Read the book: «Цена идеала. Один шаг до Завтра 4»

Глава 1. Ключёвка

Роман привёл парней обратно в Ключёвку буквально за день до осады. В Коломне остался Николай — назвать его Тварью уже ни у кого не поворачивался язык. Он решил дождаться Костю, что бы ни случилось.

Парней Роман убедил, только когда его поддержал Николай. До этого они наотрез отказывались уходить, а в машине сидели молча, смотрели в окна и совсем не реагировали на Романа. Он их понимал — они теряли Костю во второй раз. Но они же не на прогулке за городом.

Пришлось остановиться прямо посреди дороги. Роман заглушил мотор, вышел и открыл заднюю дверь.

— Выходите.

Они не двигались.

— Я сказал — выходите.

Саня и Вася переглянулись и медленно вылезли. Встали на заснеженном асфальте, глядя в сторону Коломны.

Роман подошёл к ним. Говорил спокойно, но жёстко — так, что каждое слово врезалось в память. Про то, что Костя пошёл туда, куда они не могут. Про то, что, если они здесь развалятся, его жертва будет напрасной. Про то, что Ключёвка — это не просто дом. Это то, за что они все держатся.

Закончив, он посмотрел на них и кивнул на асфальт.

— Отжимания. Пока я не скажу «хватит».

Они молча легли и отжимались, пока не задрожали руки и не сбилось дыхание. Роман стоял рядом, не говоря ни слова. Потом сказал:

— Вставайте. Поехали.

Спорить не стали: сели в машину и больше не оглядывались. Вроде успокоились.

Когда они приехали в Ключёвку, сразу стало понятно: беда уже подкралась. Пропали со связи выносной блокпост и фермеры на удалённой делянке. Рация молчала: связисты перебирали частоты, но в ответ слышали только шипение.

А наутро мутанты подошли к стенам поселения. Их было много. Они не лезли в лоб — просто стояли. Серые силуэты на фоне серого неба. Редкие выстрелы отгоняли тех, кто подходил слишком близко, но основной массы никто не трогал. Они ждали. И все понимали: это только начало.

Роман поднялся на стену, посмотрел вниз.

— Будем встречать их здесь, — сказал он. — Сколько сможем.

Он не знал, сколько это продлится — несколько дней, неделю или считаные часы.

К этому моменту он уже взял все бразды военного правления в свои руки. Организовал людей, выставил выносной пост на мосту, распределил боеприпасы. Время было на исходе.

На следующий день Костя вышел на связь. Роман взял рацию, услышал его голос — и замер на секунду. Живой. Значит, есть шанс. Он ответил сразу, чётко, без лишних слов.

— Костя, уходи. Тут нет решения. Если останешься, мы все просто погибнем.

Роман сказал это спокойно, хотя внутри всё кипело: он понимал, что Костя должен найти другой выход.

Потом рацию взяла Настя. Её голос дрогнул, но она держалась.

— Костя, мы на тебя надеемся. Я на тебя надеюсь.

Молчание. Потом щелчок, и связь оборвалась.

Она стояла с рацией в руках, смотрела на серое небо. Не плакала — просто сжала пальцы и убрала её.

— Он сможет, — сказала она. — Он справится. Мы должны выжить.

Монстры пошли в атаку через час после того, как Костя вышел на связь. Они накатывались волнами. Сначала гончие — быстрые, низкие, они неслись по снегу, почти не оставляя следов. Их было много, слишком много. За ними шли тяжёловесы — массивные, бронированные, с панцирями, которые не пробивали автоматные пули. И всё это прикрывали огнём четыре пулемёта с дальних позиций.

На стенах Роман оставил только самых боеспособных мужчин, а женщин и детей отправил в подвал санатория, под бетонные перекрытия.

К счастью, озеро ещё не замёрзло: тонкая корка льда не выдержала бы и ребёнка. В воду мутанты не лезли, фланг со стороны озера оставался прикрытым, и это спасло многих.

В первые часы боя защитники потеряли треть бойцов. Тридцать человек из девяноста. Роман видел, как падают свои, как стена начинает редеть, как огонь монстров косит защитников. Он сам встал за пулемёт, отстреливал гончих, пока ствол не начал дымиться.

После разговора с Костей по лесу, где были скопления нападающих, отработала артиллерия. Помогли кубинские, чем могли: они и сами были в осаде, но нашли ресурсы. Снаряды рвались в лесу, сметая целые группы монстров. Защитники Ключёвки видели вспышки и слышали гул — далёкий, глухой. Это дало передышку. Тяжёловесы отступили, гончие залегли.

Но ненадолго.

Связь с Кубинкой оборвалась через четыре часа. Последнее, что сообщил дежурный: их гарнизон окружён со всех сторон. Доктор стянул орду кольцом, и Кубинка держалась из последних сил.

Роман стоял на стене, смотрел на поле перед поселением. Снег был красным в нескольких местах. Трупы мутантов лежали кучами, но живых всё ещё было много.

— Сколько нас осталось? — спросил он у подошедшего командира.

— Пятьдесят два. Раненых — двадцать.

Роман помолчал, потом сказал:

— Держать стену. Чего бы это ни стоило.

Он не знал, что происходит за пределами Ключёвки.

Когда защитников на стенах осталось не больше тридцати, Роман уже думал, как отдать приказ отступить в здание санатория. Всё шло к этому. Люди падали, патроны заканчивались, мутанты лезли снова и снова. Ещё пара часов — и стена падёт.

Саня стоял рядом, весь в мелких порезах от осколков бетона и стекла. Он сжимал автомат, дышал тяжело, но стоял. Вася — с перевязанной рукой, с запёкшейся коркой крови на лице — держался ровно, не отступал ни на шаг. Бились они так, что на них равнялась вся стена.

Роман опустился рядом с ними во время короткой паузы. Все трое сидели, привалившись к стене. Она была пробита крупнокалиберным в нескольких местах, сквозь дыры сочился серый свет. Снаружи — тишина. Временная.

— Будем отступать к санаторию, — сказал Роман. — Нас слишком мало, чтобы держать стены. Уже женщины с автоматами встают вместо мужчин, пополняют бреши.

Он помолчал. Посмотрел на парней — на их лица, на кровь, на то, как они держались.

— Парни, я горжусь, что побывал с вами в бою.

Эти слова значили для них больше любых орденов и медалей. Саня и Вася переглянулись, Вася кивнул.

— Спасибо, командир, — сказал он. Голос был хриплым, но твёрдым.

Саня хотел что-то добавить, но в этот момент мимо них пробежал боец с перебинтованной головой. Он бежал вдоль стены, спотыкаясь, и кричал так, что голос срывался:

— Уходят!!!

Роман вскочил. Выглянул в пролом. Поле перед стенами — серое, залитое кровью, усеянное телами. И они действительно уходили. Орда разворачивалась медленно, тяжело, но отступала. Гончие первыми побежали обратно в лес, тяжёловесы скрывались в тени деревьев.

— Уходят!!! — подхватили другие защитники. Голоса звучали с разных участков стены, сначала робко, потом громче, всё сильнее. Это был крик, в котором смешались усталость, боль и невероятное, почти нереальное облегчение.

Роман стоял, прижавшись к краю пролома, и смотрел, как орда исчезает в лесу. Потом медленно поднял голову к небу.

— Спасибо, Костя! Спасибо, командир! — сказал он вслух. Голос его дрогнул.

Саня и Вася поднялись. Стояли рядом, смотрели в сторону леса.

— Сделал, — тихо сказал Саня. — Он сделал это.

Никто не знал, что произошло в Нудоле. Никто не знал, жив ли Костя. Но мутанты уходили. Орда разваливалась. Приказы больше не звучали в головах тварей.

Роман повернулся к защитникам.

— Всем на перевязку. Собрать раненых. Укрепить стену, пока есть время.

Он не знал, сколько у них этого времени. Может, час. Может, день. Но сейчас орда уходила, и это было главное.

Он отошёл от стены, спустился к людям, которые уже начинали собирать своих раненых. Женщины и дети выходили из подвала. Смотрели на небо, на следы боя.

Ключёвка выстояла.

Глава 2. Мартын

Хук Кости на секунду выключил спецназовца, и этой секунды Косте хватило, чтобы пристегнуть его к дереву. Когда Костя растворился в начинающихся сумерках, Мартын сначала попробовал просто порвать стяжки, но быстро понял всю безнадёжность этой затеи. Пластик держал мёртво. Тогда он начал тянуться к ключу, который Костя оставил у основания дерева. Нащупал, достал. У ключа была одна сторона, которая как-то цепляла неподдающийся пластик стяжек. Дело пошло. Стяжка хрустнула, поддалась. Вторая — ещё легче.

Освободившись, Мартын поднялся на ноги. Хотел бежать за Костей, сделал шаг, другой — и остановился. Лес был серым, тихим. Костя давно скрылся в нём, как тень. Мартын смотрел в ту сторону, куда он ушёл, и понимал: догнать не успеет. Даже если побежит — не успеет. Костя ушёл слишком далеко.

Он сел у того же дерева, прислонился спиной к шершавой коре, и впервые за много лет по его щеке потекли слёзы. Горячие, солёные. Он не пытался их стереть. Сидел, смотрел в пустоту.

— Твою ж мать, брат... как так-то?..

Он прекрасно понимал, что это решение Кости — дорога в один конец. Он знал это, когда Костя пристёгивал его к дереву. Знал, когда тот уходил. И всё равно позволил этому случиться. Потому что не мог остановить. Потому что Костя был прав.

Рация отозвалась оговоренными позывными. Голос с той стороны — военный, без эмоций. Колонна вышла на рубеж. Больше не было времени на сопли. Мартын поднялся, вытер лицо рукавом, взял рацию.

— Я на месте. Начинаем. Огонь по моей команде.

Он начал наводить орудия. Голос был ровным, сухим. Только работа.

Артиллерия ударила. Снаряды ложились по целям, поднимая столбы снега и земли. Мартын вёл огонь, корректировал, перекрывал сектора. Мутанты, которые сбегались к институту, попадали под разрывы. Он видел это в бинокль. Колонна работала как часы.

Какое-то время спустя здание института набухло, а потом сложилось, как карточный домик. Мартын этого не видел — он уже залёг в канаву, а над ним пронёсся ветер взрывной волны. Земля дрогнула, воздух стал горячим, и на мгновение ему показалось, что он ослеп.

Когда он оторвал голову от земли, над лесом поднимался гриб. Тёмный, тяжёлый, уходящий в небо.

— Как так-то, брат... твою ж...

Слёзы снова катились по щекам. Или это был талый снег? Мужчины же не плачут, правда? Он не знал. Он просто лежал в канаве, а над тем местом, где стоял институт, клубилось тёмное облако.

