимающихся политической деятельностью, которые взяли на себя неблагодарную и мучительную задачу завоевания свободы шаг за шагом в пределах, налагаемых конституцией, в то время как мы, уютно устроившись в абстрактной теории, указываем им на их противоречия. Правда, автор статей о справедливости приглашает нас к критике, но (1) мы все знаем, как правительство отвечает на подобные провокации; и (2) недостаточно взяться за критику <…> Истинный вопрос заключается в том, выбрал ли ты подходящую область. Газеты становятся пригодными для обсуждения этих вопросов только тогда, когда они становятся вопросами, тесно касающимися государства, – практическими вопросами. Я считаю абсолютно необходимым, чтобы авторы Rheinische Zeitung не руководили газетой, а, наоборот,она направляла их. Подобные статьи дают прекрасную возможность показать авторам, какой линии поведения следует придерживаться. Отдельный автор не может, подобно газете, иметь общий взгляд на ситуацию» [169].

В середине октября в результате этого письма Маркс, который уже несколько месяцев фактически руководил газетой, был назначен главным редактором. Под руководством Маркса тираж газеты в первые же месяцы вырос более чем в два раза. Его личность настолько преобладала, что чиновник от цензуры мог назвать организацию газеты просто «диктатурой Маркса» [170]. В последние месяцы 1842 года Rheinische Zeitung начала приобретать национальную известность. Роберт Прутц, сотрудник газеты и в будущем видный либеральный политик, впоследствии писал о ней: «Все молодые, свободомыслящие или (как называли их те, кто поддерживал правительства) революционные таланты, которыми обладала Пруссия и Германия, находили здесь пристанище. Сражаясь самым разнообразным оружием, то искренним, то насмешливым, то ученым, то популярным, сегодня в прозе, завтра в стихах, они образовали фалангу, против которой тщетно боролись цензура и полиция…» [171]

И сам редактор, похоже, производил не меньшее впечатление, чем статья. Мевиссен оставил следующее яркое описание Маркса того времени: «Карл Маркс из Трира – мощный мужчина 24 лет, с густыми черными волосами, которые росли на щеках, руках, в носу и ушах. Он был властным, порывистым, страстным, полным безграничной уверенности в себе, но в то же время чрезвычайно серьезным и образованным, неугомонным диалектиком, который с еврейской проницательностью доводил каждое положение младогегельянского учения до его окончательного завершения и уже тогда, благодаря сосредоточенному изучению экономики, готовил свое обращение к коммунизму. Под руководством Маркса молодая газета вскоре начала высказываться очень опрометчиво…» [172]

Однако на своем первом посту редактора Маркс проявил себя очень осмотрительно: он столкнулся с обвинениями в коммунизме, выдвинутыми Augsburger Allgemeine Zeitung, вероятно, с подачи Хёффкена, бывшего редактора Rheinische Zeitung, который уже нападал на газету в марте за статью Бруно Бауэра. Основанием для обвинения послужило то, что в сентябре Rheinische Zeitung собиралась опубликовать две статьи: о жилищном строительстве и коммунистических формах правления. А в октябре сообщила о конференции в Страсбурге, на которой выдвинули свои идеи последователи Фурье. Все эти статьи были написаны Гессом. В своем ответе Маркс раскритиковал аугсбургскую газету за попытку пренебречь важным вопросом, но отрицал, что Rheinische Zeitung испытывала какие-либо симпатии к коммунизму: «Rheinische Zeitung, которая не может даже теоретически признать реальность коммунистических идей в их нынешнем виде и еще меньше может желать или считать возможным их практическое осуществление, подвергнет эти идеи тщательной критике. Если бы в Augsburger хотели и могли добиться большего, чем изящных фраз, они увидели бы, что труды Леру, Консидерана и, прежде всего, проницательные работы Прудона могут быть подвергнуты критике только после тщательнейшего изучения, а не на основе поверхностных представлений» [173].

Но к этим представлениям нужно было относиться серьезно, поскольку настроения были очень сильными. «Из-за данного разногласия мы должны относиться к таким теоретическим работам еще более серьезно. Мы твердо убеждены, что реальная опасность заключается не в практических усилиях, а скорее в теоретическом объяснении коммунистических идей. На опасные практические попытки, даже крупномасштабные, можно ответить пушечным огнем, но идеи, завоеванные нашим интеллектом, воплощенные в нашем мировоззрении и выкованные в нашей совести, – это цепи, от которых мы не можем освободиться, не разбив себе сердца; это демоны, которых мы можем победить, только подчинившись им» [174].

Этот ответ отражал общую политику Rheinische Zeitung, которая, безусловно, рассматривала бедность как социальный, а не просто политический вопрос, но которая воспринимала пролетариат не как новый социальный класс, а только как невинную жертву плохой экономической организации.

Социалистические идеи зародились или первоначально пустили корни не в среде немецкого рабочего класса. Германия только начинала превращаться в развитую промышленную страну, и рабочие были далеко не в большинстве. У них не было хорошей организации, и, будучи в основном бывшими ремесленниками, они испытывали ностальгию по прошлому, а не становились революционерами. Социалистические идеи распространялись партией интеллектуальной элиты, которая рассматривала пролетарские массы как возможный инструмент социального обновления. Французский утопический социализм начал оказывать влияние внутри Германии в 1830-х годах [175]. В самом Трире (где родился Маркс) Людвиг Галль распространял идеи Фурье; но в Берлине более широкую аудиторию завоевали стихи Гейне и лекции Ганса. Первой книгой немецкого коммуниста стала «Священная история человечества» (Die heilige Geschichte der Menschheit), написанная Мозесом Гессом, который подхватил коммунистические идеи после того, как сбежал в Париж с фабрики своего отца в Кёльне [176]. Книга была путаной, с ненужным налетом мистики, но содержала довольно ясную идею поляризации классов и неизбежности пролетарской революции. Гесс продолжал обращать Энгельса в коммунизм и публиковал в Rheinische Zeitung много скрытой коммунистической пропаганды. Год спустя портной Вильгельм Вейтлинг, активный член ассоциации немецких рабочих-экспатриантов в Париже и Швейцарии, опубликовал брошюру под названием «Человечество, какое оно есть и каким должно быть». Это была мессианская работа, которая защищала земли от богатых и могущественных людей, являвшихся причиной всякого неравенства и несправедливости, а также провозглашала право всех на образование и счастье в мире социального равенства и справедливости.

Книгой же, благодаря которой активнее всего распространялись знания о социализме, стало исследование Лоренца фон Штайна «Социализм и коммунизм современной Франции» (Der Socialismus und Kommunismus des heutigen Frankreichs). Именно благодаря этой книге социализм и коммунизм (в то время в Германии эти термины обычно использовались взаимозаменяемо) начали привлекать внимание в 1842 году. По заказу прусского правительства Штайн провел расследование распространения французского социализма среди немецких рабочих-иммигрантов в Париже. При этом сам автор был далек от симпатий к социалистам, однако изданный им отчет стал большим подспорьем в распространении информации об их деле и даже вызвал энтузиазм [177]. Общественный климат в Кёльне был особенно благоприятен для восприятия социалистических идей: рейнландские либералы (в отличие от своих коллег из Манчестера) были очень социально сознательными и считали, что у государства есть далеко идущие обязанности по отношению к обществу. Мевиссен, например, во время визита в Англию был крайне поражен снижением заработной платы и обратился во время пребывания в Париже к идеям Сен-Симона. В редакции Rheinische Zeitung социальные вопросы регулярно обсуждались на заседаниях группы (основанной Мозесом Гессом), которая фактически являлась редакционным комитетом газеты. В ее состав также входили Юнг и будущие коммунисты Карл д’Эстер и Аннеке. Группа собиралась ежемесячно, читались статьи, и между членами, которые не обязательно разделяли одну и ту же политическую точку зрения, но интересовались социальными вопросами, велась дискуссия. Маркс присоединился к этой группе, когда переехал в Кёльн в октябре 1842 года [178].

Интерес, вызванный к социальным вопросам этими семинарами, был усилен для Маркса изучением социально-экономических условий в Рейнской области. В своей первой важной статье в качестве редактора (четвертой в запланированной серии из пяти статей, посвященных дебатам в Рейнландском парламенте) он обсудил недавно предложенные более строгие законы в отношении краж древесины. Сбор валежника традиционно был неограниченным, но дефицит, вызванный аграрным кризисом 1820-х годов, и растущие потребности промышленности привели к введению правового контроля. Ситуация стала неуправляемой: пять шестых всех судебных преследований в Пруссии касались древесины, а в Рейнской области эта доля была еще выше [179]. Таким образом, теперь предлагалось, чтобы лесничий был единственным судьей в случае предполагаемого правонарушения и чтобы он один оценивал ущерб.

Маркс рассматривал эти вопросы с юридической и политической точки зрения, без специальной социальной и исторической подоплеки, и утверждал, что государство должно защищать обычное право от алчности богатых. Ведь некоторые вещи никогда не могли бы стать частной собственностью отдельного человека без несправедливости; более того, «если всякое посягательство на собственность, без различия или более точного определения, является кражей, не будет ли кражей вся частная собственность? Используя свою частную собственность, не лишаю ли я этого имущества другого человека? Не нарушаю ли я таким образом его право на собственность?» [180]. Маркс использовал здесь язык Прудона, но не его стиль мышления, поскольку он ограничивался строгими юридическими основаниями. Социальные отношения людей становились как бы «фетишами» – мертвыми вещами, которые поддерживали тайное господство над живыми людьми; естественные отношения господства и обладания были перевернуты, и человек определялся древесиной, древесина была товаром, являвшимся объективированным выражением социально-политических отношений. Маркс утверждал, что эта дегуманизация – прямое следствие совета, данного Preussische Staats-Zeitung³² законодателям: «При принятии закона о древесине и лесоматериалах они должны думать только о древесине и пиломатериалах, а не пытаться решить каждую материальную проблему политическим путем – так как это связано со всем комплексом гражданских рассуждений и гражданской морали» [181]. В заключение своей статьи Маркс сравнил впечатление независимого наблюдателя о том, что древесина – фетиш жителей Рейнланда, с верой кубинских дикарей в то, что золото являлось фетишем испанцев.

В этой статье отразился растущий интерес Маркса к социально-экономическим реалиям. Она осталась в памяти как поворотный пункт в его интеллектуальной эволюции. Как он сам писал позднее: «В 1842–1843 годах, будучи редактором Rheinische Zeitung, я впервые испытал неловкость, когда мне пришлось участвовать в дискуссиях о так называемых материальных интересах. Разбирательство в Рейнландском парламенте о краже леса и т. д. <…> послужило первым поводом для того, чтобы заняться экономическими вопросами» [182]. Энгельс тоже позже говорил, что «всегда слышал от Маркса, что, именно сосредоточившись на законе о краже леса и положении мозельских виноградарей, он перешел от чистой политики к экономическим отношениям и тем самым к социализму» [183].

Растущий успех Rheinische Zeitung, а также критика Рейнландского парламента настолько раздражали правительство, что в ноябре глава провинции написал министру внутренних дел о том, что намерен привлечь автора статьи о краже древесины к ответственности. Отношения уже были натянуты после выхода в октябре в Rheinische Zeitung секретного правительственного проекта по реформированию закона о разводе – первой из мер Фридриха Вильгельма IV по «христианизации» законодательства. Вслед за этим газета опубликовала три критические статьи, третья из которых (в середине декабря) была написана Марксом. Он согласился с тем, что нынешний закон слишком индивидуалистичен и не берет в расчет «этическую сущность» брака – семью и детей. Закон по-прежнему «затрагивает лишь двух индивидуумов, забывая о семье» [184]. Но он не мог приветствовать новые предложения – ведь они рассматривали брак не как этический, а как религиозный институт и, таким образом, не признавали его светский характер.

К концу ноября оформился разрыв между Марксом и его бывшими берлинскими коллегами. Все встало на свои места после визита Руге и поэта Гервега в Берлин, где они хотели предложить членам группы Freien сотрудничать в создании нового университета. Руге (который всегда был немного пуританином) и Гервег были возмущены разнузданностью и экстравагантными идеями Freien. По словам Руге, Бруно Бауэр, например, «притворялся, что заставляет меня проглотить самые гротескные идеи – например, что государство и религия должны быть подавлены в теории, и также – собственность и семья, не потрудившись узнать, что их заменит, главное – уничтожить все» [185]. 25 ноября Маркс разъяснил всем свою позицию, опубликовав сообщение из Берлина, основные положения которого были взяты из письма Гервега, отправленного в Rheinische Zeitung. Разрыв оказался окончательным, и Маркс обосновал свой поступок следующим образом в письме, отправленном через несколько дней Руге:

«Вы знаете, что каждый день цензура так уродует нашу газету, что она с трудом появляется на свет. Это вынуждает меня отклонять большое количество статей Freien. Я позволил себе аннулировать столько же, сколько и цензор. Мейен и Ко присылали нам груды клочков, беременных мировыми революциями и пустой мыслью, написанных неряшливым стилем и приправленных каким-то атеизмом и коммунизмом (который эти господа никогда не изучали) <…> Я заявил, что считаю протаскивание коммунистических и социалистических идей в случайные театральные рецензии неприемлемым, более того, аморальным, и для того, чтобы коммунизм вообще обсуждался, требуется совсем другое и более фундаментальное отношение к нему. Затем я попросил, чтобы религия критиковалась скорее через критику политической ситуации, а не чтобы политическая ситуация критиковалась через религию. Ибо такой подход больше годится для газеты и просвещения публики, потому что религия не имеет собственного содержания, живет не с небес, а с земли, и разрушается с распадом перевернутой реальности, теорией которой она является» [186].

Шумиха, вызванная публикацией законопроекта о разводе, усилила давление правительства на Rheinische Zeitung, и Маркс обнаружил, что все больше времени у него уходит на общение с чиновниками от цензуры. «Rheinische Zeitung, – писал Энгельс, – почти всегда удавалось пропустить самые важные статьи; мы прежде всего скармливали цензору мелкий корм, пока он либо не сдавался сам, либо его не заставляли это сделать посредством угрозы: дескать, в этом случае газета завтра не появится» [187]. До декабря 1842 года цензурой занимался чиновник, настолько безмозглый, что, как говорят, он подверг цензуре объявление о переводе «Божественной комедии» Данте, заявив, что божественные предметы не пригодны для комедии. Он часто оказывался недостаточно проницательным, чтобы заметить, что именно нужно цензурировать, и, получив выговор от начальства за свою небрежность, обычно подходил к ежедневной работе со словами: «Теперь на карту поставлено мое пропитание. Теперь я буду резать все подряд» [188]. В одной истории, рассказанной Марксом, упоминается о том же чиновнике. Он был приглашен вместе со своей супругой и юной дочерью на грандиозный бал, который давал глава провинции. Перед отъездом он должен был закончить работу над цензурой. Но именно в тот вечер гранки не были получены. Обескураженный цензор отправился в карете к Марксу, который жил довольно далеко. Было уже почти 11 часов. После продолжительного времени Маркс высунул голову из окна третьего этажа. «Гранки», – кричал цензор. «А их нет!» – выкрикнул в ответ Маркс. «Но!..» – «Мы не будем завтра печатать!» И Маркс закрыл окно. Цензор, одураченный таким образом, остался в растерянности. В дальнейшем был гораздо вежливее [189].

В январе 1843 года Маркс написал статью о бедности, которая должна была стать его последним значительным вкладом в работу Rheinische Zeitung. Мозельские виноделы сильно пострадали от конкуренции после создания Германского таможенного союза (Zollverein). Их обнищание и без того вызывало большой общественный резонанс, а в ноябре 1842 года корреспондент Rheinische Zeitung опубликовал доклад, точность которого сразу же была поставлена под сомнение фон Шапером, президентом Рейнской провинции. Посчитав ответ корреспондента неудовлетворительным, Маркс приготовился обосновать сообщение самостоятельно. Он запланировал серию из пяти статей. В итоге было написано три и опубликовано только две, прежде чем Rheinische Zeitung закрыли. Две опубликованные статьи, содержащие массу подробностей, оправдывающих утверждения его корреспондента, во многом, по мнению Маркса, сыграли решающую роль в запрещении газеты. Условия в долине Мозеля были определены объективно сложившимися отношениями:

«При исследовании политических условий слишком легко поддаться искушению упустить из виду объективный характер отношений и объяснить все волей действующего лица. Существуют, однако, отношения, которые определяют действия как частных лиц, так и отдельных властей и которые столь же независимы, как и движения дыхания. Принимая эту объективную точку зрения с самого начала, мы не будем предполагать исключительно добрую или злую волю с той или иной стороны. Напротив, мы наблюдаем отношения, в которых поначалу действуют только лица» [190].

Для исправления этих противоречий, по мнению Маркса, необходимо открытое общественное обсуждение: «Дабы разрешить затруднение, и администрация, и управляемые нуждаются в третьем элементе – элементе политическом, который, не будучи официальным и бюрократическим, в то же время представляет гражданина, при этом без привлечения его частных интересов. Этим решающим элементом, состоящим из политического ума и гражданского сердца, является свободная пресса» [191].

У Маркса уже должно было сложиться впечатление, что дни Rheinische Zeitung сочтены. 24 декабря 1842 года, в первую годовщину ослабления цензуры, Leipziger Allgemeine Zeitung³³, одна из самых важных либеральных газет Германии, опубликовала письмо Гервега, в котором он протестовал против того, что газета, которую надеялся редактировать из Цюриха, запрещена в Пруссии. В ответ Гервег был выслан из Пруссии, а газета Leipziger Allgemeine Zeitung закрыта; 3 января 1843 года под давлением Фридриха Вильгельма IV саксонское правительство закрыло Deutsche Jahrbücher, а 21 января Совет министров под председательством короля принял решение о закрытии Rheinische Zeitung. Маркс написал Руге:

«Несколько конкретных причин привели к закрытию нашей газеты: увеличение тиража, мое оправдание мозельского корреспондента, обвинившего высокопоставленных политиков, наше упорство не назвать человека, сообщившего нам о проекте закона о разводе, созыв парламентов, на которые мы могли бы повлиять, и, наконец, наша критика подавления Leipziger Allgemeine Zeitung и Deutsche Jahrbücher» [192].

