Read the book: «Деньги в истории человечества»

«Деньги определяют отношения между работником и работодателем, между покупателем и продавцом, между торговцем и производителем. Но они также определяют связь между управляющим и управляемым, между государством и гражданином. Деньги открывают доступ к радостям жизни, определяют цену желаниям, искусству и творчеству. Они побуждают нас стремиться, достигать, изобретать и рисковать. Деньги также обнажают темные стороны человеческой натуры: корысть, зависть, ненависть, насилие и, конечно, колониализм, в основе которого зачастую лежало стремление к несметному богатству. Деньги сложны, потому что сложны люди».

Дэвид Мак-Уильямс

Шан, за все¹

David McWilliams

MONEY

A Story of Humanity

В оформлении обложки использована иллюстрация

© 178365965 / Shutterstock.com, автор Jirik V

В оформлении шмуцтитулов использованы пиктограммы

© 2147012523/Shutterstock.com, автор stas11

Все иллюстрации во вкладке – Wikimedia Commons.

© 2024 by David McWilliams

© Поникаров Е. В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Азбука Бизнес^®

* * *

Предисловие

Одна из самых интересных особенностей этой книги – то, что она связывает деньги с важными историческими событиями, о которых вы, возможно, даже не подозревали. Даже если вы знали, что некоторые римские императоры обеспечивали свой образ жизни за счет обесценивания денег, вы, скорее всего, никогда не отдавали себе отчет, в какой степени сам крах Римской империи связан с обесцениванием денег. А кто из вас слышал, что Чарльз Дарвин потерял состояние, спекулируя железнодорожными акциями, и что его теория эволюции появилась отчасти благодаря его интересу к экономике?

Дэвид Мак-Уильямс написал не просто историю появления новшеств в области денег и финансов. Он аргументированно объясняет важность этой истории.

Суть его рассуждений: там, где есть деньги (и финансовые инновации), происходят процессы, невозможные там, где нет денег (и финансовых инноваций). Очевидный пример здесь – внешняя торговля, однако существует множество и не таких очевидных. Скажем, история финансовых инноваций довольно точно совпадает с историей искусства – по крайней мере, в традиционном понимании истории искусства. Каждый человек, совершавший паломничество к святыням западной цивилизации – Древняя Греция, Флоренция эпохи Возрождения, Нидерланды XVII века, – сам того не ведая, приобщался к истории финансовых инноваций. Каждый великий взлет в искусстве, похоже, вызван появлением той или иной формы кредитного дефолтного свопа².

Восхищают также очерки Мак-Уильямса о новаторах в финансовой сфере. Похоже, что существует некий негласный закон: мужчины (а это, кажется, неизменно мужчины), занимающиеся финансовыми инновациями, – как раз те люди, встречаться с которыми вы бы своей дочери не пожелали. Иоганн Гутенберг, папа Пий II, Джон Ло – вырисовывается настоящая эстафета, где мошенники передают палочку негодяям, которые затем отдают ее аферистам. Эти личности проявляют уникальную способность завоевывать доверие людей и использовать его, чтобы сотворить что-нибудь с их деньгами.

Главной темой на этих страницах естественным образом становится доверие. Различные изобретения в области денег и финансов – монеты, балансы, двойная бухгалтерия, резервные валюты, бумажные деньги, центральные банки, закладные и так далее – представляют собой формы доверия, которое, по-видимому, способно выжить, как бы серьезно им ни злоупотребляли. Например, как раз тогда, когда голландцы создали свой знаменитый тюльпановый пузырь, они также изобрели бессрочную облигацию – кредит, который не имеет срока погашения. «Можете ли вы представить, – спрашивает Мак-Уильямс, – насколько сильным должно быть доверие к деньгам в обществе, чтобы люди соглашались на кредит, который, как они знают, никогда не будет возвращен, и при этом считали такую схему разумной формой сбережений?» Словно все мы молчаливо согласились с тем, что финансовое доверие, даже если его часто предают, – слишком ценная вещь, чтобы от него отказываться.

Последним заметным витком в этой истории, несомненно, являются криптовалюты. Они родились из недоверия к властям и банкам, но затем пришли к той же самой необходимости в доверии – и так же обычно нарушили его. Мак-Уильямс рассматривает современные события в истории денег как войну за право стать тем, кому можно верить. Он пишет: «В ближайшие годы развернется серьезная битва между частными деньгами, выпускаемыми частными организациями, и государственными деньгами, выпускаемыми органами государства от имени граждан». Каким бы ни было будущее, Мак-Уильямсу стоит доверять в этом вопросе. Должен же существовать кто-то, кому можно верить.

Майкл Льюис, автор книг «Покер лжецов», «Большая игра на понижение», «Flash Boys»

Май 2024 года

Введение

ДЕНЬГИ, ПАДАЮЩИЕ С НЕБА

Представьте, что с неба падают деньги. Сунули бы вы банкноту в карман, прежде чем рассказать об этом кому-либо? Надо думать, большинство из нас сначала приберет себе несколько купюр и только потом сообщит властям.

Именно на такую реакцию рассчитывал Гитлер, когда планировал сбросить миллионы фунтов на территорию Британии в разгар Второй мировой войны. Гитлер знал, что происходит, когда деньги теряют ценность. Он пережил гиперинфляцию Веймарской республики и понимал, что деньги – это оружие, равного которому нет. Деньги могут дестабилизировать страну, и в этом он разделял мнение своего идеологического врага Владимира Ленина, который заметил, что самый простой способ нанести удар по обществу – это «развратить его валюту»³.

Утверждается, что в интервью лондонской газете Daily Chronicle, опубликованном 23 апреля 1919 года, Ленин заявил, что у него есть план по уничтожению власти денег, чтобы разрушить то, что осталось от старого Российского государства после Октябрьской революции 1917 года:

Наше казначейство ежедневно выпускает сотни тысяч купюр… с сознательным намерением уничтожить ценность денег… Поэтому самый простой способ искоренить сам дух капитализма – это наводнить страну банкнотами высокого номинала без финансового обеспечения. Уже сейчас сторублевая купюра в России почти не имеет ценности. Скоро даже самый простой крестьянин осознает, что это всего лишь клочок бумаги… и великая иллюзия ценности и силы денег, на которой зиждется капиталистическое государство, будет разрушена⁴.

Хотя Гитлер и Ленин являлись идеологическими противоположностями, они оба понимали феноменальную мощь денег: подорви денежную систему – и ты подорвешь ткань общества. О совершенно секретном плане сбросить на Британию миллионы банкнот знали лишь несколько высокопоставленных нацистов. Возможно, некоторые честные подданные короля и обратились бы к властям, но Гитлер исходил из того, что большинство британцев припрячет несколько купюр под матрас. Он фактически пытался использовать людей, которых Наполеон в свое время назвал одержимой деньгами «нацией лавочников». Ввод в обращение фальшивых денег спровоцировал бы инфляцию – тем более что экономика Британии в значительной степени переориентировалась на военные цели. Продавали лишь небольшое количество потребительских товаров и предметов первой необходимости, поэтому цены на них отличались нестабильностью. В условиях дефицита вброс новых денег взвинтил бы цены в стране до небес, вызвав переполох. Гитлер надеялся, что прежде тихие и послушные британцы впадут в панику, и наступивший хаос подорвет их боевой дух и поставит под угрозу военную экономику.

Гитлер запустил производство нового оружия в июле 1942 года. Планировалась величайшая подделка в истории. Комендантам концентрационных лагерей разослали телеграмму, в которой предлагали найти печатников, граверов, художников, наборщиков, специалистов по краскам и бумаге, бывших банковских служащих. Для подобной операции требовались также математики и взломщики кодов, чтобы расшифровать последовательность нумерации фунтов. Из лагерей по всему Третьему рейху в Заксенхаузен свезли измученных, истощенных людей. Перед 142 узниками поставили задачу обрушить Банк Англии.

Эти фальшивомонетчики из концлагеря напечатали 132 610 945 фунтов стерлингов, что в пересчете на сегодняшние деньги составляет примерно 7,5 миллиарда фунтов⁵. Чтобы сбросить эти банкноты над Британией, требовались целые эскадрильи бомбардировщиков. В мае 1942 года, когда немцы разрабатывали план, самолеты у них имелись, однако к моменту появления фальшивых купюр в 1943 году ситуация в войне изменилась⁶. Германия проигрывала, ресурсы люфтваффе уходили на Восточный фронт, и военная экономика не могла выделить авиацию для массового сброса денег.

В отличие от Гитлера, который не контролировал Банк Англии, Ленин мог задействовать официальный монетный двор России, чтобы посеять желаемый хаос. Оба вождя преследовали сходные цели: они хотели, как выразился Ленин, разрушить «великую иллюзию ценности и силы денег». Два диктатора, два демонических знатока человеческой психологии видели людские слабости, динамику толпы и глубины, до которых могут опуститься люди.

Деньги могут обладать большей властью, нежели религии, идеологии или армии. Манипулируя деньгами, можно влезть не только в систему ценообразования, уровень инфляции и прочие экономические механизмы, но и в головы людей. История гитлеровской фальшивки наглядно демонстрирует силу денег.

СЛЕПОЕ ПЯТНО ЭКОНОМИСТОВ

Мое племя поглотила глобальная дискуссия о деньгах. Мы, экономисты, – словно первосвященники новой религии – возложили на себя обязанность объяснять людям тайны денег. Моя карьера монетарного экономиста началась в Центральном банке Ирландии – том самом святилище, где деньги волшебным образом создаются из воздуха. Подобно тому, как католический священник превращает гостию⁷ в тело Христа во время Святого причащения, банкиры берут ничего не стоящие бумажки и превращают их в деньги. Впечатляющее чудо. Мы все верим в него, следовательно, оно должно быть реальностью. Но так ли это на самом деле? На самом деле деньги – это абстракция, и ценность они обретают лишь тогда, когда мы (или достаточная доля людей) верим в них. Деньги, как и вера, – это продукт человеческого воображения.

Из центрального банка я перешел в инвестиционный банк, где деньги, наколдованные центральным банком, превращаются в другую форму денег – взрывоопасные обещания, которые мы называем кредитами. Центральные банки и коммерческие банки совместно управляют миром денег, контролируя объем средств в обращении, кто их получает и по какой цене. Эти учреждения играют ключевую роль в механической истории денег; они могут объяснить, как деньги циркулируют в экономике. Экономисты могут рассказать вам, что делать, если денег слишком много или слишком мало. Но даже если вы понимаете схему водопровода – то, как деньги текут по экономической системе, – это не значит, что вы понимаете суть этой истории. Пусть водопроводчик и знает, как вода течет по трубам, однако он, возможно, не сумеет объяснить, почему вода необходима для жизни. Самый захватывающий аспект денег – это то, что они творят с нами: как они нас меняют, что позволяют нам делать и как пробуждают наши самые сокровенные желания – и хорошие, и ужасные. Хотя в течение многих лет я был полноправным членом племени экономистов, я пришел к выводу, что большинство их на самом деле не понимают, что такое деньги.

Экономисты сводят на нет удовольствие от денег. Они весьма эмоциональная субстанция, они могут быть греховными, сексуальными, опасными, изменяющими сознание. Деньги – это сила, это господство, но они могут принести и освобождение. Деньги обеспечивают независимость. Деньги мотивируют нас и высвобождают энергию, а как мы распорядимся этой появившейся энергией, зависит только от нас. Одни хотят, чтобы возможности денег были доступны и другим людям, другие стремятся копить только для себя. Деньги не навязывают человеку мораль, они ее усиливают. Если человек считает, что жадность – это хорошо, то он будет обращаться с деньгами соответствующим образом. Если он верит в равенство и права человека, он направит деньги на достижение этих целей. Дело в том, что мы даем деньгам жизнь, и они меняются вместе с нами и меняют нас.

Сегодня, хотим мы того или нет, весь наш мир вращается вокруг этого странного выдуманного понятия, которое Ленин назвал «великой иллюзией». Появившись тысячи лет назад, деньги занимают центральное место в современной культуре – это универсальный язык, который понимают и богатые инвесторы, живущие в хайтеке Кремниевой долины, и бедствующие рикши в Старом Дели. Люди, живущие за тысячи километров друг от друга, не знающие чужого языка и чужих обычаев, знают деньги и разговаривают друг с другом с их помощью. Деньги – это сила, которая направляет потоки людей, товаров и идей по миру. По ним оцениваются наша работа и наши таланты; по ним же оценивается и будущее.

Как мы увидим, одной из самых первых функций денег было установление сегодняшней цены для завтрашнего дня. Что такое процентная ставка, как не цена времени, выраженная в деньгах? Когда вы оформляете ипотечный кредит на тридцать лет, вы рисуете себе картину своей жизни через тридцать лет (хотя не всегда задумываетесь об этом). По сути, вы воображаете свое будущее посредством денег.

Деньги определяют отношения между работником и работодателем, между покупателем и продавцом, между торговцем и производителем. Но они также определяют связь между управляющим и управляемым, между государством и гражданином. Деньги открывают доступ к радостям жизни, определяют цену желаниям, искусству и творчеству. Они побуждают нас стремиться, достигать, изобретать и рисковать. Деньги также обнажают темные стороны человеческой натуры: корысть, зависть, ненависть, насилие и, конечно, колониализм, в основе которого зачастую лежало стремление к несметному богатству.

Деньги сложны, потому что сложны люди.

ВОЛШЕБНЫЙ ИНСТРУМЕНТ

Деньги – это гениальная технология; ее изобрели, чтобы помочь нам договариваться во все более сложном и взаимосвязанном мире. Мы обычно не воспринимаем деньги как некий инструмент или технологию. Не то что мы совсем не думаем о деньгах: напротив, мы думаем о них, видимо, даже чаще, чем нам хотелось бы. Деньги нам требуются, чтобы жить, и из-за этой насущной необходимости мы редко позволяем себе роскошь помыслить о деньгах по-другому. Если у вас их недостаточно, вы беспокоитесь о том, как добыть больше. Если у вас их много, вы беспокоитесь о том, как бы их не потерять. Большинство из нас не отказалось бы иметь немного больше денег, и, найдя простой способ их получить, мы бы, вероятно, им воспользовались. Деньги дают свободу, и в этом их основная привлекательность: вооружившись деньгами, вы можете изменить свой мир, улучшив контроль над собственной жизнью.

Хотя деньги занимают центральную роль в нашей жизни, мы редко задумываемся о них более концептуально. Мы не останавливаемся, чтобы задать себе относительно простые вопросы, например: что такое деньги? Откуда они берутся? Могут ли они закончиться? Можем ли мы создать больше денег? Возможно, отсутствие таких содержательных вопросов и есть показатель истинного успеха денег. Пока они циркулируют и заставляют мир вращаться, мы счастливы, что они существуют, не вдаваясь в подробности их происхождения.

Пытаясь объяснить, как развивались наши предки, мы часто концентрировались на источнике энергии или физической технологии, которые способствовали прогрессу – например, изобретение колеса, открытие угля или появление плуга. Но что насчет социальных технологий, которые помогли организовать людей для достижения общих целей, усовершенствовав их сотрудничество? Одним из таких инструментов стал язык, который люди разрабатывали на протяжении десятков тысяч лет, получив в итоге сложные, точные и коллективные средства общения. Однако реальный прогресс в социальном сотрудничестве произошел несколько тысячелетий назад с появлением сельского хозяйства. Люди перестали ограничиваться общением только с семьей и родом, они стали жить в более крупных постоянных поселениях бок о бок с незнакомцами.

Каждый из нас слышал мантру, что деньги – корень всех зол, однако деньги – это еще и инструмент мира. Вместо того чтобы убивать соседей ради еды и вещей, новые оседлые земледельческие общества научились торговать с помощью денег. Деньги были альтернативой войне, а не ее причиной. Если мы можем вести обмен между собой и с чужими племенами по согласованным ценам, зачем сражаться?

Торговля позволила создать форму более мирного сосуществования между народами, даже совершенно чуждыми, принадлежащими к разным регионам и культурам. Мы обменивались не только товарами, но также идеями, правилами и новшествами. С зарождением сельского хозяйства человечество встало на тот путь развития, который в конечном счете привел к возникновению городов, наций и империй с централизованной структурой власти и социальной иерархией. В качестве охотников-собирателей нам приходилось вести борьбу с матерью-природой, но когда люди начали обрабатывать землю, у них появились излишки продовольствия, которые государство могло облагать налогом. Мы придумали письменность, геометрию, астрономию, цифры, математику, философию, архитектуру и политическую теорию – вещи, которые ассоциируются у нас с тем, что мы именуем цивилизацией. Шестеренки человеческой цивилизации вращались, продвигая нас по пути технологического прогресса: одомашнивание животных, культивирование и скрещивание различных растений, усовершенствованные методы хранения пищи, распространение и транспортировка товаров по морю. Деньги – одна из основополагающих технологий, способствовавших процветанию человечества, хотя это нередко и упускают из вида.

Чем сложнее становились наши общества, тем прочнее укоренялись деньги. Первые цивилизации, которые ввели деньги, получили конкурентное преимущество перед другими, и это привело к инновациям, радикально изменившим историю современного человечества. Мы увидим, что деньги – это подрывная технология⁸ и что новые формы денег постоянно заменяют старые системы в непрерывной монетарной эволюции, которая инициирует экономическую, социальную и политическую эволюцию в цикле обратной связи.