Потом встал и взял рацию.

— Объект уничтожен. Повторяю: объект уничтожен. Всем подразделениям — отход на исходные.

Голос был ровным, чётким.

Он развернулся и пошёл к машине.

Не оглядываясь.

Глава 3. Пробуждение

Где-то над головой работал кондиционер. Его тихое жужжание давно стало фоном для всех остальных ощущений. Я лежал на спине, чувствуя под собой жёсткую поверхность. Глаза ещё не открывались, но я уже понимал: это не моя кровать. Не мой дом.

Руки и ноги были стянуты ремнями. Не больно, не грубо — просто плотно, чтобы нельзя было дёрнуться. Я попробовал пошевелить пальцами, и ремни чуть ослабли, будто невидимая система сама отслеживала мою активность. Или кто-то за мной наблюдал.

Я открыл глаза. Потолок был белым. Идеально белым. Ни трещин, ни пятен, ни следов времени. Свет лился ровно, без теней, без мерцания. Такого освещения я не видел нигде — даже в лучших операционных нашего мира. Источника не было — свет шёл отовсюду. Он проникал в каждую щель, не оставляя места темноте.

Я повернул голову. Шея затекла и слушалась плохо, но я смог. Справа, у стены, стояли аппараты. Три или четыре блока, сложенные друг на друга, с мигающими индикаторами. Зелёные, синие, иногда красные. Я не знал, что они показывают. Может, моё давление. Может, пульс. Может, что-то другое.

Слева была дверь. Герметичная, без ручки. Только сенсорная панель, на которой тускло горел зелёный квадрат. Всё здесь было сделано так, чтобы человек чувствовал себя не пациентом, а объектом. Всё правильно. Я и был объектом.

Я попытался сесть. Ремни натянулись, но не пустили. Тогда я так и остался лежать, глядя в идеально белый потолок.

Ровно гудел кондиционер. Где-то за стеной слышались шаги — мягкие, приглушённые. Потом стихли — и вдруг послышались у самой двери.

Сенсорная панель моргнула. Дверь открылась без звука. Вошёл мужчина в белом костюме. Не халат — костюм. Брюки, рубашка, лёгкий пиджак. Всё идеально выглажено. На лице — никаких эмоций. Он посмотрел на меня, потом на аппараты, потом снова на меня. Подошёл, проверил какие-то показатели, нажал несколько кнопок на одном из блоков.

— Вы пришли в себя, — сказал он. Голос был ровным, без интонаций. — Это хорошо.

Я не ответил. Смотрел на него. Он был молод — лет тридцать пять, не больше. Короткая стрижка, чистый подбородок, ни следа усталости. Как будто он только что вышел из спа-центра.

Он снова нажал что-то на аппарате. Ремни на моих руках и ногах ослабли, потом совсем отошли. Я медленно сел, чувствуя, как мышцы начинают просыпаться после долгого бездействия.

— Вы были в коме семь дней, — сказал он. — Это нормальная реакция организма на переход. Мы ожидали, что вы придёте в себя раньше, но бывает по-разному.

— Переход? — спросил я. Голос сел и звучал хрипло: семь дней молчания давали о себе знать.

— Да, — кивнул он. — Переход между мирами.

Я промолчал. Смотрел на свои руки — чистые, без шрамов. Те порезы, которые были на ладонях после боя в Нудоле, исчезли. Кожа выглядела так, будто последние месяцы я провёл не в задницах разрушенных миров, а на курорте.

— Где мои вещи?

— Я не знаю, — ответил он. — Вы поступили уже так.

Он показал на мою одежду — больничный костюм, штаны и рубашка из тонкой белой ткани.

Я посмотрел на себя. Всё было чистым, новым. Никаких следов крови, грязи, пыли. Значит, меня переодели, пока я был без сознания.

— Меня зовут доктор Политаев, — сказал он. — Я буду проводить ваше первичное обследование. Пожалуйста, следуйте за мной.

— Обследование? — переспросил я.

— Стандартная процедура, — сказал он. — Мы должны убедиться, что ваш организм адаптировался.

Он повернулся и пошёл к двери. Я поднялся. Ноги слегка дрожали, но я стоял. Сделал шаг. Второй. Ступни касались гладкого, тёплого пола — не бетона, не плитки, что-то другое, мягкое и в то же время упругое.

Я пошёл за ним. Коридор был таким же белым, как палата. Длинный, прямой, без окон. Через каждые пять метров — герметичные двери с сенсорными панелями. Никаких табличек, никаких надписей. Только цифры над каждой дверью: 1, 2, 3... Я насчитал до двадцати, потом сбился.

Политаев привёл меня в комнату с оборудованием. На стенах висели экраны, на столе стояли приборы. Он жестом указал на кресло, похожее на зубоврачебное, но с большим количеством датчиков.

— Садитесь.

Я сел, и он начал проверять меня — давление, пульс, реакцию зрачков, слух, рефлексы. Всё записывал — каждое движение, каждое слово. Потом взял образец крови, потом ещё один, потом ещё.

— Зачем столько?

— Мы должны быть уверены, — ответил он, не поднимая глаз.

— В чём?

Он помедлил, потом посмотрел на меня.

— Что вы остались собой.

Я не знал, что это значит. Решил не спрашивать.

Обследование длилось около часа. Когда всё закончилось, Политаев закрыл свои записи и повернулся ко мне.

— Подождите здесь. К вам придёт Леонид Сергеевич Сазонов.

— Кто это?

— Директор института. Он ответит на ваши вопросы.

Политаев вышел. Я сидел в кресле с датчиками на груди и руках, смотрел на экраны, где мелькали цифры, и ждал.

Через несколько минут дверь открылась, и вошёл мужчина. Он был старше Политаева — лет пятьдесят, не меньше. Высокий, сухощавый, с седыми висками и холодными серыми глазами. Одет в тёмный костюм, без галстука. В руках — планшет.

Он подошёл ко мне, остановился в двух шагах, посмотрел на меня спокойно, без улыбки и без напряжения. Просто наблюдал.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Вы в мире, который искали. Меня зовут Леонид Сергеевич Сазонов, я директор этого института. Вы, наверное, хотите знать, где вы и что здесь происходит.

Я молчал.

Он сделал паузу, потом продолжил:

— У вас есть время. Осмотритесь. Узнайте наш мир. Потом мы поговорим.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась без звука.

Я остался сидеть в белой комнате, глядя на закрывшуюся дверь, и впервые за долгое время не знал, что делать дальше.

Глава 4. Сантори

Минут через пять в комнату снова зашёл доктор Политаев. Он был всё в том же безупречном костюме — ни складки, ни пятна, словно он только что переоделся, а не провёл со мной час в лаборатории.

— Пойдёмте, я покажу вам ваше бунгало.

Он подошёл к стене, которая до этого казалась просто гладкой поверхностью, нажал на едва заметную панель, и часть стены бесшумно сдвинулась в сторону. Внутри оказался неглубокий аккуратный шкаф. На полке стояли парусиновые туфли — лёгкие, бежевые, с мягкой подошвой. Доктор взял их и протянул мне.

— Надевайте. Здесь не принято ходить босиком вне лабораторных помещений.

Я посмотрел на свои ноги. До сих пор я не обращал внимания, что хожу босиком. Пол был тёплый, гладкий, и тело привыкло к нему за те часы, что я провёл в этом здании. Но он был прав — выходить так за пределы лаборатории было бы странно. Я надел туфли. Они сели идеально — как по мерке.

Мы вышли в коридор. На этот раз Политаев не шёл быстро — он двигался ровно, размеренно, как человек, который никуда не торопится и знает, что везде успеет. Я шёл за ним, привыкая к мягкой подошве туфель.

Мы дошли до лифта. Двери открылись без звука — так же, как и все двери в этом здании. Политаев нажал кнопку с надписью «Фойе». Других кнопок на панели не было. Лифт поехал вниз. Плавно, без рывков, почти неслышно.

Двери открылись, и я увидел фойе. Оно было огромным. Высокий потолок, стеклянные стены от пола до самого верха, через которые лился естественный свет. Белый мраморный пол с едва заметным узором. Несколько диванов и кресел, расставленных так, чтобы не загромождать пространство. В центре — высокий фонтан, из которого тонкой струёй била вода, падая в широкую чашу.

И люди.

На верхних этажах я никого не встретил. Здесь же было людно. Мужчины и женщины в такой же лёгкой светлой одежде, как и у меня. Одни сидели в креслах с планшетами, другие стояли у высоких столов с чашками в руках, третьи неспешно шли через фойе — обычный повседневный ритуал.

На меня никто не смотрел. Точнее, почти никто. Я поймал пару быстрых взглядов — любопытных, но не навязчивых. Для них я был ещё одним незнакомцем в фойе.

Политаев шёл впереди, не оборачиваясь. Я следовал за ним к широким стеклянным дверям. На входе стояли двое в серой форме, с оружием на плече. Первое, что я увидел здесь знакомого. Двери разъехались в стороны, и мы вышли наружу.

Солнце било в глаза. Я зажмурился на секунду, привыкая к свету.

Институт стоял передо мной. Я не видел его раньше. Теперь же я оказался у подножия здания и мог рассмотреть его целиком. Он поражал размерами. Белый, гладкий, без единого выступа, без лишних деталей. Пять, а может, шесть этажей, но казалось, что он выше — его пропорции были такими, что глаз не мог сразу охватить всё здание. Стеклянные панели чередовались с матовыми белыми поверхностями, создавая игру света и тени. Крыша была плоской, и на ней угадывались какие-то конструкции — возможно, антенны или приборы. Он возвышался на склоне, и от его подножия открывался вид на море.

Политаев свернул вправо, к небольшой стоянке, где рядами выстроились электрокары. Они были открытыми — два ряда сидений, крыша-тент и широкие колёса без привычных шин. Такие машины я видел в гольф-клубах, но эти были крупнее и основательнее.

Он выбрал один из свободных, сел за руль и жестом пригласил меня занять место рядом.

— Побережье, бунгало семь, — сказал он, касаясь панели управления.

Машина тронулась бесшумно. Мы поехали по широкой дороге. Слева от нас белел институт, и я разглядывал его с разных сторон. Здание действительно было огромным, но в нём не было ничего агрессивного. Оно вписывалось в ландшафт — его белые стены перекликались с облаками, а стёкла отражали небо.

Дорога шла вниз, к берегу. Институт постепенно оставался позади, и передо мной открывался весь остров.

Зелень. Повсюду. Деревья, кустарники, цветы. Аккуратные газоны, подстриженные ровно, как по линейке. Вдали виднелись белые здания, разбросанные по склонам холмов.