Кроме того, российский император лично выразил прусскому правительству протест против антирусских статей в Rheinische Zeitung. Маркс предложил подать в отставку в надежде спасти газету, но решение правительства было окончательным [193]. Датой выхода последнего номера газеты было выбрано 31 марта 1843 года, но цензура оказалась настолько невыносима, что Маркс предпочел уволиться 17 марта. В заявлении, опубликованном в газете, Маркс сказал, что его отставка была вызвана «нынешним состоянием цензуры» [194], хотя позже он приписал ее желанию акционеров пойти на компромисс с правительством [195].

В последние несколько месяцев Маркс, безусловно, был главной движущей силой газеты. К концу декабря ее тираж вырос до 3500 экземпляров. 18 марта цензор Сен-Поль писал: «Сегодня ветер переменился. Вчера человек, который был spiritus rector³⁴, душой всего предприятия, наконец-то подал в отставку <…> Я вполне доволен и сегодня уделил цензуре едва ли четверть того времени, которое она обычно занимала» [196]. Взгляды Маркса, безусловно, были сильны. Сен-Поль писал, что «Маркс готов умереть за свои взгляды, в истинности которых он абсолютно убежден».

Решение о запрете Rheinisch Zeitung стало для Маркса освобождением. «Правительство, – сказал он, – вернуло мне свободу» [197]. Хотя и продолжал писать, он был уверен, что его будущее за границей: «В Германии я не могу начать ничего нового; здесь приходится подделывать себя» [198]. Его решение эмигрировать было уже принято: оставались только вопросы – когда и куда.

2. Париж

Мы едем во Францию, на порог нового мира. Пусть он оправдает наши мечты! В конце нашего путешествия мы окажемся в широкой парижской долине, колыбели новой Европы, великой лаборатории, где мировая история всегда находит свежий источник. Именно в Париже мы проживем наши победы и наши поражения. Даже философия, область, в которой мы опережаем свое время, сможет восторжествовать только тогда, когда она будет провозглашена в Париже и пропитана французским духом.

Арнольд Руге. Два года в Париже

I. Женитьба и Гегель

После закрытия Rheinische Zeitung Маркс снова оказался в положении безработного интеллектуала. Его насущными заботами стали поиски надежной работы и женитьба. Что касается журналистики, то в Германии таланты Маркса стали фактически не востребованы. Разногласия между младогегельянцами, уже проявившиеся в их отношении к Rheinische Zeitung, привели к полному расколу после решения прусского правительства о запрете либеральной прессы. Те, кто находился в Берлине во главе с Бруно Бауэром, все больше и больше стремились отмежеваться от политической деятельности. Они полагали, что их влияние таково, что давление на них вызовет сильный протест среди либеральной буржуазии. Когда ничего подобного не произошло, они все больше ограничивались чисто теоретической критикой, заведомо отказываясь от надежды на немедленное политическое влияние. Реакция группы вокруг Руге была иной: они хотели продолжать политическую борьбу – но в еще более эффективной манере. Собственное издание по-прежнему казалось им наиболее перспективным средством политического действия, и первой их идеей стало основание издательства Юлиуса Фрёбеля в Цюрихе. Фрёбель был профессором минералогии в Цюрихе; он начал свое дело в конце 1841 года, чтобы иметь возможность публиковать крамольные стихи Георга Гервега. Он также издавал журнал под редакцией Гервега, который на некоторое время стал преемником Deutsche Jahrbücher. После изгнания Гервега из Цюриха в марте 1843 года образовалась очевидная брешь, которую нужно было заполнить. Руге тем более привлекал Цюрих, что он являлся (наряду с Парижем) главным центром немецких эмигрантов. Учитывая, что среди этих изгнанников были как интеллектуалы, так и рабочие, было разумно, чтобы новое обозрение сочетало в себе теорию Deutsche Jahrbücher с более непосредственными политическими идеями Rheinische Zeitung. Руге весьма восхищался Марксом и писал своему брату Людвигу: «Маркс очень умен. Он беспокоится о своем будущем и особенно о ближайшем. Поэтому, продолжая издавать Jahrbücher, вполне естественно просить его о помощи» [1]. Так что, когда в январе 1843 года Руге предложил ему и Марксу стать соредакторами, Маркс с энтузиазмом согласился.

Естественно, что замысел Маркса был обусловлен его оценкой политического будущего Германии, которое он считал связанным с революционным движением. В марте 1843 года он писал: «Можно, вероятно, позволить кораблю, набитому дураками, плыть по ветру некоторое время, но он столкнется со своей судьбой только потому, что дураки не верят в нее. Эта судьба – революция, которая предстоит нам» [2]. В письме к Руге, написанном два месяца спустя для публикации в готовящемся выпуске журнала, Маркс порицал его за пессимистичный взгляд на будущее Германии. «Это правда, – писал он, – что старый мир находится во владении обывателя; но мы не должны относиться к нему как к пугалу и испуганно отворачиваться. Пусть мертвые хоронят и оплакивают своих мертвецов. Напротив, завидно быть первым, кто живым войдет в новую жизнь; таков будет наш удел» [3]. После пространного анализа филистерского характера современной Германии Маркс заявил, что «только ее отчаянное положение вселяет в меня надежду». Он уже начинал прозревать революцию, осуществляемую союзом «мыслящих» и «страдающих»:

«Система прибыли и коммерции, собственности и эксплуатации человека человеком гораздо быстрее, чем увеличение численности населения, приводит к расколу современного общества, который старое общество не в состоянии залечить, потому что оно никогда не лечит и не создает, а только существует и наслаждается. Существование страдающего человечества, которое мыслит, и мыслящего человечества, которое угнетено, должно быть неприятно и неприемлемо для животного мира обывателей, которые не действуют и не мыслят, а только наслаждаются.

С нашей стороны старый мир должен быть выведен на свет, а новому придана позитивная форма. Чем дольше события дадут мыслящему человечеству время опомниться, а страдающему – собраться, тем совершеннее будет рождение продукта, который настоящее носит в своем чреве» [4].

В силу своего революционного оптимизма Маркс был категорически против простого продолжения Deutsche Jahrbücher. «Даже если бы Jahrbücher был снова разрешен, все, чего мы могли бы добиться, служило бы бледной копией исчезнувшего журнала, а этого уже недостаточно» [5]. Руге сначала думал о выпуске памфлетов, но Маркс решительно высказался за ежемесячник как более эффективное средство пропаганды. Поэтому они с Руге решили дать практическое воплощение идее франко-германского сотрудничества, которую в то или иное время в течение двух предыдущих лет предлагали большинство младогегельянцев. Под влиянием французской мысли радикалы стали мыслить в международных масштабах – в отличие от либералов, которые из-за кризисов 1840-х годов были вынуждены придерживаться узколобого национализма. Гесс и Вейтлинг учились социализму во Франции, а Фейербах решительно высказал мысль о том, что «новая» философия, если она хочет быть эффективной, должна сочетать в себе немецкую голову и французское сердце. Маркс с огромным энтузиазмом воспринял эту перспективу: «Франко-немецкие анналы – это был бы принцип, важное событие, начинание, которое наполняет человека энтузиазмом» [6]. Фрёбель согласился опубликовать рецензию такого характера, и началась подготовка. В мае Маркс и Фрёбель навестили Руге в Дрездене; Руге согласился внести 6000 талеров, Фрёбель – 3000, и они втроем выбрали Страсбург в качестве места публикации. Ближайшее будущее Маркса теперь было гарантировано: в качестве соредактора журнала он получал жалованье 550 талеров и еще 250 или около того от гонораров.

Теперь путь к женитьбе был наконец открыт. В марте он написал Руге:

«Едва мы подпишем договор, я поеду в Кройцнах и женюсь… Не романтизируя, могу сказать, что я влюблен по уши, и это совершенно серьезно. Я помолвлен уже более семи лет, и моя невеста участвовала от моего имени в тяжелейшей борьбе, которая подорвала ее здоровье. Отчасти против ее пиетистских и аристократических родственников, для которых Господь на небесах и Господь в Берлине являются предметами равного почитания, а отчасти против моей семьи, в которой обосновались некоторые радикалы и другие заклятые враги. В течение многих лет мы с моей невестой ведем более бесполезные и изнурительные бои, чем многие другие люди в три раза старше нас, которые постоянно говорят о своем “опыте”. Как же дорого это слово нашим поборникам золотой середины!» [7]

Трудности в семье Женни усугубились с приездом ее сводного брата Фердинанда, карьерного государственного служащего и впоследствии прусского министра внутренних дел, который в 1838 году был назначен на важный пост в Трире. Возможно, чтобы избежать его влияния, Женни вместе с матерью, вероятно уже в июле 1842 года, переехала на курорт Кройцнах в 80 км к востоку от Трира. Маркс навестил ее там в марте, чтобы составить планы относительно брака.

Как только он уехал, Женни написала ему:

«Мне кажется, что ты никогда не был таким дорогим, таким милым, таким очаровательным. Каждый раз, когда мы расставались, я была очарована тобой и хотела бы, чтобы ты вернулся, чтобы еще раз сказать тебе, как ты дорог, как ты совершенно дорог мне. Но в этот последний раз ты ушел триумфатором; я не знала, как ты был дорог мне в глубине души, пока не увидела тебя во плоти; у меня остался только один верный портрет, на котором ты стоишь перед моей душой во всей своей ангельской мягкости и доброте, возвышенной любви и духовном блеске. Если бы ты снова был здесь, мой дорогой маленький Карл, какую способность к счастью ты нашел бы в своей храброй девочке; и даже если бы ты проявил худшие наклонности и еще более гнусные намерения, я все равно не приняла бы реакционных мер [8]; я бы терпеливо сложила голову, пожертвовав ей моему непослушному мальчику <…> Помнишь ли ты еще наши разговоры в сумерках, наши манящие игры, наши часы дремоты. Дорогое сердце, каким хорошим, каким любящим, каким внимательным, каким радостным ты был!» [9]

В письме также содержались подробные инструкции о том, что нужно и что не нужно покупать для свадьбы, которая состоялась в протестантской церкви и регистрационной конторе в Кройцнахе 19 июня 1843 года. В официальной регистрации пара была описана как «г-н Карл Маркс, доктор философии, проживающий в Кёльне, и фройляйн Иоганна Берта Юлия Женни фон Вестфален, без определенного рода занятий, проживающая в Кройцнахе». Из двух семей присутствовали только мать Женни и ее брат Эдгар, а свидетелями были знакомые из Кройцнаха.

У Маркса и Женни сразу же начался медовый месяц, который длился несколько недель. Сначала они отправились в Швейцарию, чтобы увидеть Рейнские водопады близ Шафхаузена, а затем, проехав по провинции Баден, не спеша вернулись в Кройцнах. Позже Женни рассказывала историю, которая наглядно иллюстрирует, какими необычайно безответственными они оба были (и оставались) в отношении денег. Мать Женни дала им немного денег на медовый месяц, и они взяли их с собой, в ларце. Они везли их с собой в вагоне во время путешествия и брали с собой в разные отели. Когда к ним приходили нуждающиеся друзья, они оставляли его открытым на столе в своей комнате, и каждый мог взять столько, сколько хотел. Стоит ли говорить, что вскоре ларец опустел [10].

Вернувшись в Кройцнах, Маркс и Женни три месяца жили в доме ее матери, что позволило Марксу «уйти с публичной сцены к себе в кабинет» [11] и приступить к написанию статей для Deutsch-Französische Jahrbücher³⁵. Было ясно, что Jahrbücher станет специфически политическим изданием. Хотя Маркс уже затрагивал политические темы в своих статьях для Rheinische Zeitung, его подход – как и положено в полемических статьях – был весьма эклектичен: он черпал аргументы из Спинозы, Канта, Гегеля. Теперь он почувствовал потребность в более систематической критике и решил попытаться разобраться с политической философией Гегеля, особенно в «Философии права» (Philosophie des Rechts). Все ученики Гегеля рано или поздно должны были это сделать, когда стало ясно, что прусское правительство не проявляет никакой способности стать гегелевским «рациональным государством». Маркс вынашивал эту идею по меньшей мере год. В марте 1842 года он писал Руге: «Другая статья, которую я также намереваюсь написать для Deutsche Jahrbücher, будет содержать критику той стороны гегелевского естественного права, которая касается конституции. Существенной ее чертой является критика конституционной монархии, этого фальшивого и весьма спорного института» [12]. Далее он сообщил, что статья уже готова и ее нужно только переписать. Полгода спустя он все еще говорил о необходимости издания статьи в Rheinische Zeitung. Критика гегелевской политики, которую Маркс разработал за три месяца, проведенные в Кройцнахе, гораздо богаче его предшествующего логико-политического подхода.

Два фактора сформировали взгляд Маркса на политику Гегеля. Первый – его недавний опыт работы редактором Rheinische Zeitung. Много лет спустя, в предисловии к работе «К критике политической экономии», Маркс писал: «Первым, что я предпринял для разрешения мучивших меня сомнений, стало написание критического обзора гегелевской философии права <…> Мое исследование привело меня к выводу, во-первых, что правовые отношения, как и формы государства, не следует понимать ни сами по себе, ни из так называемого общего развития человеческого разума, а скорее уходят корнями в материальные условия жизни (совокупность которых Гегель, по примеру англичан и французов XVIII века, объединяет под названием “гражданское общество”); а во-вторых, что анатомию гражданского общества следует искать в политической экономии» [13]. Хотя этот рассказ слишком упрощен, опыт работы в Rheinische Zeitung и отказ Гейне и социалистов (включая Гесса) от либеральной политики помогли ему – в его критике Гегеля – в гораздо большей степени учесть социально-экономические факторы.

Вторым фактором стало впечатление, произведенное на Маркса чтением «Предварительных тезисов к реформе философии» Фейербаха. Маркс уже читал Фейербаха, когда писал докторскую диссертацию. Но его magnum opus, «Сущность христианства», в котором утверждалось, что религиозные верования являются лишь проекциями отчужденных человеческих желаний и способностей, не произвел на Маркса такого сильного впечатления, как на Руге [14]. Зато «Тезисы…» оказали на него немедленное и значительное влияние: они были опубликованы в Швейцарии в феврале 1843 года в подвергшемся цензуре сборнике очерков для Deutsche Jahrbücher Руге. В них Фейербах применил к спекулятивной философии подход, который уже использовал в отношении религии: теология все еще не была полностью упразднена, но у нее оставался последний рациональный оплот в философии Гегеля, которая была такой же великой мистификацией, как и любая теология. Поскольку диалектика Гегеля начиналась и заканчивалась бесконечным, конечное – а именно человек – было лишь фазой в эволюции сверхчеловеческого духа: «Сущность теологии – трансцендентная и экстериоризированная человеческая мысль» [15]. Но философия не должна была начинаться с Бога или Абсолюта, ни даже с бытия как предиката Абсолюта; философия должна была начинаться с конечного, конкретного, реального и признать примат чувств. Поскольку пионерами такого подхода были французы, истинному философу надлежит быть «галло-германской крови». Философия Гегеля была последним прибежищем теологии и как таковая должна быть упразднена. Это должно было произойти благодаря осознанию того, что «истинное отношение мысли к бытию таково: бытие – субъект, мысль – предикат. Мысль возникает из бытия, а не бытие возникает из мысли» [16].

Маркс ознакомился с «Тезисами» Фейербаха сразу после их публикации и написал восторженное письмо Руге, который прислал ему их: «Единственный пункт в афоризмах Фейербаха, который меня не удовлетворяет, – это то, что он придает слишком большое значение природе и слишком малое – политике. А ведь союз с политикой – единственное средство для современной философии стать истиной. Но то, что произошло в XVI веке, когда у государства были последователи, столь же восторженные, как и у природы, несомненно, повторится» [17]. Для Маркса путь вперед лежал через политику, но политику, которая ставила под сомнение существующие представления об отношениях государства и общества. Именно «Тезисы» Фейербаха позволили ему осуществить свой особый поворот диалектики Гегеля. Для Маркса в 1843 году (как и для большинства его радикально-демократических современников) Фейербах был Философом. Каждая страница критики политической философии Гегеля, которую Маркс разрабатывал летом 1843 года, свидетельствует о влиянии метода Фейербаха. Правда, Маркс придал своей критике социальное и историческое измерение, отсутствующее у Фейербаха, но один момент был центральным в обоих подходах: утверждение, что Гегель изменил правильное соотношение субъектов и предикатов. Основная идея Маркса заключалась в том, чтобы взять реальные политические институты и продемонстрировать тем самым, что гегелевская концепция отношения идей к реальности была ошибочной. Гегель пытался примирить идеальное и реальное, показывая, что реальность есть развертывание идеи и, следовательно, она рациональна. Маркс, напротив, подчеркивал противоположность между идеалами и реальностью в светском мире и классифицировал все предприятие Гегеля как спекулятивное, под которым он подразумевал, что оно основано на субъективных представлениях, расходящихся с эмпирической реальностью [18].

Вдохновленная фейербахианской философией и историческим анализом, эта рукопись стала первой из многих работ Маркса (вплоть до «Капитала»), которые будут начинаться со слова «Критика» – термина, пользовавшегося большой популярностью среди младогегельянцев. Представленный в ней подход – осмысление и проработка чужих идей – был очень близок Марксу, который предпочитал развивать собственные идеи, критически анализируя других мыслителей. В своей рукописи, которая, очевидно, была лишь черновым наброском, Маркс использовал следующий метод: копировал абзацы из «Философии права» Гегеля, а затем добавлял свой критический комментарий. Он обратился только к заключительной части «Философии права», посвященной государству. Согласно политической философии Гегеля, которая была частью его общего стремления примирить философию с действительностью, человеческое сознание объективно проявляется в правовых, моральных, социальных и политических институтах человека³⁶. Эти институты позволили духу обрести полную свободу, а достижение этой свободы стало возможным благодаря общественной морали, присутствующей в сменяющих друг друга группах семьи, гражданского общества и государства. Семья воспитывала в человеке нравственную самостоятельность, в то время как гражданское общество организовывало экономическую, профессиональную и культурную жизнь. Только высшая ступень социальной организации – государство, которое Гегель называл «реальностью конкретной свободы», – способно синтезировать конкретные права и всеобщий разум в завершающую стадию эволюции объективного духа. Таким образом, Гегель отвергал мнение о том, что человек свободен от природы и что государство ограничивает эту естественную свободу³⁷; а поскольку он считал, что ни один философ не может выйти за пределы своего времени, и поэтому отказывался от теоретизирования об абстрактных идеалах, он полагал, что описанное им государство в какой-то степени уже существовало в Пруссии [19].