ПЛУТОФИТЫ

За последние пять тысяч лет деньги кардинально изменили человечество и наши отношения друг с другом и с остальной планетой. Это, пожалуй, определяющая технология Homo sapiens. Мы эволюционировали совместно с деньгами: мы формировали деньги, но деньги также формировали нас. Антропологи часто называют человека «пирофитным» видом⁹, подразумевая, что он сформировался под воздействием огня¹⁰. Наблюдения в этой книге связаны идеей, что за последние пять тысячелетий мы стали – прошу прощения у лингвистов-пуристов за изобретенное мною слово – плутофитным видом¹¹, то есть видом, который приспособился к деньгам. На протяжении 400 тысяч лет главной технологией, влиявшей на развитие человечества, был огонь; эта книга утверждает, что в течение последних пяти тысяч лет эту роль играли деньги. Мы были пирофитным видом, но постепенно превратились в плутофитный. Эта книга посвящена отношениям между любопытной обезьяной и удивительной технологией.

В отличие от других технологий деньги эфемерны. Они живут в наших головах, представляя собой ценность, но по своей сути не имеют ценности. Чтобы деньги работали, необходим определенный скачок ментальной абстракции. Как ни странно, деньги имеют ценность не тогда, когда их мало, а когда их много. В этом смысле они напоминают еще одну удивительную человеческую технологию – язык. И деньги, и язык – это феномены толпы. Как и в случае с языком, чем больше людей используют деньги, тем большую ценность они обретают. Точно так же, как диалекты включаются в более крупные и более полезные языки, различные формы денег, изначально придуманные для торговли внутри небольших групп, приходят к более крупным, более полезным и более адаптивным формам денег, самой известной из которых сегодня является американский доллар.

Центральное свойство денег – представлять универсальную ценность, которую все понимают и принимают, – один из краеугольных камней современных организованных обществ. Деньги оказались одной из самых привлекательных и долговечных идей последних пяти тысячелетий. В итоге общества, основанные на деньгах, заменили все остальные способы организации людей – будь то феодальные системы, основанные на землевладении, аристократические иерархии или коммунистические нирваны.

ОТ ОХОТНИКА-СОБИРАТЕЛЯ К СОБИРАТЕЛЮ ДАННЫХ

Дорогие читатели, вам предстоит отправиться на прогулку с экономистом, который, честно говоря, несколько скептически относится к способностям своего племени изложить историю денег. Мы рассмотрим многие культуры, сыгравшие определенную роль в развитии денег, и проследим, какие новшества они внедряли. Мы увидим, что освоение денег совпало с другими инновационными прорывами, такими как письменность и счет, законы, демократия и философия. Эта совместная эволюция порождает вопрос: являлись ли деньги причиной других явлений или эти другие явления привели к развитию денег? Что здесь было курицей, а что – яйцом?

Мы начнем с Африки, где найдены первые археологические свидетельства счета, возможно, даже рудиментарной бухгалтерии – не те вещи, что обычно у нас ассоциируются с каменным веком. Затем мы перейдем к первым деньгам в городах Месопотамии около 3500 года до н. э. Мы увидим, что греческая цивилизация со своими понятиями логики, демократии и философии опиралась на торговлю и чеканку монет, а огромная Римская империя строилась не только на завоеваниях, но и на кредите. В эпоху раннего Средневековья масштабы хождения денег в Европе сократились – равно как и использование некоторых других краеугольных камней классической цивилизации. Уменьшение количества обращающихся денег препятствовало прогрессу. Однако возрождение денег в XI веке привело к расцвету Флоренции, положив начало эпохе Возрождения, а затем и Реформации.

Мы понаблюдаем за функционированием денег в эпоху революций, начиная с Голландской республики XVI и начала XVII века и заканчивая Американской и Французской революциями XVIII века. Европейский колониализм раскрыл темную сторону денег, когда они столкнулись с человеческим достоинством – и, к сожалению, победили. Мы рассмотрим связь между деньгами, либеральной мыслью и интеллектуальным прогрессом в XIX веке, двигаясь от теории Дарвина к модернизму и современности.

Мы увидим, что каждое нововведение в этой сфере – например, процентная ставка, появление монет или внедрение балансов – приводило к дальнейшим инновациям, одно достижение служило стартовой площадкой для другого. Отобранные для каждой главы истории неизбежно носят избирательный характер: основное внимание уделялось тем инновациям в финансовой сфере, которые, на мой взгляд, помогают объяснить связь между деньгами и человеческим прогрессом: одна вытекает из другой, и все толкают историю цивилизации вперед. Эту книгу написал белый (почти розовый) ирландец в Дублине. Будь она написана кем-то другим в другом месте, то истории оказались бы другими – но не менее подходящими. Я надеюсь, что выбранные мною сюжеты окажутся живыми, и вам будет столь же интересно их читать, как мне было интересно их писать.

На этом пути мы встретим Кушима, первого человека, чье имя сохранилось в письменном виде; Ксенофонта, первого в мире экономиста; императоров Нерона и Веспасиана; а также самого Иисуса. Мы заглянем в мир Данте, Фибоначчи, Гутенберга и Петра Великого, проведем время с Джонатаном Свифтом, Шарлем Талейраном и Александром Гамильтоном, а затем заскочим к Чарльзу Дарвину, Роджеру Кейсменту, Джеймсу Джойсу и Джуди Гарленд. Перед знакомством с криптовалютой мы узнаем о величайшем фальшивомонетчике мира, окунемся в хаос, царивший в студии канала Fox News в Нью-Йорке в день краха банка Bear Stearns в 2008 году, и повстречаемся с людьми, которые контролируют мировые деньги сегодня.

В греческой мифологии Зевс наказал Прометея за то, что тот подарил людям огонь – технологию настолько мощную, что Зевс опасался, что с ее помощью мы одолеем богов. Греки осознавали, что овладение огнем означало колоссальный сдвиг в отношениях между людьми и остальной частью планеты. Они считали, что люди созданы из четырех элементов: земли, воздуха, огня и воды. Эти силы формировали их вселенную. Около пяти тысяч лет назад мы изобрели еще одну силу, пятый элемент: деньги. Если огонь был прометеевской силой Древнего мира, то деньги – это прометеевская сила современного мира. К лучшему или к худшему, но умная обезьяна сформировала этот мир таким образом, что, на мой взгляд, он невозможен без денег.

История денег – это история самого человечества.

I. Древние деньги

1. Деньги в начале

БЛОКЧЕЙН КАМЕННОГО ВЕКА?

В Королевском бельгийском институте естественных наук в Брюсселе хранится кость Ишанго; ее возраст – примерно 20 тысяч лет. Ее обнаружили на берегу реки Конго в 1950 году, примерно через столетие после того, как европейские колонизаторы впервые обрадовались коммерческим возможностям, которые открывала эта водная артерия, в то время практически неисследованная. Протекающая через всю Центральную Африку река Конго была и остается жизненной артерией для этого региона. На протяжении тысячелетий она служила основной торговой магистралью.

Кость Ишанго – это малоберцовая кость бабуина с рядами насечек. Археологи расходятся во мнениях о назначении этого артефакта, однако существует гипотеза, что каждая отметина обозначает сумму, которую один человек был должен другому, а в совокупности они представляют собой запись торговой сделки или систему долгов и платежей¹². Возможно, насечки на кости указывают, что сделки завершены и задолженность погашена, а может быть, наоборот, означают, что оплаты еще не было¹³. Если кость Ишанго действительно являлась торговой биркой, то насечки на ней также представляют собой первый известный пример выражения стоимости, весьма сложной концепции. Оценивание стоимости – это упражнение в абстрактном мышлении, не в последнюю очередь потому, что моя оценка и та цена, которую я готов заплатить за какую-то вещь, могут сильно отличаться от вашей оценки и той цены, которую вы готовы заплатить за то же самое.

Возможно ли, что для решения этой проблемы наши африканские предки и разработали рудиментарную форму торговли, в рамках которой им понадобился учет? Если история человечества начинается в Африке, то почему бы истории денег не начинаться там же? Согласно описанному предположению, эти африканцы вели счет. Кость Ишанго – очень ранняя технология записи, и если эти предки вели счет с целью торговли, то, скорее всего, основной расчетной единицей являлись люди. Первородным грехом денег было рабство.

Согласно классической версии истории нашего вида, люди кочевали, где-то селились и снова кочевали, а затем около 5000 года до н. э. осели небольшими сообществами, где со временем основой социальной организации стали деньги. Но теория ранней торговли, основанная на кости Ишанго, предполагает, что наши африканские предки могли размышлять о деньгах задолго до этого. Люди, сделавшие насечки на кости Ишанго, были охотниками-собирателями, стоявшими на пороге нового мира. Центральное место в их древнем сообществе каменного века занимала технология, напугавшая Зевса: огонь.

КУХНЯ ЕВЫ

Археологи, антропологи, биологи и историки подчеркивают, что наша доместикация как вида во многом зависела от огня. Американский антрополог Джеймс Скотт идет еще дальше и называет нас видом, адаптированным к огню, – «пирофитным» видом¹⁴. Наши тела претерпели изменения, когда мы приспособились к огню, под воздействием огня изменились и наша среда, и животные, на которых мы охотились и с которыми жили. Хотя мы по-прежнему вели кочевой образ жизни, зоны нашей охоты и собирательства постоянно сужались, поскольку с помощью огня мы получали доступ ко все большему количеству питательных веществ, затрачивая при этом меньше усилий¹⁵.

Люди используют огонь уже более 400 тысяч лет. Огонь позволил обустраивать различные стоянки, пригодные для жизни на протяжении нескольких сезонов. Возможно, у нас в голове сложился образ охотника-собирателя, который скитается без цели, добывает что придется, практически не имеет власти над окружающей средой и полностью зависит от прихоти природы. Разумнее считать, что у охотников-собирателей имелась некая система организации – вы можете считать ее ранней экономикой. Не экономикой, оперирующей деньгами, налогами и так далее, а экономикой в смысле социальной структуры, с определенной иерархией, понятной членам племени.

В эпоху кочевой экономики бо́льшую часть земли покрывал густой, почти непроходимый лес. Меняя ландшафт, люди облегчали повседневное существование. Охотники-собиратели заметили, что природные пожары расчищали огромные участки леса, обнажая укрытия и логова животных, которые годились в пищу. Они обратили внимание, что после пожара тип растительности меняется: на смену густому лесу приходят быстрорастущие травы¹⁶.

Влияние огня на эволюцию трудно переоценить. Огонь означал, что мы могли готовить еду. Еда – это энергия, и чем разнообразнее рацион, тем больше энергии получает организм. До появления огня люди питались сырой животной и растительной пищей. Огонь обеспечил нам еду, переваривать которую было гораздо проще: готовка как бы «пережевывает» и «переваривает» еду за нас, позволяя получать больше калорий при меньших усилиях. Приготовление пищи также обрело социальный аспект, поскольку совместная трапеза у очага сплачивала племя. Мы можем представить себе, как наши предки собирались у костра, готовили, жевали, болтали, грелись, флиртовали, обменивались сплетнями, глазели на звезды, представляли себе вселенную и рассказывали истории.

Нетрудно вообразить, что люди, создавшие 17 тысяч лет назад наскальные рисунки в пещере Ласко на территории современной Франции – на которых изображены лошади, олени и другие местные дикие животные, – придумывали их вместе у костра. Огонь – технология, позволявшая экономить время: он освободил пространство для занятий абстрактными вещами, такими как живопись, самовыражение, воображение и искусство.

ПОПУЛЯЦИОННЫЙ ВЗРЫВ

Примерно между 12 000 и 9000 годами до н. э. возникло земледелие: это произошло в Плодородном полумесяце¹⁷, Центральной Америке и Китае¹⁸. Нет никаких свидетельств, что эти народы заимствовали знания друг у друга; каждая цивилизация изобрела земледелие самостоятельно, реагируя на какой-то масштабный природный фактор. Этим фактором стало глобальное потепление.

Во время ледникового периода наша планета была не только существенно холоднее (ледяные щиты покрывали значительную часть того, что мы сегодня называем Северным полушарием), но и – что крайне важно – гораздо суше. В Ирландии мы привыкли связывать холод с сыростью, но при настоящем холоде испарение минимально, облаков меньше и осадков мало. Наш мир в ледниковый период был холодным и сухим, что сильно затрудняло развитие растений. В таком климате земледелие – не лучший вариант: слишком рискованно полагаться на один участок территории как на источник необходимой энергии.

Когда температура повысилась, а ледяные шапки растаяли, жизнь внезапно расцвела. Мир стал теплее и влажнее, и люди начали жить там, где можно было наиболее успешно выращивать пищу. Это произошло не в одночасье; вероятно, на это ушли тысячи лет, в течение которых охотники-собиратели и добывали пищу охотой, и «подрабатывали» земледелием. Вероятно, земледелие «на неполный рабочий день» было нормой на протяжении тысячелетий, пока люди не научились делать это эффективнее. Вспомните, что суть этой деятельности – энергия. Сколько энергии мы можем получить от сельского хозяйства, насколько интенсивно мы можем ее добывать и насколько стабильным мы можем сделать такой источник энергии? Постепенно устойчивым источником энергии стали зерновые культуры.

Люди, живущие в крошечных деревушках, вокруг которых по-прежнему бродили охотники-собиратели, искали культуры с нужной питательной ценностью, которые несложно выращивать и удобно хранить. Зерновые обеспечивали желаемый эффект: злаки быстро росли и давали обильные урожаи, их нетрудно возделывать, а собирать можно уже через несколько месяцев после посева. Благосклонность к ним проявила и эволюция: злаки – самоопыляющиеся растения. Эти качества зерновых сыграли важную роль в переходе кочевников к оседлому образу жизни. Если учесть повышенную производительность потеплевшей планеты, возникновение земледелия и одомашнивание животных, давшее источник белка, логично было бы ожидать роста численности населения. Однако этого не произошло.

Первые несколько тысяч лет оседлой жизни стали для человечества эпидемической катастрофой. Переход от кочевничества к сельскому хозяйству привел к тому, что среди первых земледельцев стремительно распространились болезни животных – например, грипп, корь, оспа, тиф и всевозможные виды чумы. От недавно одомашненных животных патогены передавались людям, иммунная система которых никогда не сталкивалась с этими микроскопическими интервентами. В первые несколько тысяч лет процесса одомашнивания – с 10 000 до 5000 года до н. э. – коровы и свиньи представляли для нас такую же угрозу, как и мы для них.

По оценкам демографов, около 10 000 года до н. э. численность населения планеты составляла примерно 4 миллиона человек. Спустя пять тысяч лет популяция увеличилась лишь до 5 миллионов: рост сдерживался масштабными пандемиями. Иммунная система кочевников, которую унаследовали земледельцы, оказалась не готовой к новым инфекциям: для выработки иммунитета потребовалось много поколений.

Примерно к 5000 году до н. э. эволюционные процессы обеспечили передачу кодов выживания: иммунная система научилась распознавать захватчиков, и у людей стала повышаться устойчивость ко все большему количеству патогенов. Похоже, примерно тогда и начался рост численности людей. К тому времени, когда Иисус изгонял торгующих из храма, на планете насчитывалось около 100 миллионов человек – двадцатикратный рост всего за 5000 лет.

МЕХАНИЗМЫ ПРИСПОСАБЛИВАНИЯ

По мере того как люди переходили к оседлому образу жизни, их сообщества увеличивались и усложнялись, сохраняя в то же время некоторые черты охотников-собирателей. Одну из таких черт антропологи называют социальным потенциалом. Британский антрополог Робин Данбар попытался разобраться, почему у разных приматов разный размер мозга, и задался вопросом, коррелирует ли размер социальной группы примата с размером его мозга¹⁹. Оказалось, что размер мозга действительно коррелирует с размером окружения: новая кора (неокортекс) – та часть нашего мозга, которая отвечает за сложное мышление и рассуждения, – у приматов увеличивается пропорционально количеству сородичей в группе, где они живут. Мозг эволюционирует, стараясь справиться с количеством потенциальных социальных контактов. Когда люди долгое время добывали пищу в составе небольших кочевых отрядов, мозг развивался в условиях взаимодействия с небольшими группами. Появление земледелия и домашнего хозяйства означало, что мы – весьма быстро с эволюционной точки зрения, всего за несколько тысяч лет, – стали жить в гораздо более крупных сообществах. Человеческому мозгу понадобились инструменты – или технологии, – чтобы разобраться в этой новой сложности.

Мы склонны воспринимать технологии как нечто физическое (например, молоток или автомобиль), однако существуют и социальные технологии. Они помогают людям эффективнее действовать в больших группах; к ним относят, в частности, язык, право и религию. Эти социальные инструменты, появившиеся вместе с урбанизацией, эволюционировали параллельно, направляя коллективную человеческую энергию на общие цели, регулируемые четкими правилами. Деньги – это тоже социальная технология, механизм приспосабливания, который люди изобрели, чтобы справиться с таким резким изменением образа жизни.

Вопросы, связанные с пропитанием и убежищем у охотников-собирателей, – это проблемы маленьких групп. Напротив, задачи одомашнивания – это проблемы больших групп, мы можем назвать их организационными проблемами. Здоровье, богатство, распределение ресурсов, общение и торговля с чужаками, организация большого количества людей, живущих бок о бок, – все это сложные задачи.

