Read the book: «До края. Звёздный романс»
Глава I
«Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя
И, погасив свечу, опять отправлюсь я
В необозримый мир туманных превращений,
Когда мильоны новых поколений
Наполнят этот мир сверканием чудес
И довершат строение природы, —
Пускай мой бедный прах покроют эти воды,
Пусть приютит меня зелёный этот лес. Я не умру, мой друг. Дыханием цветов
Себя я в этом мире обнаружу.»
Николай Алексеевич Заболоцкий. «Завещание».
Вокруг собрались толстые жёлтые стены. Их тесные коридоры загоняли в самые тёмные уголки. Воздух, сгустившийся меж ними, давил мёртвым грузом, опускал к полу. А в окружающей тишине – только приглушённые разговоры вдали, совсем спокойные и беспристрастные, отчего накатывало ещё большее отчаяние, – здесь никто не придёт на помощь, здесь все чужие.
За окнами только пустынный двор, да и сами окна большей частью зашторены, – пропускают лишь тонкие полосы тусклого света. И длинные коридоры всегда молчат и чего-то ждут, словно сейчас из-за поворота выйдет некто страшный, услышав шаги нарушителя. Куда ни ступи, эхо будет ещё долго разноситься по зданию от каждого движения. И пусть не было видно, чтобы кто-то следил тут за порядком, долгое пребывание здесь дарило воображению невероятные ранее образы. Настенные часы, будто вылупленные глаза, мнили над некоторыми дверями; старомодные портреты на стенах оживали, жадно разглядывали помещения, но, казалось, совершенно не человеческими глазами: вправду оживи какой-нибудь портрет или памятник, именно так он, наверное, и смотрел бы – не мигая ни одним глазом.
Правая нога, прижатая к полу уже на протяжении нескольких минут, затекла. Да и остальное тело как бы окостенело без движения, – стены, как зыбучий песок, хотели затянуть внутрь себя. Такая судьба была совсем не желанна. Но и встать было очень трудно. Если человек встаёт, то, получается, затем ему нужно идти. Идти обратно в ту тесную аудиторию представлялось очень страшным испытанием. Первыми зашевелились зарытые в волосы пальцы. Одна рука взялась за другую. Костяшки, обтянутые влажной кожей с голубоватыми пятнами чернил, громко хрустнули, разрывая относительную тишину, и он замер в страхе. Боль быстро ушла, суставы больше не хрустели. От такого мелкого возбуждения он всё-таки решился идти. Спина легла на стену, и ноги после небольшого усилия подняли туловище. Рука не забыла подобрать с пола и книжку. Книжка достаточно маленькая, но оттого не менее толстая. В основном страницы её обжигали глаза девственными кремовыми листами. На первом листе, сразу под обложкой из кожи, на расчерченных строках были написаны имя и образовательное заведение. Почерк – ровный и твёрдый, словно писавший смертельно боялся отклониться от идеала хоть на одну чёрточку.
«Люк Тайвакурси
Первый метаграфический институт имени Озагона»
Он не открывал книжку-журнал. Он знал и про то, что на первой странице, и про то, что на последующих сорока семи, плотно заполненных записями. Знал досконально, как одержимый монах, способный прочесть любую молитву Ерору по первой же просьбе – когда и где угодно. И книга-то была не первой. Не считая черновых записей, не считая выученных на зубок толстых томов-учебников, свой личный журнал он знал наизусть, ибо переписывал его не один раз и будет ещё. Любая ошибка или неточность были неприемлемы. Записи обязаны были быть точнее королевских законов. Иначе автора в будущем ждала незавидная участь.
Закрепляя его на поясе с помощью ремешка, Люк глубоко вдыхал бедный воздух и выходил из-за поворота в коридор. Туннель со множеством кабинетов тянулся в разные стороны без видимого конца. Ровно уложенные друг к другу доски почти не скрипели, однако ступать по ним всё равно было страшно. Люку шестнадцать. Кажется, он давно должен был привыкнуть к атмосфере и порядкам института. Но он не был готов к тому положению, в котором ныне находился. Он не был тем человеком, на которого стоило столько возлагать. Опуская плечи вслед за руками в карманах, он шёл обратно, специально замедляя шаг. Глаза цеплялись за ручку каждой из дверей. Они все похожи, будто братья-близнецы, но при этом Люк точно знает свою. Даже не считая, он может вслепую достигнуть нужной двери, тактично постучать два раза и войти, вытянувшись на пороге в струнку. Меньшее, чего хотелось, так это закрывать глаза в этом коридоре. Вдруг и правда здесь ходит некто, который, улучив момент, точно нападёт на слепца.
Тихий стук по дереву. Лицо принимает нейтральное выражение. Руки вытягиваются вдоль бёдер. Пересекая порог, Люк кланяется в сторону кафедры, механическим движением закрывает дверь и отправляется к своему месту. Аудитория – комнатушка, наполненная запахом бумаги и табака учительской трубки. Тишина здесь соответствующая, так что громче сопения подростков только скрипучие перья. Когда все сидят, склонив головы каждый над своей бумажкой, не стесняясь своего роста, у кафедры стоит мрачный мужчина. Он не стар, однако глаза у него пожилые. Ему лет сорок, а в волосах, ближе к затылку, уже белеет седина. Трубка отложена в сторону, он смотрит на каждого из детей по очереди, но сейчас отвлекается на Люка. Он чувствует, как за его шагом следят, чтобы тот оставался ровным. Люк не обманывает ожиданий и садится на стул. На него больше не смотрят, и он облегчённо глотает.
После его прихода привычное затишье вернулось. Сидя за одиночной партой с прямой спиной и руками крест-накрест, Люк чувствовал себя совершенно лишним звеном. Он выполнил порученную работу первым и теперь ощущал мысленный взгляд укора и зависти от каждого сверстника. В аудитории часы были только в кармане у преподавателя – круглые золотые часы, как можно было угадать по выглядывающей оттуда цепочке. И тикали они тихо-тихо. Время уходило с неизвестной скоростью. Конечно, Люк видел часы в коридоре, так что знал, что сидеть тут они будут ещё минут двадцать. Однако когда эти минуты истекут, он не знал, не мог чувствовать.
Было слышно, как чьё-то перо скрипнуло громче остальных и замерло. Люк одновременно с учителем перевёл глаза на источник звука. Один из учеников встал и с листком в руках прошёл к кафедре. Поклонившись учителю головой, он протянул ему свои записи. Жилистые пальцы преподавателя аккуратно взяли их, а мальчик, не в силах сдержать трепет, стал смотреть на лицо учителя. Но то ничего не выражало, – даже глаза еле-еле двигались. Он как будто прочитал всё за десять секунд – все формулы, все знаки, все их перекрещения и разделения. После этого он поднял голову и отложил листок. Чуть наклонившись, мужчина потянул за ручку один из ящиков под своим столом. И скоро на свету сверкнул металлический предмет. Он был похож на зажигалку – на маленький стальной коробок, при открытии которого показались кремнёвое колёсико и прямо рядом с ним кусок минерала, на свету переливающийся всеми цветами радуги. Преподаватель протянул огниво ученику и отошёл от своего места. Мальчик же, ничего не понимая, беспрекословно взял устройство, и теперь вопросительно смотрел на учителя, когда тот и глаза не опускал.
– Извините…
– Ты уверен в правильности своей формулы? – перебил его учитель. – Уверен?
– Я не знаю, господин-мастер Юлмуус, – неуверенно ответил подросток.
– Зачем же ты пишешь о том, чего не знаешь, юный Лирой? – беспристрастно говорил учитель. – Знание – наша сила. Кто ты без знания?
– Слабый, – словно заученную мантру ответил ученик.
– Юный Лирой, ты приходишь ко мне с этой формулой, желая моей проверки. Ты хочешь, чтобы тебе сказали: «Всё верно, Лирой, отлично». Но почему-то ты не можешь сам себе это сказать и просто принести готовую формулу мне на стол. Я просил от вас готовую формулу в течение часа. Готовая формула – верная формула. Согласно моему заданию, принёс ты мне верную формулу?
Теперь всё внимание класса было невольно приковано к мастеру и ученику. Дети продолжали скрести по бумаге, чтобы сохранять иллюзию погружения в работу, но исподлобья наблюдали за интересным разговором. Только Люк мог открыто смотреть на это всё без стеснения. Его не брала гордость за то, что он был умнее этого Лироя, ничего приятного он не испытывал. Он думал, что ему очень жалко того и хочется помочь. Но он не может. Оставалось наблюдать за этим без способности что-либо сделать и изменить, как и всегда. Люк с твёрдым лицом и дрожащими глазами следил за Лироем с огнивом в руках, а позади него ещё два человека…
– Раз ты выполнил задание, то и формулу написал верно. Вот, я дал тебе огниво – пока что максимум, разрешённый каждому из вас в этом государстве. Твоя формула является бытовой, потому нет ничего запрещённого в том, что ты её проверишь, – продолжал свою речь преподаватель. – Ты же уверен в ней. Приходя сюда, каждый должен иметь формулу, в которой он уверен. Ты пишешь формулу не для проверки, юный Лирой, а для активации. Давай.
Только сейчас мальчик стал понимать. Только сейчас он ощутил дрожь в пальцах и коленях. Жар прокатился по телу пенистой волной. В его руках был инструмент – самый базовый, но оттого не менее опасный. Каждый из учеников знал, чем грозит неверное написание формулы. Не зря все они корпели над ними сорок минут без остановки. И никто из них всё равно не знал, что хоть кому-то из них дадут активировать свой труд. Было ли это в планах учителя или он сам это только что придумал – неизвестно. Сдавший свою работу практически в начале занятия Люк был поражён не меньше остальных. Сердца у всех забились, однако не так громко и часто, как у «юного Лироя». Он в последний раз молящим взглядом посмотрел на мастера и, не найдя никакого сочувствия, повернулся к бумаге. Они писали особыми чернилами, которые и вправду используются для профессиональной метаграфии. Палец боязливо лёг на колёсико зажигалки. Лирой подошёл ближе, словно подбираясь к спящему медведю, и поднёс вытянутую руку к бумаге. Левым кулаком он поспешно вытер с лица выступивший пот, чтобы ни одна капля не успела упасть. Для него пропал и класс, и уже не скрываемые учениками пугливые и при этом заинтересованные взгляды, и учитель с, казалось бы, совершенно отстранённым лицом. Вспотевший палец уже напрягся до предела. Минерал завис над тёмно-синей дорожкой чернил. Лирой глубоко вздохнул.
Щёлкнула металлическая крышка. Ученик спрятал огниво в сжатой ладони. Обернувшись к мастеру, он стыдливо выпалил:
– Прошу прощения, никак не могу, господин-мастер Юлмуус.
Преподаватель никак не изменился в лице. Он подошёл к Лирою, протянул руку и взял у того инструмент. Затем шагнул к столу, поднял журнал и расслабил шнурок на обложке.
– Юный Лирой, – мастер поднял из чернильницы перо и вытер о горлышко, – за сегодняшний урок ты получаешь оценку «неудовлетворительно», – имея на руках верную формулу ты не смог поверить в себя и активировать её. Пересдача на следующей неделе.