В своем комментарии Маркс последовательно рассмотрел монархическую, исполнительную и законодательную власть, на которые (согласно Гегелю) делилось государство, и показал, что предполагаемая гармония, достигаемая в каждом случае, на самом деле ложна. В отношении монархии основная критика Маркса заключалась в том, что она рассматривает народ лишь как придаток к политической конституции; в то время как при демократии (так Маркс в то время называл предпочитаемую им форму правления) конституция является самовыражением народа. Чтобы объяснить свою точку зрения на связь демократии с предыдущими формами конституции, он привел параллель с религией:

«Как религия не создает человека, а человек создает религию, так и конституция не создает народ, а народ создает конституцию. В определенном отношении демократия имеет такое же отношение ко всем другим формам государства, как христианство ко всем другим формам религии. Христианство – это религия par excellence³⁸, сущность религии, обожествленная человеком как особая религия. Точно так же демократия – это сущность всех конституций государства, социализированный человек как особая конституция государства» [20].

В Древней Греции и в Средние века политические аспекты жизни были тесно связаны с социальными; только в Новое время политическое государство стало абстрагироваться от жизни общества³⁹. Решение этой проблемы, при котором «политическая конституция была религией народной жизни, небом ее всеобщности в сравнении с земным и реальным существованием», Маркс назвал «подлинной демократией» [21]. Эта концепция может быть обобщена как гуманистическая форма правления, при которой свободный социализированный человек является единственным субъектом политического процесса, в котором государство как таковое исчезло бы.

Обратившись к взглядам Гегеля на исполнительную власть, Маркс привел несколько интересных отрывков о бюрократии, которые представляют собой его первую попытку дать социологическое определение государственной власти и отчасти отражают его трудности с чиновничеством в бытность редактором Rheinische Zeitung [22]. Гегель говорил, что государство выступает посредником между конфликтующими элементами гражданского общества посредством корпораций и бюрократии: первые объединяют отдельные частные интересы, чтобы оказать давление на государство; вторые выступают посредниками между государством и выраженными таким образом частными интересами. Под бюрократией Гегель подразумевал совокупность высших государственных служащих, набираемых по конкурсу из средних классов. На них возлагалась задача формулирования общих интересов и поддержания единства государства. Их решениям препятствовал произвол стоящего над ними государя и давление корпораций снизу.

Маркс начал с того, что осудил эту попытку посредничества, которая не разрешала, а в лучшем случае лишь маскировала исторически обусловленные противоположности. Гегель хорошо понимал процесс распада средневековых сословий, подъема промышленности и экономической войны всех против всех⁴⁰. Действительно, некоторые из наиболее ярких характеристик капиталистической этики Маркс взял почти непосредственно у Гегеля [23]. Но, пытаясь построить формальное государственное единство, Гегель лишь создавал дальнейшее отчуждение⁴¹: человеческое существо, которое и так было отчуждено в монархии, теперь было еще более отчуждено в растущем преобладании исполнительной власти, бюрократии. Все, что он предложил, – эмпирическое описание бюрократии, отчасти такой, какая она есть, а отчасти такой, за какую она себя выдает. Маркс отверг гегелевское утверждение о том, что бюрократия является беспристрастным и, следовательно, «универсальным» классом. Он перевернул гегелевскую диалектику, утверждая, что, хотя их функция в принципе была универсальной, на практике бюрократы превратили ее в свое частное дело, создав групповой интерес, отдельный от общества. Таким образом, бюрократия, будучи особым, замкнутым сообществом внутри государства, присвоила себе сознание, волю и власть государства. В борьбе со средневековыми корпорациями бюрократия неизбежно побеждала, поскольку каждая корпорация нуждалась в ней для борьбы с другими корпорациями, тогда как бюрократия была самодостаточна. Бюрократия, возникшая для решения проблем, а затем породившая их, чтобы обеспечить себе постоянный смысл существования, стала целью, а не средством, и поэтому ничего не достигла. Именно этот процесс обусловил все характерные черты бюрократии: формализм, иерархию, мистику, отождествление собственных целей с целями государства. Маркс подытожил эти характеристики в отрывке, проницательность и точность которого заслуживают подробного цитирования:

«Бюрократия в собственных глазах считается конечной целью государства. Цели государства превращаются в цели бюрократии, а цели бюрократии – в цели государства. Бюрократия – круг, из которого никто не может вырваться. Ее иерархия – иерархия знаний. Верхушка доверяет нижнему эшелону понимание индивидуального, а нижний эшелон оставляет верхушке понимание всеобщего, и таким образом каждый обманывает другого. Бюрократия представляет собой воображаемое государство наряду с реальным государством и является спиритуализмом государства. Таким образом, каждый предмет имеет двойное значение – реальное и бюрократическое, как и знание двойственно – реальное и бюрократическое (и то же самое с волей). Но к реальной вещи относятся в соответствии с ее бюрократической сущностью, ее потусторонней духовной сущностью. Бюрократия держит в руках сущность государства – духовную сущность общества; государство – ее частная собственность. Общий этос бюрократии – секретность, тайна, охраняемая внутри иерархией, а снаружи – своей природой закрытой корпорации. Поэтому публичный политический дух, а также политический менталитет представляются бюрократии предательством ее тайны. Поэтому принцип ее знания – авторитет, а мышление превращается в идолопоклонничество. Но внутри бюрократии спиритуализм превращается в грубый материализм, материализм пассивного послушания, веры в авторитет, механизм фиксированного и формального поведения, фиксированных принципов, установок, традиций. Для отдельного бюрократа цель государства становится его личной целью в виде конкуренции за высокие посты – карьеризма. Он рассматривает реальную жизнь как материальную, ибо дух этой жизни имеет свое отдельное существование в бюрократии» [24].

Основная критика Маркса в адрес Гегеля была такой же, как и в предыдущих разделах: атрибуты человечества в целом были перенесены на конкретного человека или класс, которые таким образом представляли собой иллюзорную универсальность современной политической жизни. Наконец, Маркс обратился к гегелевским мыслям о законодательной власти, и в частности о прусских сословиях, которые, по мнению Гегеля, представляли собой синтез государства и гражданского общества. Маркс возражал, что подобный взгляд фактически предполагает разделение государства и гражданского общества, рассматривая их как сущности, которые необходимо примирить, и в этом кроется вся проблема, поскольку «отделение политического государства от гражданского общества неизбежно приводит к отделению политического человека – гражданина – от гражданского общества, от его реальной эмпирической действительности» [25]. Чтобы получить исторический ракурс для критики Гегеля, летом 1843 года Маркс не только погрузился в политические теории Макиавелли, Монтескье и Руссо, но и сделал обширные заметки по новейшей французской, английской, американской и даже шведской истории, а также написал хронологическую таблицу периода 600—1589 годов, которая заняла 80 страниц. В результате Маркс пришел к выводу, что Французская революция полностью уничтожила политическое значение сословий, которым те обладали в Средние века: гегелевская идея о том, что они являются адекватными представителями гражданского общества, архаична и свидетельствует об отсталости Германии. Концептуальные рамки Гегеля основывались на идеях Французской революции, но решения оставались средневековыми; это свидетельствовало о том, насколько отсталой была политическая ситуация в Германии по сравнению с немецкой философией⁴². Действительно, единственным сословием в средневековом смысле этого слова, которое еще оставалось, была сама бюрократия. Огромный рост социальной мобильности привел к тому, что старые сословия перестали существовать в том виде, в котором они изначально различались по потребностям и работе. «Единственное общее различие, поверхностное и формальное, – это различие между деревней и городом. Но в самом обществе различия развивались в сферах, которые находились в постоянном движении и принципом которых был произвол. Деньги и образование – таковы главные отличительные признаки» [26]. На этом Маркс прервался, отметив, что уместно будет обсудить это в последующих разделах (так и не написанных), посвященных гегелевской концепции гражданского общества. Тем не менее в замечании, предвосхитившем будущее значение пролетариата в его мысли, он указал, что наиболее характерной чертой современного гражданского общества является то, что «класс без собственности, класс, который непосредственно нуждается в работе, класс физического труда, составляет не столько класс гражданского общества, сколько основу, на которой покоятся и движутся составные части общества» [27]. Маркс резюмировал свое возражение Гегелю следующим образом: «Едва только гражданские сословия как таковые становятся политическими сословиями, тогда отпадает необходимость в посредничестве, а как только посредничество становится необходимым, они перестают быть политическими <…> Гегель хочет сохранить средневековую систему сословий, но в современных условиях законодательной власти; и он хочет законодательной власти, но в рамках средневековой системы сословий! В этом есть худший вид синкретизма⁴³» [28].

Поскольку вся проблема возникла, по мнению Гегеля, из-за отделения государства от гражданского общества, Маркс видел две возможности: если государство и гражданское общество по-прежнему разделены, то все как индивиды не могут участвовать в законодательной власти иначе как через депутатов, «выражение разделения и просто дуалистического единства» [29]. В случае если гражданское общество становится политическим обществом, то значение законодательной власти как представительной исчезает, поскольку она зависит от теологического типа отделения государства от гражданского общества. Следовательно, народ должен стремиться не к законодательной, а к правительственной власти. Маркс завершил свои рассуждения фрагментом, который ясно показывает, как летом 1843 года он представлял себе будущее политическое развитие:

«…Речь идет не о том, должно ли гражданское общество осуществлять законодательную власть через депутатов или через всех в отдельности. Это скорее вопрос о степени и максимально возможном расширении избирательного права, как активного, так и пассивного. Это настоящее яблоко раздора политических реформ, как во Франции, так и в Англии <…>

Голосование – это фактическое отношение реального гражданского общества к гражданскому обществу законодательной власти, к представительному элементу. Или голосование – это непосредственное, прямое отношение гражданского общества к политическому государству, не только внешне, но и в действительности <…> Только при всеобщем избирательном праве⁴⁴, как активном, так и пассивном, гражданское общество действительно поднимается до абстракции самого себя, до политического существования как своего истинного всеобщего и сущностного существования. Но реализация этой абстракции есть также выход за пределы абстракции. Делая свое политическое существование актуальным как свое истинное существование, гражданское общество также делает свое гражданское существование несущественным, в отличие от своего политического существования. И когда одно отделяется, другое – его противоположность – падает. В рамках абстрактного политического государства реформа голосования – это распад государства, но точно так же и распад гражданского общества» [30].

Таким образом, Маркс пришел к тому же выводу, что и в своем рассуждении об «истинной демократии». Демократия подразумевала всеобщее избирательное право, а всеобщее избирательное право привело бы к распаду государства⁴⁵. Из этой рукописи ясно, что Маркс принимал фундаментальный гуманизм Фейербаха, а вместе с ним и фейербаховское переворачивание субъекта и предиката в гегелевской диалектике. Маркс считал очевидным, что любое будущее развитие должно предполагать восстановление человеком социального измерения, которое было утрачено с тех пор, как Французская революция уравняла всех граждан⁴⁶ в политическом государстве и тем самым подчеркнула индивидуализм буржуазного общества. Хотя он был убежден, что социальная организация больше не должна основываться на частной собственности, но не выступал за ее отмену и не прояснял различные роли классов в социальной эволюции. Неточность его позитивных идей совсем не удивительна, поскольку рукопись Маркса представляла собой не более чем предварительный обзор текста Гегеля и была написана на очень быстром этапе интеллектуальной эволюции как Маркса, так и его коллег. Более того, сохранившаяся рукопись неполна, и в ней есть ссылки на предполагаемые доработки, которые либо никогда не предпринимались, либо теперь утрачены [31].

Письмо Маркса к Руге, написанное в сентябре 1843 года и позднее опубликованное в Deutsch-Französische Jahrbücher, дает хорошее представление об интеллектуальной и политической позиции Маркса непосредственно перед отъездом из Германии и о том, какое значение он придавал тому, что называл «реформой сознания». Ситуация может быть не очень ясной, писал он, но «в этом как раз и состоит преимущество новой линии: мы не догматически предвосхищаем события, а стремимся открыть новый мир путем критики старого»⁴⁷ [32]. Ясно было, что любой догматизм неприемлем, и в том числе различные коммунистические системы: «Коммунизм, в частности, является догматической абстракцией, хотя под ним я подразумеваю не любой мыслимый и возможный коммунизм, а реально существующий коммунизм, которому учили Кабе, Дезами⁴⁸ и т. д. Этот коммунизм сам по себе – лишь своеобразное представление гуманистического принципа, зараженного своей противоположностью – частным индивидуализмом. Поэтому отмена частной собственности отнюдь не тождественна коммунизму; и не случайно, что в оппозиции к коммунизму неизбежно возникают другие социалистические доктрины, такие как Фурье, Прудон и т. д., поскольку сам он является лишь частным, односторонним воплощением социалистического принципа. Более того, весь социалистический принцип – это лишь одна из граней истинной реальности человеческой сущности» [33].

В Германии реализация этой человеческой сущности зависела, прежде всего, от критики религии и политики, поскольку именно они находились в центре внимания; готовые системы были бесполезны; критика должна была взять за отправную точку современные взгляды. В терминах, напоминающих гегелевский рассказ о прогрессе Разума в истории, Маркс утверждал: «Разум существовал всегда, но не всегда в рациональной форме» [34]. В любой форме практического или теоретического сознания рациональные цели уже были заложены и ждали критика, который бы их раскрыл. Поэтому Маркс не видел возражений против того, чтобы отталкиваться от реальной политической борьбы и объяснять причины ее возникновения. Смысл заключался в том, чтобы демистифицировать религиозные и политические проблемы, внушая осознание их исключительно человеческих аспектов. Он заканчивал свое письмо:

«Поэтому наш лозунг должен быть таким: реформа сознания не через догмы, а через анализ мистического сознания, которое неясно для самого себя, проявляется ли оно в религиозной или политической форме. Тогда станет ясно, что мир давно мечтает о чем-то, для реального обладания чем ему необходимо лишь полностью развитое сознание. Очевидно, что проблема заключается не в том, чтобы заполнить некую великую пустоту между идеями прошлого и идеями будущего, а в том, чтобы завершить идеи прошлого. Наконец, становится ясно, что человечество не начинает новую работу, а сознательно доводит до конца свою старую.

Таким образом, цель нашего журнала можно выразить одним словом: самосознание (в смысле критической философии) нашим веком его борьбы и желаний. Это задача для всего мира и для нас. Она может быть решена только объединенными силами. На кону – признание, не более того. Чтобы получить прощение своих грехов, человечеству нужно лишь признать их такими, какие они есть» [35].

Это представление о спасении через «реформу сознания» было, разумеется, крайне идеалистичным, но типичным для немецкой философии того времени. Маркс и сам прекрасно осознавал интеллектуальный беспорядок в среде радикалов и писал Руге вскоре после завершения своей критики Гегеля: «Хотя “откуда” не вызывает сомнений, но еще большее смятение царит в отношении “куда”. Дело не только в том, что реформаторов охватила всеобщая анархия. Каждый должен будет признаться себе, что у него нет точного представления о том, что должно произойти» [36]. Именно интеллектуальный климат Парижа в конце концов вынудил Маркса совершить переход из области чистой теории в мир непосредственной, практической политики.

II. Deutsch-Französische Jahrbücher

Пока Маркс в Кройцнахе писал свой комментарий к политическим идеям Гегеля, Руге занимался организацией издания Deutsch-Französische Jahrbücher. Для его финансирования он попытался получить крупный заем в Германии, когда же не удалось, сам взял на себя практически все расходы по изданию. Страсбург (который они ранее предпочитали) был отвергнут в качестве месторасположения издания, и Фрёбель предложил ему и Руге вместе отправиться в Брюссель и Париж, чтобы посмотреть, какой город подойдет больше. В конце июля Руге отправился на запад, заехал в Кройцнах к Марксу, а затем, объединив усилия с Гессом и Фрёбелем в Кёльне, отправился в Бельгию. Брюссель также не удовлетворил его, поскольку, хотя пресса пользовалась сравнительной свободой, город был слишком мал и не отличался культурой политического мышления. Поэтому в августе 1843 года Гесс и Руге отправляются в Париж и именно там основывают Deutsch-Französische Jahrbücher.

Привлечь авторов, особенно с общими взглядами, оказалось непросто: Руге и Фрёбель очень активно пытались добиться участия немцев, но либеральные писатели отказались, а из берлинских младогегельянцев согласился только Бруно Бауэр (и в итоге даже он ничего не внес). Таким образом, число авторов сводилось к тем, кто уже был связан с Фрёбелем через его публикации в Цюрихе: Гесс, Энгельс, Бакунин и Гервег. Их взгляды были разнообразны: Гесс и Бакунин пропагандировали собственный эклектичный анархо-коммунизм, в то время как Фрёбель, Гервег и Руге называли себя демократами и подчеркивали важность народного образования. По мере того как французское влияние повышало политическую сознательность младогегельянцев, лозунг «радикализм» стал уступать место более конкретному политическому термину «демократия». Но единство группы Руге сводилось лишь к желанию продолжить политическое применение философии Фейербаха; их любимым термином был «гуманизм». Но сам Фейербах не желал с ними сотрудничать. Маркс считал, что Шеллинг пользуется совершенно неоправданной репутацией среди французов: незадолго до отъезда из Кройцнаха в Париж он написал Фейербаху письмо, в котором предложил написать критику в его адрес: «Эти искренние юношеские идеи, которые у Шеллинга оставались воображаемой мечтой его молодости, у вас стали истиной, реальностью и мужественной серьезностью. Поэтому Шеллинг – предвосхищающая карикатура на вас, и как только реальность появляется напротив карикатуры, она должна раствориться в пыли или тумане. Таким образом, я считаю вас необходимым и естественным противником Шеллинга – призванным их величествами, Природой и Историей. Ваша борьба с ним – борьба мнимой философии с самой философией…» [37] Фейербах, однако, ответил, что, по его мнению, время для перехода от теории к практике еще не пришло, так как теорию еще нужно довести до совершенства; он прямо дал понять Марксу и Руге: они слишком нетерпеливы.