Перейдя на питание зерновыми культурами, мы отправились в путь, который кажется знакомым современному наблюдателю. Неслучайно человеческие цивилизации зародились в широтах, пригодных для выращивания зерновых, – от Плодородного полумесяца до центральных китайских равнин и Мезоамерики. За последние пять тысячелетий до нашей эры население Земли возросло с 5 до 100 миллионов человек, и в тех местах, где оно увеличивалось наиболее быстро, требовались социальные технологии, чтобы справиться с этим ростом. Именно в этих регионах мы обнаруживаем первые свидетельства существования денег, а также их спутников: письменности и организованной религии. Зерновые культуры обладали рядом свойств, кардинально менявших человека и структуру человеческого общества. Их можно было выращивать, затем собирать и хранить урожай, создавая таким образом излишек энергии, постепенно распределяемый во времени. Что посеешь, то и пожнешь. Принципиально то, что избыток зерна позволял сообществу выстраивать систему ценностей, основанную на простой и понятной единице измерения – количестве зерна. Определенное количество зерна выступало эквивалентом чему-то другому, например, дню работы человека. Тем самым установилась связь между ценой на еду и ценой на все остальное.

Первые формы денег основывались на зерне; именно зерно придавало деньгам универсальную ценность. Например, в Шумере (на юге современного Ирака) один сикль приравнивался к бушелю²⁰ ячменя²¹. Такие сикли можно было легко пересчитать и обменять. Зернохранилище, один из важнейших институтов древнего города, регулировало предложение зерна и тем самым предложение денег – во многом напоминая действия современного центрального банка. Чем больше зерна, чем лучше урожай, тем больше денег в обращении. Если деньги привязаны к такому товару, как зерно, дающее им внутреннюю стоимость, то можно легко оценить дебет и кредит, активы и долги – иными словами, зачатки балансов. Подобная зерновая экономика производила излишки, которые государство облагало налогом в пользу правителей и их чиновничьего аппарата. Чем больше этот излишек зерна, тем продуктивнее земледелие общества и тем сложнее устроено само общество. Общество, способное прокормить себя за счет сельскохозяйственной продукции, становится более организованным. Оно может содержать жрецов, солдат, торговцев, купцов и писцов, а также аристократию, королевскую семью и различных прочих прихлебателей.

Деньги, основанные на зерне, привели человечество из мира, определяемого природной технологией огня, в мир, управляемый человеческой технологией – деньгами. Прометеевская эстафетная палочка отправилась дальше. Это произошло не в одночасье, однако направление движения было задано.

2. На реках Вавилонских

БЕССОННЫЕ НОЧИ

Более 5000 лет назад в Месопотамии – месте, где, по мнению греков, Зевс и Прометей создали людей, – некто по имени Кушим получил партию ячменя, скорее всего для приготовления пива²². Он взял его в долг на определенный срок: в договоре указывалось, что у Кушима есть два с половиной года, чтобы вернуть заем. Если учесть годовую процентную ставку в 33,33 процента, обычную для Шумера, Кушим серьезно рисковал²³. Два с половиной года – вполне достаточное время, чтобы сварить пиво, продать его, получить выручку, покрыть расходы, выплатить кредит и начать все заново. Но, разумеется, все могло пойти не по плану. Финансовые опасения Кушима вполне понятны. Успеет ли он сделать пиво вовремя? Заплатят ли ему? К каким штрафным санкциям может привести неудача? Если учесть, что в древние времена залоговым обеспечением нередко выступал сам заемщик или его дети, можно сказать, что ставки были высоки.

Мы можем представить себе, как Кушим поздно вечером молится об обильном урожае. Он только что взял в долг ячмень. Чтобы расплатиться, ему нужно раздобыть еще больше ячменя по хорошей цене. Наихудшее событие для него – неурожай, который взвинтит цену на зерно. Напротив, если урожай окажется хорошим, то цена на ячмень упадет, и Кушим получит прибыль. Ключевой фактор здесь – процентная ставка, потому что именно она побуждает кредитора ссудить Кушиму зерно. Это также величина, на которую соглашается Кушим как заемщик: он уже включил ее в расчеты цены, издержек и прибыли. Фактором риска являются колебания будущей цены на ячмень.

Представляя себе бессонные ночи и финансовые проблемы Кушима, мы начинаем ощущать в нем родственную душу. Тот факт, что с него взимали проценты, также подразумевает, что деньги к этому времени уже настолько эволюционировали, что они – несмотря на то, что представляли собой лишь замену чего-то другого, – обрели собственную ценность, полностью оторванную от реальных вещей. Вместе с долгом появилось понятие цены времени, а вместе с ним – понятие цены денег: процентной ставки.

Хотя сегодня это понятие совершенно обыденно, в те времена это была революция в использовании денег.

ЦЕНА ДЕНЕГ

Процентная ставка превратила деньги в товар с собственной ценой – товар, которым можно торговать, давать в долг и занимать. Развитие идеи процентной ставки стало огромным шагом вперед, поскольку позволило связать нашу сегодняшнюю экономическую реальность с неким воображаемым сценарием будущего. Если процентная ставка слишком низка, кредитор не захочет вкладываться в будущее, и коммерческий процесс инвестиций в завтрашний день замрет. Если же ставка слишком высока, то реалистично мыслящий заемщик не станет брать кредит, и инвестиции сократятся. Без инвестиций в завтрашний день не будет инноваций и прогресса. Процентная ставка обеспечивала достаточный комфорт для предоставления займов и стимул инвестировать заемные средства, так что средства перетекали между заемщиками и кредиторами. Процентная ставка – это не просто цена, это еще и код, мини-энциклопедия информации о человеке, которому мы ссужаем деньги, шансах на успех, региональных рисках, конкуренции на рынке, технологической инфраструктуре и множестве других переменных факторов.

Чтобы понять, как заимствование и кредитование меняют мировоззрение человека, взглянем, как процентная ставка влияет на восприятие времени у людей. Представьте, что вы ссужаете деньги под 10 процентов годовых на пять лет. Такая ставка говорит нам о том, что у денег есть цена, отражающая как риск невозврата, так и альтернативные издержки (издержки упущенной выгоды, то есть потери от того, что вы сами не тратите эти деньги). Чем больше срок займа, тем выше вероятность того, что вам не вернут деньги, потому что возврат отодвигается в будущее (которое по определению неизвестно), и тем дольше вам придется ждать возможности потратить эти деньги. Чтобы это было выгодно кредитору, деньги должны иметь определенную цену – издержки для заемщика и доход для кредитора. Эта цена учитывает стоимость времени. Иначе говоря, лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Процентная ставка стала настоящей революцией: впервые заемщик мог использовать доходы из будущего, чтобы тратить их в настоящем. Это нововведение запускало перетекание доходов и предотвращало накопление денег у владельцев: теперь они стали доступными для всех нуждавшихся в них – как наш герой Кушим. Представьте себе, что вы смогли уразуметь ценность времени в обществе, которое пока еще не пришло к пониманию природных явлений, таких как восход и заход солнца. Недостаток практических знаний о природе шумеры компенсировали применением абстрактного мышления. Шумеры – заложники капризов урожайности и природных циклов, страдавшие от голода и болезней, – поднялись до высокого уровня абстракций о цене времени в среде, где постоянно приходилось думать о таких понятиях, как риск, вознаграждение и вероятность. Что касается денег, то наши предки были на удивление современными. Например, шумеры использовали не только простые, но и сложные проценты, когда сумма долга со временем растет в геометрической прогрессии²⁴. Стоит ли удивляться, что Кушим беспокоился?

ВЗВЕШИВАНИЕ, ПИСЬМЕННОСТЬ И ДЕНЬГИ

История с ячменем Кушима сама по себе достаточно интересна. Но Кушим примечателен еще и тем, что он первый человек, чье имя сохранилось в письменных источниках. Первый человек, чье имя дошло до нас и о чьей жизни мы можем строить догадки, был не каким-то могучим владыкой или мудрецом, имеющим прямую связь с богами. Наш приятель был заурядным дельцом. В клинописном документе, появившемся на несколько веков раньше великого шумерского эпоса о Гильгамеше, говорится, что Кушим владел собственной пивоварней где-то между 3400 и 3000 годами до н. э.

Одна из наших самых гениальных технологий – письменность – появилась благодаря другой революционной технологии – деньгам, пусть подобная история происхождения выглядит и не особо романтично. Деньги – первая вещь, о которой мы написали. А написав о деньгах, мы написали и о взвешивании.

На протяжении большей части экономической истории деньги ассоциировались с мерами массы. Люди торговали друг с другом самыми разными вещами – ячменем, маслом, скотом, пивом, – и причитающаяся плата выражалась в единицах массы. Примерно в 3000 году до н. э. в Месопотамии был введен сикль, выражавшийся через объем зерна²⁵. В зависимости от условий (например, урожая) количество зерна, соответствующее сиклю, менялось. Стоимость сикля – что на древнееврейском означает «взвешивать» – варьировалась.

После взвешивания золото, серебро и медь выражались в шекелях: они использовались для расчетов по сделкам в конце определенного периода времени, например месяца или года. Археологи пришли к выводу, что обычно сами драгоценные металлы не переходили из рук в руки: крупные слитки хранились в качестве резервов²⁶. Вместо того чтобы обмениваться слитками, заимодавцы и должники отмечали свои долги и кредиты на сланце – эволюционном развитии кости Ишанго. Эти долги периодически погашались посредством передачи того или иного имущества – например, рабов или зерна. Повседневная торговля в Месопотамии базировалась на стоимости шекеля ячменя, который использовался для мелких сделок и задолженностей между торговцами в пределах города. Это означает, что шекель был ликвидным. В отличие от неликвидных вещей (типа недвижимости) его стоимость было легко высвободить и передать.

Заключение сделок было весьма простым делом, потому что все понимали правила, а внезапная нехватка ячменя случалась редко – ведь в амбарах хранились излишки зерна. Если местные торговцы имели дело с чужаками, они принимали серебро в обмен на товары. Поскольку в этом регионе нет серебряных рудников (и в целом очень мало свидетельств добычи полезных ископаемых), торговые города шумерской цивилизации явно получали серебро из далеких мест в обмен на излишки своей сельхозпродукции. Иначе откуда оно здесь?

Законы Эшнунны²⁷ – древнейший из известных письменных сводов законов, датируемый примерно XVIII веком до н. э. Таблички с текстом нашли на холме Телль-Хармаль в Багдаде в 1945 году²⁸. Цены указываются в сиклях серебра:

1 курру ячменя за 1 сикль серебра.

3 ка лучшего растительного масла за 1 сикль серебра.

1 суту 5 ка кунжутного масла за 1 сикль серебра.

6 мин шерсти за 1 сикль серебра.

2 курру соли за 1 сикль серебра²⁹.

В ранних цивилизациях государство жестко контролировало меры массы. Святость взвешивания считалась краеугольным камнем для эффективного функционирования древней экономики. Как сказано в Ветхом Завете, «неверные весы – мерзость пред Господом, но правильный вес угоден Ему»³⁰,. То, что может показаться незначительным фактом (например, греческие деньги с Античности и до введения евро именовались драхмами, что означает «горсть»), на самом деле имеет серьезное значение. Происхождение и драхмы, и шекеля (который, собственно, и есть сикль), подчеркивает четкую связь между мерами массы и деньгами, которая прослеживается на протяжении всей истории Древнего мира.

История цивилизации порой слишком сосредоточивается на грандиозных событиях. Доминируют сражения, герои и мифы. Но есть и другая история. История о будничном, повседневном – о скучной, бюрократической, монотонной реальности жизни в разных местах. Для повседневной жизни государству требуется координирование. А для координирования требуются списки. Списки населения, земель, собственности, производительности, животных, урожаев, запасов зерна. Централизованные государства функционируют на основе налогообложения, а налогообложение возможно только в том случае, если сборщик налогов знает, кого облагать, где их искать и сколько требовать. Ему нужны расписки, сроки поставок, объемы и сравнительные данные. Государство без статистики – это не государство. Таким образом, список – это базовый инструмент централизованного управления.

К тому времени, когда жил Кушим, вокруг права собственности выстроилась целая законодательная система. Земледелие без прав собственности – задача сложная, а деньги позволяют сделать эти права ликвидными и придать им ценность. Шумерское право сосредоточивалось в основном на торговле, что подчеркивает, какое основополагающее место в обществе занимали вопросы собственности, судебные споры и профессия законника. Клинопись – ранний вид письменности – возникла для того, чтобы фиксировать торговые операции.

Письменность, законы и деньги появились в ответ на урбанизацию и политическое усложнение. Самой заманчивой и самой полезной из этих технологий были, пожалуй, деньги, потому что они позволили создать многое другое.

ДЕНЬГИ И ЧИСЛА

По мере развития торговли в древних городах Месопотамии людям требовалось знать, кто кому сколько должен. Необходимостью стал учет. Кто-то должен был делать записи, чтобы город мог следить за каруселью долгов. Чем активнее шумеры торговали, тем лучше они осваивали базовые приемы счета: торговец, не умеющий считать, долго не протянет.

Изначально люди считали с помощью пальцев, что во многом объясняет активное применение чисел 5 и 10 в системах счисления. Во многих древних культурах счет велся на пальцах рук и ног, так что в основе лежало число 20. Посмотрим на французское слово, обозначающее 80: quatre-vingts. В то время как англоговорящие называют это число eighty, то есть eight tens, восемь десятков, французское название означает четыре двадцатки³¹. Очевидно, что некоторые племена, обитавшие на территории Франции задолго до появления римлян, использовали для счета основание 20, задействуя двадцать пальцев. Несмотря на бесчисленные вторжения захватчиков и наложение новых культур, этот след от основания 20 сохраняется во французском языке до сих пор.

Шумеры предпочли шестидесятеричную систему счисления. Такой выбор стал технологической инновацией, поскольку для денег и торговли требовалось число, у которого есть много делителей (а 60 делится на 30, 20, 15, 12, 10, 6, 5, 4, 3 и 2). Для шумеров число 60 было магическим. Отголоски их выбора мы видим и сегодня: в минуте у нас 60 секунд, а в часе – 60 минут. Торговля нуждалась в прагматизме, а не в изяществе: если в монетизированном обществе вы не владели элементарными расчетами, резко возрастали шансы, что вас обдерут. Появление денег вынудило людей мыслить в численном виде.

С появлением долгов в Месопотамии начались финансовые новшества. Если я должен вам, а кто-нибудь другой должен мне, то я могу выйти из этой цепочки: вы (мой кредитор) и тот человек (мой должник) перезаключаете договор между собой. Вот так еще примерно в 3000 году до н. э. появилось долговое обязательство – прообраз чека XX века.

ПЕРВАЯ БУХГАЛТЕРСКАЯ КНИГА

Мы привыкли считать, что модели потоков денежных средств – это нечто новое, и в нашем мире банки ежегодно нанимают умных молодых людей с дипломами лучших университетов, чтобы те составляли финансовые документы, оценивающие, занижена или завышена цена какой-нибудь компании. Их финансовые прогнозы, основанные на данных о доходах и расходах, ложатся в основу решений о предоставлении кредитов. Несмотря на то что первые программы MBA появились в 1920-е годы, существование процентной ставки дало толчок развитию финансовых инструментов еще в ту эпоху, когда люди верили в богов, приносили в жертву животных ради урожая и исследовали внутренности кур, пытаясь предсказать погоду. Степень финансовой изощренности торговцев Шумера весьма впечатляет.

При раскопках в месопотамском городе Дрехем³² археологи обнаружили то, что можно считать первой в мире бухгалтерской книгой: исписанную табличку, датируемую примерно 2100 годом до н. э.³³ Ее строки и столбцы представляют собой потрясающий пример первого информационного инструмента, «финансового софта». Таблица содержит прогнозы и расчеты, связанные с инвестициями в разведение домашних животных. Подобно современным инвестиционным моделям, она включает предположения о рождаемости и падеже животных, прогнозы в отношении плодовитости, кормов и других факторов, что в совокупности приводит к построению определенной модели прибылей и убытков для данного бизнеса при существовавшей тогда процентной ставке³⁴. Подобная технология позволяла вкладчикам моделировать различные сценарии с коэффициентами и формулами, получая на выходе определенный результат.

Табличка из Дрехема – многолетняя «модель» для бизнеса по выращиванию крупного рогатого скота с прогнозами роста, основанными на надоях молока. С точки зрения финансового планирования и анализа бухгалтерских таблиц она не так уж далека от тех бизнес-планов, которые сегодня используют стартапы, пытающиеся привлечь капитал. Эта древняя клинописная модель предусматривает различные сценарии сильного и слабого роста, основанные на таких факторах, как смертность животных. Это, конечно, не модель «чистой прибыли на акцию», но расстояние между ними не так велико. Эта таблица свидетельствует о том, что за две с лишним тысячи лет до нашей эры шумеры размышляли о финансах, процентах, деньгах и торговле так, чтобы оценивать стоимость предприятий в будущем, прогнозировать потенциальные доходы и прибыли и узнавать, как эти доходы и прибыли влияют не только на конечный итог, но и на общую стоимость бизнеса.

На базе процентной ставки шумерская цивилизация создала письменность, учет, сложную правовую систему и изощренную финансовую архитектуру. По своей сути процентная ставка выражала цену времени. Такой потрясающий уровень абстрактного мышления привел к появлению рынка капитала, где участвовали заемщики и кредиторы. Процентная ставка позволила оживить нечто бездействующее – например, серебро. Ожившие деньги высвободили человеческую энергию: это видно по рискам, которые взял на себя Кушим. С процентной ставкой деньги обретают динамичность: серебро как платежное средство имеет большую ценность, чем серебро как украшение, потому что его можно дать в долг, и оно принесет проценты, а проценты – это доход. У шумеров деньги действительно делали деньги.

Искушенные шумеры (и их преемники в этом регионе – вавилоняне) создали коммерческие и организационные системы, основанные на договорах. Пока что деньги существовали лишь в головах людей, но вскоре им предстояло оказаться в их карманах³⁵, и, как только деньги оказались в карманах, торговля рванула вперед: ее приводило в движение мощное денежное новшество – монеты.