Мы проехали мимо нескольких людей. Они шли по тропинкам, сидели на скамейках, разговаривали — с книгами, с планшетами в руках. Я заметил женщин с колясками, детей, бегающих по газону. Всё выглядело так, будто мы оказались в курортном городке.

Электрокар свернул на узкую дорожку, вымощенную светлым камнем. Вокруг были кусты с крупными белыми цветами — их запах доносился до меня даже на ходу.

— Вот ваше бунгало, — сказал Политаев, останавливаясь.

Я посмотрел вперёд. Бунгало стояло на небольшом возвышении, прямо у кромки моря. Одноэтажное, с широкой верандой, нависающей над водой. Стены были белыми, крыша — тёмно-красной, из черепицы. Рядом с входом росло высокое дерево с широкими листьями, а на веранде стояли плетёные кресла и маленький столик.

Политаев вышел, я последовал за ним. Между плитками дорожки пробивалась трава. Где-то рядом плескалось море. Мы подошли к двери. Она была деревянной, но без привычных замков — только сенсорная панель сбоку. Политаев приложил ладонь, панель моргнула зелёным, и дверь открылась.

— Входите. Здесь есть всё необходимое.

Я шагнул внутрь. Просторная комната. Белые стены, тёплый деревянный пол. Мебель — лёгкая, светлая, без лишних деталей. Кровать у стены, шкаф, небольшой стол и кресло у панорамного окна, выходящего на море. Рядом — дверь в ванную комнату.

Политаев остановился у порога, не заходя внутрь.

— Обед через два часа. Столовая в главном корпусе, третий этаж. Если хотите прогуляться — по тропинке вдоль берега можно дойти до городка. Это займёт минут двадцать, не больше. Пожалуйста, не уходите далеко. Ваша верификация ещё не завершена.

Я хотел спросить, что значит «верификация», но Политаев уже разворачивался к двери.

— Отдыхайте, Константин. У вас будет время здесь освоиться.

Он вышел. Дверь закрылась — тихо, без щелчка.

Я остался один.

Подошёл к панорамному окну. Передо мной открывалось море — спокойное, синее, почти прозрачное. Ветер слегка шевелил листву на дереве рядом с верандой. Где-то вдалеке, на линии горизонта, виднелась тонкая полоска облаков. Я постоял так минуту, просто глядя на воду. Потом отошёл от окна, прошёл к кровати и сел.

Семь дней комы. Белая палата. Ремни. Доктор Политаев. Сазонов. И теперь это бунгало на берегу моря.

Я не знал, что здесь происходит. Но знал одно: меня не собираются убивать. Иначе не поселили бы в домике с видом на море.

Первые несколько минут я сидел неподвижно, слушая звук прибоя, доносившийся с улицы. За окном плескались волны, где-то вдалеке перекликались птицы. Ни выстрелов. Ни криков. Ни гула моторов. Только вода, ветер и тишина.

Я прошёлся по комнате. Стены белые, с лёгким кремовым оттенком, пол из светлого дерева, гладкий, без единой щербинки. Всё просто, дорого и удобно.

В углу висела панель на полстены — экран, чёрный, матовый, встроенный в стену. Рядом никаких кнопок, никаких пультов. Я провёл пальцем по поверхности — ничего. Постучал — тоже. Отложил на потом.

Дверь слева вела в ванную. Светлая плитка, большая душевая кабина без поддона — ровный пол с небольшим уклоном к сливу. Раковина, зеркало, шкафчик — всё чистое. Я разобрался с душем — вода включалась от касания панели на стене. Тёплая, мягкая, без запаха хлора.

Шкаф у стены работал так же, как тот, из которого доктор достал мне туфли. Я коснулся поверхности, и она бесшумно сдвинулась в сторону. Внутри висела лёгкая одежда: рубашки, брюки, куртка. Всё моего размера.

На столе лежал планшет. Тонкий, лёгкий, с матовым экраном. Никаких кнопок, никаких разъёмов. Я провёл пальцем по экрану, и он загорелся. Меню: Информация. Карта. Связь. Настройки. Видео.

Я открыл папку с видеофайлами и нажал на первый. Картинка ожила. Камера плавно скользила над зелёными холмами, над белыми зданиями, над синей водой.

Приятный женский голос заговорил на чистом русском языке:

— Добро пожаловать на Сантори.

Я устроился в кресле у окна. Видео длилось около двадцати минут. Красивые виды. Улыбающиеся люди. Чистые улицы. Голос рассказывал об острове: о географии, о климате, о том, как здесь живут люди. Никаких упоминаний об институте. Просто информация для новых сотрудников.

Я переключил на следующий ролик. Этот был длиннее. Он начинался с центральной площади городка — широкой, вымощенной светлым камнем, с фонтаном посередине. Вокруг стояли белые здания с колоннами, напоминающие старую европейскую архитектуру. Люди прогуливались, сидели в кафе, разговаривали.

— Сантори — это уникальное место, — рассказывал голос. — Мы живём здесь уже более шестидесяти лет. Наше сообщество выросло из небольшой исследовательской станции в полноценный город. Сегодня здесь живут около тридцати тысяч человек. У нас есть школы, больницы, театры, парки, спортивные комплексы. Мы производим всё необходимое для жизни самостоятельно.

Камера показала фермерские поля, производственные цеха, школу, детей на площадке.

Следующий ролик был про институт. Белое здание на склоне холма. Теперь я видел его сверху. Институт занимал почти треть западного побережья — несколько корпусов, соединённых переходами, антенны, купола.

— Научно-исследовательский институт — главный центр работы на Сантори. Здесь ведутся передовые разработки в области физики и космологии. Наши учёные изучают природу пространства и времени.

Голос был ровным, спокойным.

Следующий ролик — про Ассамблею. Здание на холме, круглый зал, стеклянные стены. Несколько человек в строгих костюмах за столом. Голос стал более официальным.

— Ассамблея управления — высший орган принятия решений на Сантори. Она координирует работу института, обеспечивает стабильность и безопасность общества.

Никаких имён. Никаких подробностей.

Я посмотрел ещё несколько роликов. Про природу, про транспорт, про культуру. Всё было устроено как на обычном курорте.

Я отложил планшет, подошёл к окну и вышел на веранду. Солнце грело лицо. Ветер пах морем и цветами. С моря доносился ровный шум прибоя, где-то в кустах трещали цикады, а вдалеке, на дороге, ведущей к главному корпусу, я заметил одинокую фигуру — кто-то не спеша шёл в мою сторону.

Вскоре на дорожке к бунгало показался парень. Невысокий, светлые волосы, лёгкая рубашка с коротким рукавом и свободные брюки. На вид — лет двадцать пять, не больше. Поднявшись на веранду, он улыбнулся.

— Константин? Меня зовут Алексей. Я провожу вас на обед.

Я кивнул, но не сдвинулся с места.

— Сначала скажи, как здесь всё устроено.

Он не удивился. Доброжелательно улыбнулся, будто ждал этого вопроса.

— Конечно. Пойдёмте, я покажу.

Он шагнул внутрь, и я — следом. Алексей подошёл к панели на стене — тому самому экрану, который я так и не смог включить.

— Это основной интерфейс. Включается касанием вот здесь, — он провёл пальцем по нижнему краю панели, и экран мягко засветился. — Управление жестами или голосом. Можно вызвать меню, можно настроить освещение, климат, музыку.

Он показал несколько жестов — провёл вверх, и экран разделился на зоны; коснулся одной — в комнате стало чуть светлее.

— Если что-то нужно — просто скажите. Система понимает русский.

Я запоминал. Потом он подошёл к шкафу и показал, как открывать его жестом, а не касанием — провёл ладонью сверху вниз, и дверца сдвинулась.

— Одежда будет появляться автоматически, если вы закажете через интерфейс. Но это позже.

Потом он показал коммуникатор — небольшой блок у кровати, с сенсорным экраном. Он объяснил, как вызывать службы, как заказать еду или вызвать транспорт. Всё было удобно и интуитивно, но без подсказок я бы не разобрался.

— А вода в душе включается касанием любой панели, но если поднести руку — она сама запускается, — добавил он почти между прочим. — Здесь многое работает на сенсорах.

Когда он закончил, я чувствовал себя уже немного увереннее.

— Спасибо.

— Пойдёмте? — он улыбнулся и указал на дверь.

Выходя, Алексей запер дверь лёгким касанием, и мы пошли по дорожке к главному корпусу. Дорога вела вдоль берега, и я любовался видами вокруг. Ничего похожего я никогда не видел даже в своём мире, не говоря уже о двух других разрушенных мирах. После долгого пребывания в тех опасных местах теперь я наслаждался всей этой красотой и спокойствием.

— Кстати, — сказал Алексей через пару минут, — если захотите куда-то поехать сами — можете взять любой из электрокаров, они всегда стоят заряженными. Вот там, у входа в институт, их несколько. И у бунгало тоже есть пара свободных.

Он показал на стоянку, где стояли такие же машины, как те, что я уже видел.

— Забирайте любой. Оставляйте где хотите: если машина простоит больше часа, система сама вернёт её на базу. Хотите, чтобы она вас дождалась, — скажите это голосом. А у вашего домика она останется, пока вы её не возьмёте.

Мы прошли мимо стоянки, и я заметил, что машины действительно были аккуратными, чистыми, без следов частого использования.

— Мне выдадут пропуск или какой-то документ? — спросил я.

— Уже заказали карту, скоро получите.

Мы подошли к главному корпусу. Вот и знакомое белое здание: стеклянные двери бесшумно разъехались перед нами.

— На третий этаж, — сказал Алексей. — Столовая открыта ещё час.

Мы прошли через фойе, поднялись на лифте, и я увидел столовую — просторный зал, панорамные окна, люди за столиками. Но это место совсем не напоминало привычные подобные места дома. Не все присутствующие обедали, никто никуда не торопился: одни разговаривали, другие читали или смотрели в окно на море, сидя в удобных креслах.

Алексей указал мне на свободный столик у окна.

— Приятного аппетита. Если что-то понадобится — я внизу.

Он кивнул и ушёл. Я сел за столик, чувствуя морской ветер, который доносился даже сюда, через приоткрытую стеклянную стену.

Глава 5. Анастасия

Она привыкла к порядку. К ясности. К тому, что в её жизни всё имело объяснение.

Десять лет в институте точных наук в Афинах были для неё не просто работой. Там она чувствовала себя нужной, там её уважали, там она могла заниматься тем, что любила. Физика высоких энергий, расчёты, модели, эксперименты. Всё было понятно. Всё имело смысл.