Все авторы Deutsch-Französische Jahrbücher были, по крайней мере, едины в том, что рассматривали Париж как пристанище и источник вдохновения. Их ожидания оказались оправданны, поскольку революции 1789 и 1830 годов превратили Париж в бесспорный центр социалистической мысли. Буржуазная монархия Луи-Филиппа близилась к завершению и становилась все более консервативной; в 1835 году были ужесточены цензурные законы, а с 1840 года в правительстве правил бал антилиберал Гизо. Но политическая деятельность была не менее оживленной, чем полуподпольная, и в стране существовало обескураживающее разнообразие всевозможных сект, салонов и газет, провозглашавших ту или иную форму социализма [38]. Сразу после прибытия в Париж Руге отправился заводить контакты под руководством Гесса, который был знаком с политической сценой еще со времен своей работы французским корреспондентом Rheinische Zeitung. Отчет Руге о его походе по салонам описывает череду недоразумений [39]. Каждая группа считала другую устаревшей на столетие. Французы были удивлены тем, что он оказался так мало осведомлен о коммунизме, и тем, что был сторонником атеизма и материализма, характерных для французской мысли до 1789 года. Руге, в свою очередь, не мог понять, как французы могут быть так привержены религии, на нейтрализацию которой немецкая философия потратила столько времени и усилий.

Ламартин сначала назвал концепцию Deutsch-Französische Jahrbücher «священной» и «высокой», но позже отказался от участия, узнав о ее революционном характере. Леру был занят изобретением нового печатного станка. Кабе был потрясен атеизмом Руге и его недостаточной приверженностью коммунизму. Консидеран также был настроен неодобрительно, подозревая, что журнал будет пропагандировать насилие⁴⁹. Прудона в Париже не было. Таким образом, несмотря на все усилия, выпуск Deutsch-Französische Jahrbücher вышел без единого французского материала. К ноябрю Руге начал беспокоиться даже о количестве немецких авторов: Гервег проводил медовый месяц, а Бакунин после высылки из Цюриха вел разгульный образ жизни. Их отсутствие компенсировал Гейне, который (во время своего пребывания в Париже все больше симпатизировавший социалистическим идеям) согласился дать несколько стихотворений, а также Фердинанд Бернайс (недавно высланный из Баварии после того, как стал редактором Mannheimer Abend-Zeitung⁵⁰).

Сам Маркс прибыл в Париж в конце октября 1843 года. Вместе с ним приехала Женни, находившаяся уже на четвертом месяце беременности. Сначала они поселились на улице Вано, 23, в тихом переулке в районе Сен-Жермен на левом берегу Сены, где проживало много других немецких иммигрантов. На первом этаже дома 22 располагался «офис» газеты Deutsch-Französische Jahrbücher, а Руге снял два этажа дома 23, где уже жил Жермен Маурер, ведущий немецкий писатель-социалист. Руге написал Марксу письмо, в котором изложил свой проект «фаланстера» в духе фурьеризма: он пригласил Марксов, Гервегов и Мауреров присоединиться к нему и его жене в эксперименте по совместному проживанию. У каждой семьи будут отдельные жилые помещения, но общая кухня и столовая; женщины будут по очереди выполнять домашние обязанности [40]. Эмма Гервег сразу же отказалась: «Как могла жена Руге, маленькая саксонка, милая, но без характера, сойтись с г-жой Маркс, очень умной, честолюбивой и гораздо более сведущей, чем она? Как могла г-жа Гервег, самая молодая из трех женщин, недавно вышедшая замуж, принять эту коммунальную жизнь?» [41] Маркс и Женни тоже не задержались здесь надолго: уже через две недели они переехали в дом 31, а в декабре окончательно обосновались на улице Вано, 38, где и прожили до конца своего пребывания в Париже.

Маркс привез с собой из Кройцнаха очерк под названием «К еврейскому вопросу», представлявший собой обобщение прочитанного им предыдущим летом материала о Франции и Америке. Главным вопросом для него по-прежнему оставалось современное отделение государства от гражданского общества и, как следствие, неспособность либеральной политики решить социальные вопросы. Вопрос об эмансипации евреев теперь представлял всеобщий интерес в Пруссии, где с 1816 года евреи пользовались правами, намного уступающими правам христиан. Сам Маркс уже некоторое время размышлял над этим вопросом. Еще в августе 1842 года он попросил Оппенгейма прислать ему все антисемитские статьи Гермеса, редактора Kölnische Zeitung, выступавшего за введение в Германии своего рода апартеида для евреев. Маркс мало использовал этот материал, но в ноябре 1842 года Бауэр опубликовал серию статей по этой проблеме в Deutsche Jahrhücher Руге. Маркс счел, что взгляды Бауэра «слишком абстрактны» [42], и решил, что пространная рецензия станет удобным колышком, на который можно повесить критику либерального государства. В своих статьях Бауэр утверждал, что для того, чтобы жить вместе, и евреи, и христиане должны отказаться от того, что их разделяет. Ни христиане, ни евреи как таковые не могут обладать правами человека: поэтому в эмансипации нуждались не только евреи, но и все люди. Гражданские права были немыслимы при абсолютной системе. Религиозные предрассудки и религиозное разделение исчезнут, когда исчезнут гражданские и политические касты и привилегии, и все люди будут пользоваться равными правами в либеральном, светском государстве.

Маркс приветствовал критику Бауэром христианского государства, но нападал на него за то, что он не ставил под сомнение государство как таковое и тем самым не исследовал связь политической эмансипации (то есть предоставления политических прав) с человеческой эмансипацией (освобождением человека во всех его способностях). Общество не может быть излечено от своих недугов только за счет освобождения политической сферы от религиозного влияния. Маркс процитировал несколько источников, чтобы показать масштабы религиозной практики в Северной Америке, и продолжил:

«Тот факт, что даже в стране полной политической эмансипации мы находим не только существование религии, но и ее живое существование, полное свежести и силы, показывает, что продолжение религии не противоречит и не препятствует совершенствованию государства. Но поскольку существование религии влечет за собой существование дефекта, источник этого дефекта можно искать только в природе самого государства. С этой точки зрения религия уже не имеет силы основания для светских недостатков, а является лишь симптомом. Поэтому мы объясняем религиозные предрассудки свободных граждан их светскими предрассудками. Мы не настаиваем на том, чтобы они отменили свои религиозные ограничения, чтобы отменить светские ограничения: мы настаиваем на том, чтобы они отменили свои религиозные ограничения, едва только отменят свои светские ограничения. Мы не меняем светские вопросы на теологические: мы меняем теологические вопросы на светские. История уже достаточно долгое время разрешается в суеверие: теперь мы разрешаем суеверие в историю. Вопрос об отношении политической эмансипации к религии становится для нас вопросом об отношении политической эмансипации к человеческой эмансипации. Мы критикуем религиозную слабость политического государства, критикуя светскую конструкцию политического государства без учета его религиозных слабостей» [43].

Таким образом, политическая эмансипация от религии не освобождает людей от религиозных представлений, поскольку политическая эмансипация не тождественна человеческой эмансипации. Например, граждане все еще могут быть окованы религией, от которой освободилось само государство. Бауэр не понимал, что политическая эмансипация, за которую он выступал, воплощает в себе отчуждение, подобное религиозному отчуждению, которое он только что критиковал. Эмансипация человека, поскольку проходила через посредничество государства, оставалась абстрактной, косвенной и частичной. «Даже когда человек провозглашает себя атеистом при посредничестве государства – то есть когда провозглашает государство атеистическим, – он все равно сохраняет свои религиозные предрассудки, просто потому, что он узнает себя лишь косвенно – через посредство чего-то другого. Религия – это именно косвенное признание человеком самого себя через посредника. Государство – это посредник между человеком и его свободой» [44]. Аналогично и с частной собственностью: в Америке она была отменена в соответствии с конституцией путем провозглашения отсутствия имущественного ценза для участия в выборах. Но в действительности это не отменяло частную собственность, а лишь предполагало ее наличие. В результате человек утратил целостность: «Когда политическое государство достигло своего подлинного завершения, человек ведет двойную жизнь, небесную и земную, не только в мыслях и сознании, но и в реальности, в жизни. Он живет и в политическом сообществе, где его ценят как общественное существо, и в гражданском обществе, где действует как частное лицо, относится к другим людям как к средству, низводит себя до средства и становится орудием внешних сил» [45].

Политическая демократия, однако, не заслуживала осуждения. Она была большим шагом вперед и «окончательной формой освобождения человека в рамках существующего мирового порядка» [46]. Политическую демократию можно назвать христианской, поскольку ее принципом является человек, и она рассматривает его как суверена и верховного правителя. Но, к сожалению, это означало «человека в его некультурном и необщительном виде, человека в его случайном существовании, человека, который приходит и уходит, человека, развращенного всей организацией нашего общества, потерянного для себя, продавшегося, подверженного господству нечеловеческих условий, – словом, человека, который больше не является настоящим родовым существом. Фантазия, мечта и постулат христианства, суверенитет человека – но человека как чуждого существа, отдельного от реального человека, – присутствует в демократии как осязаемая реальность и выступает ее светским девизом» [47].

Показав, что религия более чем совместима сгражданскими правами, Маркс теперь оспаривает отказ Бауэра признать притязания евреев на права человека. Бауэр заявил, что ни еврей, ни христианин не могут претендовать на универсальные права человека, поскольку их особые и исключительные религии неизбежно сводят на нет любые подобные претензии. Маркс опроверг мнение Бауэра, сославшись на французскую и американскую конституции: он рассмотрел различие между правами гражданина и правами человека. Права гражданина были политического порядка; они выражались в участии человека во всеобщности государства и, как уже было показано, ни в коем случае не предполагали отмены религии. Эти права отражали социальную сущность человека – хотя и в совершенно абстрактной форме, – и возвращение этой сущности дало бы начало человеческой эмансипации. С правами человека в целом дело обстояло иначе: будучи выражением раскола буржуазного общества, они не имели в себе ничего социального. Как показано во французских конституциях 1791 и 1793 годов, а также в конституциях Нью-Гэмпшира и Пенсильвании, права человека не отрицали права на исповедание религии; напротив, они прямо признавали его, и в подтверждение этого Маркс цитировал соответствующие главы и стихи из Библии.

Маркс спрашивает: почему эти права называются правамичеловека? Потому что это права человека, рассматриваемого как член гражданского общества. А почему член гражданского общества отождествлялся с человеком? Потому что права человека были эгоистическими и антисоциальными. Так было со всеми конституциями, даже самыми радикальными; ни одной из них не удалось подчинить «человека» «гражданину». Все права человека, которые они провозглашали, имели один и тот же характер. Свобода, например, «право делать и исполнять то, что не вредит другим», была, по словам Маркса, «основана не на союзе человека с человеком, а на отделении человека от человека. Это право на такое отделение, право ограниченного индивида, который ограничен самим собой» [48]. Собственность, право распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению, не считаясь с другими, была «правом эгоизма <…> из-за нее человек видит в других не реализацию, а ограничение своей свободы» [49]. Равенство являлось не более чем равным правом на свободу, описанную выше, а безопасность служила гарантией эгоизма.

Таким образом, ни одно из так называемых прав человека не выходило за рамки эгоистического человека, отделенного от общины в качестве члена гражданского общества. Подводя итог некоторым более подробным анализам своей «Критики гегелевской философии права», Маркс показал, что политическая эмансипация предполагает распад старого феодального общества. Но переход от феодального к буржуазному обществу не принес освобождениячеловека: «Человек не был освобожден от религии, он получил религиозную свободу». Маркс завершил свой обзор заявлением: «Реальный отдельный человек должен вернуть себе абстрактного гражданина и как отдельный человек в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде и индивидуальных отношениях стать родовым существом; человек должен признать собственные силы как социальные силы, организовать их и таким образом больше не отделять социальные силы от себя в виде политических сил. Только когда это будет достигнуто, человеческая эмансипация будет завершена» [50].

В ту же статью Маркс включил гораздо более короткую рецензию на эссе Бауэра «Способность современных евреев и христиан стать свободными», опубликованное в «21 листке из Швейцарии» Гервега. Идея Бауэра заключалась в том, что находится еврей еще дальше от эмансипации, чем христианин: в то время как христианин должен был порвать только со своей религией, еврей должен был также порвать с завершением своей религии, то есть с христианством: христианин должен был сделать только один шаг, а еврей – два. Вновь обратившись к теологической формулировке проблемы Бауэра, Маркс развил тему, которой уже касался в первой части своей статьи: религия как духовный фасад гнусного и эгоистического мира. Для Маркса вопрос об эмансипации евреев превратился в вопрос о том, какой конкретныйсоциальный элемент необходимо преодолеть, чтобы отменить иудаизм. Он определил светскую основу иудаизма как практическую потребность и корысть, мирской культ еврея – как бартер, а его мирского бога – как деньги. В заключение он заявил: «Организация общества, отменившая предпосылку торга и, следовательно, его возможность, сделала бы еврея невозможным. Его религиозное сознание растворилось бы, как бесплодный пар, в живом воздухе общества. Однако если еврей признаёт эту свою практическую сущность недействительной и работает над ее отменой, он работает над человеческим освобождением, имея в основе свое прежнее развитие, и обращается против высшего практического выражения человеческого самоотчуждения» [51].

Еврей, однако, уже эмансипировался по-еврейски. Это стало возможным благодаря тому, что христианский мир пропитался практическим еврейским духом. Лишение номинальных политических прав мало что значило для евреев, так как на практике они обладали огромной финансовой властью. «Противоречие между отсутствием у еврея политических прав и его практической политической властью – это общее противоречие между политикой и властью денег. В то время как первая в идеале превосходит вторую, на деле она является ее кабалой» [52]. Основой гражданского общества была практическая нужда, а богом практической нужды – деньги, этот светский бог евреев. «Деньги – бог-ревнитель Израиля, перед которым не может устоять ни один другой бог. Деньги обесценивают всех богов человека и превращают их в товары. Деньги – общечеловеческая, самовозвеличивающаяся ценность всех вещей. Поэтому они лишили весь мир, как человеческий, так и природный, его ценностей. Деньги – это отчужденная сущность труда и бытия человека; эта чуждая сущность господствует над ним, и он обожает ее» [53].

Иудаизм не мог развиваться дальше как религия, но сумел на практике утвердиться в самом сердце гражданского общества и христианского мира. «Иудаизм достигает своего апогея с завершением гражданского общества; но гражданское общество сначала достигает своего завершения в христианском мире. Только под господством христианства, сделавшим внешними для человека все национальные, природные, нравственные и теоретические отношения, гражданское общество могло полностью отделиться от жизни государства, разорвать все видовые связи человека, поставить на место этих связей эгоизм и эгоистическую потребность и растворить человека в мире атомизированных индивидов, враждующих друг с другом» [54]. Таким образом, христианство, возникшее на основе иудаизма, теперь распалось и вернулось к иудаизму. В конце работы Маркс изложил идею отчужденного труда, которую он вскоре подробно разовьет: «Пока человек заключен в рамки религии, он знает только, как объективировать свою сущность, превращая ее в чуждое, воображаемое существо. Точно так же под господством эгоистической потребности он может стать практичным, создать практичные объекты, только поставив свои продукты и свою деятельность под господство чужой сущности и придав им значение этой чужой сущности: денег» [55].

В значительной степени именно эта статья породила мнение, что Маркс был антисемитом. Действительно, беглое и нерефлексивное прочтение, особенно краткого второго раздела, оставляет неприятное впечатление. Верно и то, что Маркс и в других своих работах допускал антиеврейские высказывания, но ни в одной из них он не был столь устойчив, как здесь. На него самого нападали как на еврея многие из его самых известных оппонентов – Руге, Прудон, Бакунин и Дюринг; но практически никаких следов еврейского самосознания нет ни в его опубликованных работах, ни в его частных письмах. Один случай, произошедший во время пребывания Маркса в Кёльне, проливает некоторый свет на его отношение: «Только что [писал он Руге в марте 1843 года] здешний глава израэлитов нанес мне визит и попросил меня помочь с парламентской петицией от имени евреев; и я согласился. Какими бы отвратительными ни казались мне убеждения сынов Израилевых, взгляд Бауэра все же кажется мне слишком абстрактным. Суть в том, чтобы проделать как можно больше дыр в христианском государстве и протащить туда рациональные взгляды, насколько это возможно. Это, по крайней мере, должно быть нашей целью – и горечь растет с каждой отклоненной петицией» [56].

Готовность Маркса помочь кёльнским евреям наводит на мысль, что его статья была направлена скорее против вульгарного капитализма, популярно ассоциируемого с евреями, чем против еврейства как такового – либо как религиозного объединения, либо (что еще менее важно) как этнической группы. Действительно, немецкое слово, обозначающее еврейство, – Judentum – имеет вторичный смысл коммерции, и в какой-то степени Маркс играл на этом двойном значении. Примечательно, что некоторые из основных положений второго раздела статьи Маркса – включая нападки на иудаизм как воплощение денежного фетишизма – были почти дословно заимствованы из статьи Гесса, который был полной противоположностью антисемита. Статья Гесса, озаглавленная «О сущности денег» (Über das Geldwesen), была представлена для публикации в Deutsch-Französische Jahrbücher, но журнал распался, не дождавшись ее появления [57].

Вторая из статей Маркса в Deutsch-Französische Jahrbücher была написана после его приезда в Париж: она свидетельствует о том, какое огромное влияние оказало на него открытие класса, освобождению которого он собирался посвятить всю оставшуюся жизнь. В Париже, культурной столице Европы, проживало большое количество немецких рабочих-иммигрантов – почти 100 000 человек. Некоторые из них приехали, чтобы отточить технику своих различных профессий, другие – просто потому, что не могли найти работу в Германии. Маркс был в огромной степени впечатлен: «Когда ремесленники-коммунисты создают ассоциации, их первыми целями становятся образование и пропаганда. Но сам акт объединения создает новую потребность – потребность в обществе, – и то, что казалось средством, становится целью. Самые поразительные результаты этого практического развития можно наблюдать, когда французские социалистические рабочие собираются вместе. Курение, еда и выпивка больше не являются просто средством объединения людей. Им довольно компании, товарищества, развлечений, целью которых также является общество; братство людей – не пустые слова, а реальность, и сквозь изможденные тела сияет благородство людей» [58]. Маркс посещал собрания большинства французских рабочих ассоциаций, но, естественно, был ближе к немцам – особенно к Союзу справедливых (Bund der Gerechten), самому радикальному из немецких тайных обществ, состоявшему из ремесленников-эмигрантов, целью которых было установление «социальной республики» в Германии [59]. Он близко знал обоих ее лидеров: Эвербека, врача, и Маурера, который был членом недолговечной фаланстерской общины Руге. Но на самом деле он не вступил ни в одно из обществ [60].