3. От договоров к монетам

ОГОВАРИВАЮТ ЛИ МИДАСА?

Мидас был бедным, но необычайно щедрым царем засушливой страны Фригии, через которую протекала река Пактол. Мидас славился радушием: несмотря на стесненные обстоятельства, он всегда принимал путников. Однажды за его столом оказался Силен, учитель и воспитатель Диониса, бога приятного времяпрепровождения, поздних ночей и всеобщего пьянства. Как всегда, царь предложил чужаку все имевшиеся у него скудные запасы. Впечатленный такой щедростью Силен, тоже большой любитель приложиться к кувшину, рассказал о бедном, но великодушном правителе Дионису. В знак благодарности за такое гостеприимство бог предложил Мидасу любой дар, который тот пожелает³⁶.

Мидас страдал от современного недуга: беспокойства о собственном статусе. Он носил титул царя, но у него не хватало денег. Ему казалось, что контраст между его представлениями о царском величии и тощей сокровищницей делает его мишенью для насмешек и жалости. Деньги могли бы изменить ситуацию. Правитель попросил, чтобы все, к чему он прикоснется, превращалось бы в золото. В наши дни имя Мидаса является синонимом недальновидности, жадности и алчности, но, если подумать, Мидас – это просто оказавшийся в затруднительном положении добропорядочный человек, который нуждался в помощи. К сожалению, он не продумал последствия своего экономического эксперимента. Он прикоснулся к яблоку, и оно обратилось в золото, став драгоценным, но несъедобным, красивым, но непрактичным. Его любимая дочь подбежала, чтобы обнять своего доброго отца, и тоже превратилась в золото. Осознав свою глупость, безутешный Мидас умолял бога взять проклятый дар обратно.

Жизнерадостный великодушный Дионис сжалился над Мидасом, вспомнив его прежнее смирение и щедрость, и велел ему искупаться в реке Пактол. (Эта река давно пересохла, однако считается, что это произошло в Анатолии, недалеко от горы Тмол³⁷)³⁸. Согласно легенде, когда обрадованный Мидас погрузился в воду, Пактол смыл этот дар, и река приобрела сверкающий желтоватый цвет от металла в ней; в результате Мидас стал богатым, не сталкиваясь более с обременительным превращением всего в золото. Щедрость Диониса обеспечила богатство лидийцам, преемникам страны Мидаса³⁹.

Этим мифом греки пытались объяснить, как возвысилось государство, которое использовало золотые монеты в качестве денег и создало масштабную торговую сеть от Персии до Эгейского моря. Река Пактол действительно сверкала, как золото, но не потому, что в ней искупался царь Мидас. Ее воды несли электрум (или электрон) – природный сплав серебра и золота (слово восходит к древнегреческому слову «электор», означавшему «блестящий»⁴⁰)⁴¹. Вавилоняне ценили золото в основном как украшение. Однако лидийцы сделали нечто новое. Они расплавили золото и выстроили совершенно новую экономическую систему, основанную на монетах⁴². Виртуальные деньги шумеров, основанные на договорах, законах, задолженностях и переменной процентной ставке, готовились обрести материальное обличье золотых, серебряных и медных монет. Металлические монеты, связанные с дефицитом металла, постепенно изменили наше восприятие денег. Именно превращение золота из украшения в деньги привело к созданию общепринятой денежной системы, в которой кусочек металла, бесполезный до чеканки, трансформировался в нечто гораздо большее.

Чеканка монет – это абстракция. Принять монету – значит поверить в условность, что эти жетоны «представляют» ценность. В святилище человеческого разума монета работает как кратчайший путь, обозначая ценность огромного количества реальных товаров и опыта с помощью одного всем понятного крошечного кусочка металла. Этот кусочек металла, превращенный в монету посредством штемпеля, обретает ценность, превышающую собственную стоимость самого металла. Эта абстракция позволила людям вести дела в гораздо более сложном мире, нежели до изобретения монет.

Именно этой трансформации и посвящена данная глава. Она рассказывает о символических деньгах. От эпохи учета и периодических расчетов по долгам мы переходим к системе, использующей монеты для повседневной торговли. За это время общество прошло путь от зерна на складе до монет в личном кармане. После появления монет торговля, деньги и сделки переходят из разряда исключительных событий в разряд повседневных.

Монеты изобрели в Лидии – государстве, существовавшем на территории современной Турции между 1000 и 600 годами до н. э.⁴³ Эта технология оказалась настолько полезной, что чеканка монет быстро распространилась по всему Восточному Средиземноморью, что способствовало выстраиванию взаимосвязанной торговой системы, которая впоследствии пригодится Македонской империи.

СВЕРХУ ВНИЗ ИЛИ СНИЗУ ВВЕРХ

Несмотря на множество вариаций, существует два основных способа управления экономикой. Один из них – «сверху вниз», когда Большой Начальник на вершине приказывает экономике вести себя определенным образом и контролирует этот процесс от начала до конца, согласно всеобъемлющему плану. К такому подходу «сверху вниз» склонялись древние экономики. Власть в крупных цивилизациях вроде шумерской принадлежала элитному классу правителей и воинов, совещавшихся со жрецами. В самом низу находились крестьяне, которые обрабатывали землю, выплачивая арендную плату и долю. Торговля концентрировалась в руках небольшого количества уполномоченных торговцев, которых лучше всего считать кастой, – как Кушим из Месопотамии, с которым мы познакомились в предыдущей главе.

Напротив, экономика «снизу вверх» органична. Это эволюционная система проб и ошибок, где экономику и общество организует рынок, действуя на основе цен, предпочтений и дефицита. То, сработает ли что-либо, определяют не планы и жрецы, а цены и прибыль. Люди включаются в такой тип экономики добровольно, а не насильно. С точки зрения организационной технологии экономика «снизу вверх» становится возможной, когда существует общепринятая система денег и чеканки монет.

Экономическая система «сверху вниз», скорее всего, базировалась на бартерном обмене и перераспределении⁴⁴. Обмен товаров или труда на другие товары или труд опирается на традиции и обычаи, а не на цену. И зависит он от репутации. Можно представить, как это работает в небольших сообществах, однако с увеличением масштабов система начинает давать сбои: попробуйте вообразить обмен по бартеру с тысячами людей. Появление золотых монет подтолкнуло экономику Лидии – пусть и очень медленно – к системе «снизу вверх», организованной вокруг денег; в конечном счете она принесла некоторым людям определенную долю власти и независимости, пусть даже в рамках наследственной иерархии управления. Поскольку монета в руке царя имеет ту же ценность, что и монета в руке простолюдина, система в какой-то мере ослабляла хватку правящего класса. Подобная идея универсальной ценности, когда монета обладает одинаковой стоимостью, кто бы ее ни тратил, – весьма важный этап общественного развития. До появления монет – если вы родились бедным, то вы и умирали бедным. Появление монет ознаменовало начало движения к социальной мобильности для определенного крошечного меньшинства. Если вы могли приобрести монеты, вы могли приобрести статус⁴⁵.

Зарождающаяся лидийская рыночная экономика объединяла большее количество людей более эффективно и менее жестко, нежели предшествовавшие бюрократические экономики, позволив Лидии превзойти своих гораздо более крупных соседей. Начиная примерно с 700 года до н. э. государство процветало, достигнув пика при царе Крёзе (его правление началось около 560 года до н. э.); Лидия продолжала внедрять инновации в монетное дело: стандартизировала монеты, создала централизованный монетный двор, управляемый государством, ввела более мелкие номиналы, которые вовлекали все больше людей, стимулируя тем самым торговлю.

Греческий историк Геродот, писавший в V веке до н. э., сообщал про лидийцев: «Первыми из людей они, насколько мы знаем, стали чеканить и ввели в употребление золотую и серебряную монету и впервые занялись мелочной торговлей»⁴⁶,⁴⁷. Упоминая мелочную торговлю, высокомерный Геродот придает фразе уничижительный смысл – подобно тому, как Наполеон назвал англичан нацией лавочников. Однако мир построен как раз такими лавочниками. У торговцев есть собственная энергия – скорее денежная, нежели военная. Торговля дала лидийцам огромную силу. Их столица Сарды – оживленный центр коммерческой деятельности – скрепляла настоящую торговую империю, которая занимала значительную часть современной Западной Турции.

Геродот писал про этих ориентированных на прибыль свободных людей: «Нравы и обычаи лидийцев одинаковы с эллинскими, за исключением того, что лидийцы разрешают молодым девушкам заниматься развратом»⁴⁸,⁴⁹. Торговля и чеканка монет, похоже, повысили статус лидийских женщин, позволив им вести дела наравне с мужчинами. В мире, где женщины обычно воспринимались как собственность, жительницы Лидии имели право отказаться от мужа и выбрать себе другого. Не будем чересчур переоценивать этот факт (не забывайте, что для тех обществ характерно массовое рабство), однако подобные первые признаки небольшой женской эмансипации символизируют освобождающую силу денег.

МАГИЯ ДЕНЕГ

До Лидийской державы количество денег в любом государстве зависело от крупных урожаев и завоеваний. Своими революционными монетами лидийцы разорвали связь между природными сезонными циклами и деньгами, создав независимый запас золотых жетонов. Отказ от привязки денег к земледельческим источникам энергии (таким как зерно) мог поставить перед лидийцами некоторые философские вопросы. Например, что на самом деле представляют собой деньги? Могут ли деньги быть полезными и бесполезными? Законна ли прибыль? Может ли быть слишком много денег? Мы не знаем, задавались ли лидийцы этими вопросами, однако они, как мы увидим, определенно занимали великих философов Греции, унаследовавшей эту замечательную лидийскую инновацию, а мы продолжаем биться над ними и сегодня.

Как только с монетами освоились, они – благодаря явным преимуществам – стали распространяться по всему Восточному Средиземноморью. Чем больше монет, тем активнее торговля, а расширение торговли означало увеличение скорости циркуляции денег – скорости их перехода из рук в руки. Монеты заставили деньги работать интенсивнее. С таким количеством денег расцвели базары. Рынки огромного количества товаров, чужих и местных, привели к колоссальному скачку в экономической и организационной структуре общества. Рынок стал важнейшим механизмом общественного устройства: он распределял ресурсы в обществе и сигнализировал о дефиците посредством цен, которые менялись в зависимости от спроса и предложения. Лидийцы постепенно формировали экономическую систему, которая начинала походить на ту, что знакома нам сегодня.

Лидийцы располагали не только электрумом для чеканки монет, но и доступом к Шелковому пути, который проходил через их столицу Сарды; это позволяло им торговать с западом и востоком, соединяя Эгейское море и Средиземноморье с Евфратом, Персией и далее с Индией и Китаем⁵⁰. На оси север – юг им открывались пути обмена с Евразийской степью через Черное море. Сарды – пряжка на самом оживленном торговом поясе Древнего мира – стягивали торговцев и товары со всего света. В харчевнях собирались странствующие торговцы, которые говорили на множестве языков и покупали и продавали как товары повседневного спроса (пиво, зерно, масло, вино и глиняную посуду), так и более ценные вещи (жемчуг, духи, керамику, ткани, слоновую кость и мрамор). Монеты оказались великим уравнителем. Они делали чужаков менее чужими, позволяя людям налаживать связи в больших масштабах через удобное для всех средство обмена.

СТАНДАРТИЗИРОВАННЫЕ ДЕНЬГИ

До появления лидийских золотых монет торговля была обременительным и медленным занятием. Кусочки золота приходилось проверять с помощью весов или менял. Представьте себе, сколько времени уходило на возню с весами, гирями и прочие хлопоты. Разумеется, в среде торговцев существовала сложная система дебетов и кредитов: ведь еще за тысячи лет до этого шумеры ввели процентную ставку, придав деньгам цену, а времени – стоимость. Лидийцы унаследовали эту систему, но пошли дальше. Сначала монеты чеканил только царь, но вскоре тем же занялись ювелиры и торговцы, выпускавшие собственные монеты, основываясь на массе и чистоте золота. Монеты стекались в Сарды из разных мест, а мастера переплавляли их и перечеканивали. Это привело к появлению конкурирующих валют. Этот разнобой вызывал проблемы: торговцы не могли точно знать, сколько стоит та или иная монета.

А если эту систему стандартизировать? Во времена правления царя Гига (680–645 годы до н. э.)⁵¹ лидийцы ввели государственную монополию на выпуск монет. Еще одним гениальным шагом стало использование на монетах королевского знака – львиной головы. Сделав деньги и государство синонимами, лидийцы заложили ту модель денег, которая просуществовала целые тысячелетия. Ее взяли на вооружение греки, затем римляне. С тех пор практически все государства опирались на это лидийское новшество: официальную монету, выпускаемую государством. Чеканка монеты оказалась источником огромной централизованной власти; так дела обстоят и по сей день. До стандартизации монеты были подобны различным языкам: одни люди понимали, что они означают, а другие – нет. Стандартизация сделала официальную монету универсальным языком торговли. С единой валютой стало меньше трений, меньше барьеров для торговли, а получившийся интегрированный рынок предлагал более широкий выбор.

Царь Крёз (правил примерно в 560–546 годы до н. э.) наблюдал, как Лидийское государство, зажатое между персами на востоке и Эгейским морем на западе, из небольшого торгового сообщества превращается в первую державу, основанную не только на войне и завоеваниях, но и на богатстве и торговле⁵². Государственная монополия на деньги породила двух различных игроков в этой новой монетарной экономике: «эмитента» денег (государство) и «пользователей» денег (людей). Мы с вами пользуемся деньгами, а не выпускаем их. Возможно, вам бы понравилось выпускать деньги, и поверьте, мои дети уверены, что я это и делаю, но это не так. Мы – пользователи. Пользователи стараются экономить, копить деньги и, что особенно важно, планировать бюджет. Деньги у нас могут закончиться. Так случается регулярно. Мы трудимся ради них, обменивая на деньги часы своего времени.

Эмитенту ничего этого не нужно. Право эмиссии законных денег принадлежит государству. Внутри его границ мы обязаны использовать ту валюту, которая выпущена этим государством. Мы не можем расплачиваться долларами в стране, где ходит евро, и наоборот. Мы можем попытаться выпустить фальшивые деньги, но скорее всего, окажемся в тюрьме. В то же время государство может выпускать столько денег, сколько захочет, и это огромная власть – пожалуй, самая значительная, которой обладает любое государство, помимо возможности объявлять войну.

Лидийское золото укрепляло государство, а государство, преобразуя драгоценный металл в деньги, укрепляло ценность золота. Со временем лидийцы поняли, что полезно разделить монеты на более мелкие, чтобы увеличить количество товаров и людей, задействованных в торговле⁵³. Такие мелкие номиналы – эквивалент дневного труда или небольшой доли урожая – способствовали формированию у лидийцев рыночной экономики типа «снизу вверх», частично опирающейся на мелких розничных торговцев: тот самый вид лавочников и коммерсантов, что порицали такие выдающиеся люди, как Наполеон и Геродот. Подобный переход от зависимости от земледелия к относительной независимости торговца радикально менял восприятие мира у этих людей.

ЗАКОН ЕДИНОЙ ЦЕНЫ

Деньги влияли не только на деловые связи, но и на генофонд лидийцев. В отличие от экономики, построенной по принципу «сверху вниз», теперь людям не требовалось вступать в брак исключительно внутри племени. Приданое в монетах позволяло заключать браки с чужаками, создавать семьи с членами других племен и расширять контакты. Деньги проникали во все сферы жизни общества: их в качестве даров принимали религии, ими оценивалось искусство и культура, с их помощью улаживались споры. Человека, уличенного в краже, больше не требовалось побивать камнями до смерти в качестве наказания. Он мог просто заплатить штраф.

В обществе, освоившем деньги, появлялось мерило, которым можно было выразить всевозможные повседневные вещи. Огромная упорядочивающая сила денег (то, что экономисты называют «законом единой цены») упрощала сложное, делая жизнь и экономику Лидии гораздо понятнее. Поскольку все можно было сравнить со всем, лидийцы могли делать осознанный выбор между караваем хлеба, кувшином оливкового масла, сосудом вина, сексом с проституткой, шерстяной туникой и уплатой налогов, потому что все это можно было оценить относительно стоимости дня работы человека, прибегнув к удобному арбитру – монетам.

Один из привычных жизненных стимулов – обещание статуса, которое дают деньги. Однако для обретения статуса требовались новые навыки и новое мышление. Требовалось понимать деньги. Не рассказывать байку о том, как боги наделили вас властью, а уметь считать. Умение работать с числами подталкивает нас к рациональности, потому что они лишают мир таинственности. Мир, где деньги стали посредником, – это огромный скачок вперед; это личная, социальная и интеллектуальная революция, порождающая совершенно новый способ организации общества, основанный на деньгах. Монеты и базовые навыки счета ознаменовали начало многовекового перехода от небесного к рациональному. Но если лидийцы только запустили этот процесс, то их соседи – мастера логики из Греции – подхватили его с невиданным энтузиазмом.

4. Деньги и греческий ум

ОТ МИФОСА К ЛОГОСУ

Ксенофонт (ок. 430 года до н. э. – ок. 354 года до н. э.) родился в Афинах в семье аристократов; его детство и юность пришлись на Пелопоннесскую войну. Диоген писал: «Был он на редкость скромен и на редкость хорош собой»⁵⁴,. В отличие от более богатых философов, доход его семейства зависел от успехов в земледелии, а не от владения обширными угодьями или рабами. Вероятно, необходимость постоянно зарабатывать себе на хлеб повлияла на его мышление. Умение управлять расходами, как правило, способствует ясности ума – как, впрочем, и руководство воинами в сражении.