Твёрдой рукой он вывел в журнале ровный крест. Стоявший рядом в полном ошеломлении Лирой нервно прикусил губу. Он останавливал сам себя от справедливых возражений. Вероятно, он хотел спросить об оценке умника Люка, об изначально установленном задании, но сам понимал, что не мог и не имел права так поступать. Вся аудитория также замолчала, умолкли перья. Теперь каждый думал о том, что скоро каждому из них придётся дрожать над своим листком с осознанием того, что оплошность будет стоить им, возможно, способности учиться здесь дальше. Где-то в помещении раздался нервный смешок, однако его никто не услышал.
В институтском дворе повисла дрожащая тёплая тишина. Красный солнечный диск опускался за землю далеко за волнистыми лугами. Травяной ковёр уходил во все стороны, и только одна широкая дорога тянулась от ворот и до ближайшей станции. А с верхушки можно было рассмотреть крыши городских домов. Это были четыре здания, четыре белых камня, стоящие кругом. То, которое перед воротами, было сделано в виде арки. Другие же – совершенно одинаковые по виду, но не по функциям. Дальнее среднее являлось, конечно же, главным, имея первым и вторым своими этажами аудитории для занятий и лекций, вторым и третьим – жилые помещения для профессоров и последним – места их собраний, одно из, вероятно, самых важных мест во всём Нортфорте.
В этот час, нарушая уличную тишину, во двор выходили ученики средних курсов. Гуляли они всё ещё меж четырёх стен под взглядами десятков людей – большая свобода, на которую они могли надеяться. Люк вместе с ними спустился с крыльца, засунув руки в брюки. Вечерний ветерок приятно холодил лицо, да и воздух был намного свежее, чем в институте. Все разбивались по группам. За несколько лет каждый уже нашёл себе двух-трёх друзей. В учебное время не поговорить, а сейчас можно было обсудить всё наболевшее, пошутить, шёпотом перемыть кости учителей. Для Люка существовал лишь один друг – личный журнал.
Занятие с мастером Юлмуусом было давно закончено, и все ученики были целы, в отличие от Лироя, который, было видно, пребывал в невиданном бешенстве, которое еле-еле сдерживал. Он оказался жертвой учительского эксперимента, психологического воздействия на учеников. Никто, кроме него, больше не держал в руках огниво. Ему ничего не оставалось, не считая возмущённой жестикуляции и фильтрованных ругательств в компании товарищей.
Люк двинулся к центру двора, на пустую скамью. На постаменте из бетона там возвышался Он. Человек, тоже выполненный из камня, в два-три раза превышая рост обычного взрослого, смотрел на главные ворота. Насколько можно было судить по памятнику: ростом в жизни он был невысок; волосы коротки и темны, хотя камень этой черты и не отражал; лицо грубое, но не говорящее точно о национальности. Глаза изображённого человека были закрыты простой тряпкой. Каждый учащийся знал, что ближе к окончанию жизни великий Канон был слеп, и слеп по собственной воле. Под рукой, конечно, книга – как задумано архитектором, та самая книга «Основы метаграфии». Сам Люк перечитывал не раз это одновременно и произведение искусства, и научный труд, и летопись жизни В. Канона. И при взгляде на статую в голове всегда всплывали одни из самых первых строк: «Используй слово на благо своё, но благо своё не ставь выше чужого. Думай над словом с умом, а пиши душой». Где же, если не здесь, у ног основателя науки, учить текста? Люк уселся и, раскрыв журнал, тут же с головой утонул в нём. Глаза читали, а губы одновременно с этим повторяли записи. Никто уже не смотрел на него, – все привыкли к одинокому зубриле Тайвакурси. И он сам более ни на что не обращал внимание. На дороге показался экипаж.
Бричка легко прыгала по извилинам дороги. Под поднятый верх свет почти не попадал, оставляя пассажира, не считая ног, в тени. Знакомого кучера тянули за собой вожжи. Лошади тоже не отличались бодростью – тащили экипаж, натужно разбрасывая слюну. У ворот института они, естественно, остановились. Навстречу вышли трое – два солдата-сторожа и один последователь науки метаграфии. Последний тоже был в форме, но другой. Когда военные были в тёмно-синих жакетах при серебряных пуговицах, низких киверах, не говоря уже о винтовках, адепт метаграфии был облачён в так называемый мундир-крылатку с погонами старшего лейтенанта. Огнестрельного оружия при нём не было, зато журнал, ремни с печатями вокруг пояса и МСК не покидали его. Он встал поодаль от брички и, согласно инструкции, положил руки поверх цилиндров устройства. Солдаты быстро проверили и документы, и пропуск. Через полминуты экипаж оказался на территории института. Однако Люк смотрел в ту сторону только краем глаза. Его внимание больше занимало повторение материала.
Выйдя из тени, экипаж покинул высокий юноша. Было видно, что с этим местом он знаком, – взгляд его, серьёзный и деловой, ни за что не цеплялся. То ли поблагодарив, то ли поприветствовав сторожей, он широкими шагами направился сразу к главному зданию. Пусть он был худ, а засаленные волосы были уложены кое-как, он бы точно предстал красавцем в глазах других, если бы сейчас коллектив института не ограничивался мужским полом. Он прошёл мимо разрозненных групп учеников и остановился перед памятником. Сунув руки в карманы, он со скрытым восхищением в глазах посмотрел на застывшего Канона, словно мысленно общаясь с ним. Этим он оторвал от книги Люка. Тайвакурси поднял лицо и посмотрел на неизвестного человека. Пока взгляд его бессмысленно гулял по незнакомцу, тот заметил это и тоже посмотрел мальчику в глаза. Немного смутившись, Люк быстро вернул глаза в книгу. Постояв ещё немного, брюнет заговорил.
– Я новый профессор. Ты же из шестнадцатилеток? Разве не принято с профессором здороваться?
Люк тут же заволновался. Отложив открытый журнал, он встал, поклонился, извинился и представился. Незнакомец только кивнул с некой ухмылкой, несвойственной мастерам.
– Оливер Чинис. На самом деле, я выпускник прошлого года. Может, помнишь меня?
– Никак нет, господин-профессор. Прошу прощения.
– Тут не за что прощать. Ты что ли учишь здесь?
– Так точно.
Человек подошёл ближе. Его длинная тень упала на ученика, но теперь мастер видел написанное в журнале. После того, как он быстро осмотрел всё, его лицо приняло удовлетворённое выражение.
– Сейчас время отдыха, Тайвакурси. Ты не отдыхаешь?
– Мне не от чего отдыхать, – позволив себе покачать головой, ответил он.
– Легко учишься?
– Я быстро всё делаю.
– Я тоже был таким. И ещё некоторые. Это верный путь к профессорству, – без сарказма сказал Оливер.
– Д-да… – Люк не знал, благодарить за похвалу или бояться её.
– Ну покажешь мне свои успехи потом. На следующей неделе, – он снова обратил свой взор к памятнику, – буду читать лекцию о нём.
– Канон? – переспросил ученик. – Мы уже проходили его биографию.
– Думаю, не всё. Историю Канона надо связывать и с теоретической частью обучения. Ты всё услышишь на лекции.
Люку было нечего ответить. Он неуверенно поднял журнал и перелистнул страницу. Но сосредоточиться на чтении больше не получалось в присутствии Чиниса.
– Потом буду читать о Дэйви и Голиате, – продолжил молодой профессор.
– Это..?
– Да. От них пошли направления. Вот видишь – история правда интересная.
Люк только кивнул.
– У тебя есть родители? – внезапно спросил Оливер.
Немного обескураженный этим вопросом мальчик посмотрел перед собой, а затем коротко ответил:
– Есть.
– Это… это хорошо, – казалось, что в уме брюнет сказал совершенно противоположное.
Они ещё немного помолчали. Они и не обращали внимание друг на друга, но одновременно с этим чувствовали сильную неловкость в паузе. Люк не видел этого, но нижняя губа у профессора немного подрагивала. Какая-то фраза всё не могла выйти наружу, билась о стену, когда человек не давал ей волю. Оливер сделал шаг и наклонился, чтобы посмотреть на высеченную в камне пониже табличку с инициалами Канона и, конечно, осмысленной надписью. Теперь он был наиболее близок к ученику. Опустив голову, он сказал почти неслышно:
– Если они с тобой что-то делают, скажи. Не давай им волю властвовать над тобой. Главную роль играет только твоё желание.
Оливер развернулся и, не дав мальчику возможности ответить, пошёл к среднему зданию. Люк проводил его любопытным взглядом. Он как будто ощутил на секунду то, чего ему не хватало так долго. Поддержку. Минимальную и, возможно, корыстную, однако поддержку. Настроение поднялось впервые за эти года. Чуть приподняв уголки губ, Люк вернулся к книжке и перелистнул страницу. Он так и замер.
От отсутствия ветра становилось не по себе. Застывший воздух совсем не ощущался, даря иллюзию того, что можно было вот-вот задохнуться. К памятнику Канона приблизился ещё один человек. Люк никак не реагировал на него, ведь человек этот, стоя напротив мальчика, совсем не отбрасывал тени, – для лучей солнца его будто не было вовсе. Неизвестный призрак заглянул в журнал, после чего обернулся и обратился к кому-то второму.
– Я вижу, ты был здесь очень долго, раз в таких подробностях запомнил… институт, верно? – призрак обвёл длиннопалой рукой округу. – Скажи мне, Люк, я могу взять это? – его палец уткнулся в личный журнал. – Там скрыто много информации. Я даже представить не могу, какую ценность ты носил вот так при нашей первой встрече. Так бы я взял именно её, а не кулон.
Поодаль с опущенными плечами стоял каштановолосый юноша. Длинные волосы доходили до скул, редели ближе к шее, подбородок был небрит уже несколько дней. Сжав губы, он смотрел на себя маленького, сидящего на скамейке. Это точно был он. У него давно должно было перехватить дыхание, но Тайвакурси не дышал. Было невероятно трудно передвинуть взгляд от себя прошлого к нему – человеку, что привёл его сюда. Он выглядел не совсем так, как несколько минут назад у подножия лестницы. Он назвал себя «Эрик». Кепь и длинные волосы были ещё при нём, а вот на худое тело теперь была накинута простая деревенская рубаха, домотканые штаны доходили до икр, а босые ноги подминали под себя траву. Люк верно подумал, что этого человека надо бояться. Безумный блеск в зелёных глазах был всё ещё страшнее того, что происходило. Руки Тайвакурси не чувствовали МСК, ранее висящего на поясе. Однако он не чувствовал и раны в плече, которая до этого практически не переставала его беспокоить. Не смотря в глаза Эрику, он остановил взгляд на его изогнутом рту. «Он безумен или действительно рад? – спросил сам себя Люк. – Что не так с ним? Я не понимаю!»
– Не понимаю! – одновременно с мыслями, выпалил Люк. Он сначала сконфузился от этого, но решил продолжить. – Скажи, что это. Какого чёрта мы здесь? Это же я – я шестнадцати лет!