Хотя вторая статья Маркса заканчивалась откровенным провозглашением судьбы пролетариата, первая часть представляла собой переработку старых тем. Она была написана как введение к предлагаемому переизданию «Критики гегелевской философии права»; на самом деле некоторые из аргументов, изложенных в «Критике», уже были развиты в «Еврейском вопросе». Будучи лишь введением, она носила характер резюме, упорядочивая свои темы таким образом, чтобы отразить различные фазы развития самого Маркса: религиозную, философскую, политическую, революционную. Взятая в целом, она представляла собой манифест, чья язвительность и догматизм предвосхищали «Манифест коммунистической партии» 1848 года. Все элементы статьи уже содержались в «Критике гегелевской философии права» (Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie), но теперь в ней сделан совершенно новый акцент на пролетариате как будущем освободителе общества. Хотя статья была написана в Париже, она ориентирована на Германию и возможность немецкой революции; соответственно, она начиналась с религии и переходила к политике – двум наиболее актуальным темам в Германии (согласно его программному письму к Руге от сентября 1843 года).

Маркс начал с блестящего отрывка о религии, подводящего итог всей работе младогегельянской школы от Штрауса до Фейербаха. «Пока речь идет о Германии, – писал он, – критика религии по существу завершена, и критика религии есть предпосылка всякой критики» [61]. Это последнее утверждение, несомненно, зависело от двух основных факторов: в Германии религия была одним из главных столпов прусского государства и должна была быть снесена, прежде чем можно было думать о каких-либо фундаментальных политических изменениях; в более общем смысле Маркс считал, что религия – самая крайняя форма отчуждения и точка, с которой должен начинаться любой процесс секуляризации, что давало ему модель для критики других форм отчуждения. Но в этом он отличался от Фейербаха: это был не просто вопрос редукции – сведения религиозных элементов к другим, более фундаментальным. Религиозное ложное сознание человека и мира существовало как таковое потому, что человек и мир были радикально искажены: «Основа нерелигиозной критики такова: человек создает религию, не религия создает человека. Но человек – не абстрактное существо, живущее на выселках мира. Человек – это мир людей, государство, общество. Это государство и это общество порождают перевернутое отношение религии к миру, потому что сами являются перевернутым миром» [62]. Религия была необходимым идеалистическим завершением несовершенного материального мира, и Маркс нагромождал метафору на метафору: «Религия – это общая теория этого мира, его энциклопедический компендиум, его логика в популярной форме, его духовная точка отличия, его энтузиазм, его моральная санкция, его торжественное дополнение, его универсальная основа для утешения и оправдания» [63].

Маркс продолжил серию блестящих метафор, чтобы показать, что религия являлась одновременно и симптомом глубокого социального недуга, и протестом против него. Религия тем не менее стояла на пути любого излечения социального зла, поскольку была склонна в то же время оправдывать его. Таким образом, «борьба против религии – косвенно борьба против того мира, духовным ароматом которого является религия. Религиозные страдания – это одновременно и выражение реальных страданий, и протест против реальных страданий. Религия – это вздох угнетенного существа, чувство бессердечного мира и душа бездушных обстоятельств. Это опиум народа⁵¹ <…> Поэтому критика религии – это зародыш критики долины слез, ореолом которой является религия» [64]. Маркс мало писал о религии (Энгельс писал гораздо больше), и это самый подробный отрывок из всех его трудов. То, что он здесь сказал, – что религия является фантазией отчужденного человека, – полностью соответствует его ранним мыслям. (Позже элемент классовой идеологии должен был стать гораздо более весомым.) Он считал религию одновременно важной и неважной: важной, потому что чисто духовная компенсация, которую она давала людям, отвлекала от усилий по улучшению материального положения; неважной, потому что ее истинная природа была полностью раскрыта, по его мнению, его коллегами – особенно Фейербахом. Она была лишь вторичным явлением и, будучи зависимой от социально-экономических обстоятельств, не заслуживала самостоятельной критики.

Попытки охарактеризовать марксизм как религию, хотя и правдоподобные в своих терминах, запутывают вопрос, как и попытки утверждать, что Маркс на самом деле не был атеистом. Это обычный подход авторов, подчеркивающих параллель между марксизмом и иудеохристианской историей спасения [65], хотя некоторые говорят, что Маркс продолжил традицию, уже секуляризованную Шеллингом или Гегелем, до эстетического или философского откровения [66]. Правда, Маркс имел в виду религию современной Германии, в которой доминировало догматическое и чрезмерно духовное лютеранство, но он писал о «религии» в целом, и его неприятие было абсолютным. В отличие от многих ранних социалистов (Вейтлинга, Сен-Симона, Фурье) он не допускал компромиссов. Атеизм был неотделим от гуманизма, утверждал он; действительно, если учесть, в каких терминах он ставил проблему, это было неоспоримо. Конечно, можно изменить значение слова «атеизм», чтобы сделать Маркса верующим вопреки ему самому, но это лишает вопрос смысла, размывая понятия [67].

Затем Маркс перешел от краткого обзора прошлой критики и того, чего она достигла, к современному развитию событий: «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не для того, чтобы человек мог носить цепи без всякого воображения и комфорта, а для того, чтобы он мог сбросить цепи и сорвать живые цветы. Критика религии разочаровывает человека, чтобы он мог думать, действовать и создавать собственную реальность, как разочарованный человек, пришедший в себя; чтобы он мог вращаться вокруг себя, как вокруг своего настоящего солнца. Религия есть лишь ложное солнце, которое вращается вокруг человека до тех пор, пока он не вращается вокруг самого себя» [68]. Критика, следовательно, должна была обратиться к более глубокому отчуждению, к политике: «Поэтому задача истории – теперь, когда истина больше не находится в потустороннем мире, – состоит в том, чтобы установить истину здесь и сейчас. Первая задача философии, находящейся на службе истории, – после того как была открыта священная форма человеческого самоотчуждения, – открыть самоотчуждение в его нерелигиозных формах. Таким образом, критика неба превращается в критику земли, критика религии – в критику права, а критика теологии – в критику политики» [69].

После этого вступления основная статья Маркса состояла из двух частей: анализа разрыва между реакционным характером немецкой политики и прогрессивным состоянием немецкой философии и возможностей революции, вытекающих из этого контраста. Маркс начал с того, что даже необходимое отрицание настоящего Германии было бы анахронизмом и все равно оставило бы Германию на 50 лет позади Франции. «Действительно, немецкая история может поздравить себя с тем, что идет по пути, по которому ни один народ на историческом небосклоне не шел до нее и не пойдет после нее. Ведь мы разделяли с современными народами реставрации, не разделяя их революций. У нас были реставрации, сначала потому, что другие народы осмелились совершить революцию, а потом потому, что они пострадали от контрреволюции; потому что наши хозяева в один момент боялись, а в другой – не боялись. Не имея пастухов во главе, мы всегда оказывались в обществе свободы только один раз – в день ее погребения» [70].

Но был один аспект, утверждал Маркс, в котором Германия действительно опережала другие народы и который давал ей возможность совершить радикальную революцию: ее философия. Эта точка зрения, которую разделяли все авторы Deutsch-Französische Jahrbücher, превращала их в глазах французов в своего рода миссионеров. Она была актуальна в движении младогегельянцев с тех пор, как Гейне (в своей «Истории религии и философии в Германии», написанной в 1835 году) провел параллель между немецкой философией и французской политикой, предсказав революцию в Германии как следствие. Чтобы быть в центре современных вопросов, немецкая философия должна была подвергнуться критике. В Германии только политическая философия шла в ногу с современными условиями.

Затем Маркс прояснил свою позицию, указав на две различные установки, обе из которых казались ему неадекватными. Первую, в некоторых отношениях напоминавшую взгляды Фейербаха, Маркс назвал «практической политической партией»: «Эта партия обоснованно требует отрицания философии. Их ошибка состоит не в том, что они требуют, а в том, что они довольствуются требованием, которое выполняют и не могут выполнить. Они считают, что могут завершить это отрицание, отвернувшись от философии. Вы просите, чтобы мы начали с настоящих семян жизни, но забываете, что до сих пор настоящее семя немецкого народа процветало только внутри его черепа. Одним словом, нельзя выйти за пределы философии, не придав ей практического значения» [71]. Вторая позиция, характерная для «теоретической партии», под которой Маркс подразумевал Бруно Бауэра и его последователей, совершает ту же ошибку, но с противоположной стороны: «Она видит в нынешней борьбе не что иное, как критическую борьбу философии с немецким миром, и не задумывается над тем, что ранее философия сама принадлежала к этому миру и является его завершением, хотя и в идеях. Ее главный недостаток можно сформулировать так: она считала, что может дать практическое выражение философии, не выходя за ее пределы» [72].

Философия Бауэра, поскольку она отказывалась от любого посредничества с реальным, была недиалектичной и обреченной на бесплодие. Маркс предложил синтез двух осуждаемых им взглядов: посредничество с реальным, которое упразднило бы философию «как философию», придав ей практическое выражение. Это было сродни его более позднему выступлению за «единство теории и практики» и поднимало тему, которая занимала его с написания докторской диссертации (если не раньше): секуляризация философии. От «практики» Цешковского⁵² в 1838 году до «Философии действия» Гесса в 1843 году эта тема являлась ключевой для учеников Гегеля, пытавшихся оторваться от системы учителя, чтобы разобраться в современных событиях. Именно в этом Маркс видел единственно возможный путь решения политических проблем Германии.

Во второй части своей статьи Маркс перешел к исследованию возможности революции, которая не только устранила бы отсталость Германии, но и вывела бы ее в первые ряды европейских наций, сделав ее первой, кто достиг не только политической эмансипации. Таким образом, он ставил вопрос: «Может ли Германия достичь практики, которая будет равна ее принципам, то есть может ли она совершить революцию, которая не только поднимет ее на ступень современных народов, но и на человеческий уровень, который есть их ближайшее будущее?» [73] В качестве предварительного ответа Маркс повторил свой предыдущий вывод: «Оружие критики не может, разумеется, заменить критику оружия; материальная сила должна быть низвергнута материальной силой. Но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами. Теория способна овладеть массами, как только ее доказательства становятся ad hominem⁵³, а ее доказательства становятся ad hominem, как только она становится радикальной. Быть радикальным – значит хватать материю за корень. Но для человека корень – сам человек. Явным доказательством радикализма немецкой теории и ее практической энергии является то, что она начинается с решительного и позитивного упразднения религии. Критика религии завершается учением о том, что человек сам по себе является высшим существом, то есть категорическим императивом свержения всех систем, в которых человек унижен, порабощен, брошен и презираем» [74].

Важность «оружия критики» для Германии была продемонстрирована теоретической революцией Лютера – Реформацией. Конечно, эта революция была неполной: Лютер лишь интериоризировал религиозное сознание человека; он «уничтожил веру в авторитет, восстановив авторитет веры» [75]. Но хотя протестантизм и не нашел истинного решения, по крайней мере, его формулировка проблемы была верной. Нынешняя ситуация в Германии была похожа на ту, что предшествовала Реформации; разница заключалась лишь в том, что философия заняла место теологии, и результатом стало освобождение человека, а не то, что происходило исключительно в сфере религии.

На последних страницах статьи Маркс извлек из своего мрачного обзора немецкой действительности оптимистический вывод о том, что революция в Германии, в отличие от Франции, не может быть частичной и должна быть радикальной, и только пролетариат в союзе с философией способен осуществить ее. Маркс начал с трудностей, которые, казалось, стояли на пути радикальной немецкой революции. «Революции нужен пассивный элемент, материальная основа. Теория будет реализована в народе лишь в той мере, в какой она является реализацией того, в чем он нуждается» [76]. А «радикальная революция может быть только революцией радикальных потребностей, предпосылки и питательная среда которых как раз отсутствуют» [77]. Но сам факт политического недостатка Германии указывал на то, какое будущее ее ожидает: «Германия – это политические недостатки настоящего, сформировавшиеся в собственный мир, и как таковая она не сможет разрушить специфически немецкие барьеры, не разрушив общие барьеры политического настоящего» [78]. Утопией для Германии станет революция не радикальная, которая приведет к полному освобождению человечества, а частичная, которая будет просто политической, «которая, желая разрушить дом, сохранит сваи» [79]. Затем Маркс дал характеристику чисто политической революции, очевидно взяв в качестве парадигмы Французскую революцию: «Часть гражданского общества эмансипирует и достигает всеобщего господства, отдельный класс берет на себя общее освобождение общества от его конкретной ситуации. Этот класс освобождает все общество, но только при условии, что все общество находится в том же положении, что и этот класс, – что оно обладает или может легко приобрести (например, деньги и образование)» [80]. Ни один класс не мог занять это «особое положение» в обществе, «не вызвав порыва энтузиазма в себе и в массах. Это момент, когда класс сближается с обществом в целом и сливается с ним; он отождествляется с обществом, ощущается и признается как его общий представитель. Его требования и права – это действительно требования и права самого общества, настоящим главой и сердцем которого он является» [81]. Для того чтобы класс мог занять эту эмансипационную позицию, должна была произойти поляризация классов: «Один конкретный класс должен быть классом, вызывающим всеобщее порицание и вбирающим в себя все недостатки: одна конкретная социальная сфера должна рассматриваться как отъявленное преступление всего общества, чтобы освобождение этой сферы выглядело как всеобщее самоосвобождение. Для того чтобы один класс par excellence выступал как класс освобождения, другой класс, наоборот, должен быть явным классом угнетения» [82]. Такова, по мнению Маркса, была ситуация во Франции до 1789 года, когда «общеотрицательное значение французского дворянства и духовенства определяло общеположительное значение ближайшего к ним и противостоящего им класса – буржуазии» [83].

В Германии ситуация была совершенно иной. Там каждому классу не хватало сплоченности и мужества, чтобы выступить в роли негативного представителя общества, и каждому классу также не хватало воображения, чтобы отождествить себя с народом в целом. Классовое сознание проистекало из угнетения низшего класса, а не из вызывающего протеста против угнетения сверху. Таким образом, прогресс в Германии был невозможен, поскольку каждый класс вел борьбу на нескольких фронтах: «Так, князья борются с королем, бюрократия – с дворянством, буржуазия – со всеми ними, в то время как пролетариат уже начинает борьбу с буржуазией. Средний класс едва ли осмелится представить себе освобождение со своей точки зрения, а развитие социальных условий и политической теории уже делает саму эту точку зрения устаревшей или, по крайней мере, проблематичной» [84]. Затем Маркс подвел итог детально им рассмотренному контрасту между Францией и Германией:

«Во Франции достаточно быть чем-то, чтобы желать быть всем. В Германии нужно быть никем, если хочешь избежать отказа от всего. Во Франции частичная эмансипация – основа универсальной эмансипации, в Германии универсальная эмансипация – непременное условие всякой частичной эмансипации. Во Франции – это реальность, в Германии – невозможность постепенного освобождения, которое должно привести к полной свободе. Во Франции каждый класс народа политически идеалистичен и осознает себя в первую очередь не как отдельный класс, а как представитель общих общественных потребностей. Роль освободителя драматически переходит, таким образом, к различным классам французского народа, пока не доходит до класса, который уже не приводит к социальной свободе, предполагая определенные условия, лежащие вне человечества и еще не созданные человеческим обществом, но который организует условия человеческого существования, предполагая социальную свободу. Напротив, в Германии, где практическая жизнь столь же неинтеллектуальна, сколь интеллектуальная жизнь непрактична, ни один класс гражданского общества не имеет ни потребности, ни возможности добиться всеобщей эмансипации, пока его не вынудит к этому непосредственная ситуация, материальная необходимость и его цепи» [85].

Этот отрывок показывает, насколько важным было для Маркса изучение истории и опыта Французской революции. Рейнская область, где он родился и провел ранние годы, до 1814 года была французской и пользовалась благами Французской революции: гражданская эмансипация являлась подлинным опытом, а не достоянием лишь иностранцев, которым можно было завидовать издалека. Для всех немецких интеллектуалов Французская революция была Революцией, и Маркс и его друзья-младогегельянцы постоянно сравнивали себя с героями 1789 года. Именно чтение истории Французской революции летом 1843 года показало ему роль классовой борьбы в общественном развитии [86].

Приближаясь к завершению своей статьи, Маркс ввел развязку вопросом: «Так в чем же заключается действительная возможность освобождения Германии?» Его ответ был таков: «…в формировании класса, радикально опутанного цепями, класса в гражданском обществе, который не является классом гражданского общества, в формировании социальной группы, которая является распадом всех социальных групп, в формировании сферы, которая имеет универсальный характер из-за своих универсальных страданий и не претендует ни на какое конкретное право, потому что она является объектом не конкретной несправедливости, а несправедливости вообще. Этот класс уже не может претендовать на исторический, а только на человеческий статус. Он не находится в односторонней оппозиции к последствиям немецкого политического режима; он находится в полной оппозиции к его предпосылкам. Это, наконец, сфера, которая не может эмансипироваться, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и тем самым не эмансипировав сами эти другие сферы. Одним словом, это полная утрата человечности, которая может восстановиться только путем полного высвобождения человечности. Это распадение общества как особого класса и есть пролетариат» [87].

Этот отрывок поднимает очевидный и крайне важный вопрос о причинах внезапной приверженности Маркса делу пролетариата. Некоторые утверждают, что описание пролетариата у Маркса неэмпирическое и что его конечным источником надлежит считать философию Гегеля. Например, утверждается, что «понимание всемирно-исторической роли пролетариата достигается чисто умозрительно, путем обращения вспять связи, которую Гегель установил между различными формами объективного духа» [88]. Другие утверждают, что идеи Гегеля в основе своей принадлежали немецкому протестанту, и поэтому основополагающей схемой Маркса здесь была христианская концепция спасения – пролетариат играл роль страдающего раба Исаии: «Через Гегеля молодой Маркс, несомненно бессознательно, связывается с сотериологической⁵⁴ схемой, лежащей в основе иудеохристианской традиции: идея коллективного спасения, обретаемого определенной группой, тема спасительной обездоленности, противопоставление порабощающей несправедливости и освобождающей щедрости. Пролетариат, несущий всеобщее спасение, играет роль, аналогичную роли мессианской общины или личного спасителя в библейском Откровении» [89]. Или еще более определенно: «То, что универсальности пролетариата звучит эхо универсализма Христа, подтверждается тем, что Маркс настаивает на том, что пролетариат будет существовать именно в тот момент, когда станет всечеловеческим, в поруганном и опустошенном состоянии – и это, конечно, марксовский вариант божественного кеносиса⁵⁵» [90]. Другие утверждают, что, поскольку взгляды Маркса не имеют эмпирического основания, это свидетельствует о том, что их источником является моральное возмущение по поводу положения пролетариата.