В юности Ксенофонт, подобно другим грекам, искавшим приключений, поступил наемником в армию Кира Младшего – персидского царевича, стремившегося свергнуть с престола своего старшего брата Артаксеркса II. Для Кира все обернулось не слишком удачно: он погиб в бою, а его полководцы – спартанец Клеарх и афинянин Проксен – были казнены. В результате армия оказалась в сотнях километров к востоку от Афин, без руководства и перед перспективой зимы на чужбине. Молодой Ксенофонт был избран одним из нескольких стратегов; командуя арьергардом десятитысячной армии, он помог спасти войско – через территорию нынешней Армении солдаты добрались до побережья Черного моря. Эта история описана в сочинении Ксенофонта «Анабасис» (его цитирует Джеймс Джойс в первой главе «Улисса»). Благодаря относительно простому языку и детализированному описанию местности «Анабасис» на протяжении многих веков активно использовался для изучения древнегреческого языка. Александр Македонский обращался к нему как к справочнику при завоевании Персии.

Если в «Анабасисе» раскрывается Ксенофонт-географ, то в другом его сочинении – «Домострой» («Экономик»), – написанном с тем же вниманием к деталям, предстает Ксенофонт-экономист. Это первый в истории труд по экономике. Название этого сочинения (в оригинале «Οἰκονομικός») образовано от греческих слов οἶκος («дом») и νόμος («закон»), то есть буквально – правила ведения домашнего хозяйства. Отсюда происходит и наше слово «экономика». Ксенофонт писал уже после того, как Греция освоила чеканку монет. Если сравнить его труды (примерно 500 года до н. э.) и тексты, созданные до появления монет, например героические поэмы Гомера (написанные около 700 года до н. э.), то можно заметить, какой сдвиг произошел в греческом мышлении за эти два столетия⁵⁵. Авторы описывают принципиально различные общества – с разными проблемами и философией, нормами и моралью. Греческое общество изменилось. Прежние легенды рассказывали о героях и злодеях, совершавших фантастические деяния; сочинения Ксенофонта отталкивались от реальности. Он говорил о людях, которые задаются вопросами, ищут доказательства и занимаются обычными практическими делами. Во времена Гомера на все важные вопросы отвечали боги, но примерно с 500 года до н. э. мышление древних греков начало усложняться. За довольно короткий промежуток времени они перешли от «мягкого мышления», опирающегося на мифы и представления о божественном, к «жесткому мышлению», когда индивидуальная логика и рассуждения ставят под вопрос религию и миф⁵⁶. Это был переход от того, что греки называли мифосом, к тому, что они называли логосом. Мифос базировался на повествовании; логос, наоборот, предполагал логический и рациональный анализ – основу экономики.

Что сдвинулось в сознании греков между временем Гомера и временем Ксенофонта? И могли ли деньги и чеканка монет поспособствовать этому сдвигу?

СЕРЕБРЯНЫЕ СОВЫ

Греки создали огромную державу, слабо связанную торговлей, общей культурой и общей валютой – греческой тетрадрахмой; ведущую роль играли Афины⁵⁷. В отличие от более ранней Персидской империи, которая была основана на сельском хозяйстве, обеспечивавшем излишек зерна, афиняне даже в период расцвета греческой культуры не могли прокормить себя⁵⁸. Они зависели от импорта. Поскольку греки редко стремились завоевать обширные регионы сельскохозяйственных земель, им пришлось найти способ убедить других выращивать для них урожай. До греческой цивилизации большой прирост населения обеспечивался за счет огромных излишков сельскохозяйственной продукции. Даже у лидийцев, первых торговцев, хватало плодородной земли. И тем не менее между 480 и 450 годами до н. э. население Афин выросло примерно на 80 % – с 30 тысяч до 54 тысяч человек⁵⁹. Как им это удалось?

Причина в финансах. Разросшаяся держава сумела настолько эффективно усовершенствовать систему монет и денег и обеспечить действенную правовую поддержку, что торговые форпосты могли располагаться на расстоянии сотен километров друг от друга. Центр полностью зависел от периферийных городов, которые охотно кормили Афины. К V веку до н. э. Афины импортировали три четверти основных продуктов питания⁶⁰. Греческая держава расширялась по мере прокладки новых торговых маршрутов.

У афинян было не так много земли, зато имелись море, порт и много серебра. Южнее Афин, в Лаврионе, находилось одно из самых богатых месторождений этого металла в Древнем мире. Подобно тому, как золотые монеты преобразили лидийское общество, серебряные монеты преобразили Грецию. С конца VI века до н. э. греки начали активно добывать его и чеканить свою знаменитую монету с совой на одной стороне и богиней Афиной на другой. Сова держала в клюве оливковую ветвь, символизировавшую одну из важнейших культур для Афин – оливковое масло. Эта серебряная монета, называвшаяся тетрадрахмой, соответствовала четырем драхмам, а драхма являлась основной единицей измерения в Афинах. Тетрадрахма стала самой распространенной монетой древности: ею пользовались свыше 700 лет. Считается, что за этот период отчеканили более 120 миллионов монет⁶¹.

Если учесть такой уровень производства, то в любой момент времени в обращении находились миллионы драхм. Представление о динамике монетизированной греческой экономики дает тот факт, что дневной заработок составлял примерно одну драхму⁶². Через порт Пирей монеты расходились из города, а в него стекались товары со всего побережья Эгейского моря и из более далеких регионов. Это подпитывало экономическую активность по всей стране и поддерживало многочисленные торговые форпосты, связанные между собой совиными деньгами. Товары, предметы роскоши, рабы, секс – все имело свою цену и денежное выражение. Благодаря драхме земледельцы, ремесленники и торговцы получили надежное средство обмена.

В более ранних обществах, экономика которых строилась на обмене, торговля зависела от сложной сети отношений, определяемых иерархией, традициями и взаимной выгодой. Но обилие монет позволило грекам продвинуться дальше по пути, проложенному лидийцами. Монеты упростили многие процессы. Любой человек мог подсчитать прибыль, не ломая голову над вопросами взаимности и дальнейшими перспективами. Деньги – сделка за сделкой – давали людям чуть больше независимости. Это была палка о двух концах. Монеты изменили устоявшийся порядок; на смену традициям пришли новые законы.

Греки столкнулись с проблемой: если некоторые люди становятся более независимыми, кто теперь главный? Кому можно доверять? Как жить вместе? Именно тогда они начали вырабатывать совершенно новый взгляд на права и обязанности человека в условиях быстро развивающегося общества, основанного на монетах. Если общество зиждется на жесткой кастовой системе, им легко управлять. Террор – доминирующий инструмент контроля, а в основе институтов и религий, как правило, лежат страх и запреты. Если же общество использует деньги, и социальный статус в определенной степени подвижен, рациональность в нем преобладает над эмоциями, а критическое мышление бросает вызов слепому следованию правилам⁶³.

По мере того как греческая экономика становилась все более монетизированной, греческий ум обретал все большую изощренность, породив многие философские открытия, которые актуальны и по сей день. Финансово грамотный гражданин мыслит совсем не так, как человек, лишенный таких знаний. Например, Ксенофонт пытался разобраться с абстрактным понятием стоимости, проводя различие между товарами, которые имеют в современной терминологии «потребительскую стоимость», и теми, которые обладают исключительно «меновой стоимостью». В качестве наглядного примера в одной из историй рассматривается флейта. Она не приносит никакой пользы человеку, который не умеет на ней играть. Но, поскольку ее можно обменять на деньги или другие товары, она сохраняет меновую стоимость⁶⁴. «Домострой» открывал новые горизонты не только в этих абстрактных вопросах. Несмотря на то что взгляды Ксенофонта далеки от феминистских, он писал, что «по отношению к женам одни мужья держат себя так, что в женах находят себе помощниц для умножения состояния, а другие, огромное большинство, так, что разоряют хозяйство»⁶⁵, и «если женщина – хорошая помощница в хозяйстве, то, я думаю, она одинаково с мужем способствует благополучию»⁶⁶.

Сквозной темой «Домостроя» является озабоченность повседневными проблемами организации общества и домашнего хозяйства – иными словами, современной экономики. В центре интересов Ксенофонта – принципы функционирования денег и вопрос, как с их помощью создать процветающие и сплоченные сообщества. Он рассуждает о том, как организовать такую систему, как извлечь максимум из имеющихся ресурсов, как вести учет, как оценивать вещи, как сравнивать затраты и прибыли. Это непростые вопросы, но ко времени Ксенофонта средний гражданин греческого города все лучше разбирался в финансах.

На труды Ксенофонта повлиял философ Протагор из Абдер, родившийся примерно в 490 году до н. э. Ему принадлежит знаменитая фраза: «Человек – мера всех вещей»⁶⁷. Он утверждал, что если все, в чем мы можем быть уверены, – это то, что мы видим перед собой, то мы должны находить ответы самостоятельно, а не передавать право рассуждений богам; иными словами, доверять собственному разуму. Ксенофонт учился у Платона и Сократа, который разработал новый метод логического мышления. Подвергая все сомнению, эти мыслители начали оспаривать те философские основы, на которых строились старые экономические и политические системы, и это позволило им приступить к созданию новых. Это любознательное и интеллектуально смелое общество дало миру историка Геродота, описавшего Персидские войны, врача Гиппократа Косского и философа Аристотеля.

Примечательнее всего, что это привело к созданию новой системы управления, основанной на самостоятельной личности; создатель – афинский государственный деятель Клисфен – назвал ее δημοκρατία, то есть «народовластие»⁶⁸. Важно отметить, что идея демократии распространялась лишь на небольшую часть общества, ведь примерно четверть жителей Афин составляли рабы, а половину населения – женщины.

Не стоит представлять себе Афины некой демократией со свободным рынком; точнее было бы провести параллель с американским Югом перед Гражданской войной, где демократия распространялась не на всех людей. Однако люди, сумевшие получить доступ к демократии, приобщились к целому ряду других интеллектуально революционных идей.

Чем объясняется такой бурный расцвет философии, экономики, медицины, демократии и в конечном счете вполне современной идеи активного гражданина и республики? Развитие греческой мысли и широкое распространение денег, особенно в форме серебряных монет, слишком хорошо коррелируют между собой, чтобы можно было счесть это простым совпадением. Деньги порождают элемент индивидуального контроля и личной ответственности. Греки, как и лидийцы до них, видели, что пекарь с двумя драхмами обладает той же покупательной способностью, что и аристократка с двумя драхмами. Подобное относительное равенство – когда торговля сглаживает иерархию – не могло не стать настоящей социальной революцией.

ПОЛИС, УЧАСТИЕ И ПОЛИТИКА

Греческая держава была не только торговым, но и урбанистическим образованием, состоящим из многих десятков свободных, самоуправляемых городов-государств – совершенно уникальный децентрализованный подход к управлению. Для организации этого нового типа общества сформировалась новая концепция: полис. К VI веку до н. э., после правления в Афинах законодателя-реформатора Солона, полис окончательно утвердился как основа всей греческой цивилизации. Он стал гражданским, социальным, экономическим, военным и политическим краеугольным камнем Древней Греции, а правила полиса регламентировали права и обязанности его граждан⁶⁹.

Полис держался на участии людей в его жизни. Активный гражданин обладал свободой как в коммерческой деятельности, так и в политике и мышлении. Торговле помогала судебная система, политика опиралась на демократию, а независимая мысль постоянно подпитывалась философскими изысканиями. В целом экономикой управлял рынок, использующий деньги. Греческая цивилизация была городской по своей сути, а деньги играли ключевую роль в упорядочивании сложностей городской жизни.

Конечно, греки, как и все горожане, смотрели на других свысока. Поэт Фокилид из Милета, сравнивая греческие города-государства с другими древними поселениями, утверждал, что «маленький, но хорошо управляемый город на бесплодной скале лучше безумной Ниневии» (Ниневия – гигантская столица Ассирийского государства)⁷⁰. Греческие торговые города лепились по побережьям Средиземного, Эгейского и Черного морей; Платон сравнил их с лягушками вокруг болота⁷¹,.

Сердце каждого греческого города – будь то Афины, Пергам или Массалия⁷² – агора, рыночная площадь. Этот кипучий центр торговли, представлений, флирта, измен, идей, агитации, выпивки и еды был организован деньгами и вокруг денег. Сюда приходили, чтобы покупать, учиться, болтать, вдыхать запахи, слышать звуки и ощущать пульс города. Благодаря монетам повысилась эффективность всех видов торговли на агоре, а более мелкие номиналы расширяли количество людей, способных на сделки: за мелкую монетку вы могли купить чашу вина.

Однако рынки были не только сугубо практичными местами, где процветала лишь торговля. На агоре собирались поэты и философы. Поэт Эвбул дает нам представление об афинской агоре площадью 34 акра⁷³:

Все вместе ведь товары продавать начнем

В Афинах: смоквы, яблоки…

– Глашатаев.

– И репы, груши, виноград…

– Свидетелей.

– Горох и розы, соты, мушмулу…

– Суды.

– И молочко коровье новотельное, Ирис и мирты, потроха, молозиво…

– Для жеребьевки урны.

– И ягняточек…

– Законы, приговоры и судейские Клепсидры⁷⁴,⁷⁵.

Жизнь улиц – вот бьющееся сердце греческих городов. Там не было широких бульваров для процессий, религиозных церемоний или военных парадов; центр греческого города – это путаница улочек, наполненных суетящимися людьми. Сократ часто гулял в афинском районе Керамик – неблагополучной части города, где случалось всякое. Молодой философ вел разговоры (и возможно, не ограничивался ими) с блудницами, игроками и выпивохами из таверн. Он выслушивал их рассказы, узнавал мнения и вникал в тяготы, впитывая опыт приезжих, ловкачей и мечтателей, а затем шел на агору, где расспрашивал людей об их взглядах, разрабатывая свой знаменитый метод⁷⁶.

Греческий ум занимался не только торговлей, логикой и философией; он породил великие инновации в механике. Греки классического периода – не только романтики, но и практики. Их оживленная экономика перенимала и совершенствовала идеи со всего торгового мира, что привело к появлению таких промышленных новшеств, как поршень, механизмы, винты, водяная мельница, шкив и кран для разгрузки кораблей в Пирее. Будучи коммерсантами, греки были заинтересованы в низких налогах. Трудно торговать, если налоги взвинчены до небес: чтобы работать на рынке, требуется оставить себе как можно больше товара для продажи.

Афинский политик Солон, правивший в конце VII века до н. э., рассматривал высокие налоги как форму «порабощения». Он действительно взимал налоги со своих граждан, но создал амортизационный фонд (почти государственный резерв), куда шли сборы; из этого фонда греки брали деньги на войну и другие коллективные проекты. К V веку до н. э. налоговая ставка в Афинах не превышала 8 %. Сравните с Египтом, где крестьяне отдавали в виде налогов до 1/2 урожая зерна и 1/6 урожая виноградников, а ремесленники – от 1/4 до 1/3 своих изделий, в результате чего основная масса излишков скапливалась в руках фараона⁷⁷. У греков все было иначе. Вследствие низкого налогообложения у них оставалось больше товаров на продажу, а вместо них они получали маленькие серебряные диски с изображениями совы. В этом смысле новая денежная система являлась более демократичной.

УМНОЖИТЕЛЬ ДЕНЕГ

Изначально монеты чеканились для платы солдатам. До появления современных социально ориентированных государств подавляющая часть государственных расходов приходилась на армию, и основными бенефициарами были войска и производители оружия – древняя форма военно-промышленного комплекса. Нумизматические данные свидетельствуют об активном обращении монет во время боевых действий. Например, один всплеск чеканки новых монет пришелся на время завоеваний Александра Македонского и Пунических войн⁷⁸, а пик выпуска на афинском монетном дворе совпал с Пелопоннесской войной. Воины, вооруженные монетами, стали послами торговли. Наемники и другие солдаты приносили с войны деньги и обменивали их на товары, увеличивая тем самым локальную денежную массу и создавая спрос на товары.

Монеты объединяли разные места и рассеянные народы, соединяя конкурирующие государства и регионы; такая торговля расширяла экономические горизонты и создавала богатство. Монеты также укоренились в религиозных и культурных обрядах, например, в популярном ритуале подношения монеты при обращении к оракулу Гермеса в городе Фары – даже античные предсказатели нуждались в оплате. Привязав монеты к религии в качестве подношения богам, суеверие – как ни парадоксально – раздвинуло использование монет далеко за пределы сферы торговли.

Чеканка монет отражает экономический и культурный подъем греческой цивилизации. Хотя Афины пришли в упадок около 200 года до н. э., порожденный ими средиземноморский мир оставался греческим. На этом же языке шла торговля, так что он стал для множества людей вторым языком (наподобие современного английского). Примерно с 300 года до н. э. и до времен Христа мир прошел через трехвековой период стабильного экономического роста. Если мы добавим сюда еще одного крупного производителя монет – Римское государство, то получится 500-летний период развития (с 300 года до н. э. по 200 год н. э.), когда век монет совпадает с устойчивой экономической динамикой, никогда ранее не наблюдавшейся⁷⁹.

Такую связь между сложным, интеллектуально пытливым и культурно насыщенным золотым веком греко-римской цивилизации и развитием денежных отношений трудно приписать простой случайности. Развитие технологии «снизу вверх» позволило рынку бросить вызов старой экономике, управляемой «сверху вниз», дало толчок торговле и повысило уровень жизни на значительной части античного мира. Археологические и научные данные – от роста загрязнения атмосферы свинцом и медью и числа затонувших кораблей, свидетельствующих о торговле, до увеличения среднего размера домов и останков человеческих скелетов – говорят об одновременности монетизации и экономического роста⁸⁰. Когда общество начинает меняться, меняется и то, во что оно верит, – например, религии.