Афины ей нравились. Старый город, узкие улочки, утренний шум рынков, запах моря и оливкового масла. Она любила этот ритм — размеренный, предсказуемый. Она знала, где купить свежий хлеб, где выпить кофе, где посидеть вечером с книгой.

И вдруг — срочный перевод. Никаких объяснений. Только короткий вызов в кабинет директора, сухое «вы нужны на Сантори», бумаги, подписанные за несколько минут, и билет на самолёт. Она даже не успела попрощаться с коллегами.

Сантори. Она знала это название только по слухам — что-то о закрытом институте, об исследованиях, о которых не говорят открыто. Ей казалось, что это миф. Что-то вроде сказки для физиков-теоретиков. Но теперь она была здесь.

Первые дни были странными. Ей дали бунгало — такое же, как у всех. С видом на море. Ей сказали, что она может пользоваться любыми удобствами острова — бассейнами, тренажёрными залами, библиотеками. Ей назначили зарплату, от которой у неё перехватило дыхание. Бонусы, которые она не могла даже осмыслить.

Но работы не было. Ну, то есть она была. Ей дали какие-то файлы, попросили проверить расчёты. Она проверила — это заняло два дня. Потом ей дали ещё что-то — и она снова проверила. Всё было просто. Слишком просто. Она понимала, что это не настоящая работа. Это было что-то вроде вежливого «займи себя чем-нибудь, пока мы не решим, что с тобой делать».

Она пробовала задавать вопросы. Сначала деликатно, потом настойчивее. Но все отвечали уклончиво: «Вы скоро узнаете», «Подождите немного», «Мы готовим для вас проект». И так каждый день.

Настя уже начала привыкать к этому состоянию — неопределённости, которая висела над ней, как облако. Она перестала ждать объяснений. Просто жила: ходила на работу, проверяла файлы, возвращалась в бунгало, смотрела на море.

И вот сегодня она шла на обед. Она вошла в столовую, взяла поднос, выбрала салат и рыбу — ничего особенного — и села за свой обычный столик у окна, откуда было видно море. Развернула салфетку, взялась за вилку и уже собиралась начать есть, когда к ней кто-то подошёл.

Она подняла голову. Мужчина. Выше среднего роста, короткие тёмные волосы с проседью, резкие черты лица. На вид — лет тридцать пять — сорок, может, чуть больше. Одет в простую светлую рубашку, брюки. Он смотрел на неё так, будто знал её всю жизнь.

— Привет, — сказал он. Голос был спокойным, даже чуть удивлённым. — Ты здесь.

Настя замерла. Она не знала его.

— Простите, — сказала она ровно. — Мы знакомы?

Мужчина улыбнулся. Он опустился на стул напротив, не спрашивая разрешения, и продолжал смотреть на неё тем же странным взглядом. Настя отодвинула тарелку.

— Вы меня с кем-то путаете, — сказала она.

— Нет, — он покачал головой, — не путаю.

Он выглядел счастливым. Настолько, что это начинало её раздражать.

— Как вас зовут? — спросила она сдержанно.

Он помедлил, не зная, что ответить. Потом улыбнулся шире.

— Я Константин.

Настя смотрела на него и не понимала. Ничего знакомого — ни лица, ни голоса, ни этого странного взгляда. Она совершенно точно не знала этого человека.

— Простите, Константин, но я вас не знаю.

Он немного смутился. Пожал плечами — этого он явно не ожидал.

— Вы не знаете? Тогда извините меня за вторжение. И приятного вам аппетита. — Он встал. Ещё раз всмотрелся в её лицо, будто пытался запомнить каждую черту. И продолжил. — Когда-нибудь мы познакомимся. Я надеюсь.

Потом развернулся и ушёл.

Настя осталась сидеть. Смотрела на его спину, исчезающую в проходе между столами. Она поднесла вилку ко рту, но вдруг поняла, что потеряла аппетит. Она не знала, кто это был. Но что-то в его голосе, в его взгляде заставило её почувствовать себя странно. Так, будто она что-то забыла. Что-то важное. Только вот что — вспомнить не могла.

Глава 6. Разговор на террасе

Я стоял у колонны в фойе и смотрел на проходящих людей. Они двигались ровно, без спешки. У некоторых были в руках планшеты, а кто-то просто шёл, разговаривая по коммуникатору. Все знали, куда идут. Все были заняты своими делами.

Я заметил её в дальнем конце зала — светлая фигура, мелькнувшая между колоннами и тут же исчезнувшая за поворотом. Она не оглянулась. Похоже, Настя даже не заметила, что я здесь.

Её появление и поведение были самым странным из всего, что случилось со мной на этом острове. Та же Настя. Те же черты лица, тот же силуэт, та же походка. Но она смотрела на меня как на чужого. Она не знала моего имени. Она не знала меня. В том мире, где я жил, она была рядом, была моей. В двух других мирах тоже. Здесь для неё я был никем.

Что ж. В этом мире нас не свела судьба, не пересеклись дороги. Бывает. Здесь у неё совсем другая жизнь, и Константина, моего двойника, в ней нет. Я надеялся, что она узнает меня. Не узнала. Обидно, но предсказуемо. Я выдохнул. Ладно. Значит, будем знакомиться заново.

Я не понимал, как так вышло. Что в этом мире помешало встрече наших с Настей двойников? Мне нужно было понять, а для этого — найти того, кто ответит на вопросы. Кто знает больше, чем показано в этих туристических роликах.

— Константин Владимирович?

Я обернулся. Алексей стоял рядом, слегка запыхавшись.

— Простите, задержался. Всё готово. Пойдёмте?

— Я хотел поговорить. Если у тебя есть время.

Он махнул рукой в сторону выхода.

— Давайте на террасу. Там можно спокойно посидеть. Закажем лимонад.

Я пошёл за ним. Мы вышли через стеклянную дверь, обогнули здание, и я увидел просторную террасу с белыми столиками, с видом на море. Ветер здесь был сильнее, но приятный — тёплый, с запахом моря и цветов.

Алексей выбрал столик в углу, под навесом из виноградных лоз. Мы сели напротив друг друга. Через минуту девушка в белом фартуке поставила перед нами два высоких стакана с напитками. Внутри плавали листья мяты и кусочки лимона.

Я сделал глоток. Вкус был свежим, с лёгкой кислинкой. Поставил стакан на стол и задал вопрос.

— Алексей, твой... мир... отличается от тех, что я видел раньше. Ты меня понимаешь?

Он посмотрел на меня внимательно. В его взгляде не было ни удивления, ни замешательства — только спокойное понимание. Он откинулся на спинку кресла.

— Абсолютно. Давайте я вам расскажу то, что знаю я.

Он начал говорить. Ровно, без напряжения — так, как рассказывают историю, которую знают с детства.

— Сначала был один мир. Одна Земля. Одно человечество. Люди жили, строили, воевали, искали знания. И в какой-то момент они подошли к границе того, что можно было изучить. И захотели заглянуть за неё.

Он сделал паузу — проверял, слушаю ли я. Я молчал.

— Это произошло в середине прошлого века. Учёные начали создавать машины, которые могли бы раздвинуть границы реальности. Самый мощный из них назывался Космотрон. Его построили в Америке, в Брукхейвене. Это был первый в мире протонный синхротрон. Он мог разгонять частицы до невероятных энергий. В 1967 году произошло нечто. Эксперимент на Космотроне вышел за рамки ожидаемого. Реальность не выдержала нагрузки. Она разделилась. Один мир стал двумя.

Он посмотрел на меня.

— Учёные сразу это поняли. Профессор Экельштейн, который руководил проектом, доказал, что мир раскололся. Одна реальность осталась основной. Вторая отскочила назад во времени — примерно на три года. Это был мир, который мы называем Сохранением. Вы оттуда, Константин Владимирович.

Я не шелохнулся.

— Мы узнали о расколе сразу. У нас была аппаратура, были расчёты. Но мы не могли вмешаться. Попытки отправить людей в тот, ваш, мир проваливались. Они исчезали бесследно. Потребовались месяцы исследований, чтобы понять причину. Оказалось, что миры оттолкнулись друг от друга — и люди тоже не могут одновременно существовать в одном мире со своими двойниками. Если у человека есть двойник в другом мире, при переходе он просто исчезает.

Он рассказывал это без драматизма, без таинственности — будто о погоде.

— Тогда профессор Экельштейн и его группа разработали излучатель. Он менял электронную структуру человека, позволяя ему проходить в другой мир без риска. Мы смогли отправить эмиссаров в мир Сохранения.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы закрыть Космотрон. В вашем мире он продолжал работать. Мы знали, что ещё один эксперимент может привести к новому расколу. Или к чему-то худшему. Эмиссары организовали его закрытие. В 1966 году по вашему времени Космотрон был остановлен. Навсегда.

Алексей отпил лимонада. Я ждал продолжения.

— Но это было не всё. В нашем мире Советский Союз узнал о расколе. Через разведку, через шпионов. Они поняли, что эксперимент едва не уничтожил планету. Началось международное давление. Все проекты, связанные с коллайдерами, закрыли. Ядерные испытания запретили. Оставили только один международный институт, который имел право заниматься такими исследованиями.

Он посмотрел на море, потом снова на меня.

— В восьмидесятых годах произошло объединение Европы и Америки. Потом к ним присоединился СССР. К девяносто пятому году все страны мира были под одним флагом. Войны закончились. Мы взяли самые передовые технологии со всего мира и пошли по совместному пути.

Он говорил об этом так, будто это было естественно. Как будто другого исхода и не могло быть.

— А что произошло с другими мирами? — спросил я.

— В мире Сохранения открылся новый коллайдер — в Европе. Мы этот момент упустили. Исследования там продолжались. Постепенно они приблизились к той же точке, что и Космотрон в 1967 году у нас. И тогда произошло второе расщепление.

Алексей сделал паузу.

— Мир Сохранения раскололся на три ветви. Одна — ваш мир, основная. Вторая — мир, который вы называете Завтра. Третья — Серый мир.

— Что случилось с ними?

— Мы наблюдали. Мы записывали. Мы пытались понять, как они развиваются. Но не все эксперименты были удачными. В Сером мире возникла неконтролируемая цепная реакция. Мы не могли её остановить. В конце концов была разрушительная война с использованием смертоносного оружия. Мы закрыли доступ туда. Точнее я не знаю — доступа нет.

Он помолчал.

— В мире Завтра всё началось с вируса. Вакцинация вызвала мутации. Люди менялись. Мы видели это и понимали, что не можем допустить такого же на Сантори. Мы закрыли переходы в мир Завтра. Оставили только аварийные каналы, насколько мне известно.

Он замолчал. Я смотрел на него, и картина становилась всё более полной.