Не ощущая веса собственного тела, он упал на колени. Эмоции вырвались наружу, штукатурка осыпалась, оголив потрескавшееся стекло. Ухмылка не изменяла выражению Эрика. Он медленно опустил руку и беспрепятственно взял одними пальцами книгу из рук юного Люка. Тут оказалось, что мальчик не просто не обращал внимание на происходящее – он застыл, как на картине, став такой же скульптурой, как та, что стояла за его спиной. Поднеся журнал к лицу так плавно, как делают с драгоценными камнями, блондин открыл первую страницу после титульной. Изумруды глаз зажглись с новой силой, отразив в себе написанные на нортфортском слова. Это ничуть не смутило Эрика.
– Это прекрасно. Ты помнишь всё до последней буквы. Согласись, что воспоминания куда надёжнее бумажек. «Каждый человек, родившийся после меня, отныне имеет возможность стать мной. Раньше никогда не было такого. Новая ль ступень развития человечества или же Божественный промысел, – не мне об этом думать. Я понимаю, какая ответственность ложится на мои плечи. Я первопроходец в метаграфии, и мне учить всех тех, кто пойдёт за мной. Я проложу тропу, ровную и прямую, как луч Сатвиры», – с наигранным выражением прочёл он и, хитро прикрывая глаза, посмотрел на каменного человека. – Это он написал? В. Канон, да? А табличка стёрлась.
Он опустил глаза на надпись на постаменте. Буквы на ней перемешались без всякого смысла, – только возвышалось над бредовой надписью выверенное «Канон». Всё ещё ошарашенный Люк еле вслушивался в слова Эрика. Пусть он и хотел их понять, но не мог избавиться от шока и мурашек, колючими волнами бегающими туда-сюда. «Что это? – негромко повторял он без остановки. – Что это? Что это? Что это?» Не спеша, Эрик повернулся к каштановолосому, внимая его тираде.
– Ты так и не понял? Мы у тебя – в твоей памяти. Мы тут, Люк, а это значит, я смог.
Блондин сыто прикрыл глаза и запрокинул голову. Над ним в небе замерла птица, чьи крылья остановились, однако та продолжала немыслимо висеть в воздухе. Люк неосознанно тоже посмотрел туда. Это был чёрный ворон.
– Я абсолютно рад встретить тебя, – говорил Эрик, не открывая глаз. – Я получил знания, а теперь мне нужна свобода. Я должен оторваться от всех якорей. А ты мне больше ничего не поведаешь?
Узкие зрачки снова напали на Люка всё с той же хищностью, и он попытался смотреть сквозь них. Комок в горле не давал ответить. Ни врать, ни говорить правду он не собирался. Он уже точно не мог назвать всё вокруг сном. Это на самом деле и был сон, однако в этот сон пришёл реальный человек. И хоть это и было его, Люка, сновидение, прогнать чужого он не мог никак, – чего-то не хватало ему для этого.
– Даже если ты не скажешь, – с журналом в руках, блондин шагнул навстречу Тайвакурси, от чего тот весь съёжился, – в этом месте мысли буквально материальны. Давай, скажи мне, зачем вы пришли в Кодиматрис? – спокойствие и смешок в его голосе были совсем не к месту. – Скажи.
Протянутая рука легла на лохматую голову Люка. Тот не мог протестовать и замер, как животное под чьей-то гигантской тенью. Маленький Люк, памятник и институт внезапно стёрлись. Безумно хаотичная и непонятная картина пронеслась вокруг обоих юношей, а Тайвакурси ощутил как будто колющий удар в самый затылок изнутри. Всё остановилось. Высокая пшеница вперемешку со сваргой поднималась до плечей сидящего юноши. Он наконец ощутил ветер. Разогнавшийся в поле порыв ласкал открывшиеся перед ними луга. Зелёно-жёлтые ковры, чуть горбясь, расходились от одной стороны горизонта до другой, и ничего больше не было, не считая того, что ближе – проток неширокой реки и дерева над ним, молодой берёзы. Солнце было немного над краем земли, но нельзя было понять, вечер или утро сейчас, так как было светло, словно днём, а температура не ощущалось совсем. Синий небесный купол был самый настоящий. По нему плыла лишь одна разрозненная флотилия облаков, причём не прямо, а чуть заворачивая. Эрик отнял руку от головы Люка.
– Так ты не знаешь, – задумчиво произнёс он. – Ты пошёл на эту миссию, даже не зная – зачем.
Смотря вдоль полей, каштановолосый не отвечал ему. Его рука нервно сжимала растительность у ног. Грузно и резко с его уст сорвалось:
– Я умер?
По ушам ударил острый смешок. Блондин быстро прервал его и помахал журналом, выражая отрицание.
– Нет. Пока не умер.
Теперь уже не так сильно боясь, Люк поднял лицо к юноше в кепи. Он задал ещё один вопрос.
– Ты убьёшь меня?
– Скорее всего, – ответил улыбчивый Эрик. – Иначе ты меня можешь. Но не это главное. Ты прав – это была слишком большая ответственность для тебя. Все смерти, прошлые и будущие, лежат на плечах всех вас троих. Конечно, и я возьму на себя часть, – он любезно оскалился. – Однако за всё надо платить. Получаешь одно – лишаешься другого. Нет. Я соврал. От этого ничего не зависит. Да, я убью тебя, будь уверен.
Люк спокойно начал подниматься. Он снова осмелился посмотреть в эти глаза, узоры которых видел, как ни у кого другого, чётко. Каждый раз заглядывая в них он, казалось, проваливался, удерживаясь только за один край. И мысль, что выбраться уже не удастся, вставала на первое место. «Когда?» – этот вопрос Люк не успел задать.
Узкие стены часовни. Парящая в лучах света пыль. Через несколько ступеней вниз стоял он – Эрик. Одно действие, никаких сомнений, – он рванул ладонь. Он убьёт его и закончит миссию. Решимость взяла верх над страхом. Когда крышка прибора приоткрылась, раздалось шипение. Блестящий порошок мощной струёй вырвался наружу. Он делал это много раз. Руки уже сами работали в отрыве от сознания. Эрик оторвал пальцы от лица. Револьвер пришёл в движение. Стена часовни содрогнулась. Поднялся столб мелкого крошева. На мундир Эрика моросящим дождём опустились щепки. Стоящий выше него Люк Тайвакурси упал смертельно раненный. Последний тяжёлый вздох вырвался из грудной клетки. С тихим хрипом он умер, уставившись в потолок, где только что простиралось голубое небо, но так и не отпустив ручки приборов на поясе. Блондин опустил руку с револьвером и вернул его в кобуру. Раньше он предпочёл бы убить им сначала Люка, а не брата. Сейчас же его мысли прикрыла тёмная вуаль. Юноша поправил кепь за козырёк и взобрался наверх. Тело Люка лежало без движения. Оставалось только взять кое-что. И это не журнал. Забрав вещь, о которой было написано в журнале, Эрик исчез из часовни, исчез из города Навина. Он пошёл через поля. Он возвращался в Пекатум, но не домой.
Глава II
Империя Кодиматрис, город Эвальгарий, 1445 год, начало Веторя.
На дощатых стенах вальсировали тёплые огни. В них вытянулись тени с узкими головами и хвостами ниже пояса. Наги построились вдоль сложенных друг на друга бочек. Узкие зрачки переглядывались меж собой. Знакомые, встав рядом, тихо перешёптывались в преддверии начала. Здесь присутствовали и крупные рабочие из шахт с ярко-красной чешуёй, и множество фермеров с жёлтым окрасом, и пара зелёных нагайн со своим не то братом, не то отцом. Он выглядел больным, – его салатовые чешуйки покрывали неестественные серые пятна, которые он скрывал под рваной накидкой, выполняющей функцию плаща. Кто-то из собравшихся закурил, – его тут же прервали, толкнув в плечо. Нагу пришлось поспешно затушить цигарку и сунуть во внутренний карман. Но ожидание уже сулило закончиться. По доскам зацокали мелкие когти. Все обернулись к источнику звука и увидели выходящую из-за бочек бурую собаку. Не уделяя змеям внимания, она прошла вперёд, как горделивая принцесса, а уже за ней на свет появился ещё один наг. Снимая с головы шляпу, он внимательно смотрел на собравшихся. Его пончо поносилось, потеряло в и так не слишком ярких цветах. Глаза же горели только жарче. Кашир, уже отказавшийся от фамилии «Делмар», выполз на середину помещения, как на сцену театра, сжимая правой рукой сумку с бумагами. Являясь центром внимания, он старался сохранять серьёзное, невозмутимое выражение лица. Наги расступались перед ним, пропуская вперёд. Кто-то из фермеров поздоровался, и пастух ответил ему кивком. Встав возле табурета с зажжённым на нём фонарём, он устало дыхнул носом и ещё раз проверил собравшихся.
– Я вас~с приветс~ствую, – произнёс он. – По-моему, не хватает Норма. Где он?
Работяги молчаливо переглянулись. Наг, закуривший до этого, подал голос.
– Норм не с~смог, – хрипло прошипел он, – ему полож~жена порка – двадцать ударов. Это вс~сё его хос~сяин.
Глаза Кашира погрустнели, он опустил их вниз, на серые от полутьмы половицы. Все остальные ждали, что скажет наг. У всех зачесалась спина от перенесённой в прошлом той же самой боли. Зелёный фермер поёжился и как будто ощутил жгучие удары кнута по нездоровой чешуе.
– Ж~жаль. Я встречус~сь с~с ним вечером, – наконец сказал наг и запустил лапу в сумку. – А мы пока начнём.
В когтистых пальцах он сжал помятые листки. Бумага поблекла, но слова из синих чернил виднелись всё также чётко. Пусть написано было и неграмотно, и неровно, пастух смотрел на листы с отцовской любовью. Прежде, чем начать, он про себя перечитал начало. Раздвоенный язык лизнул рот, и Кашир заговорил.
– «Одна тыс~сяча трис~ста ш~шес~стьдес~сят пятый год. Нас~с пос~слали, ничего не говоря. Капитан молчал вс~сю дорогу, но при этом не курил, как делал перед каж~ждым боем. Я с~спраш~шивал с~сос~служ~живцев, но и они ничего не знали. А через час~с с~с небольш~шим мне приказали рас~стрелять детей.
Я никогда не относ~силс~ся к нагам, как к мус~сору. Они ведь работали по давнему трудовому договору. Но разве долж~жен я с~стрелять в них, в их детей, как в диких ж~животных?» – на очередных словах о детях одна из лингус прикрыла лицо руками. – «Командование называло это “подавлением бес~спорядков”. Таким ж~же бес~спорядком мож~жно назвать и мирный обед меня с~с моей с~семьёй. То, ш~што паре рабочих не нравитс~ся, когда их бьют ни за ш~што, морят голодом до с~смерти – это ес~стес~ственно. Почему из-за этого я долж~жен убивать их? Мирный протес~ст ещ~щё не убил ни одного человека, – он только тормозил работу каких-то ж~жадных предпринимателей. У них карманы от денег рвутс~ся, а когда нес~сколько нагов выходят на улицы, то с~сразу надо вызывать дейс~ствующ~щую армию? Я не мог. Ес~сли бы я ос~слуш~шался приказа, отдали бы под трибунал меня и признали бы предателем родины. Рас~стреляли бы меня. И теперь на моих руках кровь – кровь невинных детей и ж~женщ~щин. Пус~сть они и наги, они ж~же ж~живые разумные сущ~щества. Я так больш~ше не могу, я уйду из армии. Но это не отменит того факта, ш~што творит наш~ше правительс~ство. Ветер всё с~сметёт, с~снег похоронит, но ниш~што не будет забыто. Я плюю в лицо наш~шему императору в полном здравии и рас~судке.»