ДЕНЬГИ И НОВАЯ РЕЛИГИЯ

Почему христианство с его радикальной идеей, что первые станут последними, а последние – первыми⁸¹, появилось именно тогда и именно там, где это произошло? Предыдущие религии превозносили сверхчеловеческие способности сильных, а христианство возвышало слабых.

Домонетный мир отличался жесткими кастовыми системами, а серебряные монеты сулили привлекательную возможность социальной мобильности – пусть и весьма отдаленную. Если ты – умный человек, который упорно трудится, то при везении ты можешь продвинуться по социальной лестнице. Но из этого следовало и обратное: если в этой новой денежной экономике ты не выиграл, а проиграл, то не зависело ли это в какой-то степени от тебя самого? Такая возможность порождала новые философские и экзистенциальные вопросы. Доденежный способ организации общества представлял собой исключительно кастовую систему: ты беден, потому что родился бедным, такую судьбу тебе отмерили боги, и твоей вины тут нет. Возможно, в этом имелся некий элемент утешения.

Греческий язык отвечал не только за торговлю: он был еще и языком идей в этом многонациональном регионе Восточного Средиземноморья. По мере того как эти люди осваивали новую систему ценностей, выстроенную вокруг денег, некоторые из них начали склоняться к противоположной философии. На рынках городов и деревень – тех самых мест, где использовались деньги, – начала распространяться новая религия. Эта новая религия полностью противоречила этике старых богов: она возвеличивала бедность и проповедовала прощение, щедрость и смирение. Вспомните выражения «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»⁸² и «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие»⁸³. Ничего удивительного, что в этом новом коммерческом мире воображение людей начинает захватывать обещание спасения в следующей жизни для тех, кто проиграл в денежной экономике.

Поставив неравенство в центр своего послания, христианство вписало свои идеи в социальный контекст того времени. Эту религию, зародившуюся в эпоху, когда по всему региону распространялась рыночная экономика, часто (даже сегодня) рассматривают как противовес опасностям денег. Христианство давало поистине радикальные обещания. Оно возникло после нескольких веков экономического роста, материализма, расцвета торговли и денежных отношений. Оно противопоставило себя деньгам в текстах, ставших одним из величайших нарративов для западного мира, и один из самых стойких образов здесь – предательство Иуды за тридцать сребреников. Может быть, христианство отчасти возникло как реакция на разрушительное воздействие монеты?

5. Империя кредита

ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО

В течение десятилетий после смерти радикального проповедника Иисуса Христа его грекоязычные ученики ходили по городам и распространяли новые идеи о морали и деньгах, смирении и самоотверженности. Но в 79 году жители Помпей не услышали эти призывы к кротости, воздержанию и самопожертвованию. А если и услышали, пока бездельничали в общественной бане, то не обратили внимания.

Подобно тому, как элита Манхэттена перебирается летом в Хэмптонс⁸⁴, богатые римляне спасались от городской жары на побережье. Как и сегодня, Неаполитанский залив, Амальфи и Сорренто являлись излюбленным местом проживания сенаторов, военачальников, влиятельных политиков, знаменитых поваров, цирюльников, мастеров маникюра; здесь бывал даже император. Идеальное место для наблюдения за людьми: пиры и праздники, выпивка и хорошая еда, конкубины и молодые патриции, возлежащие на солнце. Таверны Помпей в середине лета гудели сплетнями и слухами. Для римской знати помпейский август объединял в летнем крещендо пиры, весенние каникулы, Марди Гра⁸⁵ и Хеллоуин. Как правило, в середине месяца средиземноморская погода меняется: жара конца июля и начала августа сменяется проливными дождями, которые увлажняют почву и приносят в последние недели августа духоту и липкий зной. Идеально для разгула. И по сей день итальянцы все еще называют 15 августа словом Феррагосто, которое восходит к Feriae Augusti – празднику императора Августа.

К счастью для нас, летом 79 года среди людей, приехавших на взморье, оказался Плиний Младший, государственный деятель и литератор, благодаря которому обрели конкретность многие наши представления о римской жизни. Утром 24 августа после затянувшихся пиров патриции жадно пили свежую воду, подкисленную лимонами и апельсинами, ели финики и фиги, потягивались, зевали, вспоминая прошедшую ночь и предвкушая грядущую. Пока они болтали и приходили в себя с похмелья, их мир внезапно разрушило извержение Везувия. Жители в страхе разбегались во все стороны. Небо почернело от едкого сернистого дыма. Кашляя и задыхаясь, люди с ужасом наблюдали из своих роскошных вилл, расположенных вокруг залива, как шумные торговые города Помпеи и Геркуланум исчезли, погребенные в горячем саркофаге.

Спустя несколько дней, когда грязный дым рассеялся, открылась необыкновенная картина. Все было спокойно. Должно быть, тишина снегоподобного пыльного одеяла вызывала глубокую тревогу после жестокости взрыва, сорвавшего вершину Везувия и выпустившего расплавленные породы и лаву из недр земли в яркое неаполитанское небо. Солнце скрыто, а с потемневших небес мягко падают хлопья теплой пыли. Неужели боги заметают следы, скрывая преступление века и притворяясь, что это был лишь дурной сон? Снегоподобный пепел мягко укрывал Помпеи, Геркуланум и – как, должно быть, чудилось свидетелям извержения – всю Вселенную.

Толстый слой вулканического пепла покрыл оба города – перевалочные пункты для торговли. Мир двинулся дальше и со временем забыл об этих местах. Калийные удобрения из пепла сгоревших деревьев создали идеальные условия для сельского хозяйства. Постепенно зеленеющие поля и пастбища вокруг залива скрыли тайну. В 1860 году группа археологов под руководством Джузеппе Фиорелли проводила раскопки у основания спавшего в тот момент вулкана и обнаружила целый микромир экономической деятельности, спрятанный под слоем пепла⁸⁶,. Осторожно соскабливая застывшую лаву, Фиорелли и его сотрудники знакомились с миром своих предков. Роскошные виллы, помпезные статуи, ристалища для гладиаторов, изысканные мозаики, мельницы для зерна, публичные дома, бани, театры, гимнасий (помещение для занятий гимнастикой), даже миски с остатками супа – археологам открывался погребенный город, наполненный энергией и экономической жизнеспособностью. Помпеи дают нам возможность непосредственно ознакомиться с экономической и социальной жизнью римлян: где они ели, как общались, как тратили деньги, с кем они их тратили, куда путешествовали и как голосовали.

Руины этого некогда оживленного портового города демонстрируют нам, чего достигла экономическая империя, поставившая деньги в центр повседневной жизни. Мозаики в прихожих античных домов гласят «lucrum gaudium» («Прибыль – вот радость») и «salve lucrum» («Привет, прибыль!»)⁸⁷. Римлянам было присуще умение извлекать выгоду, создавать что-то из ничего. Этот торговый город оказался слишком велик для своей локальной экономики. Помпеи стали миниатюрной версией Рима: Рим, как и Афины, не мог прокормить себя сам и зависел от торговли, которая стимулировала другие города выращивать для него пшеницу.

Относительно скудная местность около Помпей мало что могла предложить с точки зрения сельского хозяйства, за исключением виноградарства и цветоводства, и процветание городу принесла торговля. Археологические находки показывают, насколько далеко могли зайти помпейцы в поисках коммерческих возможностей. При раскопках 1860 года на одном из скелетов обнаружилось золотое ожерелье с грубо обработанными изумрудами, которые можно найти только в Египте. Там же обнаружили два скелета африканского происхождения и индийскую статуэтку из слоновой кости. Дядя Плиния Младшего, Плиний Старший, за несколько десятилетий до этого высказал опасения, что Индия выкачивает римское золото⁸⁸. Тщеславные римляне, одержимые лучшими индийскими драгоценностями, шелками и муслином, создали огромный дефицит в торговле с Индией, который покрывался за счет золота. Плиний считал подобное расточительство сумасбродством. Найденные в Помпеях многочисленные монеты из Эбусуса⁸⁹ и Массалии из Западного Средиземноморья не оставляют сомнений: местные жители вели торговлю со всем миром, покупали, продавали, торговались и проворачивали сделки⁹⁰.

COM MERX

Жители Помпей поклонялись прибыли, представленной их любимым божеством. По всему городу на великолепных мозаиках и фресках можно увидеть повторяющееся изображение бога с крылышками и мешком с монетами. Меркурий изображен на 19 из 29 обнаруженных расписных фасадов торговых зданий⁹¹. Впечатляющее святилище, посвященное Меркурию, украшало центральный продовольственный рынок, словно наблюдая за этой ареной торгового обмена. Помпейцы высоко ценили его – но не за мастерство в метании молний или за иные качества олимпийских богов; они молились и приносили ему жертвы, потому что он был богом торговли – переговорщиком, продавцом, надежным партнером, а также трикстером, заимодателем и организатором сделок. Слово mercury в английском языке также означает ртуть – единственный металл, который остается жидким при комнатной температуре, изменчивый, вечно меняющийся, не застывающий и не статичный, всегда готовый принять новую форму. Меркурий и его главный инструмент – деньги – обходят преграды посредством торговли, переговоров и компромиссов.

Не стоит забывать, что именно римляне дали нам выражение: «Бани, вино и секс разрушают наши тела, но бани, вино и секс и составляют жизнь»⁹²,. Для всего этого требуются деньги. Быстро соображающий Меркурий, вооруженный хитростью и острым умом, а также технологией – деньгами, – царил на рынках и в лавках Помпей. Простые граждане понимали преобразующую силу торговли. По сути, современное слово «коммерция» восходит к римскому выражению «com Merx» («с Меркурием»): с помощью Меркурия римляне преображали себя и свою империю.

Римляне разбирались в финансах и ускорили развитие своей империи, внедрив кредиты – деньги в форме обещания. В виде кредита капитал стекался из регионов в центр, откуда возвращался в оборот в различных финансовых обличьях. У римлян имелись банки и банкиры (менсарии или менялы), компании, договоры страхования, долевые участия, спекуляции и правовая система, подкреплявшая договоры. Они использовали долгосрочные кредиты и долговые обязательства для финансирования, частные корпорации и множество других инструментов. В основе этой финансовой архитектуры лежал кредит. Кредит требует глубокого понимания изменчивой природы денег, которые, подобно римскому богу Меркурию, могут быть одновременно и организатором сделок, и трикстером – всегда в движении, никогда не стоят на месте и редко оставляют следы.

PECUNIA NON OLET

На аверсе своих монет Веспасиан, удивительно похожий на Элтона Джона, выглядит как типичный римский сановник средних лет. На реверсе изображен скорбный символ недавно завоеванной Иудеи: женщина, сидящая под пальмой. Иудеи досаждали римлянам в Галилее: восставали и не платили дань. Около 70 года после нескольких лет стычек и проблем с покорением этой провинции Веспасиан – на тот момент римский военачальник – атаковал Иерусалим⁹³, направив туда свои лучшие войска – легионеров, которым он платил монетами, обеспеченными ценнейшим товаром – солью. Современное английское слово salary («зарплата») этимологически восходит к латинскому слову sal («соль»). Веспасиан взялся за дело всерьез.

После победы, которая позволила ему взойти на трон, Веспасиан незамедлительно отчеканил новые монеты с недвусмысленным посланием другим неспокойным регионам: в случае бунтов вы закончите как дерзкие иудеи, запечатленные на монетах: им позволено жить под пальмами на родине, но как рабам, а не как свободному народу. При римлянах монеты служили не только деньгами, но и средством пропаганды, напоминавшим миллионам подданных, кто здесь главный.

Теперь империя простиралась от Сирии до Йорка, от Кельна до Тира. Люди перемещались и торговали друг с другом, опираясь на римское право, технологии и деньги, продавая пряности, шелка и драгоценности с востока, рабов и шерсть с запада, меха с севера, соль и золото с юга, и все эти товары оплачивались римскими монетами. Рим, следуя примеру греков, стал одной из самых монетизированных держав, которые когда-либо видел мир, – отчасти благодаря тратящим деньги легионерам: единая имперская валюта связала огромную территорию, объединив разрозненные культуры, религии и языки. Недавний анализ ДНК скелетов четырех жителей Лондона времен Веспасиана показал, что двое из них имели североафриканское происхождение, один – средиземноморское и только один оказался настоящим британцем.

Когда Веспасиан не играл мускулами, он занимался строительством. Император строил с размахом, поскольку понимал весь символизм монументальных общественных сооружений – они могли одновременно радовать местных жителей и демонстрировать всем иностранцам могущество Рима. Вечный город должен был стать центром мира, местом самых больших театров, самых толстых городских стен, самых широких улиц, самого динамичного форума, самых роскошных бань, самого красивого ипподрома для колесниц и, конечно, самого главного – лучших развлечений и игр (для них Веспасиан начал возводить Колизей). Ни один другой город не мог затмить Рим.

Стремительное расширение Рима требовало финансовых ресурсов. И здесь Веспасиан проявил себя как налоговый стратег. В казне вечно не хватало денег. Их нехватка могла стать фатальной для императора, и поэтому грамотное налоговое планирование давало возможность продлить срок его правления. Веспасиан понимал, что один неверный шаг – и он уже не жилец. Постигнув важнейший принцип управления экономикой – наличие широкой налоговой базы, правитель решил, что не стоит складывать все яйца в одну корзину, и выбрал разумный подход: лучше невысокие налоги на большое количество вещей, чем высокие налоги на малое количество. Веспасиан раскинул сеть пошире.

Помимо того что римляне с восторгом наблюдали, как львы терзали христиан, они имели и другие причуды – в частности, использовали мочу для чистки зубов и одежды. Из мочи можно добыть аммиак, а как узнает любой человек, возжелавший в XXI веке изучить состав «Туалетного утенка», одним из основных средств для чистки унитазов является нитрат аммония⁹⁴. Аммиак удаляет пятна, придавая поверхности сияющую белизну. Как знала любая римская хозяйка, некоторое количество мочи очищает тогу, на которую вчера вечером пролилось вино⁹⁵. Кроме того, римляне чистили зубы составом из мочи и воды. Вы можете подумать, что увлечение блестящими белыми зубами присуще только работникам убыточных американских компаний (чем ниже падает цена акций, тем белее зубы), но и римские щеголи пытались замаскировать процесс старения с помощью отбеливания зубов.

Моча ценилась столь высоко, что в гигантских общественных уборных Рима ее собирали особые люди. Римляне издавна строили общественные туалеты, и эти сооружения не хуже акведуков, снабжавших города пресной водой, свидетельствуют о знании гидравлики. Веспасиан, поборник расширения налоговой базы, увидел возможность обложить мочу налогом и ввел плату за нее, то есть существовали не только сборщики мочи, но и специалисты, взимавшие налог со сборщиков мочи. Чем не подтверждение, что каждая проблема несет в себе решение?

Веспасиан не был аристократом: этот военачальник воспользовался хаосом в конце правления династии Юлиев-Клавдиев⁹⁶. Основанная им династия Флавиев не отличалась знатностью – ведь Веспасиан являлся простым военным. Возможно, его сноровка в обращении с деньгами и налогами проистекала именно из того факта, что он не принадлежал к аристократии. Он лучше напыщенных патрициев понимал, как деньги покупают влияние и власть, особенно если ты не получил их по праву рождения. Однако методы Веспасиана нравились не всем. Сын Веспасиана Тит, которому предстояло унаследовать трон после смерти императора, считал себя эстетом: он был рад тратить деньги отца, но с высокомерием относился к их происхождению.

Обложение налогом мочи оскорбляло его чувства. Тит говорил от имени других аристократов, которые разделяли его отвращение: ведь Риму не подобает взимать такой налог. Как можно брать деньги из такого источника? Неужели, когда дело доходит до com Merx, допустимо все? И по сей день отличительным признаком аристократов является презрение к коммерции. Никто лучше истинной элиты не изображает отвращение к деньгам. Особенно когда у этих людей денег недостаточно. Цицерон в своем труде «Об обязанностях» пишет: «Но торговлю, если она незначительна, надо считать грязным делом… Из всех занятий, приносящих некоторый доход, сельское хозяйство – наилучшее, самое благодарное, самое приятное, наиболее достойное человека»⁹⁷,.

Под таким снобизмом скрывается страх: страх захвата власти. Деньги – это взрывная энергия, и один из самых революционных ее атрибутов – способность поднимать по социальной лестнице. Сильные мира сего понимают это и боятся. Частные клубы, братства выпускников и прочие закрытые сообщества используются именно для того, чтобы поднять этот сословный мост перед разбогатевшими выскочками. Чтобы оградить наследственную элиту от нуворишей, старой римской гвардии, встревоженной напором новых денег легионеров и провинциалов, понадобилось возводить барьеры утонченности (манеры, культура и так далее). Когда дело дошло до вульгарной коммерции, издевательски победила моча.

Веспасиан, император-солдат, видел презрение аристократов, наслаждался им и отвечал таким же пренебрежением, парировав снобизм сына фразой: «Pecunia non olet» – «Деньги не пахнут». Веспасиан понимал и принимал мимолетную природу денег, их текучесть, бесследность. Деньги эфемерны, и римлянам это нравилось. Именно осознание абстрактности, текучести и перемещаемости денег позволило создать одну из величайших инноваций Рима. Пытаясь освободиться от диктата монет (мешала ограниченная доступность золота и серебра), изобретательные римляне усовершенствовали один из самых мощных аспектов денег – кредит. Хотя кредит изобрели не римляне (как мы видели, уже шумеры брали и давали взаймы), римские инновации вывели его на новый уровень.