— А мир Сохранения? Мой мир?

— Он остался единственным стабильным, помимо нашего. Мы не можем его закрыть, не можем оставить без внимания. Мы изучаем его. Мы наблюдаем. Мы пытаемся понять, как сохранить его таким, какой он есть. Вы здесь, Константин Владимирович, потому что вы — часть этого процесса. Ваш мир нуждается в защите. И вы можете помочь нам понять, как это сделать.

— Перед этим разговором я должен был подтвердить ваш доступ, — добавил он. — У вас он выше моего.

Он развёл руками, показывая, что это не его решение.

— Но я рад, что могу помочь. И я верю в то, что мы делаем. Мы сохраняем баланс. Мы защищаем реальность.

Я молчал, переваривая услышанное. Алексей сидел напротив, смотрел на меня с той же открытой улыбкой. Он ничего не выдумывал. Он просто говорил то, что знал, и верил в то, что говорил.

Мы ещё немного посидели, глядя на море. Где-то вдалеке кричали птицы.

— Спасибо, Алексей, — сказал я.

Он так же открыто улыбнулся, как и при знакомстве.

— Рад был помочь, Константин Владимирович.

Глава 7. Город

Я вернулся в бунгало на электрокаре. Алексей предлагал составить мне компанию — сказал, что может показать ещё несколько мест, в том числе местный пляж, если я захочу. Я отказался: мне нужно было всё обдумать.

Он не настаивал. Только сказал, что если что-то понадобится, я знаю, где его найти. Сразу объяснил, как связаться с ним по коммуникатору. Я поблагодарил и поехал один.

Дорога вдоль берега была пустой. Я вдыхал полной грудью свежий морской воздух, пока машина бесшумно катила по гладкому асфальту. Я не торопился. Спокойно смотрел на воду, на зелень, на белые здания вдалеке, и думал.

В бунгало я зашёл через веранду. Разулся, прошёл в комнату и остановился у панели на стене. Алексей показывал, как включать кофе — голосом или касанием. Коснувшись экрана, сказал:

— Кофе.

Панель мягко засветилась, и из небольшой ниши, которую раньше не замечал, выдвинулась чашка с дымящимся напитком. Я взял её, удивлённый тем, как просто это работает — без лишних движений и без ожидания. Я вышел на веранду и расположился в удобном плетёном кресле. Солнце садилось в море, лениво шептали волны. Расплавленное золото заката окрашивало водную гладь в бесконечные переливы меди и янтаря. Тепло чашки в руках казалось якорем, удерживающим меня в реальности, пока сознание растворялось в этом бескрайнем просторе. Вкус кофе оставлял на губах приятную горечь, оттеняя свежесть морского бриза. В этот миг время будто замерло в идеальной гармонии.

Закат ещё горел на горизонте, а в душе уже медленно сгущались сумерки — мысли всё же не отпускали меня.

Теперь я понимал, почему Настя меня не знает. Её мир отскочил в шестидесятых годах. Мы с ней тогда ещё даже не родились. Здесь она выросла в другой реальности, в мире с другими правилами, с другими людьми, с другой судьбой. Мой двойник никогда не встречался с ней. А существует ли он вообще в этом мире? Существовал ли? Вот это, конечно, интересный вопрос. Ведь я не исчез при переходе. Тот излучатель, о котором говорил Алексей? Но меня никто не облучал — я попал сюда прямо из Нудоля, без всякой подготовки. Значит, скорее всего, двойника здесь просто нет. Да, для этой Насти я определённо совсем чужой, и в этом нет ничьей вины.

Ситуацию с Настей я себе объяснил. Но в голове возникали всё новые вопросы. Они закрыли в моём мире Космотрон в шестидесятых. Остановили эксперимент, который мог уничтожить реальность. Сделали это с помощью эмиссаров, излучателя, сложных расчётов. Справились.

А как же второй коллайдер? Тот, что в Европе, в ЦЕРНе, в девяностых? Здесь его никогда не было. Алексей сказал — упустили. Но как можно упустить второй коллайдер, если первый смогли закрыть? Почему не остановили его, когда он привёл к новому расколу? Или остановили, но поздно? Или не захотели?

А мир Завтра. Пандемия. Вакцинация. Мутации. Они видели это — и не смогли предотвратить? Или не захотели вмешиваться?

А «Серый» мир, как его тут называют. Катастрофа. Ядерная война. Неужели нельзя было ничего сделать?

И почему они называют мой мир «Сохранение»? Что они там сохраняют? Там войны одна за другой. Люди гибнут. Голод на половине планеты. Болезни, разруха, отчаяние. Что в этом такого, что нужно сохранять? Или не в людях дело?

Вопросов было много. Ответов — почти нет.

Я допил кофе, поставил чашку на столик и задумался. Под лежачий камень вода сама не потечёт. Если я хочу понять, что здесь происходит, мне нужно искать ответы самому. Ждать, пока кто-то придёт и объяснит — бесполезно. Похоже, никто ничего не расскажет, пока я сам не начну задавать вопросы.

Я вернулся с веранды в бунгало, нашёл лёгкую куртку, висевшую в шкафу, накинул её на плечи и вышел, направляясь к электрокару.

Машина стояла там же, где я оставил её — белая, чистая, с мягкими сиденьями и панелью управления без единой кнопки. Я сел, коснулся экрана и сказал:

— В город.

Система подтвердила маршрут, и электрокар бесшумно тронулся с места.

Дорога шла вдоль берега, потом сворачивала вглубь острова. Я ехал через зелёные холмы, мимо полей, где люди в светлой одежде заканчивали рабочий день, управляя автоматическими уборочными машинами. Мимо небольших домов среди высоких деревьев. Мимо детей, бегающих по траве. Всё выглядело так же, как в туристических роликах. Спокойно. Ухоженно. Красиво.

Но теперь, после рассказа Алексея, я знал, что это не просто курорт. И люди здесь не просто живут. Они часть чего-то большего. Этот институт, этот остров — главный механизм управления и связи с тремя другими мирами. С моими мирами. А вот к этому миру душа почему-то не лежала.

Город показался через несколько минут. Я увидел высокие белые здания с террасами и балконами. Широкие улицы, вымощенные светлым камнем. Прогуливающихся людей, расслабленных и беззаботных. Красивые фонтаны, причудливые фонари и заполненные столики уличных кафе, откуда доносилась приятная музыка. Я остановил электрокар на площади у фонтана — той самой, из видео в планшете.

— Жди моего возвращения, — сказал я, вышел и огляделся.

Я пошёл вперёд, не зная, куда именно. Просто шёл, смотрел, запоминал. Мимо проходили люди, и я пытался найти в них отличия от людей из других миров. Но ничего существенного не находил. Между собой общались по-английски, улыбались, смеялись.

Но всё же одно отличие я заметил. Не было в них никакого напряжения. Уверенность, спокойствие, никаких отрицательных эмоций. Их жизнь стабильна во всех отношениях, и эту стабильность ничто не может нарушить.

Я остановился у небольшого кафе на углу. Над входом висела деревянная вывеска с названием, которое я не разобрал. За столиками сидели люди, пили кофе, какие-то напитки, читали, разговаривали. Обычная жизнь.

Я занял свободный столик, и передо мной тут же возникла девушка с планшетом.

— Что будете заказывать?

— Пиво, — сказал я по-английски. — Светлое.

Она улыбнулась, сделала пометку и ушла.

Я с интересом смотрел на людей и думал о том, что они не знают, кто я и откуда пришёл. Почти уверен, что не знают и того, что их мир не единственный: не зря же в институте все эти допуски.

Заказ принесли быстро. Я сделал глоток. Идеальный вкус, отменное пиво!

Глава 8. Вызов

Настя сидела в своём кабинете и смотрела на экран терминала. Фотография Константина Смирнова — учёного в академической мантии, с мягкой улыбкой и спокойным взглядом — была открыта на одном мониторе. На другом — сегодняшняя запись с камеры фойе.

Она уже час переключалась между ними, пытаясь найти объяснение. Пыталась копнуть глубже, но всё было закрыто для её уровня. Одно лицо — два человека. Доктор наук, физик, данные засекречены. Но на записи с камеры — совсем другой человек. Как матёрый волк рядом с домашним котом.

Она уже хотела закрыть файлы, когда терминал моргнул. На экране появилось короткое сообщение: «Вас ожидают в кабинете директората. Немедленно.»

Настя замерла. Директорат вызывал её только один раз — когда она прибыла на остров, чтобы подписать документы. Тогда всё было формально, быстро, без объяснений. Сейчас — что-то другое.

Она закрыла файлы, встала и вышла из кабинета. Коридор был пуст. Она прошла через фойе, не глядя по сторонам, поднялась на лифте на верхний этаж. Дверь в кабинет директората была приоткрыта. Она толкнула её и вошла.

За длинным столом сидели трое мужчин. Настя видела их раньше, но почти не разговаривала с ними. Строгие костюмы без галстуков, одинаковая деловая собранность.

Настя узнала Сазонова — директора, который встречал её в первый день. Рядом с ним сидели двое других: один — седой, с цепким прищуром, второй — моложе, но такой же спокойный и собранный.

Сазонов поднялся, жестом указал на свободный стул.

— Садитесь, Анастасия.

Она села. Сазонов тоже опустился на своё место, сцепил руки на столе.

— Мы заметили, что вы проявляли интерес к одному из наших новых сотрудников.

Настя не шелохнулась. Она ждала продолжения.

— Это наша оплошность, — сказал Сазонов. — Нужно было сразу вам всё объяснить. Но мы сначала не знали, как всё будет развиваться, а после надеялись, что ситуация разрешится сама собой.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями.

— К нам прибыл представитель из другого мира. Параллельного. В своём мире у него достаточно тёплые отношения с вашим двойником. Но у нас, из-за расхождения — вы даже не знакомы.

Настя смотрела на него. В голове щёлкали детали — её перевод, странная работа, мужчина в столовой. Всё начинало складываться в картину. Но и вопросов прибавилось.

— Понимаете, в чём дело, — продолжил Сазонов, — нам очень важно, чтобы он сотрудничал с нами. Постарайтесь наладить с ним отношения.

Он поднял руки в защитном жесте.

— Дружеские, деловые. Ничего больше. Мы не просим вас о том, что выходит за рамки рабочих отношений. Просто будьте рядом. Разговаривайте. Помогите ему адаптироваться. Кстати, он поможет вам разобраться с этими параллельными мирами. Уж кто-кто, а он об этом знает намного больше, чем многие в этих стенах. С этого момента ваш уровень доступа повышен до оранжевого.

После этих слов он протянул Насте новую карточку.