После короткой паузы наг опустил листок. Он многозначительно оглядел собравшихся. Лица тех тоже приняли траурное выражение, которое они прятали так долго. Ведь по большей части их тоску и тихий гнев вызывал не рассказ о детях, а правда, которую они не видели раньше. Это была злость на себя, за собственную слепоту абсолютно здоровых глаз.
– Вы теперь и с~сами прекрас~сно вс~сё знаете, братья, с~сёс~стры, – заговорил Кашир. – Но с~сегодня я хотел донес~сти до вас~с другое. Это, – он помахал бумагой в поднятой руке, – напис~сал человек. Повторяю: «человек». Я замечал, ш~што вы злитес~сь на них вс~сех. Но злитьс~ся надо лиш~шь на плохих людей, а ещ~щё – на с~себя. Уж~же многие года мы в рабс~стве. Мы пас~стухи, но нас~с с~самих пас~сут. Ес~сли не вымерли хорош~шие люди, то и у нас~с ес~сть ш~шанс ис~справить вс~сё. Нам нуж~жна их поддерж~жка и яс~сность наш~ших глаз.
Фермеры и шахтёры закивали в согласии. На паре лиц показалась непривычная улыбка. Кашир видел это и был рад. Спустя эти годы у него получается. Он знал, что у него есть силы всё исправить. Он, конечно, не главный герой, но он рычаг, который поднимет за собой всех остальных. Рано или поздно должен был появиться некто, подобный ему. Теперь он не собирается бесцельно существовать. Он будет действовать и не только ради себя и своей семьи, но и ради всех.
Среди толпы поднялась неуверенная рука – зелёная нагайна, одна из сестёр, вопрошающе смотрела на пастуха. Кашир немного смутился, что его уже спрашивают разрешения задать вопрос. Он помотал головой и сказал:
– Говорите без с~стес~снения.
Лингус опустила лапу и сжалась после того, как на неё обратили взор остальные. По меркам нагов она была красива, но ей это не слишком нравилось. Она хотела быть серой мышью. На мгновение она даже передумала спрашивать, но ей на плечо положил руку крупный наг. Взгляд её отца, пусть и больного, внушал бóльшую уверенность. Она знала, что отец защита и опора – он поддержит.
– Грим Каш~шир… Ес~сли хорош~ших людей так много, как вы говорите, почему они ещ~щё не помогли нам?
Пастух спокойно ответил:
– Хорош~ших людей много. Вс~стретить их – больш~шая труднос~сть. Мы вс~се лиш~шены с~свободы. Я покинул с~своё ранчо и открыл для с~себя многое. Мне было дос~статочно познакомитьс~ся с одним хорош~шим человеком.
– Так таков план, Каш~шир? – выкрикнул ещё один наг – алый шахтёр. – С~сбеж~жать отс~сюда, ис~с Эвальгария?
– Мы не беж~жим, – вкрадчиво объяснил Кашир. – Мы идём. Мы долж~жны быть с~свободны в том, куда мы идём.
– Пойти? – неуверенно шепнул фермер. – Они нас~с не пус~стят, ты ж~же с~снаешь. Как ты донес~сёш~шь до людей то, что донёс~с до нас~с?
– Они хорош~шие люди – многие из них, – тоном, которому хотелось верить, сказал он. – Их-то мы и убедим. А с~сейчас я прош~шу вас~с вс~сё то же, что я говорю вам, говорить ваш~шим друзьям, братьям и с~сёс~страм.
Самый высокий наг, отец с дочерьми, поднял голову из-под тени капюшона. Его зычный грубый голос, перемешанный со сдержанной болью от болезни, был громче остальных.
– С~спас~сибо, Каш~шир. Мы поняли тебя и… я хотел бы ещ~щё поговорить с~с тобой.
– Да-да, – согласился пастух. – Вы мож~жете ещ~щё ос~статьс~ся. Я никого не гоню.
Отец, придерживая нагайн за плечи, подполз к Каширу. Остался ещё шахтёр. Желтоватый наг прошептал что-то вроде: «Я только выйду», затем выполз из погреба, доставая из кармана цигарку. А Кашир, убрав бумаги в сумку, обратил взгляд к подошедшему. Ему было неловко смотреть на его серые чешуйки, как будто он был виноват в их состоянии. К сожалению, Кашир не был врачом, чтобы помочь собрату. Но он был готов уделить ему внимание – помочь, выслушав.
– Так получилос~сь, ш~што мы работаем на реке… – начал он.
Морозный уличный воздух от погребного отличался только свежим привкусом. Однако и его худой наг отрёк, вставив между зубами вонючую самокрутку. Он выполз из дома на порог. Именно тут чаще всего Кашир проводил свои речи с тех пор, как прибыл в Эвальгарий. Естественно, у погреба и у дома был хозяин, но рабочие и слуги так редко его видели, что по приезде еле узнавали. Любой мог бы зайти в дом, представиться тем самым, и наги бы поверили. У фермера немного шалили нервы. Не зря он упомянул судьбу бедного Норма. Его спина была чиста, и более всего он боялся, что она скоро узнает горячий кнут. Кто знает – вдруг именно сейчас хозяин или его помощник решат проверить количество нагов в имении? Желтоватому хербасу так и хотелось сейчас сорваться с места и поползти обратно. Но он представлял в уме, как после этого из погреба посмотрят на него другие. Стать изгоем среди самых близких – худший исход. Он думал, сейчас он кончит эту цигарку, спустится вниз, проверит, что происходит, и в компании кого бы то ни было вернётся к своей работе. План был хорош, но что-то всё равно беспокоило его душу.
Топот доброго десятка сапог будил мокрую грязь дороги. Гвардейцы ухмылялись. На солнце, кроме оконных стёкол, блестело и железо их револьверов. Их зелёная форма напоминала солдатскую, но только издалека. Широкие золотистые ленты пересекали кители с отложным воротником. Каждый имел при себе фетровую шляпу без каких-либо знаков. Кто-то позволил себе накинуть поверх формы шарф или неброский палантин для тепла. Но возглавлял шествие человек, совершенно не похожий на гвардейца. Первым делом его выделял белый – цвет практически всей его одежды. От брюк до такой же широкополой шляпы он был белее снега, и, казалось, грязь в такую мокрую погоду его совсем не волновала. Под развевающимся на ходу плащом-крылаткой он носил столичный костюм с шейным платком. Длинные ноги перешагивали сразу по четыре фута, не сбавляя скорости. На него с любопытством смотрели не только жители, но и сами гвардейцы, сопровождающие человека. Плотной группой они приближались прямо к дому с погребом.
Бросив окурок в лужу, фермер соскользнул с крыльца. Только завидев гвардию, он понял, что это конец. Одно дело кнут хозяина, другое – свинцовая пуля. Он уже не думал ни о своей репутации среди нагов, ни о наказании. Он как можно быстрее двигался прочь от погреба, в который всю следующую неделю уж точно не вернётся. Благо, за ним не погнались. Сейчас фермер лишь говорил «спасибо» Богу за то, что люди не сильны в узнавании змеиного народа по лицам.
Резкий скрип ступенек крыльца не предвещал ничего благого для собравшихся внизу. Услышав это, тихо говорившие наги совсем замолчали. Их сузившиеся зрачки устремились к открытому люку, от которого спускалась лестница в подземелье. Сапоги людей не шагали – били по полу, как при марше. Заполонив погреб, они надменно смотрели на змей. Один из шахтёров поднял руки и торопливо принялся что-то объяснять. Вот только человеческий кулак быстро прервал его шипение. Гвардеец и не знал, как мог он навредить змее, – он только схватил чертыхнувшегося бедолагу и потащил вверх по лестнице.
– Не надо препятс~ствовать, братья, – предупредил всех Кашир с лёгким волнением в голосе, но остальные всё же его послушали.
Также быстрым жестом пастух приструнил открывшую зубастый рот собаку. Она могла бы защитить хозяина, но кто защитит бедное животное? Раз наг приказал, она послушалась и только тихо буркнула, когда её пихнул человек. Затем она просто следовала за всеми на выход.
Грубые руки в бурых перчатках хватали их и волокли одного за другим. Людей не заботили ни причитания нагайн, ни болезненные вздохи высокого лингус. Каширу оставалось бережливо прикрывать сумку, закрытую только на одну пуговицу. Его вынесли на свет последним. «Погребных» построили у входа в дом, пока не выводя за низкую изгородь. Гвардейцы встали и за спинами, и перед лицами нагов. Они были настолько расслаблены, что даже не думали держать руки возле револьверов. А чешуйчатым собратьям оставалось только переглядываться и ожидать, непонятно чего. Самый спокойный, Кашир, обратил внимание на, похоже, главного среди людей. Человек в белом широко расставил ноги и посмотрел на нагов не с презрением, а с глубоким наплевательством. Это немного злило пастуха. Всё же плохих людей он встречает слишком часто.
– Что, прегрим? – кинул молодой гвардеец. – Их отвести к хозяевам или к нам?
Человек в белом недобро глянул на того. В этот момент на его лице больше всего отразилось то наплевательство, с которым раньше, как показалось Каширу, тот смотрел только на змей. Черты лица у него были вытянутые, длинные скулы были похожи на старые шрамы, густые тёмные брови вместе со складками на лбу подчёркивали твёрдость выражения карих глаз. Почти незаметным движением человек поманил молодого к себе и резко опустил руку в белой перчатке тому на плечо, отчего тот вздрогнул.
– Я и так не просил вас идти за мной, – басисто произнёс он так, чтобы все слышали. – Отводить кого-то куда-то я не просил. Запомни, я тут не для этого.
Стальные пальцы освободили плечо, и человек в белом шагнул навстречу нагам. Соколиные глаза пробежались по всем без исключения. Было видно, что человека не волновали ни собрания в погребе, ни то, чем были покрыты мышцы этих существ: кожей или чешуёй. Расправив крылатку, он теперь держал руки в карманах. Ещё раз поразив взглядом каждого , он спросил:
– Вы, – кто из вас Кашир с ранчо Сервулуса, что на юге?
Вопрос потряс всех, но никто не отвечал. Наги-мужчины смотрели на человека даже с вызовом, надменно сжимая рты покрепче. Чем дольше продолжалось молчание, тем сильнее темнело лицо «белого». Однако пастух не видел смысла что-либо скрывать. Теперь он не был полность уверен в том, плохой ли это человек.
– Так кто?.. – второй и последний раз спросил он.
Кашир под испуганными этим движением взорами собратьев выполз вперёд и поднял руку в приветствии.