ПРЕВРАЩЕНИЕ ЗАВОЕВАНИЙ В КРЕДИТ

По мере того как все больше провинций подпадало под власть Рима и римских легионов, увеличивалась база налогообложения. Рабство снижало себестоимость урожаев, одновременно увеличивая прибыль римских экспроприаторов земли и капитала. Такие излишки давали доход, который служил источником римского кредита. Любой кредит требует дохода для возврата основной суммы долга; у римлян этот доход поступал из карманов подданных.

Представьте, что римляне обложили налогами какую-нибудь богатую провинцию – например, Сирию, где имелись торговцы, купцы, ремесленники высочайшего класса, оживленные города и развитое сельское хозяйство. Право взимать налоги в богатой Сирии – невероятно доходный актив – продали на Римском форуме своего рода частной корпорации. Аристократы – владельцы этой корпорации, которых называли публиканы, в свою очередь, продавали права более мелким римским инвесторам (процесс, весьма напоминающий современную приватизацию), тем самым увязывая богатство граждан с военной мощью армии и интересами знати. Пока существовал поток доходов из регионов, различные классы римлян имели доступ к кредитной сети, так что многие жители страны обладали долей в этом имперском проекте⁹⁸. Люди платили, чтобы купить долю потока доходов на вечные времена; корпорация могла увеличить этот поток практически без учета мнения налогоплательщиков. Мы располагаем многочисленными подтверждениями того, как эти алчные сборщики налогов обирали провинции, получив права на такой откуп от руководства компании.

Доли в этих компаниях принадлежали широкому кругу лиц, и их стоимость при торговле на форуме постоянно менялась: ими манипулировали с помощью спекуляций и слухов о судьбе армии в провинциях. Рим был приватизированной державой, и уже во II веке до н. э. писатель Полибий отмечал, что практически все слои римского общества так или иначе были вовлечены в кредитование и игры с долями.

В самом деле, многие работы во всей Италии, перечислить которые было бы нелегко, по управлению и сооружению общественных зданий, а также многие реки, гавани, сады, прииски, земли, короче, все, что находится во власти римлян, отдается цензорами на откуп. Все поименованное здесь находится в ведении народа, и, можно сказать, почти все граждане причастны к откупам и к получаемым через них выгодам⁹⁹,¹⁰⁰.

Появились инвестиционные общества и клубы, где инвесторы объединяли свои средства для покупки долей, что позволило приобщиться к праву собственности даже низшим слоям сословия всадников и дальше. Лояльность плебса обеспечивалась политикой хлеба и зрелищ (субсидируемая или бесплатная пшеница и бесплатные развлечения в Колизее) за счет награбленного в регионах, в то время как аристократия и торговцы получали «долю прибыли» в империи благодаря постоянному потоку доходов, поступавших непосредственно от несчастных налогоплательщиков из провинций. Таким образом, этот экспансионистский имперский проект оплачивал «социальное государство» для низов, в то время как верхи, располагая достаточными кредитами, жили припеваючи. Естественно, римскую денежную машину питали не только провинции: примерно треть жителей Рима были рабами, и их эксплуатируемый труд тоже обогащал Рим.

Подобная кредитная система породила римский класс «рантье», которые достигли своего положения не только благодаря финансовым операциям, но и – что крайне важно – благодаря политическим связям. Современный аналог, который поможет вам представить отношения между римскими финансами и политикой, – это Россия, где олигархи то попадают в фавор, то выходят из него. Римляне практиковали получение монопольного права на извлечение ценностей из недр или изъятие их у других людей.

Поскольку путь к богатству для граждан Рима давали государственные заказы и принудительное взимание налогов, то появился колоссальный (и весьма соблазнительный) простор для коррупции и мздоимства. В такой лихорадочной обстановке возникали официальные компании для финансирования общественных работ – например, строительства платных дорог и виадуков, приносивших доход владельцам. Хотя эти выдающиеся инженерные сооружения были в определенной степени прибыльными, главным источником дохода оставался сбор налогов, который обретал повышенную привлекательность благодаря помощи лояльных легионеров, скучающих вдали от дома и готовых сражаться за свою зарплату. Стоит ли удивляться, что при такой системе финансовых стимулов римские легионы шагали все дальше и дальше, отодвигая границы империи от Вечного города? Империей правили деньги и кредиты.

В период расширения империи базовая модель – капитализм, основанный на официальных разрешениях, удобные кредиты, массовое вовлечение и повсеместные взятки – связала политику и деньги так тесно, как никогда ранее. С нынешней точки зрения финансовая система Древнего Рима кажется удивительно знакомой. Мы склонны считать кредитные кризисы порождением нашего времени, однако кредитный цикл в те времена был таким же неумолимым, как и сейчас. Широкое использование кредита сделало римскую политику и общество уязвимыми к капризам этого нового и непредсказуемого внутреннего врага, кредитного цикла с его главным героем – спекулянтом¹⁰¹.

ПЕРВЫЙ КРЕДИТНЫЙ КРИЗИС В МИРЕ

В 31 году император Тиберий из династии Юлиев-Клавдиев несколько отошел от дел, отправившись на остров Капри. Правитель был сторонником консолидации и предпочитал дипломатию войне. Благодаря умелому управлению казной и царящему миру деньги активно потекли в Рим, и процентные ставки упали. Мир – залог уверенности: люди забывают о невзгодах, и кредитные рынки, как правило, остаются стабильными, а тучки на горизонте едва заметны. Все финансовые кризисы следуют за периодом очень низких процентных ставок.

Уединение Тиберия нарушили новости о предполагаемом перевороте, возглавляемом молодым претендентом¹⁰² по имени Сеян, которого поддерживало большое количество сенаторов и аристократов: когда на кону стоят такие деньги, при перевороте весьма выгодно занять правильную сторону. Однако семейство Клавдиев не оказалось бы на вершине власти, не овладев некоторыми уловками. Собирая сведения, проницательный и безжалостный Тиберий манипулировал честолюбивым консулом, заставляя разоблачить себя. Как только император и его шпионы выяснили, кто из бывших союзников может встать на сторону конкурента, Тиберий сделал свой ход. Сеяна приговорили к смерти, арестовали и других участников заговора из числа сенаторов и патрициев. Чтобы продемонстрировать, кто в доме хозяин, Тиберий насадил окровавленные головы заговорщиков на колья, торчащие из Тибра. Прогуливаясь вечером по берегу реки в городе, сотрясаемом волнениями и бунтами, горожане видели воочию, что может произойти, если поставить на форуме не на ту лошадь.

Потрясенный количеством сенаторов, готовых на предательство, Тиберий ударил по самому больному для них месту – карманам. Кредитная империя переживала бум на рынке недвижимости, казна была полна, а низкие процентные ставки взвинтили цены на землю. Римская экономика, опирающаяся на кредиты, процветала. И нигде эти богатства не оседали так активно, как в сенате. Согласно историку Тациту, к 33 году подавляющее большинство сенаторов занималось ростовщичеством: они использовали свои связи для получения денег в городе под низкие проценты, а затем ссужали их по всей Италии и в провинциях по драконовским ставкам, получая огромные прибыли.

Осознав, сколь сильно предательский сенаторский класс погряз в долгах и земельных спекуляциях, Тиберий постановил, что определенная доля от общего дохода сенаторов должна приходиться на их итальянские владения; это вынудило их продавать спекулятивные участки в провинциях, чтобы получить деньги. Такой резкий выброс земли на рынок в сжатые сроки привел к падению цен на нее, однако долги, в которые сенаторы влезли ради покупки участков, никуда не делись. Их балансы рухнули. В то же время банки, которые до последнего времени выдавали кредиты, начали требовать возврат средств. Объем доступных средств мгновенно сжался, поскольку богатые римляне, владевшие золотом и серебром, припрятали драгоценные металлы.

Пусть кредитный кризис, организованный Тиберием, произошел еще 2000 лет назад, однако за прошедшие столетия поведение людей в финансовых вопросах не сильно изменилось. Мы наблюдали нечто подобное во время Великой депрессии. После того как в 1929 году фондовый рынок рухнул, пузырь лопнул, и в результате паники цены на землю и другие активы обвалились. Встревоженные люди запасали золото, осознавая, что оно является хорошим средством сбережения. Однако чем больше они накапливали, тем выше поднималась цена на золото, и система теряла ликвидность. То же самое произошло в Риме времен Тиберия почти на два тысячелетия ранее. Кризис ликвидности быстро перерос в кризис банкротства, что усилило тревогу и страх. Риму требовались золото и серебро, но люди их припрятали. Ликвидность, быстрый источник кредитных средств, основанный на доверии и необходимый для смазки финансового двигателя, исчезла. Рим столкнулся с кризисом.

КРЕДИТОР ПОСЛЕДНЕЙ ИНСТАНЦИИ

Когда дела идут наперекосяк и цены начинают падать, должники вынуждены продавать хорошие активы, чтобы расплатиться по долгам по плохим активам. Римляне вынужденно избавлялись от первоклассной собственности в Риме, на Капри или в Неаполе, чтобы компенсировать свои безрассудные инвестиции, например, в Сирии или Египте. Таким образом, обвал стоимости земли в провинциях потянул за собой падение стоимости престижных участков в Италии. Как и в случае с кризисом субстандартного кредитования в 2008 году¹⁰³, рынок в Риме 33 года отличался такой же уязвимостью, поскольку все тесно переплеталось: новые кредиты для спекуляций выдавались под залог, в качестве которого, как правило, выступала вилла в Риме или в окрестностях города. Каждый рухнувший баланс тянул за собой другой – как это происходит с людьми, связанными одной веревкой. Потерпели крах банки в крупных торговых городах – Тире и Александрии. Кредитный кризис уничтожил и репутацию, и богатство сенаторов.

После долгих раздумий Тиберий понял, что перегнул палку и что ситуация выходит из-под контроля. Он постоянно отслеживал настроения в городе и осознал, что, пытаясь преподать заговорщикам урок и показать сенаторам, кто в доме хозяин, он поставил под угрозу всю римскую кредитную систему, доказав, что сила, высвобождаемая деньгами в кредитном цикле, превосходит силу любого политика или правителя. Мы еще не раз увидим это в истории денег.

Тиберий сменил тактику. Как решают проблему нехватки денег? Влить деньги – и побольше. Согласно Тациту, император спас банки, вложив в кредитные рынки 100 миллионов сестерциев. В качестве компенсации император потребовал залог – земли стоимостью вдвое больше суммы этого займа. Рынок скорректировался. Тиберий стал «кредитором последней инстанции» – центральным банкиром античного мира. Влив деньги в римскую экономику в качестве количественного смягчения, он создал методичку для Бена Бернанке, председателя Федеральной резервной системы США во время кризиса 2008 года. Но в отличие от ФРС, которая в 2008 году помогала «безвозмездно»¹⁰⁴, Тиберий использовал свой контроль над монетным двором, чтобы забрать залог, вдвое превышавший объем всех выданных им кредитов. Редко когда ликвидность обходилась дороже. Однако сенаторам было некуда деться. Отказ от условий императора разорил бы их, поэтому они отдавали свои земли с огромной скидкой, чтобы избежать долговой тюрьмы и позора финансового краха. Вмешательство Тиберия – это мастер-класс того, что могут – и должны – делать центральный банк и казначейство в условиях кредитного кризиса.

ДЕНЬГИ В РИМЕ ПОЗДНЕГО ВРЕМЕНИ

Кризис 33 года и управление кредитным циклом, к которому прибег Тиберий, показывают, как магический механизм кредита тесно увязывает деньги и власть. Кредитный цикл как дает, так и забирает. Переход от монет к кредитам позволил Риму расширить империю, но в то же время сделал ее финансово уязвимой. В условиях системы кредитования бумы и спады происходят чаще: они связаны с групповой психологией и маятником жадности и страха. Кредитный цикл оказывает мощное влияние на экономический и политический цикл. Энергия, высвобождаемая кредитом, взвинчивает цены на все и влияет на настроения в обществе, ведя к расходам, рискам и экономическому оживлению, спровоцированному доступностью кредита. Такие подъемы могут обернуться дорогостоящими ошибками, однако кипучая активность и оптимизм, вызванные кредитом, толкают вперед экономику (а в случае Рима – империю). Это движение – наглядное проявление действия денег. Без денег (выступающих в изменчивой форме кредита) экономическая экспансия, какой бы нестабильной она ни была, обращается вспять. Именно это и произошло впоследствии.

Рим построил кредитную империю, чтобы поддерживать масштабную межконтинентальную торговую систему. Но вне зависимости от того, насколько интегрированной и отлаженной была такая кредитная и правовая инфраструктура, основой римской денежной системы по-прежнему оставались монеты – золото и серебро. Основным источником серебра для Рима служили богатые рудники Иберии, но чем активнее римляне торговали, тем больше драгоценного металла требовалось, и поэтому, несмотря на их стремление к экспансии и разграблению сокровищ покоренных народов, на протяжении веков спрос на золото и серебро обгонял предложение. Впрочем, это не должно нас удивлять. Существует физический предел для запасов золота и серебра, однако экономика с процветающими торговыми сетями стремится к расширению, а верхний класс потребителей жаждет приобретать новые вещи, так что спрос на монеты в итоге превышает предложение. Вы не можете создать золото из ничего, хотя алхимики и пытались это сделать на протяжении целых столетий.

Этот дефицит можно восполнить кредитом, однако кредит работает эффективно, когда у людей сохраняется вера в деньги, в стоимость монет в их кармане. В конечном счете кредит порождает долги, а их необходимо погашать; их оплачивали монетами и собственностью, которая оценивалась и деноминировалась в основной валюте. Подобно тому, как в наши дни долги (какой бы запутанной ни была их структура) выражаются и погашаются в долларах, римские долги выражались и погашались в денариях. Стоит нарушить базовую ценность валюты, и вы уничтожите доверие ко всей системе. Во времена Тиберия ценность римских монет на 100 процентов определялась содержанием в них серебра. С течением веков ситуации суждено было измениться. Рим, покупавший вещи, столкнулся с проблемой: как продолжать расширять экономику империи при ограниченных запасах серебра, одновременно поддерживая ценность своих монет?

Когда денежная масса страны недостаточна для удовлетворения потребностей экономики, возможны три варианта действий. Первый – сохранять фиксированную денежную массу, то есть не выпускать новых монет. Однако это означает, что при росте торговли или производства, ведущем к увеличению количества товаров в обращении, цены на все, включая цену труда (зарплату), должны падать. Если в экономике есть долги, то снижение зарплат приведет к тому, что задолженности не удастся погасить. Чтобы выплатить тот же самый долг, людям придется работать все больше и больше, и это, очевидно, закончится дефолтами. Такой процесс в экономике называется долговой дефляцией. В 1930-х годах с долговой дефляцией столкнулись Соединенные Штаты, что продолжилось массовыми дефолтами, а рецессия перешла в депрессию.

Второй путь для страны, испытывающей нехватку серебра или золота, – получить недостающие драгоценные металлы с помощью торговли, займа или грабежа. Римляне и торговали, и брали взаймы, но в конечном счете подобное милитаристское общество всегда делает ставку на грабеж. Однако у римлян попросту закончились потенциальные места для завоевания, где существовали серебряные и золотые рудники.

Третий подход – какие-нибудь махинации. Государство может попытаться надурить население и прибегнуть к обману, испортив монету. Некоторое время это может сходить с рук, но затем обман раскрывается, и испорченные деньги приводят к гиперинфляции. Именно это случилось у римлян. Порча монеты означает, что государство меняет состав металла, из которого изготовлены монеты: монетный двор уменьшает количество серебра или золота и увеличивает долю более дешевых распространенных металлов (вроде меди). Нерон, правивший через несколько лет после Тиберия, не смог удержаться от порчи денег. Он счел, что сумеет обмануть население, а изъятое таким образом драгоценное золото пойдет на чеканку дополнительных монет лично для него. И, как мы увидим, несмотря на свою репутацию распутника, в деле порчи монеты Нерон был сущим младенцем по сравнению с теми, кто правил после него.

БЛЮЗ ПОРЧИ МОНЕТЫ

К 260 году, когда правил император Галлиен, содержание серебра в римских монетах сократилось на 60 % по сравнению с эпохой Тиберия. Поскольку обесценивание монеты на 60 % заняло двести лет, это вполне приемлемо: ведь экономика за этот период выросла гораздо больше, чем на 60 %. Однако ненормальным было то, что произошло с римскими деньгами за следующие восемь лет.

В III веке Рим столкнулся с несколькими серьезными кризисами, угрожавшими имперскому порядку, – как внутренними, так и внешними. Столетия существования единственной в мире сверхдержавы создавали у римлян впечатление незыблемости их государства, однако в системе, созданной Октавианом Августом (предшественником Тиберия и первым императором), появились трещины. Пока поддерживалась налоговая база, сытые солдаты получали плату, армия находилась под присмотром, защищенные границы отличались стабильностью, империя оставалась более или менее процветающей, единой и целостной державой. Однако в III веке на востоке возникла империя Сасанидов, и Рим впервые столкнулся с мощным государством, которое мог бы назвать равным себе. Примерно в то же время римская армия терпела сокрушительные поражения в Германии. Безопасность границ ослабела, впервые за 400 лет возникла угроза отступления империи, налоговая база начала сокращаться. Поскольку взимать налоги за границей стало труднее, выросли налоги внутри страны – там, где это было сделать проще. Тем временем Галлиен продолжал активно тратить деньги, расплачиваясь за эту щедрость постоянной порчей монеты; усиливалось ощущение, что империя лишилась опоры. Порча римских денег стала причиной ослабления империи или слабость империи привела к порче денег?