Настя молча протянула свою старую и повесила на шею новый пластик, открывающий для неё практически все тайны. Она смотрела на троих мужчин за столом и чувствовала, как внутри поднимается холодное недоумение.

— А если я откажусь?

— Это ваше право, — ответил Сазонов. — Но мы надеемся, что вы согласитесь. Это важно не только для нас. Это важно для всех, для этого человека и его мира, для нашего мира. Позже вы сами всё поймёте.

Он помолчал, потом добавил:

— Вы встретите его раньше нас. Передайте ему, пожалуйста, допуск. — Он положил на стол ещё одну карточку и подвинул её Насте.

Настя смотрела на него. Она не знала, что сказать. Слова не укладывались в привычную картину, в которой она жила до сих пор.

Какие-то слухи, конечно, доходили и до Насти, но казались чем-то фантастическим, неправдоподобным.

— Другие миры? — переспросила она. — Существуют?

— Да, — ответил Сазонов. — И этот человек — живое доказательство.

Он замолчал, давая ей осмыслить услышанное.

— Мы знаем, что у вас есть вопросы. Много вопросов. Мы постараемся ответить на них постепенно. Но сейчас самое важное — чтобы он чувствовал себя здесь не одиноким. А эта тема про миры поможет вам узнать его лучше.

Настя смотрела на свои руки, лежащие на столе. Мысли метались, но она старалась держать лицо спокойным.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я попробую.

Сазонов кивнул.

— Спасибо. Мы обеспечим вам доступ к его расписанию. Вы сможете встречаться с ним в любое время. Если понадобится — мы выделим помещение для разговоров.

Настя встала. Ей хотелось выйти отсюда как можно быстрее.

— Когда мне начать?

— Прямо сейчас, — ответил Сазонов. — Он в городе. Мы знаем, где он находится. Вы можете подойти к нему. Неформально. Как будто случайно.

Настя кивнула и направилась к двери.

— Анастасия, — остановил её самый старший из троих, молчавший до сих пор. По тому, как он произнёс её имя, Настя поняла, что он американец. — Пожалуйста, помните: он всё-таки здесь чужак. Некоторые наши идеалы ему не привиты.

Настя вышла из кабинета и остановилась в коридоре. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Другие миры. Двойники. Человек, который смотрел на неё так, будто знал её всю жизнь. Всё это было слишком странным, чтобы осознать за несколько минут. Но она уже поняла одно: её перевод на Сантори не был случайностью. Её работа не была случайностью. И мужчина, подошедший к ней сегодня в обед, не был случайностью.

Она открыла глаза, выпрямилась и пошла к лифту. Ей нужно было найти его — только он мог ответить на её вопросы. На миллионы вопросов.

* * *

Дверь за Настей закрылась бесшумно. Стивен, сидевший слева от директора, откинулся на спинку кресла и посмотрел на него.

— Вы всё ещё думаете, что это хорошая идея — свести их?

Сазонов развёл руками и жестом указал на третьего собеседника — седого мужчину, который почти весь разговор молчал.

— Как бы там ни было, Стивен, — заговорил Кольт. — Все предыдущие разы я отдавал инициативу вам и мистеру Сазонову. И что вышло?

Говорил он ровно, не повышая голоса, но с жёсткостью, которая не нуждалась в подтверждениях. Он замолчал, давая словам осесть. Стивен опустил взгляд, но не ответил.

— В этот раз я сделаю всё, как нужно.

Стивен поднял руки в примирительном жесте.

— Не кипятитесь, мистер Кольт. Всё в ваших руках. И не нужно сваливать на нас все ошибки. Ассамблея тоже приложила руку к двум предыдущим провалам.

Мистер Кольт выдержал паузу. Потом медленно кивнул, соглашаясь.

— Поэтому они и не в курсе наших последних планов.

Сазонов поднялся, одёрнул пиджак.

— Хватит о работе. Жена организовала ужин. Пойдёмте, господа. Она не любит ждать.

Стивен усмехнулся, тоже встал. Кольт остался сидеть на секунду дольше, глядя в сторону двери, за которой скрылась Настя. Потом поднялся и последовал за ними.

Глава 9. Встреча в кафе

Сколько я так просидел, не знаю. Может, час, может, больше. Я снова и снова прокручивал в голове рассказ Алексея и вспоминал, как очнулся сегодня утром в белой палате. Всего один день — а казалось, прошла неделя.

Я уже допивал второе пиво, когда заметил её. Настя шла по улице — быстрая, светлая фигура в лёгком платье, с планшетом под мышкой. Она не смотрела по сторонам, не искала кого-то, просто шла, и я узнал её сразу. Та же походка. Тот же силуэт. Те же волосы, собранные в хвост.

И на секунду мне показалось, что это она — моя Настя. Сколько я её не видел? Месяцы? Целую жизнь? Внутри стало тепло и больно одновременно. Я смотрел, как она идёт, и не мог насмотреться, будто мы и правда наконец встретились.

Она почти прошла мимо, но в последний момент остановилась, повернула голову и замерла. Секунду смотрела на меня, словно решая, подойти или нет, потом направилась к моему столику.

Я не шевелился, а внутри всё кричало: она не может быть мне чужой. Хотелось взять её за руку, обнять — пусть даже по-дружески — и сказать: «Это же я». Но я сидел и ждал, когда она сделает первый ход.

— Привет, — сказала она.

Голос был ровным, но я чувствовал в нём нерешительность. Она не знала, что говорить и как себя вести. Просто стояла у столика, и я видел, как её пальцы сжимают планшет.

— Привет, — ответил я.

Она помедлила, потом указала на свободный стул напротив.

— Можно?

— Садись.

Она села и положила планшет на стол. Официантка тут же поставила перед ней стакан воды. Вблизи Настя была похожа на ту, которую я знал, и в то же время другая. В глазах — неуверенность, но без привычного напряжения и без той решимости, что всегда в них горела. Она словно до конца не понимала, что со мной делать.

— Извините, что я так... — она запнулась, — странно себя вела в столовой. Я не знала.

— Ты не знала, кто я, — сказал я.

— Да. И я не знала, что такие вещи вообще существуют. Другие миры. Двойники. Мне объяснили только сегодня.

Она говорила быстро, но не нервно. Скорее, будто переваривала всё это на ходу.

— Вы — Константин. Тот самый. Из другого мира.

— Да.

— Мне сказали, что я должна помочь вам адаптироваться. Передать вот это.

Она достала из кармана пластиковую карту и положила на стол. Такая же, как те, что я видел у сотрудников. Только белая.

— Допуск, — сказала она. — С ним вам откроются все двери в институте.

Я взял карту, повертел в руках. Гладкая, лёгкая, с моим именем и фотографией. Я даже не помнил, когда меня сфотографировали.

— Спасибо.

Она кивнула. Мы помолчали.

— Ты хотела что-то спросить? — нарушил я молчание.

Она помедлила, потом сказала:

— Я не знаю, кто вы. И не знаю, что вы здесь делаете. Но меня уверили, что вы можете ответить на мои вопросы. Про другие миры. Про то, как это всё работает.

Она говорила серьёзно, без улыбки. Она хотела знать правду, и я чувствовал, что могу её рассказать.

— Это долгая история, — сказал я. — И давай на «ты». С тобой на «вы» у меня не получится.

— Хорошо, — она чуть улыбнулась. — У нас есть время.

Я отставил бокал.

— Договорились. Но сначала ты расскажи мне о своём мире.

— О своём? — Настя растерялась. — А что рассказывать? Я не политик и не историк. Я физик. И я не знаю, чем мой мир отличается от твоего. Для меня всё это просто… жизнь.

Справедливо. Это всё равно что попросить рыбу рассказать про воду.

— Тогда давай так, — сказал я. — Я спрашиваю, ты отвечаешь. Алексей говорил, что к девяносто пятому году весь ваш мир оказался под одним флагом. Это правда?

— Правда. — Она кивнула так, будто речь шла о таблице умножения. — Россия, Франция, Япония, Бразилия, Египет — всё осталось на своих местах, но это скорее исторические регионы. Как области или провинции. Государственных границ нет уже больше тридцати лет.

— А у нас стран почти двести, — сказал я. — И половина друг с другом не разговаривает. У каждой своя армия, свои деньги и свои претензии к соседям.

Настя слушала так, как слушают рассказ о Средневековье.

— И у вас никто не пробовал отделиться? — спросил я.

— А зачем?

Я усмехнулся.

— Поверь, у нас для этого находят тысячи причин.

— Здесь не находят. Когда исчезают причины для войн, исчезают и сами войны.

— У нас говорят, что войны ведутся за деньги, ресурсы и власть.

— Вот именно, — подхватила она. — Их и убрали. Армии, кстати, распустили довольно быстро. Самым сложным оказалось объединить экономику.

Она отпила воды.

— Раньше каждая страна печатала собственные деньги, манипулировала курсами, вводила пошлины и ограничения. Богатые на этом становились ещё богаче, бедные оставались бедными. После объединения всё это отменили. Одна валюта, один мировой расчётный центр, одинаковые налоги. Никаких офшоров, никаких валютных спекуляций.

Я вспомнил наши новости: курсы валют, санкции, очередной скандал с офшорами.

— И коррупция исчезла?

— Нет, — улыбнулась Настя. — Люди остались людьми. Только масштаб другой. Нельзя украсть миллиард, если каждое движение средств видно системе. Можно обмануть соседа, подделать отчёт. Но спрятать огромное состояние невозможно.

— Значит, за всеми следят.

— Не за людьми. За движением ресурсов. Это разные вещи.

У нас бы с этим поспорили. Но спорить я не стал.

— Тогда понятно, откуда всё это, — я кивнул на электрокары у фонтана. — У нас такого нет и близко.

— Это как раз не из-за денег, — сказала она. — Самое большое изменение случилось в науке. Открытия перестали принадлежать отдельным странам или компаниям. Любое серьёзное открытие сразу становится частью общей научной базы.

— Бесплатно? — не поверил я. — У нас за патент на лекарство корпорации судятся годами.

— Прибыль получает тот, кто производит продукт. Но само знание принадлежит человечеству.

Я невольно усмехнулся.

— У нас бы тебя назвали коммунисткой.

— Это обычный здравый смысл. Если кто-то придумал лекарство от рака, почему оно должно принадлежать одной компании?

Возразить было нечего.

— Представь, — продолжила она, — что тысячи лабораторий больше не повторяют одну и ту же работу, скрывая результаты друг от друга, а строят новое поверх уже существующего. Представь, насколько быстрее начинает развиваться цивилизация. Материалы, медицина, энергетика, вычислительная техника — почти всё, что ты сегодня видел, появилось именно поэтому.