– Я Каш~шир, бывш~ший пас~стух.
Один из гвардейцев сзади хохотнул.
– Бывших не бывает, – вставил он. – Далеко ты, конечно, зашёл. Ничего себе! Это ж сколько там миль?
– Молчи, – остро прервал его «белый». – Так ты? Ну-у да, похож, – заключил он, изучив того с хвоста до головы.
Затем он щёлкнул пальцами и обвёл глазами других нагов. Те сразу сжались, предполагая свою судьбу. Гвардейцы же наоборот воспрянули духом, – потянули к рабочим руки, собираясь выполнять приказ.
– Они не нужны. Вы свободны, – последнее он сказал и змеям, и людям.
Опешили и те, и другие. Кашир посмотрел на собратьев и кротко кивнул. Они, сначала неуверенно, потом быстрее стали уползать в разные стороны, всё ещё взволнованно оглядываясь на пастуха. Только один задержался – серо-зелёный лингус. Без страха он приблизился к человеку в белом, возвышаясь над ним на две людские головы. Тот так же бесстрашно посмотрел на крепкого нага и повторил:
– Свободен. Слышишь, зелёный?
– Ес~сли ш~што будет с Каш~широм, мы придём за тобой, – грузно проговорил тот и, развернувшись, вернулся к дочерям.
Человек проводил широкую спину недовольным взглядом. Обернувшись к Каширу и гвардейцам, он хотел уже и последних послать подальше и погрубее, но те сами всё поняли и потопали прочь по дороге. Неизвестный и пастух остались наедине. Пёс встал у хвоста нага и пристально следил за человеком. Кашир не знал, что и подумать, и был готов принять любую судьбу, кроме очередного лишения свободы. Дело было даже не в том, что он давно не видел семью, – он понимал, что всё ещё недостаточно сделал для просвещения змеиного народа. Он был готов драться, убегать и при этом всегда возвращаться.
– Ты можешь звать меня Лакрис, – вымолвил «белый». – Я веду расследование и хочу спросить тебя как свидетеля.
– «С~свидетеля»? – не понял Кашир.
– Очевидца преступления, – устало пояснил Лакрис.
– Не помню, ш~што бы я видел какое-нибудь прес~ступление. Разве ш~што то, которое принято называть «трудовым договором» нагов и люд…
– Молчи. Не заговаривай мне зубы, – отчеканил человек. – Меня не заботит это, – он ненадолго вынул из кармана часы и проверил их. – Скажи мне, наг, ты знаешь Эрика из Пекатума?
– Эрика?
Это имя громким галопом ударило по ушам, возбуждая струны в голове. Кашир встречал только одного Эрика, и встреча эта была, без лишних слов, судьбоносной. Он не думал, что когда-нибудь ещё услышит об этом юноше или встретит. Но он очень бы хотел этого. К чему же этот человек в белом вспоминает Эрика? В таком случае говорить о чём-то было бы просто предательством Эрика со стороны Кашира. Он моргнул, прежде чем сказать.
– К с~сож~жалению, не знаю, о чём вы говорите.
– Не знаешь? – переспросил Лакрис, подаваясь вперёд и внимательно смотря в продолговатые зрачки.
– Да.
– Очень жаль. Я зря сюда приехал.
Сказав так и не прощаясь, человек развернулся, а за ним и его крылатка. Но в этот момент нагу обожгло сердце. Он часто думал об этом – о том, что забывает самое дорогое, что на самом деле есть в его жизни – и корил себя за это. Вскинув руку к детективу, он остановил его.
– Пос~стойте.
Тот встал спиной к нагу.
– Вы были на ранчо? Вы видели мою с~семью? Нагайна Кенна и мальчик, – моля глазами об ответе, спросил пастух.
– Может, – пожал плечами человек. – Они в порядке.
– Благодарю… – прошептал Кашир.
Детектив же снова обернулся. В его глазах вспыхнуло солнце, а рука в перчатке подозрительно спряталась за крылатку.
– Не ври мне, наг, – холодно произнёс он. – Кенна и твой сын не будут рады, если ты не вернёшся за ними. Ты видел Эрика. Так скажи: кто он?
Вопрос застыл в воздухе. Пастух и правда не мог ответить. Он ничего не знал об этом человеке, к своему несчастью. Он пожал плечами.
– Я ж~же с~сказал – не знаю. Я был с~с ним нес~сколько час~сов. Он так с~себя и назвал: «Эрик. Прос~сто Эрик».
– Что же такое… – процедил сквозь зубы Лакрис и вынул руку из-под плаща.
Больше ничего не сказав Каширу, он удалился окончательно. Его путь лежал вдоль улицы по направлению к мосту, что, проходя через реку, вёл уже к более высоким домами. Наг остался на сельской стороне, где деревянные дома имели каждый свои загоны, посевы, имели ту или иную ремесленную пристройку. Детектив, судя по походке, был обескуражен. Прохожие шарахались от него, боясь, что тот собьёт их и не заметит. Вот и мост позади.
Крыши домов становились выше, дорога – ровнее и шире. Приходилось тесно прижиматься к домам, чтобы давать дорогу кэбам или неповоротливым омнибусам, которым и так приходилось аккуратно лавировать в людском потоке. Шум города раздражал. Люди говорили, кричали. Они были справа, слева, на лошадях и на земле, на балконах снизу и сверху. Не всегда говорили они – говорили их руки. То кто-то ударит коня с характерным звуком, то звякнет монетой, постучит в дверь или её же сам откроет. Топали туфли. Лакрис опустил поля шляпы, скрываясь от всего этого, даже не волнуясь о том, что дороги не видно. Он восхищался высокими строениями, тем, как каждое из них выделяется среди прочих своими архитектурными причудами, восхищался транспортным разнообразием, продуманностью дорожной системы, которая не позволяла всему движению превратиться в хаос, восхищался лоском современных нарядов, различными уборами и платьями, однако… «Эти люди такого недостойны.» Да и думать об этом он практически не мог себе позволить. Разум кипел – и больше не от активной работы, а от злости, усталости. Он не мог отделаться от мыслей о расследовании. Они въелись в подкорку мозга. Даже ходьба мешала сосредоточиться. Он остановился на повороте и окликнул кэб. Закрытый экипаж как раз мог оградить его от городской суеты, дать большую возможность подумать. Мужичок на козлах весело поприветствовал «прегрима», но тот только сухо отозвался, дав понять кучеру, что разговорам места нет. Повозка двинулась по улице, а Лакрис, слепо уставившись в окно, тут же нырнул в себя. Надо было заново проштудировать накопившуюся информацию.
Вот уже несколько лет, как он занимался этим. Загадочный юноша, блондин, мелькающий то тут, то там. Это дело сразу показалось ему нечистым, однако он не мог и представить того, с чем столкнётся. Только получив материалы по делу и перечитав доклады свидетелей, он впервые почувствовал недоумение. Ему давали вырванные из контекста страницы, текста с закрашенными строками. Само их сопоставление было достойно детективного расследования. От него что-то скрывали – что-то слишком важное для дела. Но он понадеялся на себя и решил, что справится и с этим. Этого человека чаще всех замечал протоиерей Святой инквизиции, достопочтенный Висир Кассиопеи. По этим данным и по дальнейшим показаниям капитана Ллойда, выяснилось, что, то был новоиспечённый капрал по имени Эрик. И вот первая загадка: Эрик был признан мёртвым, расстрелянный как предатель родины у пролива Корбей. Допрос подполковника, отвечавшего за такое решение показал, что решение совсем не его, а исходило свыше. На запрос подробностей у генштаба Лакрису пришёл отказ. В любом случае у детектива были ещё зацепки. В конце того же года он прибыл в родной город Эрика и Ллойда. Пекатум он нашёл в обгоревших развалинах. Мать братьев мертва. Вся семья Эрика мертва, будто бы назло детективу. Опрашивая бывших горожан Пекатума, он наталкивается на некого Декстера, который уверяет его в том, что видел блондина, когда горел город. Но его показания ничем особым не подкреплены. Остаётся только один явный свидетель – лидер инквизиции. Однако Кассиопеи он находит совсем не в том состоянии, чтобы тот мог отвечать на вопросы. Инквизитор говорит, что больше не служит императору, расспросы о деятельности его подчинённых в те дни воспринимает, как оскорбление, – Лакрис был вынужден уйти ни с чем. Времени прошло достаточно, чтобы Эрик залёг на дно или сбежал за границу. Трудно подумать о том, что выходец из провинции способен на такое, но детектив всё-таки проверяет кодиматриские заставы. Отчёты говорят о полном спокойствии на границах.
Лакрис в тупике. Ему всё же нужно то, что скрывают от него заказчики. Пока он ждёт ответов от приближённых императора, ему буквально приходится начать другое параллельное расследование по поводу рода занятий инквизиции. Копая под такую влиятельную организацию, он сильно рискует. И он узнаёт смешные вещи: все деньги, всё оборудование и, как ни странно, всё оружие, имеющиеся у церкви, идёт на призрачную борьбу с «колдунами». Как он читал в книгах, охота на ведьм добрые лет четыреста назад окончилась массовыми убийствами красавиц, алхимиков, поэтов и нагов-шаманов. Чем сейчас занималась инквизиция, кроме утверждения статуса, было непонятно. И несмотря на такую абсурдность, всё равно многое было засекречено, и даже высокое положение Лакриса не давало возможности докопаться до правды.
Ему отвечают представители императора. Они дают новую информацию, но такую размытую, что та больше путает, чем помогает. Он дни и ночи перечитывает свои собственные систематизированные записи, хронику событий тех дней. Пробелы, везде пробелы. Их больше, чем рек в Кодиматрисе, и некому их заполнить. Пассивный поиск возможного местонахождения Эрика также безутешно тщетен. Детектив думает, что ему придётся отправиться в Нортфорт. Его уже не пугает тот масштаб, который охватывает расследование. Он не собирается отступать, несмотря на ставки. Раньше никто не мог даже приблизиться к его уровню. Дела были для него рутиной. Ему поручали найти человека – он находил. Ему поручали убить его – он убивал. Это напоминало то, с какой машинальностью фермер косит свой посев каждый год, не встречая никаких трудностей. Появившийся из-под земли камень он выкопает. Нежелательно выросшее дерево – выкорчевает. Плохую погоду он переждет и пойдёт на сенокос через день. Но никогда урожай не будет доставать собственный серп и тупить косу фермеру. Иногда в ночном или пьяном бреду детектив «заканчивал» расследование, убеждая себя в том, что Эрика придумали, что Пекатум сгорел сам, что купец Картер сам утопился, а Висир Кассиопеи просто надул императора и всю его свиту.