За восемь лет пребывания на троне¹⁰⁵ Галлиен умудрился снизить содержание серебра в монетах до 4 %. Они стремительно теряли свою ценность. Такое обесценивание денег указывает на разрушение римской налоговой системы, эффективность которой вошла в легенды. Если налоги исправно текут в государственную казну, то нет необходимости портить монету. Только когда налоги перестают поступать, когда у государства заканчиваются деньги, оно вынуждено портить деньги, чтобы избежать экономической стагнации. Само ускорение этого процесса при Галлиене свидетельствует о хаосе в управлении и подтверждает тот факт, что Рим терял власть в провинциях.

В отчаянии Галлиен ввел новую монету, предназначенную для замены старого обесценившегося денария. Предполагалось, что эта новая монета, получившая название антониниан¹⁰⁶, будет стоить два денария, но на самом деле она содержала гораздо меньше серебра, и возникшая гиперинфляция посеяла панику среди простых римлян. Кому они могли доверять? В конце концов в римских монетах осталось так мало металла и они были настолько хрупкими, что изображение императора приходилось чеканить только на одной стороне. В таких условиях денежного хаоса в 284 году к власти пришел новый правитель Диоклетиан – солдат из Далмации.

Подобное было возможно лишь в условиях полного развала государственных институтов, когда доверие к центральной власти Рима испарилось. Если экономика стабильна, процесс перехода власти от одного правителя к другому, как правило, носит упорядоченный характер. Когда же мир оказывается в состоянии неопределенности и изменчивости, возможность захватить власть появляется у разных людей. В разгар этой гиперинфляционной анархии свой ход сделал Диоклетиан – человек жесткий. Этот своего рода римский Гарри Трумэн двадцать лет пытался разобраться с римской денежной системой, необдуманно прибегая к таким мерам, как потолки цен и предельные процентные ставки. Возможно, его усилия и привели к снижению потребительских цен, однако последствия введения ограничений и потолков в тот период, когда инфляция была еще высока, а воспоминания о гиперинфляции свежи, подорвали хрупкий механизм кредитной системы.

Любая система кредитования основана на том, что у кредиторов есть стимул давать в долг, а у заемщиков – брать в долг, причем добровольно и по такой процентной ставке, которая приносит выгоду первым и не слишком обременительна для вторых. Исследователи отмечают, что примерно во времена Диоклетиана исчезают упоминания о депозитной банковской системе, которая некогда лежала в основе римских денег¹⁰⁷. Не привели ли попытки Диоклетиана восстановить порядок в денежных вопросах после ошибок Галлиена лишь к ухудшению ситуации? Например, император попробовал остановить хищническое кредитование и ограничил разрешенные процентные ставки величиной 12 %. Но если реальная инфляция в стране превышала 12 % процентов, то какой смысл выдавать займы? Поэтому кредитование практически сошло на нет, и это может объяснить тот факт, что в римских исторических источниках после 300 года исчезли упоминания о банковских депозитах. Неудивительно, что кредитная система не смогла восстановиться после такого периода гиперинфляции. К закату империи римские купцы выставляли друг другу счета не в деньгах, а в товарах: именно это происходит, когда люди напуганы инфляцией.

Вряд ли римские правители III века собирались разрушать государство с помощью инфляции. Но не было ли падение Рима результатом их действий? Эта тема вызывает огромный интерес, но единого мнения о причинах краха Западной Римской империи нет. Не так давно появился исчерпывающий обзор различных версий, где сообщается, что историки от Античности до наших дней предложили 210 различных объяснений¹⁰⁸. Мы не станем встревать в этот спор в нашей книге. Однако стоит задуматься, что именно деньги и кредит служили опорой Римской империи, приводя к поразительным финансовым новшествам, которые на протяжении сотен лет значительно укрепляли целостность и влияние Рима. Крах римской денежной системы и начало разрушения Западной Римской империи примерно совпадали по времени. Случайно ли?

Как и расширение, распад империи шел постепенно, но не был ли он спровоцирован гиперинфляцией и разрушением кредитной системы? Погубили ли Римскую империю деньги? Этого мы уже никогда не узнаем, но среди 210 различных версий, предложенных историками, смерть римской денежной системы, безусловно, занимает одно из первых мест.

II. Средневековые деньги

6. Сумерки феодальной экономики

ТЕМНЫЕ ВЕКА

Представьте, что сейчас X век н. э. и вы крестьянин где-то в Северо-Западной Европе. Вы не можете сказать, где именно вы живете, потому что никогда не видели карты и почти ничего не ведаете о мире за пределами своей деревушки. Все ваши познания связаны с сельским трудом. Ваша земля принадлежит местному барону, а он присягнул королю. Никто из ваших знакомых не умеет читать и писать, а считает только на пальцах. Вы предоставлены сами себе. У вас нет никаких приспособлений, и это, как мы увидим, составляет проблему.

Жизнь крестьянина на северо-западе Европы в начале X века весьма тяжела. Вы с трудом пытаетесь вырастить достаточно зерна, чтобы прокормить себя, а остаток приходится отдавать барону. Вы никогда не слышали о командно-административной экономике, но вы в ней живете. Ее можно назвать экономикой грабежа и разбоя. В феодальных обществах верхушка притесняла и грабила тех, кто стоял ниже в иерархии. Мы весьма далеко – свыше тринадцати веков – от греческого представления о человеке с активной гражданской позицией, живущего в своей республике. В этой части Европы цивилизация двинулась вспять. Возможно, жизнь лучше там, где больше солнца и меньше дождей, но вы не можете уехать. Ваш дом окружен непроходимыми страшными лесами. Неудивительно, что в сказках, которые вы рассказываете своим детям, сюжет вращается вокруг ужасов темного леса. Чтобы выжить, вы должны вкладывать в землю все, что у вас есть. Расчищенный вами участок земли (а эта работа требует больших усилий) постоянно затопляется. Приближается зима, а из-за неурожая, похоже, вам еще один год придется варить кору деревьев и просить милостыню – либо умереть от голода.

Небольшое утешение ждет в конце недели, когда вы с семьей тащитесь 10 миль до ближайшей приходской церкви. Там человек в специальной одежде и остроконечном капюшоне рассказывает притчи на непонятном вам языке. Но вам объяснили их суть: страдания в жизни – это нормально, потому что когда вы умрете, то попадете в рай. Ах да, за право попасть в рай эти люди в церкви просят десятину – так сказать, за гарантированный проход. Ваш наименее грязный и наименее попорченный урожай предназначается священнику. И за это вы должны быть еще и благодарны.

Не зря это время назвали Темными веками.

НЕТ ДЕНЕГ – НЕТ ПРОГРЕССА

С точки зрения экономического развития Европу того периода, который мы сейчас именуем ранним Средневековьем, можно разделить на четыре области. Самым развитым являлся юго-восточный (византийский) регион: там продолжали чеканить и активно использовать деньги. На втором месте находился юго-западный (иберийский) регион, граничивший с развитым исламским миром. Третье место занимал северо-восточный (варяжский) регион – по сути, земли викингов Балтики, плававших на юг по Волге и Днепру; эти реки связывали византийскую экономику с областью, богатой мехами и сырьем, – современными Россией и Украиной. Отставал северо-западный регион – область, где сегодня расположены Германия, Южная Швеция, Дания, Нидерланды, Северная Франция, Британия и Ирландия.

В раннем Средневековье монеты в Северо-Западной Европе чеканились нерегулярно, несмотря на богатые залежи серебра в Богемии¹⁰⁹. Серебряные и медные монеты исчезли примерно к концу VI века¹¹⁰, золотые монеты ходили все реже и реже. Как мы знаем из истории лидийцев, мелкие монеты и городская жизнь неотделимы друг от друга, поскольку отсутствие медной или серебряной мелочи затрудняет мелкую торговлю ремесленными товарами – то, что мы называем коммерцией. Неудивительно, что в эту эпоху городская жизнь в регионе дала обратный ход.

В отличие от Рима, который чеканил так много монет, что иссякли запасы металла, Северо-Западная Европа того времени вернулась в основном к бартерной экономике, где центральное место в хозяйственной деятельности занимал монастырь, а десятину выплачивали урожаем и животными. Исчезли все ремесленные изделия, кроме самых примитивных, а монастырь выступал одновременно и как центр теологии, и как центр торговли – в том виде, как она тогда существовала. Из-за проблем с торговлей мир стал меньше. Пришли в запустение великие римские торговые пути, связывавшие Лондон¹¹¹ с Марселем. А без движущей силы денег – монет и кредитов – оказались утрачены важнейшие ноу-хау. Люди перестали производить некоторые вещи. Например, исчезли из жизни повседневные разработки римлян – крашеная ткань, бетон, глазурованная керамика, акведуки (для питьевой воды и канализации), мощеные дороги, фрески, реалистичные скульптуры и портреты, бумага из папируса, туалеты со смывом, сложные мосты, винтовые прессы, гидравлические краны, сегментированные пластинчатые доспехи, кавалерийские седла, теплицы, маяки, масса изделий из стекла и серебра, опиум и скополамин в качестве обезболивающих, уксус в качестве антисептика, центральное отопление и хирургические инструменты¹¹².

Застопорился прогресс по целому ряду направлений – политический, экономический, культурный и социальный. В отсутствие активной чеканки монет маловероятно серьезное кредитование. Без кредита нет торговли, а без торговли какой может быть стимул к инновациям, не говоря уже о приобретении новых навыков? Сообщества оказались в изоляции, остались контакты только с ближайшими соседями. Мы склонны учиться у других людей и копировать их. Золотой век греко-римской цивилизации – это время беззастенчивого заимствования. Греки подражали лидийцам и финикийцам, те – египтянам и персам; римляне, в свою очередь, копировали греков и так далее. Этот процесс подпитывался торговыми сетями, по которым циркулировали не только деньги и товары, но и идеи и опыт. Антропологи называют это непрерывное приобретение знаний «коллективным разумом»; мы пользуемся этим глубоким источником уловок, обычаев и навыков, передаваемых и распространяемых из поколения в поколение, и обновляем их по мере развития. В раннем Средневековье этот итеративный процесс резко замедлился.

В Восточной Римской (Византийской) империи деньги и торговля продолжали процветать. Как мы увидим позже, то же самое было с культурными, научными и экономическими изысканиями. На Иберийском полуострове хозяйничали мусульмане, и этот сектор развивался благодаря связям с активно торгующим исламским миром. Постепенно прогрессировал и варяжский регион, соединенный торгово-культурными связями с богатой Византией. А вот жители Северо-Западной Европы прозябали среди глухих лесов. Этой области потребовалось время, чтобы наверстать упущенное, но когда это произошло, ее прогресс изменил мир.

СОБОРЫ

Новая Европа зародилась на рубеже тысячелетий – примерно в 1000 году. Начиная с XI века Северо-Западная Европа вступает в период экономических, финансовых, социальных и политических преобразований.

XI столетие – смутное время. До появления печатного слова документы – большая редкость. Когда письменных свидетельств недостаточно, любопытному наблюдателю может помочь архитектура¹¹³. Европейские готические соборы – это пирамиды Средневековья, и они рассказывают, что происходило с деньгами в то время. Христианские торжества по случаю первого тысячелетия после рождения Христа привели к всплеску религиозного чувства. Повсеместно распространялись рассказы о явлениях и мистических происшествиях. В течение последующих двух веков практически современники нашего забитого крестьянина возвели самые знаменитые соборы Европы – от Кентерберийского до Нотр-Дама. Как мы прошли путь от убожества и нищеты до этих построек?

Своими размерами и величественностью эти гигантские сооружения подчеркивают колоссальную власть церкви – института, занимавшего центральное место в феодальной экономике. Власть была сосредоточена в руках церкви и феодала, церковник и господин составляли двойную опору строя. Монахи и монастыри жили за счет десятины, взимаемой с местных крестьян, а также щедрых пожертвований от местных рыцарей, которые, в свою очередь, выжимали еще больше с бедных крестьян-арендаторов. Рыцари удерживали крестьян в повиновении силой, а церковь держала рыцарей в повиновении именем Бога; церковник и господин делили добычу, поддерживая друг друга в этом союзе по расчету. Но самое главное – подобная феодальная система обладала стабильностью. Размер экономики сохранялся неизменным. Новые мегасоборы свидетельствуют о качественном скачке в объеме средств, которые церковники собирали в виде десятины. Экономика, остававшаяся практически неизменной в течение тысячи лет, за столетие не просто выросла – она взорвалась. Этот подъем стал результатом одной революционной технологии, которая привела экономику в движение и дала толчок развитию новой денежной системы, превратившей Северо-Западную Европу в серьезную экономическую силу.

ПРИШЛИТЕ ПЛУГИ

В те времена все богатство по-прежнему обеспечивала земля. По оценкам, в период с 1000 по 1350 год площадь лесов в Центральной и Западной Европе сократилась примерно с 40,2 % территории до 18,6 %. Европа приступила к масштабной расчистке: леса выжигали или вырубали, а освободившиеся земли распахивали и обрабатывали. Подобная трансформация наводит на мысль о появлении какой-то революционной сельскохозяйственной технологии.

Чтобы земли Северо-Западной Европы стали пахотными, их требовалось рыхлить – а это сложно из-за глинистых тяжелых почв и дождливой погоды. На средиземноморском юге главной проблемой была нехватка воды; напротив, на севере ее было слишком много. Плуг, которым пользовался наш крестьянин, восходил к римской конструкции. Деревянный колесный римский плуг просто царапал поверхность земли, оставляя неглубокие борозды. Такие инструменты идеально подходили для условий Плодородного полумесяца, где почва сухая, а воды мало, однако в тяжелой глинистой почве Северной Европы эти хлипкие конструкции ломались. В результате местные жители обрабатывали лишь небольшие участки земли, оставляя практически всю территорию лесам. Между тем местная заболоченная почва содержала огромное количество питательных веществ и обладала большим потенциалом. Если бы удавалось вспахивать поля глубоко, можно было бы рассчитывать на огромные урожаи.

В эпоху раннего Средневековья развитие экономики могло идти двумя путями. Первый: увеличить количество людей. Второй: увеличить площадь обрабатываемой земли. В прошлой главе мы видели, что римляне вторглись в Северную Европу, чтобы расширить свою экономику за счет увеличения территории. Но когда римляне ушли отсюда, вместе с их легионами ушли и организаторские способности, и деньги. После этого рост населения Европы сдерживался периодическим голодом, высокой смертностью и болезнями. Если население росло слишком быстро, уровень жизни падал; это отрицательно сказывалось на рационе питания и повышало уязвимость людей к очередному неурожаю, чуме, голоду или наводнению. Позднее проблему конфликта роста населения и ограниченных ресурсов почвы назовут «мальтузианской ловушкой». В результате уровень жизни, или доход на душу населения, почти не менялся. К Мальтусу мы еще вернемся, а пока примем к сведению, что количество населения было ограничено продуктивностью земли. Не растет продуктивность – нет роста населения.

Поскольку площадь земель была фиксированной, а количество людей ограничивалось урожаем, который они могли вырастить, доходы этой системы на протяжении веков оставались неизменными. Не хватало людей, чтобы производить больше еды, и не хватало еды, чтобы прокормить больше людей. Без излишков продовольствия невозможна урбанизация, поэтому городки редко превышают по размеру деревни, а подавляющее большинство людей живет за счет земли. Но если бы удалось придумать, как получить от земли больше, люди вырвались бы из этой ловушки. Увеличение объема продукции с того же количества земли, обрабатываемой тем же количеством людей, привело бы к росту производительности крестьянских хозяйств.

Все изменил тяжелый металлический плуг, привезенный, как считается, из Венгрии около 1000 года. Он позволил ввести в сельскохозяйственный оборот огромные участки земли, а его большая масса позволяла крестьянам вспахивать поле всего один раз. Вкладывая меньше, они получали больше. Такой плуг обеспечивал более обильные и предсказуемые урожаи, и впервые со времен римлян появился стабильный экономический рост. Излишки сельскохозяйственной продукции привели к снижению цен на продукты питания, способствовали росту населения и новому явлению – свободным средствам, пусть и скудным¹¹⁴. А возможно, еще более новому явлению – свободному времени. Постепенно начинала обретать очертания экономика Нового времени. Однако одного плуга – при всей его значимости – было недостаточно. Чтобы более эффективно организовать растущее население и его торговые операции, физическую технологию требовалось дополнить еще и социальной технологией. И такой социальной технологией стали деньги, которые вновь входили в обиход в этом регионе после многовекового упадка.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЕНЕГ

Немцы любят пиво, особенно местное, и одним из таких региональных сортов является гозе, которое уже более тысячи лет варят в нижнесаксонском городке Гослар, притулившемся в горах Гарц. Пиво увековечено в не совсем приличном двустишии «Die erst Gose geht meist in die Hose» («Первый гозе попадает сразу в штаны») – высокая концентрация соли в составе оказывает шоковое воздействие на пищеварительную систему с соответствующими компрометирующими последствиями. Соленый гозе широко распространился в начале XI века, обретя популярность на торговых маршрутах Центральной Германии, поскольку его пили тысячи рудокопов, стекавшихся на рубеже тысячелетий в Гослар в поисках серебра. Новое германское серебро из Гослара вновь запустило денежное обращение на северо-западе Европы и изменило путь развития региона. С плугом в одной руке и мешком серебра в другой жители Северо-Западной Европы начали шествие к прогрессу.