— А учиться? У нас за хороший университет платят так, что потом полжизни отдают долги.

— Бесплатно. Для любого человека и в любом возрасте. — Она пожала плечами. — Платит за это государство... хотя мы почти не употребляем это слово. Скорее мировое сообщество. У нас нет понятия «получить профессию один раз и работать до пенсии». Появилась новая область — любой может переучиться. Хоть в пятьдесят, хоть в семьдесят.

— И никто не скажет, что уже поздно?

Она искренне удивилась.

— Почему поздно?

Я промолчал. Похоже, некоторые вещи здесь невозможно было объяснить. Я вспомнил свою школу: даты, формулы, стихи наизусть — и половина забыта через год после выпускного.

— А в школах у вас тоже зубрят?

— Детей почти перестали заставлять запоминать. Их учат понимать. Любую информацию можно получить за секунды — зачем зубрить тысячи фактов? Гораздо важнее научить анализировать, сомневаться, искать ошибки и делать выводы.

— А на экзаменах списывают?

— Списывают? — Настя нахмурилась. — Куда?

Я едва сдержал улыбку.

— Подсматривают ответ. У соседа, в шпаргалке, в телефоне под партой. Чтобы сдать, ничего не зная.

Настя даже отставила стакан.

— Но зачем? Ты же тогда ничего не будешь знать.

— Зато получишь оценку.

— А какой смысл в оценке, если за ней пусто? — Она покачала головой. — У нас так не получится, даже если очень захочешь. Экзамен построен так, что готового ответа просто не существует. Задачу нужно решить самому.

Мне это понравилось.

— Преступности у вас, надо думать, тоже нет?

— Бывает, — Настя развела руками. — Но очень редко. Настолько редко, что каждое преступление становится событием. Если где-то кого-то ограбили или, не дай бог, убили, об этом говорит весь мир. Неделями. Люди не понимают, как такое вообще могло случиться.

— А у нас о таком рассказывают в новостях между прогнозом погоды и курсом валют.

Настя невольно поёжилась.

— Люди, конечно, остались людьми: спорят, ссорятся, разводятся. Это не значит, что все стали хорошими. Просто изменились правила игры, и до преступления дело почти никогда не доходит.

— А войны?

— Последний мелкий вооружённый конфликт закончился двадцать лет назад. С тех пор — ни одного. Даже локального.

У нас за те же двадцать лет… Я не стал договаривать даже про себя.

— Почему?

— Наверное, потому, что воевать стало бессмысленно. Земля принадлежит всем. Нефть, газ, вода — тоже. Нет смысла захватывать то, что и так доступно каждому. Никто больше не отправляет армии убивать миллионы людей.

Я медленно покрутил бокал в руках.

— Красиво звучит.

Некоторое время мы молчали.

— А что ещё я не видел? — спросил я. — Электрокары, панели, двери без ручек — это ведь не всё.

— Далеко не всё. — Она улыбнулась. — Большая часть того, что работает в промышленности, обычным людям даже не видна. Энергия у нас давно не проблема: компактные термоядерные реакторы питают города, транспорт, производство. Поэтому почти всё электрическое — автомобили, самолёты, корабли. А машины водят сами, так что прав у большинства просто нет. Незачем.

— Уже заметил, — сказал я, вспомнив электрокар Политаева.

Я посмотрел на свои ладони — гладкие, без единого шрама.

— Меня за семь дней комы так подлатали, что не осталось ни следа после Нудоля. Это тоже ваша медицина?

— Это ещё мелочи. Большинство онкологических заболеваний лечатся. Органы выращивают из собственных клеток пациента. Возраст в сто лет давно никого не удивляет, да и люди, которым за сто сорок, не такая уж редкость.

Я присвистнул.

— Неплохо живёте.

— Пока получается.

— А космос? У нас уже полвека обещают Марс.

Она оживилась.

— Вот здесь изменения ещё интереснее. На Луне давно постоянные базы, на Марсе работают научные станции, но этим уже никого не удивишь. Удивляют шаттлы. Межпланетные. Быстрее света мы летать пока не умеем, но экспедиции к другим планетам уходят регулярно. А несколько лет назад началась программа полётов к ближайшим звёздам — без людей, одни автоматические комплексы. До звёзд они ещё не долетели, но пределы Солнечной системы покинули куда быстрее, чем это когда-то казалось возможным.

Я покачал головой.

— Всё равно звучит как фантастика.

— А для нас фантастикой звучит то, что человечество может воевать само с собой из-за куска земли.

— Тут ты права, — согласился я.

Она замолчала. Мы сидели ещё несколько секунд, слушая шум города. Потом Настя тихо сказала:

— Но знаешь... несмотря на всё это, мы далеко не идеальны.

— Почему? — спросил я.

Она задумчиво провела пальцем по краю стакана.

— Потому что чем совершеннее становится мир, тем страшнее совершить ошибку. Мы слишком многое построили. Иногда мне кажется, что люди начали бояться любых перемен. Бояться рисковать. Бояться потерять то, что создали.

Она подняла на меня глаза.

— И, наверное, именно поэтому ты сейчас сидишь передо мной. Потому что где-то однажды кто-то всё-таки рискнул.

Глава 10. История Кости

— Ну что... — Настя улыбнулась. — Теперь твоя очередь.

Я несколько секунд молчал. Смотрел на людей, которые неторопливо проходили по площади.

Уже стемнело, зажглись фонари. Город наполнился мягким светом, во многих кафе зазвучала музыка. Где-то появились музыканты.

Я вдруг поймал себя на мысли, что уже почти забыл, как выглядит мир, где никто никуда не спешит и не ждёт беды.

— Мой мир... — наконец сказал я. — Люди там такие же, как здесь. Моря и леса те же. А вот города… — Я кивнул на белые фасады и светящиеся витрины. — Таких у нас нет. У нас бетонные коробки, пробки, серые окраины. И главное — у нас нет этого спокойствия. Нет уверенности, что завтра будет таким же, как сегодня.

Она не перебивала, и я продолжил:

— Люди постоянно чего-то боятся. Одни — войны. Другие — голода. Третьи — потерять работу. Боятся болезней, террористов, собственного правительства. Мы привыкли жить в постоянном напряжении. Даже когда всё хорошо, мы подсознательно ждём, что скоро станет плохо. — Я усмехнулся. — Наверное, поэтому мы и научились так быстро приспосабливаться.

Настя едва заметно кивнула.

— Я уже говорил: у нас по-прежнему есть государства. И между ними по-прежнему стреляют. Где-то — каждый день. Где-то люди десятилетиями не знают мира. Есть места, где ребёнок рождается уже среди войны и считает это обычной жизнью. — Я помолчал. — Есть страны, где миллионы людей голодают. Есть места, где чистая вода дороже золота. Есть болезни, которые давно можно было победить, но они всё ещё убивают людей просто потому, что кто-то не может позволить себе лечение.

Она нахмурилась.

— Разве такое ещё возможно?

— Возможно. — Я посмотрел куда-то поверх её плеча. — И самое страшное... большинство давно привыкло. Мы научились жить рядом с этим. Смотреть новости, где каждый день гибнут люди, и через пять минут обсуждать футбол или новую модель телефона.

Несколько секунд мы молчали.

— Я родился в таком мире. Вырос в нём. Работал. Любил. Терял друзей. Видел смерть совсем рядом. И долгое время искренне думал, что по-другому просто не бывает. Пока однажды не оказался в другом мире.

Настя молча ждала.

— Сначала был мир, который мы называем Завтра. — Я медленно поставил бокал на стол. — Когда-то он был таким же, как мой. Только потом там появилась болезнь. Пандемия. Люди пытались спасти человечество, создали вакцину... а потом всё пошло не так.

Я замолчал. Перед глазами снова всплыли разрушенные улицы, заснеженные дороги, чёрные силуэты в тумане.

— Люди начали меняться. Не сразу. Постепенно. Кто-то сходил с ума. Кто-то мутировал. Потом появились первые твари. Потом новые. Через несколько лет привычного мира уже не существовало. Города опустели. Государства исчезли. Остались небольшие поселения, которые отчаянно пытались выжить. Каждый день был борьбой. За еду. За лекарства. За патроны. За возможность увидеть следующий рассвет.

Настя притихла.

— Там я впервые понял, чего стоит человеческая жизнь. Потому что видел, как легко её теряют.

Она спросила:

— И ты там жил?

— Да.

— Долго?

— Достаточно, чтобы перестать считать это чужим миром.

Она ничего не сказала.

— Потом был Серый мир, так вы его называете.

Я вздохнул.

— Почему вы называете его именно Серым, я не знаю. Но название подходит идеально.

Я вспомнил ржавые остовы машин на пустых шоссе и тишину — такую мёртвую, что собственные шаги казались грохотом.

— Там уже всё закончилось. Люди успели уничтожить себя раньше, чем кто-то успел их спасти. Ядерная война. Сотни городов исчезли за несколько часов. Потом пришли радиация, болезни и голод. Там не было жизни. Только пустые дороги, разрушенные города и ощущение, будто сама Земля устала от людей.

Настя спросила:

— Там вообще кто-нибудь выжил?

— Очень мало. Настолько мало, что иногда начинало казаться, будто ты последний человек на планете.

Она помолчала. Потом тихо произнесла:

— Я была там?

— Да. Только не совсем ты — твой двойник.

— Расскажи, — попросила она.

Я невольно улыбнулся.

— Забавно... В каждом мире ты разная.

Она заинтересованно наклонилась вперёд.

— Разная — это как? — И, не дождавшись ответа, вдруг смутилась: — Подожди. Сначала скажи… я там хоть симпатичная?

Я не выдержал и рассмеялся.

— Очень.

— А волосы? Такие же? — Она машинально тронула свой хвост. — Только не говори, что я где-то крашусь в рыжий.

— Не красишься. Волосы те же. Только в мире Завтра они короче. Хвост тот же, просто не такой длинный. Наверное, с длинными там просто неудобно.

— Короткие?! — ахнула Настя. — Мне же совсем не идут!

— Тебе идёт всё, — вырвалось у меня.

Она порозовела и поспешно отпила воды.

— А… фигура? — спросила она, не поднимая глаз.

— В Сером мире — слишком худая. Там всем было не до еды. А в мире Завтра… — я замялся, подбирая слово, — сильная. Ты таскала на себе раненых.

— Ну, хоть так, — вздохнула она и вдруг улыбнулась. — Ладно. Рассказывай дальше. Какой я была?

— В мире Завтра ты была бойцом. Не пряталась за чужими спинами. Никогда. Если нужно было идти в бой — шла первой. Если нужно было прикрывать отход — оставалась последней. Ты столько раз рисковала собой ради других, что я давно перестал считать.