В один день уполномоченные люди детектива приносят ему новый отчёт с заставы. Его содержание пугает и одновременно с тем радует Лакриса, который с дня на день собирался проникать в Нортфорт. Он прибывает на место. На пограничном пункте все мертвы. Трудно представить, что за кровавая баня произошла. Патрули, глотая пену, рыщут возле, ища врагов, вторгшихся в Кодиматрис. Старший офицерский состав уже говорит о готовности к войне. Один только Лакрис спокойно ходит меж мёртвых солдат, зная, что те сами перестреляли друг друга. Детектива всегда отличало его особое видение, непохожее на другие. Он замечал то, на что другие и глаз не клали. При первом же визите на заставу он понял, что тут была междоусобная разборка. Конечно, ум у Лакриса был блестящий, но и это никак не приближало его к загадке «человека в кепи». Было даже не очевидно, что застава с ним связана. Детектив продолжал вгрызаться зубами во всё, что мог. И не прогадал. В конце предыдущего года от привилегированных друзей он узнаёт ещё один случай, похожий на прошлый. В тюрьме Эдем произошла перестрелка местных стражников. Что это значило – было совершенно непонятно. Пустая информация без причины или результата. Оттуда явно должен был кто-то сбежать, – рассуждал Лакрис. Два беглеца: один, сбежавший совсем не из тюрьмы, да и в другое время, второй – никто. Буквально «никто», ибо стражники о нём не знали, император же не спешил с ответом. Снова стена тормозит расследование. Лакрис боролся уже не с одним скрывающимся преступником, который и преступление непонятно какое совершил, – он расследовал тайну целого государства, которому всю жизнь служил верой и правдой. И окромя тучи деталей, он не видел ещё кое-чего – важнейшей причины всего происходящего. Он впервые искал иголку не в стоге сена, не в заросшем поле, а на дне глубокого моря, чьи бурные потоки метают иголку от одного края к другому…
Кэб вздрогнул, ударяя пассажира лбом о стекло. Детектив вернулся в реальность и поправил съехавшую шляпу. За окном всё так же был город, всё та же толпа текла по дороге.
– Приехали, прегрим, – прозвучал сверху голос кучера. – Сто десять раг, пожалуйста.
Выходя из повозки, Лакрис вынул из кармана кошелёк и расплатился с мужичком. Кэб встал прямо перед входом на постоялый двор. У калитки стояла пара жильцов, вышедших на перекур. Со стороны самого здания раздавались гневные крики хозяйки. Попытавшись абстрагироваться от лишних звуков, детектив направился в дом. Прямо с порога его встречала кошка – чёрно-серая гладкая самка глядела на постояльца, как на чужого, хотя тот жил здесь уже два дня. Когда Лакрис ступил на ступеньку, животное только больше растеклось по доске, потягивая лапки. Вздохнув в уме, он постарался аккуратно переступить её и сразу от входной двери свернул на лестницу. Но не успел он подняться, как его окликнули.
– Прегрим Лагал!
Звенящий голос хозяйки вообще не вызывал у детектива желания обернуться. Он только чуть повернул голову, всё ещё смотря в дощатую стену.
– Прегрим Лагал, пойдёмте с нами отобедаете. Там вино красненькое и плов свежий…
– Нет, у меня дела, – возразил он.
– Ах, ну извините. Но предложение будет в силе ещё час. Удачи вам, – помахала хозяйка ему в спину.
– Да… Сколько времени? – напоследок спросил Лакрис.
– Шес… шестнадцать часов. А что?
Лагал только хмыкнул и продолжил подъём по лестнице. Местный двор был далеко не уровня Лакриса. Он мог занять место и ближе к центру, мог поселиться в мотеле за тысячи две раг, которые у него были, однако такой уж был характер у детектива, – он не любил делить жильё, да и просто помещение, с людьми того же положения. Нельзя сказать, что ночёвка здесь, пусть и одни сутки, сильно привлекала его, однако тут в любом случае было комфортнее, чем в богатом спальном зале при служанке нагайне, что озабоченно трётся у дверей, прислушиваясь к каждому шороху в надежде угодить постояльцу за лишние чаевые.
Здесь комната у Лагала была хоть и скромная, но приличная. Для недолгого срока он и сам многого не требовал. Длинная кровать не мешала спать, в отличие от городских пьяниц. Мелкий столик идеально подходил для его вечерних записей и чтения. Даже свечка для этого дела имелась в комнате. Правда, была одна вещь, которая искренне удивляла детектива – в комнате в такой холод всё ещё выживали летучие мошки. И не просто выживали, а возвращались каждый раз, когда человек убивал хоть одну. И количество их было неизменно. Под столом стоял деревянный баул, закрытый, естественно, на замок, ключ от которого всегда был при Лагале. Этот баул был не просто дорожной кладью, – в нём хранились секреты государственного уровня, потому допустить его пропажу детектив никак не мог. А даже если бы та произошла, вору ничего бы и не досталось. Им в любом случае пришлось бы ломать чемодан, ведь замок был не простой, а кодовый: четыре колёсика с гравировкой из цифр только в определённом положении, одном из десяти тысяч, открывали доступ к содержимому. И если попытаться грубо сломать баул, да так, чтобы не повредить бумаги внутри, то ловкий трюк оставит воров с носом – ампула с горючей жидкостью, которую подложил туда Лакрис.
Сейчас он, зайдя и заперев дверь, поднял чемодан. Четыре цифры встали в ряд, механизм щёлкнул и открыл баул. Выбрав пару листов, Лагал выложил их на стол, закрыв чемодан снова. Надо было привести мысли в порядок, в очередной раз взглянуть на картину издалека. Эрик… он виделся с Каширом. И что дальше? Представив у себя в голове карту Кодиматриса, детектив провёл на ней воображаемый маршрут от пролива Корбей до ранчо Сервулуса. Где-то там недалеко стояла и старая крепость – Орлан. Лакрис знал, что инквизиция была там, как и Эрик, по сообщениям протоиерея. Но что там было – этого он так и не понял. На месте только развалины. Он видел, что многие развалины свежие, что нечто произошедшее там пытались скрыть.
Он гневно ударил по столешнице. Его правда трудно вывести из себя, но последние полгода-год он был весь на нервах. Он до сих пор не мог признать, что так много времени потратил впустую. Его репутация профессионала трещала по швам. Либо он подошёл к делу не с того конца, либо оно и правда было неразрешимой задачей. Когда вам дают гвозди и молоток, трудно построить дом, не имея под рукой ни одного бревна. Раньше на изречения других людей, сомневающихся в раскрытии тех или иных дел, Лагал повторял: «За свою жизнь я делал столько невозможных вещей, что потерял суть понятия "вероятность"». Сейчас же он обесценивал самого себя прошлого. Если бы ему сейчас кто-то сказал подобное, он убил бы наглеца на месте. Вера в свои силы ушла. Он сомневался, что этот Эрик являлся человеком, чтобы провернуть такое. А может быть, и не в Эрике дело? Стоит ли за этим кто-то ещё? Тайная организация, мировое правительство, Боги? Слабые умом люди приходят именно к таким объяснениям. Лагал не хотел считать себя слабым. «Я найду тебя! – говорил он у себя в уме. – Нельзя быть выше людей! Мы все грязь, а уж в грязи-то я разбираюсь!»
Меньше чем через час детектива нельзя было найти в своей комнате. Он ушёл с постоялого двора и не вернулся даже к ночи. Его разум был усыплён, а руки заняты постоянно сменяющими друг друга рюмками. Он сидел в каком-то совсем не приличном пабе, среди ненавистных ему людей, опустошая кошелёк и бутылки. Когда ноги перестали держать тело, а руки – монеты, он оказался на улице. Ночной Эвальгарий слепил огнями и шумел редкими повозками. Облака, словно куполом, накрывали небо над городом, оставляя жителей лицом к лицу с себе подобными. Обыватели прятались в домах, когда вся чернь выползала наружу. На улицах затевали драки, из которых разве что одну за ночь заставали патрульные гвардейцы. Детектив без шляпы, без плаща, сверкая револьверами в наплечных кобурах, шатался по неизвестной дороге меж закрытых дверей ремесленных лавок и магазинчиков. Его диковатые глаза гуляли в разные стороны. С губ капала спиртовая слюна. Он искал его. Искал Эрика. За тем углом, за той стеной, под тенью узкого переулка, за фонарным столбом. «Увижу – застрелю…» Если бы он встретил хоть одного кодиматриского солдата в приметной кепи, определённо убил бы. В ту ночь местным ворам тоже повезло обойти детектива стороной. Около двух часов разум Лакриса перестал воспринимать происходящее. С первыми лучами солнца он нашёл себя сидящим у фонтана на главной площади. Какой-то бездомный, закутанный во всё подряд, пройдя мимо, молча покачал головой, но только заметив мрачный взгляд очнувшегося Лагала, рванул прочь.
Поймать сон утром под топот толпы, что высыпалась на улицы на работу, и солнцем, режущим окна, было настоящим подвигом. Но Лагалу стоило пожалеть о таком героическом поступке, – в дрёме его снова настигли кошмары прошлого. Веки судорожно дрожали от беспорядочного движения глаз. Кулаки сжимали одеяло, чуть ли не разрывая на куски. В снах перед ним вставали непроглядные ночи, окаймлённые лианами деревьев. Вдали сверкали и грохотали выстрелы. Под ногами скользили пласты грязи после проливного дождя. Сжимая в руке топор, он пробирался через эту мокрую геенну, зная о смерти на каждом шагу. В хаотичной какофонии он мог различить шорохи ещё не заметивших его врагов. Сжимая древко оружия покрепче, он ровным осторожным шагом двигался вперёд, перенося всю ярость и злость в руки. «Они всегда тут. Они дьяволы, которых нужно убивать прежде, чем они признают чужого в тебе.» Каждая молния, пылающая в небе, служила сигнальным огнём. В доли секунды, за которые она освещала лес, нельзя было выдать себя, но надо было потратить это время, чтобы усмотреть в окружении человеческие силуэты. «Они тут», – сообщало сознание, и при очередной канонаде ружейных затворов ноги бросали тело вперёд. Он прыгал в тень, не видя никого, но уже зная, где его цель. Занесённый над головой топор достигал мяса врага до того, как тот начинал кричать. Шея, череп, рёбра – только эти места существовали для его лезвия. А после – очередная молния, что освещала замерший мёртвый ужас и глаза, кричащие в пустоту. Лакрис вскрикнул и проснулся.
На потолке лежали тени от оконной рамы. Время было дневное. Пора. Забрав баул и дорожный мешок, детектив наконец покинул постоялый двор. Плаща и шляпы дорогой ткани больше нет, но Лакрис не привык жалеть о материальном. Денег у него хватает, времени… – время уходило бесповоротно. Радовало только то, что на одиннадцатичасовой паровоз он успел. Железный змей обдал стоящих на платформе воздушной волной, качнув детектива с сумками. Сегодня ему снова надо быть в столице. И неизвестно, какова будет реакция представителей императора. Вероятно, его отстранят, может, даже предадут суду. Однако Лагалу правда было всё равно. Он почти признал поражение. Поражение, которое он перенесёт, Лакрис никогда не забудет. Пистолет в кобуре заряжен на весь барабан, – ему же хватит только одного патрона.