Все эти интерпретации ошибочны – по крайней мере, как попытки исчерпывающего объяснения. Провозглашение Марксом ключевой роли пролетариата было современным приложением результатов анализа Французской революции, изложенного ранее в его статье, в которой он писал о том, что определенная социальная среда «должна рассматриваться как результат отъявленного преступления всего общества, так что освобождение этой прослойки представляется как всеобщее самоосвобождение» [91]. Пролетариат теперь занимал то же положение, что и французская буржуазия в 1789 году. Именно пролетариат мог повторить слова аббата Сийеса: «Я – ничто, и я должен быть всем». Таким образом, из контекста видно, что Маркс в своих рассуждениях о роли пролетариата опирался на изучение Французской революции, каким бы языком он ни изъяснялся в младогегельянской журналистике.

К данной исторической базе добавилась дистилляция современных французских социалистических идей. Уже три месяца Маркс жил и работал с видными социалистами в Париже. Взгляд на пролетариат, изложенный в его статье, не был уникальным даже в младогегельянских кругах, но в Париже был, конечно, общепринятым [92]. Внезапная поддержка Марксом пролетарского дела может быть напрямую связана (как и другими ранними немецкими коммунистами, такими как Вейтлинг и Гесс) с его непосредственными контактами с социалистическими интеллектуалами во Франции. Вместо того чтобы редактировать газету для рейнской буржуазии или сидеть в своем кабинете в Кройцнахе, он теперь находился в самом центре социалистической мысли и действия. Он жил в одном доме с Жерменом Маурером, одним из лидеров Союза справедливых, чьи собрания часто посещал. С октября 1843 года Маркс дышал атмосферой социализма. Неудивительно, что окружение оказало на него быстрое влияние [93].

Маркс признавал, что описанный им пролетариат только начинает существовать в Германии – действительно, фабричные рабочие составляли не более 4 % всего мужского населения старше 14 лет [94]. Пролетариат отличала не естественная бедность (хотя и она сыграла свою роль), а бедность искусственно созданная, которая привела, в частности, к распаду среднего класса. Пролетариат должен был добиться разрушения старого порядка общества путем отрицания частной собственности, отрицания, воплощением которого сам являлся. Это был класс, в котором философия могла наконец найти свое практическое выражение: «Как философия находит свое материальное оружие в пролетариате, так пролетариат находит свое интеллектуальное оружие в философии, и как только молния мысли глубоко вонзится в девственную почву народа, эмансипация немцев в людей будет завершена» [95]. Сигнал к этой революции должен был прийти из Франции: «Когда все внутренние условия будут выполнены, день воскресения Германии будет возвещен криком галльского петуха» [96].

Первый двойной номер Deutsch-Französische Jahrbücher стал и последним. Прижав прессу внутри Пруссии, правительство особенно старалось избежать ввоза подстрекательской литературы. Пропаганда коммунистических идей в Пруссии была категорически запрещена, а некоторые статьи в Jahrbücher имели явно социалистический привкус. Немецкие власти приняли оперативные меры: журнал был запрещен в Пруссии, несколько сотен экземпляров были изъяты при ввозе. Были выданы ордера на арест Маркса, Гейне и Руге, и впервые в жизни Маркс стал политическим беженцем. Во Франции Jahrbücher не имел большого успеха. У него не было французских авторов, и он практически не вызвал комментариев во французской прессе. Фрёбель отказался от участия в этом предприятии как потому, что не хотел рисковать потерей денег, так и потому, что ему не нравился революционный тон первого номера. Но судьба Jahrbücher была окончательно предрешена все более расходящимися взглядами двух соредакторов. Руге болел в течение нескольких недель, непосредственно предшествовавших выходу журнала, и большая часть важнейшей редакторской работы легла на Маркса. Руге был весьма огорчен, увидев, что общее впечатление от Jahrbücher значительно отличается от его размыто-гуманистического предисловия; он ценил статьи Маркса, но считал их слишком стилизованными и схожими с эпиграммами. Были и финансовые проблемы: Руге заплатил Гессу аванс за статьи, которые тот фактически не написал, и хотел немедленно вернуть деньги – что раздражало Гесса, у которого денег не было (и который знал, что Руге только что заработал значительную сумму на удачной спекуляции железнодорожными акциями). Маркс призвал Руге продолжить издание: Руге отказался и в качестве платы за вклад Маркса передал ему экземпляры единственного номера Jahrbücher. Финансовое положение Маркса, однако, было восстановлено благодаря получению в середине марта 1844 года 1000 талеров (примерно вдвое больше его годового жалованья как соредактора), присланных по инициативе Юнга бывшими акционерами Rheinische Zeitung [97].

Весной 1844 года Маркс и Руге все еще поддерживали тесный контакт. К окончательному разрыву между ними привело открытое принятие Марксом коммунизма и его довольно богемный образ жизни. Он не использовал термин «коммунизм» в Jahrbücher, но к весне 1844 года Маркс определенно принял его в качестве краткого описания своих взглядов [98]. Руге терпеть не мог коммунистов. «Они хотят освободить людей, – писал он матери с горечью человека, чьи финансовые ресурсы были слишком часто востребованы, – превратив их в ремесленников и отменив частную собственность путем справедливого и коммунального передела товаров; но пока что они придают огромное значение собственности, и в частности деньгам…» [99] Их идеи, писал он далее, «ведут к полицейскому государству и рабству. Чтобы освободить пролетариат интеллектуально и физически от тяжести его страданий, они мечтают об организации, которая обобщит эти страдания и заставит всех людей нести их тяжесть» [100]. Руге обладал сильными пуританскими наклонностями, и его также раздражала сибаритская компания, в которой находился Маркс. Поэт Гервег недавно женился на дочери богатого банкира и вел жизнь плейбоя, по словам Руге: «Однажды вечером наш разговор зашел об отношениях Гервега с графиней д’Агу [101]. Я как раз в то время пытался возобновить Jahrbücher и был возмущен образом жизни и ленью Гервега. Я несколько раз назвал его распутником и сказал, что, когда кто-то женится, он должен знать, что делает <…> Маркс ничего не ответил и дружелюбно отстранился от меня. Но на следующий день он написал мне, что Гервег – гений, у которого впереди большое будущее, и что его разозлило мое отношение к нему как к распутнику, добавив, что я зашорен <…> Он больше не мог работать со мной, поскольку я интересовался только политикой, в то время как он был коммунистом» [102].

После этого разрыв между ними был окончательным. Маркс предал огласке эти противоречия летом того же года, резко напав на статью Руге о восстании ткачей в Силезии. Несколько тысяч ткачей сломали станки, недавно введенные в производственный процесс и снижавшие их заработную плату: обошлись с ними с особой жестокостью. Статья Руге, критикующая патерналистское отношение Фридриха Вильгельма IV к социальным проблемам, появилась в Vorwärts⁵⁶, новом издании, выходившем два раза в неделю и ставшем (во многом благодаря таланту его редактора Ф. К. Бернайса) главной трибуной для радикальных дискуссий среди немецких эмигрантов. В своей статье Руге справедливо отрицал, что восстание ткачей имело какое-либо непосредственное значение: ни один социальный бунт, по его словам, не мог иметь успеха в Германии, поскольку политическое сознание было крайне неразвито, а социальная реформа вытекала из политической революции.

Маркс опубликовал свой ответ в Vorwärts в конце июля 1844 года. Он придавал действиям ткачей совершенно нереальное значение и выгодно отличал масштабы их восстания от восстаний рабочих в Англии. Политического сознания было недостаточно, чтобы справиться с социальной нищетой: Англия имела очень развитое политическое сознание, но при этом была страной с самым широким распространением нищеты. Британское правительство располагало огромным количеством информации, но после двух столетий принятия законов о нищенстве не смогло найти ничего лучшего, чем работный дом. Во Франции Конвенция и Наполеон также безуспешно пытались подавить нищенство. Таким образом, вина заключалась не в той или иной форме государства – как считал Руге, – и решение не могло быть найдено в той или иной политической программе. Вина заключалась в самой природе политической власти: «С политической точки зрения государство и любая организация общества – это не две разные вещи. Государство – это организация общества. В той мере, в какой государство признает существование социальных злоупотреблений, оно ищет их истоки либо в естественных законах, которые не подвластны никакой человеческой власти, либо в независимом от него частном секторе. Так, в Британии нищета – естественное следствие того, что население всегда превышает средства, необходимые для его существования; однако она объясняет нищенство природной грубостью бедных, тогда как король Пруссии объясняет его нехристианским духом богатых, а Конвенция – контрреволюционным и подозрительным отношением собственников. Поэтому Британия наказывает бедных, король Пруссии увещевает богатых, а Конвенция обезглавливает собственников» [103]. Если бы государство хотело преодолеть бессилие своего управления, оно должно было бы упразднить себя, ибо чем могущественнее государство и чем более развито политическое сознание нации, тем менее она склонна искать причину социальных бед в самом государстве. Маркс еще раз обосновал свою мысль ссылкой на Французскую революцию, герои которой «отнюдь не видели источника социальных недостатков в государстве, а видели в социальных недостатках источник политических несчастий» [104].

Таким образом, для Маркса было важно не «политическое сознание». Силезское восстание являлось даже более важным, чем восстания в Англии и Франции, потому что продемонстрировало более развитое классовое сознание. Положительно сравнив работы Вейтлинга с трудами Прудона и немецкой буржуазии, Маркс повторил свое предсказание, сделанное в Deutsch-Französische Jahrbücher, о роли пролетариата и шансах на радикальную революцию: «Немецкий пролетариат – теоретик пролетариата европейского, как английский пролетариат есть его экономист, а французский – политик. Следует признать, что Германия имеет призвание к социальной революции, которая предстанет тем более классической, поскольку не способна к революции политической. Только при социализме философский народ может найти соответствующую деятельность, и, следовательно, только в пролетариате он находит активный элемент своей свободы» [105]. Маркс закончил статью фрагментом, в котором в сжатой форме подвел итог своим исследованиям социальных изменений:

«Социальная революция, даже если ограничивается одним промышленным районом, затрагивает всю совокупность, потому что она есть протест человека против обесчеловеченной жизни, потому что она начинается с позиции отдельного, реального индивида, потому что коллективность, против которой реагирует отделенный от себя индивид, есть истинная коллективность человека, человеческая сущность. Политическая душа революции заключается, напротив, в стремлении классов, не имеющих политического влияния, покончить со своей изоляцией от высших позиций в государстве. Их позиция – это позиция государства – абстрактного целого, существующего только в отрыве от реальной жизни. Таким образом, революция с политической душой также организует, в соответствии со своей ограниченной и двойной природой, правящую группу в обществе в ущерб обществу» [106].

Таким образом, идея Руге о том, что социальная революция обязательно имеет политическую душу, была противоположна истине: «Каждая революция социальна постольку, поскольку она разрушает старое общество. Всякая революция является политической в той мере, в какой она разрушает старую власть <…> Революция в целом – свержение существующей власти и разрыв прежних отношений – есть политический акт. Социализм не может быть реализован без революции. Но когда начинается его организаторская деятельность, когда формулируются его конкретные цели, когда его душа выходит вперед, тогда социализм сбрасывает свой политический плащ» [107].

Эта полемика ознаменовала конец всех связей с Руге. Хотя Маркс продолжал дружить с Гервегом, это тоже продолжалось недолго, и вскоре Маркс признал, что в строгостях Руге все-таки что-то есть. Сибаритский характер Гервега и его сентиментальная концепция коммунизма не могли гармонировать с темпераментом и идеями Маркса, о котором Гервег в то время писал, что «он был бы идеальным воплощением последнего схоласта. Неутомимый труженик и великий эрудит, он знал мир больше в теории, чем на практике. Он полностью осознавал собственную ценность <…> Сарказмы, с которыми он обрушивался на своих противников, имели холодное проникновение палаческого топора» [108]. Разочаровавшись в Гервеге, Маркс проводил все больше времени с Гейне, единственным человеком, которого, по его словам, ему было жаль оставлять после изгнания из Парижа.

Гейне сразу после революции 1830 года устроил свою штаб-квартиру в Париже. Прекрасно себя чувствуя в городе, в котором жили Мюссе, Виньи, Сент-Бёв, Энгр⁵⁷, Шопен и многие другие известные деятели культуры, Гейне не только расцвел как поэт, но и увлекся учением Сен-Симона и более поздних французских социалистов. Озлобленный запретом своих книг в Пруссии, он считал успех коммунизма неизбежным, но боялся триумфа масс и «того времени, когда эти мрачные иконоборцы уничтожат мои лавровые рощи и посадят картофель» [109]. Его дружба с Марксом совпала с написанием большей части его лучших сатирических стихов, в которых Маркс, как говорят, ободрял его словами: «Оставь свои вечные жалобы на любовь и покажи поэтам-сатирикам, как это делается на самом деле – с помощью кнута!» [110] По словам Элеоноры: «Был период, когда Гейне ежедневно приходил к Марксу и его жене, чтобы прочитать им свои стихи и услышать мнение. Маркс и Гейне могли бесконечно пересматривать небольшое десятистрочное стихотворение – выверяя каждое слово, исправляя и полируя его, пока все не становилось совершенным и не исчезали все следы их работы. Требовалось много терпения, поскольку Гейне был чрезвычайно чувствителен к любой критике. Иногда он приходил к Марксу буквально в слезах из-за того, что какой-то малоизвестный писатель нападал на него в журнале. Лучшей тактикой Маркса в таком случае было обращение к его жене, чья доброта и остроумие вскоре приводили отчаявшегося поэта в чувство» [111].

Гейне также спас жизнь первому ребенку Маркса: приехав однажды, он застал ребенка в конвульсиях, а обоих родителей в смятении. Он немедленно прописал горячую ванну, сам приготовил ее и искупал ребенка, который сразу же поправился.

Маркс проводил много времени в компании русских аристократов-эмигрантов, которые, как он говорил позже, «привечали» его на протяжении всего его пребывания здесь [112]. Среди них был и его поздний противник Бакунин, с которым Маркс, похоже, находился в дружеских отношениях. То же самое нельзя сказать о польском графе Цешковском, авторе основополагающей книги в начале младогегельянского движения, о котором Маркс позже вспоминал, что «он так мне надоел, что я не хотел и не мог смотреть ни на что из того, что он впоследствии написал» [113]. Маркс, естественно, проводил много времени с французскими социалистами – такими, как Луи Блан и особенно Прудон (также впоследствии его противник), чей уникальный анархо-социализм уже сделал его самым выдающимся левым мыслителем в Париже. Позже Маркс утверждал, что именно он приучил Прудона к немецкому идеализму: «В бесконечных спорах, которые часто длились всю ночь, я вводил ему большие дозы гегельянства; и едва ли ему это шло на пользу, ведь он не знал немецкого и не мог глубоко изучить эти вопросы» [114]. Что же, в этом они были похожи [115].

III. Парижские «рукописи»

Маркс расцвел в этой духоподъемной интеллектуальной атмосфере. Как бы Руге ни осуждал беспорядочную жизнь Маркса, его цинизм и высокомерие, он не мог не восхищаться его способностью к упорному труду. «Он много читает. Он работает чрезвычайно напряженно. У него есть критический талант, который иногда вырождается в нечто, что становится просто диалектической игрой, но он никогда ничего не заканчивает – он прерывает каждое исследование, чтобы погрузиться в новый океан книг <…> Он возбужден и неистов, как никогда, особенно если работа его утомляет, и он не ложился спать три-четыре ночи кряду» [116].

Маркс намеревался продолжить свою критику политики Гегеля, а затем заняться историей Конвента; «он всегда хочет писать о том, что прочел последним, но продолжает читать непрерывно, делая свежие выписки» [117]. Если Маркс и написал что-то существенное о политике Гегеля или Конвенте, то ничего не сохранилось. Однако в июле и августе у Маркса был период тишины и покоя, который он использовал с пользой. 1 мая родился их первый ребенок – девочка, которую в честь матери назвали Женни. Малышка была очень болезненной, и Женни увезли на два месяца в Трир, чтобы показать ее семье и получить совет старого врача. Пока жена и ребенок были в отъезде, Маркс сделал объемные заметки о классической экономике, коммунизме и Гегеле. Известные как «Экономические и философские рукописи» (Ökonomisch-philosophische Manuskripte) или «Рукописи 1844 года», эти документы (когда они были полностью опубликованы в 1932 году) признали одними из самых важных его работ. Четыре рукописи, которые должны были лечь в основу этой критики политической экономии, сохранились, хотя и в неполном виде. Первая – объемом 27 страниц – состоит в основном из выдержек из классических экономистов о заработной плате, прибыли и ренте, за которыми следуют размышления Маркса об отчужденном труде. Вторая – четырехстраничный фрагмент об отношении капитала к труду. Третья рукопись объемом 45 страниц состоит из рассуждений о частной собственности, труде и коммунизме, критики диалектики Гегеля, раздела о производстве и разделении труда, а также короткого раздела о деньгах. Четвертая рукопись объемом четыре страницы представляет собой краткое изложение последней главы «Феноменологии» Гегеля.

Все рукописи в целом были первыми из серии черновиков крупной работы, часть которой, значительно переработанная, появилась в 1867 году под названием «Капитал». В предисловии к этой работе Маркс объяснил, почему он не смог выполнить обещание (данное в Deutsch-Französische Jarhbücher) опубликовать критику гегелевской философии права: «Во время работы над рукописью для публикации мне стало ясно, что смешивать критику, направленную исключительно против спекуляций, с критикой по другим и отличным вопросам совершенно неуместно, и что это смешение мешает развитию моей линии мысли и ее доходчивости. Кроме того, сведение столь богатых и разнообразных тем в одну работу позволило бы лишь очень афористичное изложение; более того, такое афористичное изложение породило бы видимость произвольной систематизации» [118]. Поэтому он предложил рассматривать различные предметы – в том числе право, мораль, политику – в отдельных «брошюрах», начиная с политической экономии и заканчивая общим трактатом, показывающим взаимосвязь между предметами и критикующим спекулятивную трактовку материала. В этом проекте, рассчитанном на всю жизнь, Маркс так и не смог продвинуться дальше первого этапа: «Капитала» и его предшественников.