Настя слушала не моргая.

— Ты участвовала почти во всех наших больших сражениях. Стреляла не хуже любого мужчины. Спасала людей. Вытаскивала раненых. Иногда принимала решения быстрее меня. Если честно... порой именно ты спасала всю команду.

Она растерянно усмехнулась.

— Не верится.

— Я тоже не думал, что такое возможно.

Я сделал небольшую паузу.

— В Сером мире ты была другой.

Я вспомнил развалины.

— Очень спокойной. Намного тише. Ты потеряла почти всех, кого любила. Пережила голод и тяжёлую травму головы. До конца так и не восстановилась. По крайней мере пока я там был.

Настя невольно коснулась виска, будто почувствовала ту боль.

— Но знаешь, что удивительно?

— Что?

— Ты всё равно не сломалась.

Я говорил спокойно.

— Ты могла отказаться идти дальше. Никто бы тебя не осудил. Но ты каждый раз поднималась и продолжала идти вместе со всеми. Смелость — это не когда не страшно. Смелость — это когда страшно, больно, почти невозможно... а человек всё равно делает следующий шаг.

Она опустила глаза.

— Такой ты была там.

Мы снова замолчали. Потом она спросила:

— А в твоём мире?

Я ответил не сразу. Наверное, потому что именно этого вопроса боялся больше всего.

— В моём мире... ты инструктор по стрельбе. Очень сильный специалист. Умная настолько, что иногда мне хотелось тебя придушить.

Она рассмеялась.

— Почему?

— Потому что ты постоянно оказывалась права.

Она смеялась уже громче.

— Ещё?

— Весёлая. Очень живая. Иногда совершенно невыносимая. Любишь спорить. Никогда не сдаёшься. Если считаешь себя правой, можешь спорить хоть до утра.

— Это уже похоже на меня.

— Очень похоже. Но главное не это.

Она перестала улыбаться. Я несколько секунд подбирал слова.

— Главное... ты стала человеком, без которого я уже не представляю свою жизнь.

Она молча смотрела мне в глаза.

— Я полюбил тебя там. И буду любить всегда.

На площади шумел фонтан. За соседним столиком кто-то смеялся. Где-то неподалёку играли гитары.

А между нами вдруг стало удивительно тихо.

Настя первой отвела взгляд и принялась рассматривать свои ладони. Потом произнесла вполголоса:

— Странное чувство...

— Какое?

— Сидеть напротив человека... который знает обо мне больше, чем я сама.

Я грустно улыбнулся.

— Поверь... для меня это ещё страннее.

Напротив меня сидела женщина, которую я любил.

И она впервые в моей жизни смотрела на меня как на совершенно незнакомого человека.

Глава 11. Двойник

В бунгало я вернулся уже затемно. Электрокар бесшумно встал у дорожки, мигнул огоньком и затих. Остров спал. Только море шумело внизу — ровно, лениво, как дышит большой спокойный зверь.

Свет я включать не стал. Прошёл через комнату на веранду, опустился в плетёное кресло. Луна поднялась высоко, и по чёрной воде от неё бежала дорожка — дрожащая, рассыпанная на тысячи серебряных осколков.

В голове всё ещё звучал её голос. Я рассказал ей всё. Про Завтра — гончих в снегу, стену Ключёвки, Настю с автоматом на кромке поля. Про Серый мир — пыль, противогазы, ту, другую Настю — худую, измученную, но упрямую. И про свой мир. Про девушку, без которой я уже не представлял своей жизни.

Она ни разу меня не перебила — только слушала. А в какой-то момент отвела глаза — и я понял, как странно ей было слышать историю собственной жизни, которой у неё никогда не было.

В какие-то минуты я и сам терял границу. Смотрел на неё — и видел мою Настю. Тот же поворот головы. Та же манера держать чашку двумя руками. Тот же смех.

А потом она поднимала глаза — и в них не было ни одного нашего дня.

Я посмотрел вправо. Метрах в пятидесяти, за кустами с белыми цветами, темнела крыша её бунгало — мы, как выяснилось, были соседями. Окна не горели.

Пятьдесят метров. И целая пропасть.

Уснул я далеко за полночь. А проснулся неожиданно легко. Солнце только поднималось над морем. Облака на горизонте горели розовым и золотым, вода была светлой, почти прозрачной. Ночной ветер стих, и воздух стоял тёплый, мягкий, пахнущий морем и цветущими кустами.

Я сварил кофе — машина на стене отозвалась на голос с первого раза. Постоял с кружкой на веранде, глядя, как над водой низко проносятся чайки. Потом допил одним глотком, скинул рубашку и пошёл к морю.

Вода оказалась холоднее, чем я ждал. Я нырнул сразу, не раздумывая. Тело на секунду сжалось, сердце ударило под горло — а потом отпустило.

Я плыл вдоль берега широкими гребками, пока не заныли плечи. Потом перевернулся на спину и лежал на воде, глядя в небо.

Где-то там, далеко, в другом мире, Роман держал стену. Где-то в Сером мире, на ферме, Настя училась заново ходить. Где-то моя Настя открывала дверь нашего дома в Туманово и, может быть, всё ещё ждала.

А я качался на воде у острова, которого нет ни на одной моей карте. Выспавшийся, сытый, целый.

И мне стало стыдно. Не за что-то конкретное. Просто за то, что мне здесь хорошо.

Когда я вернулся, волосы уже почти высохли. Поднялся по ступенькам веранды — и только тогда заметил, что над коммуникатором мигает голограмма. Цифра «2». Пропущенные вызовы. Я коснулся панели. На экране появилось имя.

«Анастасия». И я сам не заметил, как улыбнулся.

Она ответила после второго гудка.

— Доброе утро. — Голос был чуть сонный и удивительно тёплый.

— Доброе.

— А я уже решила, что ты спишь.

— Купался.

Она тихо рассмеялась.

— В такую рань? Вода же ещё холодная. — Пауза. — Сегодня выходной. Я подумала… может, позавтракаем вместе? У меня на террасе. Вид отсюда лучше, честное слово.

— Через пять минут буду.

Она уже ждала меня. На маленьком столике стояли корзинка с круассанами, ещё тёплыми, тарелка с нарезанными фруктами — клубника, манго, дыня, что-то жёлтое, чего я не знал, — две баночки йогурта и две белые чашки, над которыми поднимался пар. Ветер шевелил белые занавески в открытой двери. С моря доносились крики чаек.

Настя сидела, поджав под себя ногу, в простом светлом платье, волосы собраны в небрежный хвост. Она подвинула ко мне чашку.

— Сахар? Я не знаю, как ты пьёшь.

«Знаешь», — чуть не сказал я. И промолчал.

— Без сахара.

Какое-то время мы просто завтракали, без разговоров. Я ломал круассан, она макала клубнику в йогурт. И это молчание совсем не тяготило. Наоборот. Будто мы сидели так уже сотни раз.

Настя первой нарушила тишину.

— Я всю ночь думала о том, что ты рассказал, — сказала она, разглядывая свою чашку. — Особенно… обо мне.

Я ждал.

— Странное чувство. — Она слабо улыбнулась. — Узнавать свою жизнь, которой никогда не было. В Завтра я боец. Даже не верится. Я, между прочим, до обморока боюсь пауков. А там мутанты, бои, стрельба. — Она покачала головой. — А в Сером мире… Не знаю, как бы я там выдержала. А в твоём мире я учу людей стрелять… и я та, кого ты любишь.

Последние слова она сказала тише. Будто примеряла их на себя — и не знала, как они сидят.

Она покрутила чашку в руках.

— А ты? Какой ты в других мирах?

Я ненадолго задумался.

— В Завтра мой двойник погиб. В стычке с мутантами. Его расстреляли прямо из машины. Я видел видео — ещё до того, как туда пошёл. Поэтому меня туда и пустили. — Я помолчал. — В Сером мире…

Я снова увидел ту квартиру. Двенадцатый этаж. Кресло-качалка. Полиэтилен на полу. Тишина. Собственное лицо.

— …моего двойника убили. Дома. Я сам нашёл тело. Мы с Ильясом, моим товарищем, похоронили его за гаражами.

Настя ничего не сказала. Только перестала крутить чашку.

— А здесь… — Я развёл руками. — Здесь меня нет. Иначе я бы просто не смог сюда попасть. Это первое правило, которое я выучил. Два одинаковых человека не могут быть в одном мире. Если двойник жив — при переходе исчезаешь. Без следа.

Настя задумалась — решала, говорить или нет. Потом сказала очень спокойно:

— Нет.

Я нахмурился.

— Что — нет?

— Ты ошибаешься.

Я усмехнулся.

— Насть, это проверено. Не один раз. На этом правиле Центр людей терял. Целые группы.

— Нет, Костя. — Она покачала головой. — Именно в этом мире ты есть.

По спине неожиданно пробежал холодок. Тот самый, который я знал по засадам. Когда ещё ничего не случилось, но тело уже поняло.

— Что?

Она не ответила. Взяла лежавший рядом планшет. Несколько раз коснулась экрана.

— Когда ты подошёл ко мне в столовой, — сказала она, не отрываясь от планшета, — я сразу полезла в базу. Хотела понять, кто ты такой. Ввела твоё имя. Система выдала только одного человека.

Она развернула планшет ко мне. У меня перехватило дыхание.

С фотографии смотрел я.

Та же форма лица. Те же скулы. Тот же взгляд, чуть исподлобья. Даже привычка наклонять голову набок — моя. Но одновременно — совершенно другой человек.

Чисто выбрит. Аккуратная стрижка, ни одной седой пряди. Дорогой тёмный костюм. За спиной — книжные полки и окно со старинным переплётом. Спокойная, уверенная улыбка человека, который никогда в жизни не держал в руках автомат. Не хоронил друзей. Не стоял над собственным трупом.

Под фотографией — несколько строк. «Константин Смирнов. Доктор физико-математических наук. Лондонский институт фундаментальной физики».

Я не мог оторваться от снимка. Будто моё отражение в зеркале вдруг перестало повторять за мной и начало жить своей жизнью.

— Это невозможно… — сказал я.

— Почему?

— Потому что двойники…

Я не договорил.

— …не могут существовать в одном мире, — тихо закончила Настя.

Я медленно кивнул.

— Именно. — Я вдруг осёкся. — Если только меня не облучили.

— Когда?

— Не знаю, — честно сказал я.

Она выключила экран. Положила планшет на стол, между нами, рядом с корзинкой круассанов. Потом снова подняла на меня глаза.

— Похоже, всё гораздо сложнее, чем мы думали.

Я ничего не ответил.