Ступив в вагон, он, не разбираясь, занял крайнее место. Через несколько минут машину качнуло, и дымящий локомотив потянул за собой весь состав. Лагал не слышал стук колёс или громкого гудка. Его бессодержательный взгляд не замечал и проносящиеся за окном деревенские дома, речные русла, далёкие гряды голых деревьев. Тонкий снег покрыл землю, рельсы и теперь взлетал из-под стальных колёс, оседая капельками на окне. Перед Лакрисом заняли места двое джентльменов в приличных костюмах. У них началась дружеская беседа, которую детектив услышал только с середины.
– …допускать. Пусть гвардия разбирается, честное слово.
– А я думаю, сегодня-то почему? Почему сегодня? День особенный что ли? Праздник?
– Нет праздников, – махнул рукой другой. – Даже этот… День Змея – только в следующем месяце.
Джентльмен почесал бороду и в ответ только неопределённо хмыкнул. Его же товарищ продолжил:
– Мы их слишком избаловали. Нага надо бить хотя бы раз в неделю, чтобы не забывал…
– Бить что же – просто так?
– Профилактика!
– Я вас прошу – это уже какой-то разбой.
– Разбой будет, если вот эти все их собрания на площадях не остановить!
– Может быть. Что у них там в мозгах повернулось-то? Жили всё время, как подобает, и вот напасть какая. Может, их бандит какой-нибудь подговорил?
– Наверняка, мой друг. Наверняка.
Лакрис перестал слушать разговор и направил глаза на уходящий за горизонт Эвальгарий, как раз представший во всей красе на железнодорожном повороте. После его исчезновения в вагон пролился яркий солнечный свет, и детектив отвернулся, сосредоточив свои мысли на запачканных носках его туфель. Но долго его сознание не могло пустовать. Даже сейчас к нему спиной поворачивался светловолосый юноша в солдатской кепи. «Уйди. Уйди нахер», – шипел Лагал сквозь зубы. А юноша оставался там, почти на расстоянии вытянутой руки, но всё ещё недостижимый, как небесная звезда, до которой не долетит ни одна пуля.
***
За окном гулял прохладный ветер, разнося мелкий мусор и куски украшений, которые не успели снять с последнего праздника. Лагал не смотрел в окно – опять. Он не притронулся и к еде, что аккуратно сервировали для него. Молочный чай остыл, ложка лежала так долго в двухслойном пудинге, что успела утонуть. Видя мрачное выражение его лица, Лагала никто не трогал, никто даже не смотрел на него. Подперев рукой подбородок, он бесцельно смотрел на спинку стула напротив. Именно из таких двухместных столов состоял ресторан на обоих этажах. Он точно задумывался как место для важных встреч, – конечно, здесь могли встречаться и близкие друзья, и деловые партнёры, и просто те, что хотели посидеть в одиночестве и могли себе это позволить. А вот явление сюда в паре с дамой на свидание считалось дурным тоном.
Лакрис ждал уже довольно долго. Он мог посмотреть на часы, но почему-то этого не делал. То ли он решил дать себе свободу от времени, то ли за этим стояла немного другая, более глубокая причина. По приезде в Грандерфил он успел сменить свой неполный и испачканный костюм на такой же белый, – его личный портной сразу предоставил готовое платье и даже подарил новую шляпу с соколиным пером. Оставив её и пальто при входе, он сидел в одной рубашке с жилеткой и шейном платке. Ему не нравилось, как стесняли тело слои тёплой одежды. Он снял и перчатки, – пальцы левой руки стягивали скатерть.
Пока в зале не появился Джонатан Стасиз, пальцы не изменяли своего положения. Он быстро нашёл белеющего среди однообразных костюмов детектива и быстрым шагом подошёл к столу. Джонатан Стасиз был у императора на хорошем счету. На улицах он не расставался с охраной, да и ходил по ним редко. Его работа просто не позволяла тратить время на фланирование и другие прелести столичной жизни. Это был именно тот человек, у которого на часах перед каждой минутной отметкой могло быть написано важное дело, а сон у него был невероятно точен уже лет десять. Он тепло относился к Лакрису, ведь раньше имел дружеские связи с его отцом. Конечно, последнее он не мог освещать официально, зато некогда он помог Лагалу, и сейчас продолжал немного помогать, будучи наслышанным о его подвигах в Анимии. Ныне он, как ему было совсем не свойственно, был взволнован, тороплив и даже мокр, несмотря на морозную погоду. Присев к детективу, он сразу, не мешкая, перешёл к разговору.
– Прости, конечно, но я на иголках. Мартирис с меня шкуру сдерёт, да и вообще со всех! И это не касается твоего… – он сделал удивлённую паузу, заметив непривычно убитое состояние Лагала. – Ты всё ещё ничего не нашёл?
Лакрис устало вздохнул и наконец удостоил министра взглядом. В нём сразу читалось всё, что чувствовал детектив, пока говорил следующее:
– Я много всего нашёл. Но смысла это никакого не имеет.
– Послушай, – Стасиз нервно потёр переносицу. – Сейчас – я понимаю твоё состояние – но ты должен немного отложить Эрика в сторону. Нет, мы не сдаёмся. Ты не сдаёшься, я надеюсь. Однако есть дело поважнее на данный момент. Пока оно не решится, мы все в опасности. Я не говорю про то, что за себя волнуюсь, друг. Тут речь идёт о судьбе страны. Впрочем, подписания снова связывают мне язык. Для тебя новая работа. И возможно, не знаю, я сам так уже запутался в твоей документации… возможно, это как-то связано и с Эриком, как ты предполагаешь.
– Что? – не выдерживая разглагольства, напрямую спросил детектив.
– Помнишь же тот случай в Эдеме?
– Прошлый год…
– «Прошлый год» – это чудо, что ещё ничего не случилось! Ну как «не случилось»… Император готов всех заменить, когда нашей вины в этом нет, – делаем всё возможное. Тот пленник просто испарился.
– Мне хоть его имя дадут?
– Д-да. Позже. Займись им, прошу. Прости меня за прямолинейность, но без успехов и там, и там император не будет тобой доволен… Я рекомендовал тебя, зная твой профессионализм… и сейчас не сомневаюсь! Но, видно, это дело слишком уж сложно.
Внезапный удар по столу всколыхнул чай, фарфор задребезжал, перебивая Стасиза. В глазах Лагала наконец зажёгся огонь.
– «Сложно»? И что? – его рот злобно согнулся. – Я доведу его до конца, будь уверен. Даже через этого пленника.
Заметив то, что он привлёк внимание немногочисленной массы посетителей, он понизил тон и, замолчав, откинулся на стул. Тут из ниоткуда появился официант. Бархатным тоном он спросил:
– Прегрим Стасиз, вам что-нибудь подать?
– Уйди, – коротким взмахом ладони тот прогнал официанта и перегнулся через стол, став поближе к Лакрису. – Хорошо. Я скажу ему, хоть это и опасно для моей жизни. Я старею, Лагал, а ты ещё молод. Тебе есть куда стремиться. Не подведи страну.
– Когда я подводил?
– Когда спустишься, мои люди дадут тебе материалы. Важность документов ты сам понимаешь. И на этот раз… сроки жёсткие. Найди этого человека живым. И с него правда ни один волосок не должен упасть. Понимаешь? Ни один – буквально. Я тебя прошу.
Несмотря на небольшую абсурдность данной просьбы, по лицу детектива было видно, что он понял. Отодвинувшись назад, министр облегчённо вздохнул – похоже, впервые за несколько дней – и, не спрашивая, взял и отпил из кружки чай. Помолчав недолго, он вновь подал голос.
– Это серьёзно, Лагал. Я тебе вверяю серьёзное дело. Тут два исхода: либо конец концов, либо начало начал. Удачи. И помни, – он строго посмотрел на Лакриса, – это другая война.
– Спасибо, Джон, – бросил детектив, поднявшись со стула.
Заказ был уже оплачен, так что он беспрепятственно покинул зал и спустился по лестнице. На душе лежал камень, и к нему прибавился второй. Уронить их было просто. Нести сколько необходимо – сложно. Но Лагал и не думал о трудности своего занятия. Работа переросла в жизнь. Без работы не стало бы его. Выбор был сделан много лет назад. Последствия этого выбора всецело его заслуга. Но молча принять их детектив не мог. Пока есть дорога и ноги – подчинять собственное движение можно. И он подчинит.
Глава III
Королевство Нортфорт, княжество Люмос, город-столица Пиири, 1445 год, Веторь.
Коннор пропустил закат. Мирно дремля под полями шляпы, он чувствовал только вибрацию скачущих по камням колёс дормеза. Его никто не будил, он проснулся сам, хотя и не сразу понял, что, собственно, проснулся. Дорога спускалась немного вниз. Её совсем чуть-чуть запорошило, – из-под облаков падал лёгкий снег, такой типичный для Нортфорта. И ветра почти не было. Погода была как раз для романтичных прогулок, особенно вкупе с этим рыжеватым светом, мерцающим в отдалённых окнах. Однако Коннор был один, в данный момент один, но сердце знало, что это ненадолго. Он убрал шляпу с лица и подтянул ноги. В салоне дормеза было так пусто. Казалось, он ехал в целой комнате на колёсах. На сидении рядом была только закрытая рапира, по пути упавшая на бок. На самом деле, Коннор никогда не любил ездить вот так – на дорогой повозке, как настоящий маркиз. Его не воспитывали человеком, тянущимся к роскоши. Последнее время только она тянулась к нему. Будь он на коне, наверное, было бы повеселее. Но пора было привыкать к новой жизни. Совсем скоро он переступит вполне видимую черту и окажется в новом для себя обществе. Лет семь назад он и не представил бы себе такой картины, даже отверг бы. Он далеко не такой человек, которого играет сейчас. «Женщины могут любить нежно, но жизнь они меняют очень грубо», – заметил он про себя.
А впереди к экипажу сквозь заснеженное поле приближался белый, как седина, широкий, как скала, княжеский особняк. В нескольких окнах горел тот самый рыжий свет, который привлекал ещё с дороги. Три этажа подпирали строгие колонны. К тому же фасад держали громоздкие, в два человеческих роста, волны. Коннор ещё не знал, что только вблизи можно познать всю их искусность, увидев выточенные автором на гребнях волн миниатюрные кораблики, несмотря на всё, ровно стоящие под парусами. В том же морском стиле была выполнена шапка окружающего особняк забора, изображая возбуждённую водную гладь. Ворота за ним сторожило двое слуг, которые, только заметив дормез, уже распахнули их. Экипаж неспешно проехал внутрь. Коннор внимательно разглядывал внутренний двор, поворачиваясь то к одному окну, то к другому. Раньше поражавший своей свежестью сад забросало снегом, но и это не лишило его красоты. Блестящие своими новыми платьями деревья и кустарники извивались вдоль стен особняка. Кое-где над ними вставали фонари, сейчас как будто специально зажжённые для гостя. Без их света он бы и не оценил местного сада.