Маркс начал читать экономику с осени 1843 года и к весне 1844 года прочел и вычитал всех основных экономистов от Буагильбера и Кесне конца XVII века до Джеймса Милля и Сэя. Он также упомянул о своем долге перед неназванными французскими и английскими социалистами и, среди своих соотечественников, перед Вейтлингом, Гессом и Энгельсом. На Маркса произвело большое впечатление эссе Энгельса в Deutsch-Französische Jarhbücher под названием «Наброски к критике политической экономии», и выдержки из него попали в парижские записные книжки Маркса. Центральное место в статье занимало осуждение частной собственности и порождаемого ею духа конкуренции. Постоянные кризисы были следствием анархии в производстве; рост и накопление капитала приводили к снижению заработной платы и обостряли классовую борьбу. Наука и техника, которые могли бы открыть огромные возможности при коммунизме, в капиталистическом обществе лишь усиливали угнетение рабочих.

Позже Маркс назвал статью Энгельса «блестящим эскизом» [119] и неоднократно цитировал ее в «Капитале». Чтение этой книги положило начало его многолетнему интересу к экономическим вопросам. Энгельс (как и Гесс) назвал бы себя учеником Фейербаха; и, безусловно, во всех парижских заметках Маркса гуманизм Фейербаха занимает центральное место. Позитивная критика, а значит, и немецкая позитивная критика политической экономии была основана, как утверждал Маркс, на открытиях Фейербаха в его «Тезисах» и «Основах» (Grundsätze). «Первая положительная гуманистическая и натуралистическая критика датируется Фейербахом. Чем менее они напыщенны, тем более уверенным, глубоким, всеобъемлющим и продолжительным является влияние работ Фейербаха, единственных после “Феноменологии” и “Логики” Гегеля воплотивших в себе настоящую теоретическую революцию» [120].

Первая рукопись Маркса была в основном экономической и начиналась с выдержек или пересказов из книг по экономике, которые он читал в то время [121]. Он разделил эти выдержки на три раздела о заработной плате, капитале и ренте, каждый из которых занимал одну из трех вертикальных колонок, на которые Маркс разделил свои страницы. В первом разделе, опираясь на Адама Смита, Маркс отмечал, что ожесточенная борьба между капиталистом и рабочим, определяющая заработную плату, также низводит рабочего до статуса товара. Рабочий не мог победить: если богатство общества уменьшалось, он страдал больше всех; если оно увеличивалось, это означало, что капитал накапливался, а продукт труда все больше отчуждался от рабочего. Политическая экономия, говорил Маркс, имеет дело с человеком примерно так же, как она имеет дело, скажем, с домом. Она не занималась человеком «в его свободное время, как человеческим существом»; этот аспект она оставляла другим дисциплинам. И он продолжил:

«Давайте теперь поднимемся над уровнем политической экономии и попробуем найти в вышеприведенном аргументе, который был представлен почти словами экономистов, ответы на два вопроса:

1. Какое значение для развития человечества имеет это сведение большей части человечества к абстрактному труду?

2. Какие ошибки совершают сторонники постепенных реформ, которые либо стремятся повысить заработную плату и тем самым улучшить условия жизни рабочего класса, либо (подобно Прудону) считают равенство заработной платы целью социальной революции?» [122]

Чтобы ответить на эти два вопроса, Маркс собрал ряд цитат из трех источников: во-первых, из немецкого писателя Вильгельма Шульца о пауперизации⁵⁸ рабочих, дегуманизирующем эффекте машин и количестве работающих женщин и детей [123]; во-вторых, из Константина Пеккера о зависимости и деградации, навязываемых рабочим при капитализме [124]; в-третьих, из Эжена Бюре о нищете и эксплуатации пролетариата [125].

Во втором разделе Маркс отметил ряд отрывков под заголовком «Прибыль капитала». Вначале, цитируя Адама Смита, он определил капитал как власть над трудом и его продуктами. Затем он описал средства, с помощью которых капиталисты получают прибыль как от заработной платы, так и от авансированного сырья; мотивы, побуждающие капиталиста; накопление капитала и конкуренцию между капиталистами. Третий раздел Маркса был посвящен ренте, и в нем он указал на сходство между помещиком и капиталистом: в конечном счете между ними не было различия, и общество делилось только на два класса – рабочих и капиталистов. Характер земельной собственности полностью изменился с феодальных времен, и ни сохранение крупных поместий, ни их разделение на мелкие владения не могли избежать кризиса. Позже в рукописи Маркс выступил со своей язвительной критикой «протестантской этики», воплощенной в идеях классических экономистов: «Таким образом, несмотря на свой мирской облик, она есть наука подлинно нравственная и даже самая нравственная из всех. Ее главный тезис – отказ от жизни и человеческих потребностей. Чем меньше вы едите, пьете, покупаете книги, ходите в театр, на балы или в публичный дом, чем меньше вы думаете, любите, теоретизируете, поете, рисуете, фехтуете и т. д., тем больше вы сможете накопить, и так приумножится ваше сокровище, которое не испортит ни моль, ни ржавчина, – ваш капитал. Чем меньше вы являетесь, чем меньше вы выражаете свою жизнь, чем больше вы имеете, тем больше ваша отчужденная жизнь и тем больше спасение вашего отчужденного бытия» [126].

На этом этапе своей рукописи Маркс прервал запись в трех параллельных колонках и начал писать прямо через страницу. И также изменил свой стиль: теперь он писал, не прибегая к цитатам из других авторов. Этот отрывок об отчужденном труде написан лучше всего. В нем Маркс критикует концепцию труда классических экономистов, которых только что цитировал, на том общем основании, что их концепции были поверхностными и абстрактными, в то время как его собственная давала последовательное изложение сущностной природы экономики. Отталкиваясь от их предпосылок, Маркс утверждал, что чем больше рабочий производит, тем беднее он становится. Но этот анализ остался поверхностным: «Политическая экономия начинает с факта частной собственности, но не объясняет его. Она представляет себе материальный процесс, через который фактически проходит частная собственность, в виде общих абстрактных формул, которые затем имеют для нее значение законов <…> Но политическая экономия ничего не говорит нам о том, насколько эти внешние, кажущиеся случайными обстоятельства являются лишь выражением необходимого развития. Мы уже видели, как она рассматривает сам обмен как нечто случайное. Единственные колеса, которые приводит в движение политическая экономия, – это жадность и война между жадными: конкуренция» [127]. Но поскольку классические экономисты не понимали необходимой связи и развития различных экономических факторов, они не могли дать последовательного изложения экономики. Он же, напротив, стремился «понять существенную связь частной собственности, эгоизма, разделения труда, капитала и земельной собственности, обмена и конкуренции, ценности и деградации человека, монополии и конкуренции и т. д. – связь всего этого отчуждения с денежной системой» [128]. Обычный метод экономиста состоял в том, чтобы предположить фиктивное первобытное состояние и исходить из него; но при этом он просто принимал как факт то, что должен был объяснить: «Точно так же теолог объясняет происхождение зла через грехопадение, то есть он предполагает как исторический факт то, что он должен объяснить» [129].

Прежде чем изложить свою главную мысль, Маркс еще раз настаивает на ее эмпирической основе. «Мы начинаем, – говорит он, – с современного факта политической экономии» [130]. Этим фактом является всеобщее обнищание и дегуманизация рабочего. Маркс развивает последствия этого факта, тем самым вводя тему данного раздела: «Предмет, который производит труд, его продукт, противостоит ему как чуждое существо, как сила, независимая от производителя. Продукт труда – это труд, застывший в объекте, превратившийся в вещь, овеществление труда. Реализация труда – это его овеществление. В политической экономии это осуществление труда предстает как потеря реальности для рабочего, овеществление – как потеря предмета или рабство у него, а присвоение – как отчуждение, как экстериоризация» [131]. То есть, говоря об отчуждении, Маркс имел в виду следующее: человеку свойственно быть собственным творцом; он формирует и развивает себя, работая над окружающим миром и преобразуя его в сотрудничестве со своими товарищами. В этом прогрессивном обмене между человеком и миром природа человека заключается в том, чтобы контролировать этот процесс, быть инициатором, субъектом, в котором зарождается процесс. Однако эта природа стала чуждой человеку, то есть она больше не принадлежит ему, а принадлежит другому человеку или вещи. В религии, например, именно Бог – субъект исторического процесса. Именно Бог владеет инициативой, а человек находится в состоянии зависимости. В экономике, по Марксу, именно деньги или денежные отношения управляют людьми, как если бы они были объектами, а не наоборот. Суть в том, что человек потерял контроль над своей судьбой и увидел, что этот контроль вложен в других субъектов. То, что принадлежит человеку, стало для него чуждым, став атрибутом чего-то другого [132].

Обсудив это отношение рабочего к предметам своего производства, Маркс определил и проанализировал еще три характеристики отчужденного человека, его отчуждение в процессе производства. Как бы рабочий смог противостоять продукту своего труда как чужому существу, если бы он не отчуждал себя в самом акте производства? [133] Маркс выделял три аспекта этого типа отчуждения: во-первых, труд был внешним по отношению к рабочему и не являлся частью его природы; во-вторых, это был не добровольный, а принудительный труд; в-третьих, деятельность человека здесь принадлежала другому, и снова религиозная параллель: «Как в религии собственная деятельность человеческого воображения, деятельность головы и сердца человека, независимо действует на индивида как чуждая ему деятельность богов или дьяволов, так и деятельность рабочего не является его спонтанной деятельностью. Она принадлежит другому и оказывается потерей самого себя» [134]. В результате этого человек превратился в животное, поскольку он чувствовал себя спокойно только тогда, когда выполнял животные функции – ел, пил и размножался – в своих явно человеческих функциях он был вынужден чувствовать себя как животное.

Маркс проанализировал человека как отчужденного от продукта своего труда, а также как отчужденного в самом процессе производства (второе он также назвал «самоотчуждением»). Из двух предыдущих он вывел третью характеристику отчужденного труда: человек отчужден от своего вида, от своих собратьев. Затем Маркс определил, что он понимает под «видом» – термином, который перенял у Фейербаха. Две главные характеристики видового существа – самосознание и универсальность: «Человек есть видовое существо не только потому, что практически и теоретически он делает своими объектами как собственный, так и другие виды, но также – и это лишь другой способ выразить то же самое – он относится к себе как к настоящему, живому виду, то есть он относится к себе как к универсальному и потому свободному существу» [135]. Правда, животные тоже производили – но лишь то, что было им непосредственно необходимо. Природа человека, напротив, заключалась в универсальном и свободном производстве: он был способен «производить в соответствии с мерой каждого вида и везде знает, как применить присущий ему стандарт к объекту; таким образом, человек также создает вещи в соответствии с законами красоты» [136].

Затем Маркс дополнил картину, выведя из первых трех характеристик отчуждения четвертую: каждый человек отчужден от своих собратьев. «В целом утверждение, что человек отчужден от представителей своего вида, означает, что один человек отчужден от другого, ведь каждый из них отчужден от человеческой сущности. Отчуждение человека и вообще всех отношений, в которых он находится, прежде всего осознается и выражается в отношениях, в которых он находится с другими людьми. Так, в ситуации отчужденного труда каждый человек оценивает свое отношение к другим людям по тому отношению, в котором он находится как работник» [137]. Тот факт, что и продукт труда человека, и деятельность по производству стали для него чуждыми, означает, что другой человек должен контролировать его продукт и его деятельность. «Всякое самоотчуждение человека от самого себя и природы проявляется в том отношении, в котором он ставит себя и природу к другим людям, отличным от него. Поэтому религиозное самоотчуждение обязательно проявляется в отношениях мирянина к священнику, или, поскольку здесь мы имеем дело с духовным миром, к посреднику и т. д. В практическом, реальном мире самоотчуждение может проявиться только через практические, реальные отношения с другими людьми» [138].

Далее Маркс указал на практические последствия в отношении частной собственности и заработной платы, которые вытекали из его вывода о том, что общественный труд является источником всей стоимости и, следовательно, распределения богатства. Он использовал свой вывод для решения двух современных проблем. Первая заключалась в полном неприятии любой системы, предполагающей выплату заработной платы. Заработная плата лишь укрепляла понятие частной собственности, и поэтому даже предложение Прудона о том, что все заработки должны быть равными, было совершенно ошибочным. Помимо этого Маркс считал – крайне оптимистично, – что всеобщее освобождение человека может быть достигнуто через освобождение рабочего класса, поскольку «все рабство человека заключается в отношении рабочего к продукту своего труда» [139]. Далее он планировал распространить всю дискуссию на все аспекты классической экономики – бартер, конкуренцию, капитал, деньги, – а также сравнить относительное отчуждение капиталиста и рабочего [140]. Но рукопись оборвалась, оставшись незавершенной.

Несмотря на незаконченность рукописи, можно предположить, что содержала бы оставшаяся часть. В своих записных книжках того времени Маркс записывал размышления о прочитанных им классических экономистах. Его заметка об «Элементах политической экономии» (Elements of Political Economy) Джеймса Милля исключительно длинна и насыщенна: в ней Маркс рассматривает категории классической экономики, которые он планировал обсудить в незаконченной части своей рукописи об отчужденном труде, – бартер, конкуренцию, капитал и деньги. Он сосредоточился на обесчеловечивающем эффекте денег и частной собственности, закончив изложением своей концепции неотчуждаемого труда, которая была положительной стороной его критики отчужденного труда. Маркс начал свою заметку с критики попытки Милля сформулировать точные «законы» в экономике, столь хаотичной и открытой для постоянных колебаний, и продолжил комментарием к описанию Миллем денег как средства обмена. В капиталистическом обществе, утверждал Маркс, только деньги придают значение отношениям человека к своим собратьям и даже к своим товарам.

В «Записных книжках» подробно рассматривается проблема кредита. Кредит лишь усиливал обесчеловечивающую силу денег: «Кредит – это экономический приговор нравственности человека. В кредите сам человек, вместо металла или бумаги, стал посредником в обмене, но не как человек, а как существование капитала и процента. Человеческая индивидуальность, человеческая нравственность сама стала одновременно и предметом торговли, и формой, в которой существуют деньги. Вместо денег бумага – это мое личное существо, моя плоть и кровь, моя социальная ценность и статус, материальное тело духа денег» [141]. Кредитная система, по мнению Маркса, имела четыре основные характеристики: она увеличивала власть богатых – ведь кредит был более доступен тем, у кого уже были деньги; к экономическому суждению она добавляла моральное, подразумевая, что человек без кредита не заслуживает доверия; она вынуждала людей пытаться получить кредит путем лжи и обмана; и, наконец, кредит достиг своего совершенства в банковской системе. В коротком разделе о деньгах, помещенном далее в рукописи, Маркс привел множество цитат из «Фауста» Гёте и «Тимона Афинского» Шекспира, чтобы показать, что деньги гибельны для общества. Поскольку деньги могли купить все, что угодно, они могли устранить все недостатки: они были «связью всех уз» [142]. «Поскольку деньги – это существующая и самоутверждающаяся концепция стоимости, путающая и обменивающая все вещи, они – всеобщая путаница и обмен всех вещей, перевернутый мир, путаница и обмен всех природных и человеческих качеств» [143]. В подлинно человеческом обществе, где человек был человеком, все имело бы определенную, человеческую ценность, и только любовь могла бы быть обменяна на любовь и т. д. Именно в противовес этому обществу, основанному на деньгах и кредите, Маркс изложил свою идею подлинного социального существования человека:

«Поскольку человеческая природа есть природа подлинно общественная, люди создают и развивают общественную природу своим естественным действием; они развивают свое общественное бытие, которое не есть абстрактная, всеобщая сила в противоположность отдельным индивидам, но природа каждого индивида, его деятельность, жизнь, наслаждение, его богатство. Поэтому эта истинная общественная природа не возникает в рефлексии, она формируется через потребность и эгоизм индивидов, то есть она производится непосредственно через эффект их бытия. От человека не зависит, существует ли это общественное бытие или нет; но до тех пор, пока человек не осознал себя человеком и не организовал мир по-человечески, эта общинная природа проявляется в форме отчуждения – потому что ее субъект, человек, есть самоотчужденное существо. Люди – не абстрактно, а как реальные, живые, конкретные индивиды – и есть эта природа» [144].

С превращением труда в наемный труд это отчуждение стало неизбежным. В первобытном бартере люди обменивали только излишки своей продукции. Но вскоре люди стали производить с единственной целью обмена, и в конце концов «стало совершенно случайным и несущественным, получает ли производитель немедленное удовлетворение от продукта, в котором он лично нуждается, и в равной степени – позволяет ли ему сама деятельность его труда реализовать свою личность, осуществить свои природные способности и духовные цели» [145]. Этот процесс только ускорился из-за разделения труда, которое усилилось с развитием цивилизации и означало, что «вы не имеете отношения к моему предмету как человек, потому что я сам не имею к нему человеческого отношения» [146]. Маркс закончил свою заметку о деньгах описанием неотчуждаемого труда, и это один из немногих отрывков, где он подробно описывает свою картину будущего коммунистического общества. Поэтому приведем пространную цитату:

«Предположим, что мы производили бы по-человечески; в своем производстве каждый из нас вдвойне утвердил бы себя и своих собратьев. (1) Я бы объективировал в своем производстве свою индивидуальность и ее особенности и, таким образом, пожинал бы плоды своей деятельности, находя в ней индивидуальное выражение своей жизни, а также получал бы – глядя на объект – специальное удовольствие от осознания того, что моя личность объективна, видима для органов чувств и, следовательно, является силой, возвышающейся над всеми сомнениями; (2) в использовании продукта моего труда я получал бы непосредственное удовольствие от осознания того, что своей работой я одновременно удовлетворил человеческую потребность, а также объективировал человеческую сущность и, следовательно, создал для другого человека объект, удовлетворяющий его потребность; (3) я был бы для вас посредником между вами и видом и, таким образом, ощущался бы вами и признавался как завершение вашей сущности и необходимая часть вас самих, и тем самым я осознавал бы, что я утвержден и в вашей мысли, и в вашей любви; (4) в моем выражении моей жизни я создал бы моду на ваше выражение вашей жизни, и таким образом в моей деятельности осуществилась бы моя сущность, моя человеческая, общинная сущность. В такой ситуации наши продукты были бы подобны множеству зеркал, каждое из которых отражало бы нашу сущность. Таким образом, в этих отношениях то, что происходило на моей стороне, происходило бы и на вашей. Моя работа была бы свободным выражением моей жизни, а значит, и свободным наслаждением моей жизнью. В труде утверждалась бы особенность моей индивидуальности, поскольку это моя индивидуальная жизнь. Таким образом, труд был бы подлинной, деятельной собственностью. Если же предположить частную собственность, то моя индивидуальность настолько отчуждается, что я ненавижу свою деятельность: она есть для меня мучение и лишь видимость деятельности, а значит, и просто вынужденная деятельностью, которая навязана мне внешней, произвольной потребностью, а не внутренней и необходимой» [147].

Основной тезис Маркса заключался в том, что объективация человеком самого себя в капиталистическом обществе отрицает его видовое существование, а не подтверждает его. При этом он настаивал на том, что это суждение основано исключительно на экономических фактах; он заявлял, что использует доказательства, представленные самими классическими экономистами, и лишь критиковал их предпосылки. Несколько раз он утверждал, что просто излагает экономические факты; а в предисловии к рукописям в целом писал: «Мне не нужно заверять читателя, знакомого с политической экономией, что результаты моих изысканий были получены путем совершенно эмпирического анализа, основанного на сознательном и критическом изучении политической экономии» [148]. Однако использование им таких терминов, как «отчуждение» и «осуществление человеческой сущности», ясно показывает, что анализ Маркса не был чисто научным. Не был он и эмпирическим, если понимать это как отсутствие ценностных суждений. Ведь описание Маркса изобилует резко упрощенными высказываниями, граничащими со стилем эпиграмм. И если экономический анализ был заимствован из классической экономики, то моральные суждения были навеяны чтением (о котором говорилось выше) Шульца, Пеккера, Сисмонди и Бюре. Чтобы понять утверждения Маркса, важно осознать, что «эмпирическое» для него не подразумевало разграничения фактов и ценностей (эту идею он отверг бы), а лишь то, что анализ (к чему бы он ни привел) начинался в правильном месте – с материальных потребностей человека [149].

Вторая из рукописей Маркса стала ядром его трудов 1844 года, и именно она вызвала наибольший энтузиазм у позднейших комментаторов. Это, безусловно, базовый текст для всех, кто интересуется «социализмом с человеческим лицом». В ней Маркс ярким и провидческим языком излагает свое позитивное контрпредложение против отчуждения, которому подвергается человек при капитализме, – предложение, которое он назвал «коммунизмом». Его концепция, очевидно, отражает первую из многих долгих дискуссий с немецкими рабочими и французскими социалистами, недостатки которых он отметил в самом начале. Прудон, например, выступал за отмену капитала, а Фурье и Сен-Симон прослеживали отчуждение труда от конкретной формы труда. Фурье, соответственно, выступал за возврат к сельскохозяйственному труду, в то время как Сен-Симон видел главное решение в правильной организации промышленного труда. Коммунизм, однако, шел дальше этих частичных представлений и представлял собой «положительное выражение преодоления частной собственности» [150]. Естественно, идея коммунизма имела свою интеллектуальную историю и развивалась лишь поэтапно.

Первая появившаяся форма – то, что Маркс называл «грубым» коммунизмом, – была просто универсализацией частной собственности. «Этот род коммунизма сталкивается с таким большим господством материальной собственности, что стремится уничтожить все, что не может принадлежать всем как частная собственность; он хочет насильственно абстрагироваться от таланта и т. д. В нем непосредственная физическая собственность рассматривается как единственная цель жизни и бытия» [151]. Эта концепция коммунизма нашла свое отражение в предложении отменить брак и заменить его женской общностью. Ведь именно отношения между полами были «непосредственным, естественным и необходимым отношением человека к человеку…». «Систематически отрицая личность человека, коммунизм является лишь последовательным выражением частной собственности, которая как раз и есть это отрицание. Всеобщая зависть, выставляющая себя в качестве власти, – это скрытая форма жадности, которая просто заявляет о себе и удовлетворяет себя другим способом. Насколько мало это упразднение частной собственности представляет собой реальное присвоение, доказывает абстрактное отрицание всего мира культуры и цивилизации, регресс к неестественной простоте бедняка без всяких потребностей, который даже не дошел до стадии частной собственности, не говоря уже о том, чтобы выйти за ее пределы» [152].

Единственным сообществом было сообщество (отчужденного) труда, а единственным равенством – заработная плата, выплачиваемая сообществом как универсальным капиталистом. Вторая форма коммунизма, которую Маркс назвал неадекватной, была двух видов: первую он обозначил «все еще политической по своей природе, демократической или деспотической», а вторую – достигшей «упразднения государства, но все еще неполной и находящейся под влиянием частной собственности, то есть отчуждения человека» [153]. Об обеих этих формах Маркс сказал (довольно туманно): «Коммунизм уже знает себя как возвращение человека в самого себя, как уничтожение его самоотчуждения. Но поскольку он еще не постиг ни позитивной сущности частной собственности, ни человеческой природы потребностей, он все еще находится в плену и заражен частной собственностью. Он осознал ее концепцию, но не сущность» [154]. «Демократический» коммунизм, о котором упоминает Маркс, – это, должно быть, утопический, ненасильственный тип, пропагандируемый Этьеном Кабе, который был все более популярен в Париже в то время, особенно в Союзе справедливых; «деспотический», вероятно, относится к временной диктатуре пролетариата, за которую выступали последователи Бабёфа⁵⁹. Второй тип коммунизма, предполагающий упразднение государства, представлял Дезами (автор знаменитых слов о том, что для идеального функционирования будущего коммунистического общества необходимы лишь бухгалтер и реестр).

Затем Маркс на нескольких плотно написанных страницах описал свою идею коммунизма – кульминацию предыдущих неадекватных концепций: «Коммунизм есть положительное упразднение частной собственности и, следовательно, человеческого самоотчуждения, а значит, реальное присвоение человеческой сущности человеком и для человека. Это коммунизм как полное и сознательное возвращение человека – сохранение всех богатств предшествующего развития для самого человека как социального, то есть человеческого, существа. Коммунизм как завершенный натурализм есть гуманизм, а как завершенный гуманизм есть натурализм. Он есть подлинное разрешение антагонизма между человеком и природой, между человеком и человеком, подлинное разрешение борьбы между существованием и сущностью, между объективацией и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он есть решение загадки истории и знает, что является этим решением» [155].

Изложив, таким образом, собственную концепцию коммунизма, Маркс перешел к рассмотрению трех специфических аспектов: его исторических основ, социального характера и отношения к личности. Занимаясь первым аспектом – историческими основами коммунизма, – Маркс проводил дальнейшее различие между своим коммунизмом и его «неразвитыми» разновидностями. Последние (в качестве примера он приводил утопический коммунизм Кабе и Виллегарделя) пытались оправдать себя, апеллируя к определенным историческим формам сообщества, которые выступали против частной собственности. Для Маркса такой выбор отдельных аспектов или эпох означал, что вся остальная историяне дает оснований для коммунизма. В его же версии, напротив, «как в отношении реального зарождения этого коммунизма – рождения его эмпирического существования, так и в отношении его сознания и мысли, все движение истории есть сознательно постигнутый процесс его становления» [156]. Таким образом, все революционное движение «находит не столько эмпирическую, сколько теоретическую основу в развитии частной собственности, и в особенности экономической системы» [157]. Это было так, потому что отчуждение человеческой жизни выражалось в существовании частной собственности, и именно в движении частной собственности, в производстве и потреблении, человек до сих пор пытался реализовать себя. «Религия, семья, государство, право, мораль, наука и искусство являются лишь частными формами производства и подпадают под его общий закон. Положительная отмена частной собственности и присвоения человеческой жизни есть, таким образом, положительная отмена всякого отчуждения, возвращение человека из религии, семьи, государства и т. д. в его человеческое, то есть социальное, бытие» [158]. Основное отчуждение, продолжал Маркс, происходит в экономической сфере: религиозное отчуждение имеет место только в сознании человека, тогда как экономическое отчуждение имеет место в его реальной жизни, и поэтому его устранение влечет за собой устранение всех отчуждений. Разумеется, проповедь атеизма могла быть важна там, где религия сильна, но атеизм был лишь этапом на пути к коммунизму, причем абстрактным; только коммунизм предлагал доктрину действия, затрагивающую реальную действительность.

Вторым пунктом Маркс подчеркивал социальный характер коммунизма и распространял взаимные отношения человека и общества на человека и природу: «…лишь для общественного человека природа доступна как связь с другими людьми, как основа его существования для других и их существования для него, как жизненный элемент человеческой действительности; только для общественного человека природа является основой его человеческого существования. Только в этом качестве его природное существование становится человеческим, а сама природа – человеческой. Таким образом, общество завершает сущностное единство человека и природы: оно есть подлинное воскрешение природы, завершенный натурализм человека и завершенный гуманизм природы» [159]. (Данный отрывок и другие подобные свидетельствуют о том, что Маркс находился под сильным влиянием Гегеля, настолько, что почти утверждал, что природа быласоздана человеком [160].) Что касается социального аспекта, то Маркс показал, что способности, свойственные человеку, развиваются в социальном общении. Даже когда человек работает в изоляции, он совершает социальный акт просто в силу того, что он человек. Даже мышление – поскольку использует язык – является социальной деятельностью. Но этот акцент на социальных аспектах бытия человека не уничтожал индивидуальности (и это третий тезис Маркса): «Как бы ни был он конкретным индивидом (а именно его конкретность делает его индивидом и подлинно индивидуальным общественным существом), человек в той же мере является тотальностью – идеальной тотальностью – и субъективным существованием общества как чего-то мыслящего и чувствующего» [161].

Бóльшую часть этого раздела Маркс посвятил тому, чтобы нарисовать картину неотчужденного человека, которого называл «тотальным» и «многогранным». Не следует, говорил он, иметь слишком узкое представление о том, чего достигнет отмена частной собственности: если состояние отчуждения полностью исказило все человеческие способности, то отмена этого отчуждения явится полным освобождением. Оно не ограничится наслаждением или обладанием материальными объектами. Все человеческие способности – перечисленные Марксом: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, мышление, наблюдение, чувство, желание, действие, любовь – стали бы, в своих различных проявлениях, средствами присвоения реальности. Отчужденному человеку было трудно это представить, поскольку частная собственность так отупила людей, что они могли представить предмет своим только тогда, когда они действительно им пользовались, и даже тогда он использовался только как средство поддержания жизни, которая понималась как состоящая из труда и создания капитала. Ссылаясь на работу Гесса по этому вопросу, Маркс заявил, что все физические и умственные чувства притуплены одним отчуждением – отчуждениемобладания. Но из этой абсолютной нищеты родится внутреннее богатство человека: «Поэтому отмена частной собственности – это полное освобождение всех человеческих чувств и качеств, но это освобождение именно в том смысле, что эти чувства и качества стали человеческими как субъективно, так и объективно. Глаз стал человеческим глазом, когда предмет его стал социальным, человеческим объектом, произведенным человеком и предназначенным для него. Таким образом, на практике органы чувств стали непосредственными теоретиками. Они относятся к вещи ради нее самой, но сама вещь – это объективное человеческое отношение к себе и к человеку, и наоборот. (На практике я могу по-человечески относиться к предмету только в том случае, если предмет по-человечески относится к человеку.) Таким образом, потребность и наслаждение утратили свою эгоистическую природу, а природа утратила свою простую полезность, поскольку ее полезность стала полезностью человека» [162]. Такое культивирование или создание способностей может быть достигнуто только в определенном окружении. «Ведь речь идет не только о пяти чувствах, но и о так называемых духовных чувствах – практических чувствах (желать, любить и т. д.) – короче говоря, о человеческой чувствительности и человеческом характере чувств, которые могут появиться только благодаря существованию своего объекта, благодаря очеловеченной природе. Культивирование пяти чувств – дело всей предыдущей истории» [163]. Ведь очевидно, что голодающий человек оценивает пищу по-животному, а торговец минералами видит в своих товарах только ценность, но не обязательно красоту. Чтобы его способности стали человеческими, человек должен был освободиться от всех внешних ограничений.

Именно такие отрывки, как этот, привели некоторых комментаторов к правдоподобному утверждению, что модель человеческой деятельности Маркса была художественной и что он во многом черпал свое представление о человеке из романтических источников и особенно из Шиллера. Идея о том, что отчужденные чувства человека находят подходящие им предметы, попытка установить связь между свободой и эстетической деятельностью, образ всесторонне развитого человека – все это присутствует в «Кратком содержании» Шиллера [164]. Возможно также, что имело место более современное и личное влияние того же характера, поскольку Маркс проводил много времени в Париже в компании Гейне и Гервега, двух поэтов, которые сделали все возможное, чтобы воплотить немецкий романтический идеал. Картина всесторонне развитого, неотчужденного индивида, созданная Марксом, в определенной степени опиралась на модели, которые были очень близки ему в то время.

Далее Маркс обрисовал значение промышленности в истории человечества. Эти отрывки предвосхитили его более подробные изложения исторического материализма. Он утверждал, что именно история промышленности по-настоящему раскрывает человеческие способности и человеческую психологию. Поскольку в прошлом человеческая природа была неправильно понята, история превратилась в историю религии, политики и искусства. Промышленность же раскрывала основные способности человека и служила основой для любой науки о человеке. В прошлом к естественным наукам подходили с чисто утилитарной точки зрения. Но в последнее время ее огромный рост позволил ей с помощью промышленности преобразить жизнь человека. Если рассматривать промышленность как внешнее выражение основных способностей человека, то естественная наука могла бы стать основой гуманитарной науки. Эта наука должна была основываться на чувственном опыте, как его описывал Фейербах. Но поскольку речь идет очеловеческом чувственном опыте, возникнет единая, всеобъемлющая наука: «Естественная наука впоследствии будет включать в себя науку о человеке в той же мере, в какой наука о человеке будет включать в себя естественную науку: будет одна-единственная наука» [165]. Таким образом, взаимные отношения, которые Маркс ранее обозначил между человеком и природой, нашли отражение в его идее естественной науки о человеке.

Последняя часть его рукописи о коммунизме состоит из рассуждений, отвлеченных и нехарактерных для его обычного подхода, по вопросу о том, был ли мир сотворен или нет. Одна из ключевых идей в картине человека Маркса заключалась в том, что человек – сам себе творец; любое существо, живущее за счет других, – зависимое существо. Соответственно, Маркс отвергал идею о том, что мир был сотворен, но увяз в аристотелевской дискуссии о первых причинах, в которой его побеждал воображаемый оппонент, пока он не прервал спор и не продолжил в гораздо более характерном ключе: «Но поскольку для социалистического человека то, что называется мировой историей, есть не что иное, как создание человека человеческим трудом и развитие природы для человека, он имеет наблюдаемое и неопровержимое доказательство своего самосоздания и процесса своего происхождения» [166]. Но для социалистического человека вопрос о существовании над человеком и природой некоего иного существа, наличие которого означало бы их нереальность, был невозможен. Взаимозависимость человека и природы служила для него основой, все остальное казалось нереальным. «Атеизм, как отрицание этой нереальности, не имеет больше никакого смысла, ибо атеизм есть отрицание Бога и пытается через это отрицание утвердить существование человека; но социализм как таковой больше не нуждается в этом посредничестве; он исходит из теоретического и практического восприятия человека и природы как подлинной реальности» [167]. В завершение Маркс сделал очень гегелевское замечание о преходящем характере коммунистической фазы: «Коммунизм представляет собой положительное, когда отрицает отрицание, и, таким образом, являет собой фазу в освобождении и реабилитации человека, реальную и необходимую на данном этапе развития человечества. Коммунизм – необходимая форма и динамический принцип ближайшего будущего, но коммунизм как таковой не является целью человеческого развития, формой человеческого общества» [168]. Здесь коммунизм представляется лишь этапом диалектической эволюции, этапом, который в определенный момент отслужит свое и будет вытеснен. Представленная в первой части рукописи картина «истинного коммунизма» как «решения загадки истории» [169] была гораздо более статичной и неисторичной.

В третьем, заключительном разделе «Рукописей» Маркс попытался окончательно разобраться с мыслями Мастера. Он начал с обсуждения различного отношения молодых гегельянцев к Гегелю и выделил Фейербаха как единственного конструктивного мыслителя; затем он применил Гегеля, чтобы показать слабые места в подходе Фейербаха. Наконец, он перешел к длинному анализу фундаментальной ошибки Гегеля, очевидной в целом в «Феноменологии» и особенно в последней главе. Стиль Маркса здесь часто неясен, запутан и полон повторов, поскольку он постоянно прорабатывал и переформулировал свое отношение к Гегелю. В докторской диссертации он отверг идею о том, что Гегель виновен в «приспособленчестве», и потребовал, чтобы явные противоречия разрешались путем апелляции к «сущностному сознанию» Гегеля [170]. В «Критике гегелевской философии права» он показал на конкретных примерах, что гегелевские принципы неизбежно связаны с приспособленчеством. Но только после того, как перенес свое внимание с гегелевской «Философии права» на «Феноменологию», он смог сформулировать общую критику гегелевской диалектики. Здесь стало ясно, что Маркс, хотя и не расставался с гегелевскими понятиями и терминологией, не ограничивался критикой в гегелевских терминах. В то же время он по-прежнему уважал Гегеля как великого мыслителя и считал его диалектику ценным инструментом для исследования мира. Он также считал, что Гегель открыл, хотя и в мистифицированной форме, процесс отчуждения человека и средства, с помощью которых его можно преодолеть [171].

По мнению Маркса, никто из учеников Гегеля не пытался ответить на важнейший вопрос об обоснованности диалектического метода своего учителя. Единственным исключением был Фейербах: «Фейербах – единственный человек, который серьезно и критически отнесся к гегелевской диалектике и сделал в этой области настоящие открытия; короче говоря, он преодолел старую философию. Величие его достижений поразительно контрастирует с той непритязательной простотой, с которой он представляет их миру» [172]. Фейербах показал, что гегелевская система была всего лишь философской формой религии и в равной степени отчуждающей; таким образом, он «основал настоящий материализм и настоящую науку, сделав социальные отношения “человек – человек” основным принципом своей теории» [173]. Маркс кратко подытожил достижения Фейербаха в письме, которое он отправил ему в августе 1844 года: «В своих трудах вы дали – не знаю, намеренно или нет – философскую основу социализму, и коммунисты тоже поняли эти работы в этом смысле. Единство человека с человеком, основанное на реальных различиях между людьми, понятие человеческого рода, перенесенное с абстрактного неба в реальный мир: что это такое, как не понятие общества!» [174]