Экипаж выехал на середину двора, и кучер поскорее развернул лошадей. Четвёрка стала топтаться на месте, поглядывая всё в сторону конюшен. Коннор ещё сидел. Почему-то именно сейчас до него добралось волнение. Он нервно мял кожу перчаток. Особняк навис над ним, как девятый вал, намереваясь потопить. Но разве он когда-то боялся быть потопленным? Нет. Здесь его будущее. Пора было перестать во всех и вся видеть врагов. Коннор схватился за рапиру и отворил дверцу. Холодный воздух начал нагло колоть кожу. Легко спрыгнув наземь, Коннор перекинул через плечо ножны и уверенно устремился к дорожке ступеней, на вершине которых его уже кто-то встречал. Быстро взобравшись, он наконец увидел одного из жильцов особняка. Аластора Люмоса отличал тот лоск, с которым художники изображают на портретах королевских персон, генералов и их детей. Не будь Аластор вполне себе объёмным человеком, Коннор так бы и подумал, что встретился лицом к лицу с картиной. Своему возрасту он очень соответствовал, – каждый уважающий себя мужчина в расцвете сил, при этом воспитанный в обществе консервативном, будет пытаться походить на старших. Люмос мог бы похвастаться юным лицом, если бы не скрывал его за ровными усами и остроконечной бородкой. Глаза он щурил словно намеренно, чтобы добавить себе морщин. Строгий костюм не вызывал вопросов, но при этом не давал ответов. Раньше Коннору казалось странным, что дворяне носят такие костюмы даже в собственных домах, но он уже привыкал. Аластор протянул гостю руку, одновременно поднимая к вершине лестницы и приветствуя крепкой хваткой.
– Безмерно рад видеть вас, господин Солумсин – и ещё больше вашу шпагу, – было легко догадаться, что он весело улыбнулся под усами.
Сойдя с последней ступени, Коннор поклонился, сняв шляпу и не отпуская руку Люмоса. Из-за ушей упали чёрные кудри, которые юноша поспешил поправить. Аластор оказался ниже его, к чему он не привык. Коннор имел такой особенный рост, что ничем не выделялся в мужском обществе, а на девушек привык смотреть с той же высоты. Можно подумать, что превосходство над человеком по росту придаст ему уверенности, однако Аластор даже внешне был таким крепким и твёрдым, что Коннор и думать о подобном забыл.
– Приятно познакомиться, господин Люмос. Для меня большая честь. И благодарю за приём.
Слова эти Коннор заранее повторял ещё с начала поездки. Было бы неудобно опростоволоситься перед семьёй Люмос прямо на пороге дома. Он хотел быть с ними на одной волне – точнее ему приходилось это делать. Нужда вела его к желанному. Аластор, безмолвно приглашая за собой, уже развернулся к дверям, которые держал дворецкий, гордо вытянувшись по струнке. Пройдя мимо того, Коннор захотел сказать «спасибо», но внутренне предостерёг себя. «У них так не принято. Не стоит казаться им слишком вычурным.» Пока он думал, слуга успел подойти и принять у него шляпу с верхней одеждой. Рапиру он, конечно, не отдал, а на замешательство дворецкого Люмос только смирно кивнул. Аластор провёл Коннора через высоченные двери в не менее высокий коридор. Гость с нескрываемым упоением смотрел по сторонам. По стенам были скромно развешаны огромные картины. Несведущий в политике или истории Коннор мог только догадываться о том, что эти люди принадлежали к Люмос десятки, а то и сотни лет назад. По этим картинам можно было проследить нить всего рода. Сначала леди, бароны в разных позах, в разных местах. Кто-то читал книгу, кто-то театрально обмахивался веером, а кто-то самым заурядным образом смотрел в глаза художнику. И вот что интересно – ни на одной картине не забыли изобразить солнце или его часть. То лучик пробивался через окно и очень заметно ложился на лицо Люмосу, то представитель рода стоял прямо на улице в неестественно солнечный день. Когда он и Аластор прошли большую часть коридора, причём довольно быстрым шагом, Коннор обратил внимание на последний портрет, точнее на пустую золочёную рамку пока без обитателя. Догадываясь о любопытстве гостя, Аластор подал голос.
– Вы, верно, не знаете. Отец Феникс скончался дня четыре назад. Сегодня были похороны.
Солумсин мгновенно вспотел и нервно сжал кулаки. Он-то точно не ожидал, что застанет семью в такой недобрый час. Сейчас ему оставалось только корить себя за то, что до сих пор не взял в привычку читать газеты в городе, не говоря уже о более частом общении со светскими людьми.
– Прошу прощения, господин Люмос, – юноша встал, и к нему обернулся Аластор. – Мне очень жаль вашего отца и всех вас. Простите, что я не был…
– Нет-нет, всё отлично, мой друг, – поправил его Люмос. – Только не смейте думать о том, чтобы покинуть нас. Отец, конечно, великая потеря для нас, но… но… Знаете, он долго болел. Мы, ухаживая за ним два года правда, извините за прямолинейность, давно признали его мёртвым. А что уж говорить про бред. Я думаю, Феникс Люмос умер ещё раньше, когда его мозг решил, что человеку не свойственно ходить, а князю нечего управлять народом. Пойдёмте дальше.
Он двинулся вперёд, не оставляя Коннору выбора. Тот вздохнул с облегчением и тоже пошёл. Однако его не оставляли мысли по этому поводу. «Не знаю, что и думать. Аластор – старший ребёнок нынешнего поколения Люмос. Старая княгиня теперь без мужа вряд ли будет править или делать это долго. Следующий претендент на титул князя – это Аластор. И почему это наталкивает меня на мысли о непростой смерти его отца? – но тут же юноша одёрнул себя. – И какой мне смысл об этом думать, опять искать себе врагов? Не все же аристократы плохие люди… Я ещё не так много видел и знаю, чтобы делать такие поспешные выводы.» Аластор как будто дал гостю время подумать, а когда тот закончил, завёл уже свою беседу. Тем временем они входили в гостиную.
– Мне говорили, вы состояли на обучении у князя Акселерата. Но было это давно.
– Так точно, – с налётом мрачности сказал Коннор.
– Он умер года четыре назад. Тогда вы уже закончили у него учиться?
Юноша был рад только одному – что Люмос старший пока был к нему спиной. Он прошёл к высокому комоду, в котором, видимо, располагался бар, а гость пока встал на середине гостиной. Мимолётно оглядывая богато убранное помещение, он отвечал:
– Да. К сожалению, последние дни жизни князя я не застал. Как и все, я не знаю даже точную причину смерти, – с полным спокойствием в голосе соврал Коннор.
– Вот как.
Развернувшийся с бутылкой и двумя бокалами в руках Аластор проницательно посмотрел на юношу и спросил, какое вино тот предпочитает. Следуя ответу, он налил белое и поднёс два полных бокала к маленькому столику, окружённому полукругом креслами и диваном.
– Вы садитесь, господин Солумсин. У нас не такие строгие законы в доме, чтобы и шаг бояться сделать, хе. Особенно после кончины отца. Присаживайтесь куда вам угодно.
– Спасибо, – гость опустился в невероятно мягкое кресло, а Аластор сел на другое напротив.
– Если уж и князь, и учитель ваш ушли в мир иной, – говорил он, протягивая бокал, – то не лучше ли поговорить о людях живых? – получив лёгкий кивок со стороны собеседника, Люмос продолжил. – Если у вас есть подозрения, я, лично я, не имею, право, никаких претензий к вашей сердечной любви с Дэнизой. Вот отец – вам повезло его не застать – он нехорошо отзывался о рыцарях, это я помню. Но я не вижу в этом вещи постыдной или неприемлемой. Рыцари – это же одна из самых древних каст Нортфорта, вы согласитесь? – сделав короткую паузу, он отпил. – И любой рыцарь со своим кодексом чести уж куда благороднее какого-нибудь солдата! Я не берусь говорить о вашей чести, – не знаю я. Но думаю, вы со мной согласитесь.
– Это так, – согласно закивал Коннор, а в уме заметил: «Кодекс… все его знают, но мало кто понимает…».
– Я не хочу мучить вас вопросами о вашем родстве. Я правда понимаю, что вы ничего-то и не знаете. И что? Это неважно. Право крови – очень сильная вещь, однако человек, добившийся того же без всякой крови намного ценнее. Я так считаю.
Прикладываясь к бокалу, Люмос продолжал смотреть на гостя сквозь округлое стекло. Когда он щурил глаза, их было меньше видно, был менее заметен тот елейный взгляд, с огромным интересом сверлящий юношу. У Аластора была своя особая система оценивания людей. Он никогда её не разрабатывал, – она сама пришла к нему в детстве. Возможно, всё оттого, что пухлый мальчик очень любил есть и из-за постоянного угощения за дорогим столом привык иметь высокие стандарты. Каждого человека Аластор описывал в виде какого-либо блюда, в котором отражались бы черты личности. Он вспоминал это блюдо – какое оно на вкус, как полезно, как ценно в приготовлении, будет ли он в будущем это блюдо есть и не заболит ли от того у него чего-нибудь. Глядя на пригожее лицо Коннора, на то, как неудобно ему сидеть в костюме и в кресле, как он глазами проверяет, правильно ли он держит бокал, Люмос мог сказать лишь одно… В молодом рыцаре он видел ни что иное, как жаренного изюбра. В этих краях найти оленя не так трудно, как и приготовить. Однако мало кому хочется есть такое блюдо, когда под рукой есть своё имение с откормленными барашками или свиньями. Для мяса оленя особенно важно приготовить соус. Аластор досконально запоминал практически любые рецепты. Для соуса необходимы были лук, стебель петрушки, для остроты – чеснок, имбирь и перец. Налив немного лимонного сока, нужно было растолочь всё вместе с заморским маслом. Не всем приходится по душе сильно острое мясо оленя, зато истинные повара говорят, что без неё нельзя, – острая пища в угоду любому мужчине: она не только очищает его организм, но и бодрит его, даря желание и энергию вершить дела. Затем приправленный изюбр жарится на сильном огне. Самое хорошее мясо – прошедшее жаркое пекло и при этом не успевшее пригореть. Соус из зелени тоже проходит крещение огнём на одной сковороде с мясом. На соку оленины до золотой корочки жарится лук. После прожарки мясо ещё и тушится с овощами. Подаётся блюдо вместе с хрустящим хлебом. Вид кроваво-красных кусков оленины выделяется на столе больше всего. Аластор считал, что это блюдо, хоть и вкусно, но хорошо лишь тогда, когда оно редко. Убедившись в оценке рыцаря, он налил себе ещё вина и хотел предложил гостю. Коннор почти ничего не выпил из бокала. Как Аластор и думал, тот точно не был похож на оленину с вином.
– Хочу вас спросить, господин Солумсин, последние годы вы занимались только рыцарством? – в отстранённо-заинтересованной манере спросил он.
– Смотря что вы подразумеваете под «рыцарством», – ответил Коннор. – Я не из тех, кто носит это имя, но при этом только сидит за круглым столом и хвалится своим положением.
– Вот как, – Люмос задумчиво качал бокал. – Рыцари же, не сочтите за грубость – наёмники?
– Наёмники – это подражатели рыцарей, – юноша не выпил ни капли, но подобные разговоры зажигали в его душе пламя. – Я делаю то, что считаю справедливым, а не за что получаю большие деньги.
– И я это уважаю, – Люмос величественно поднял бокал.
За дверью прозвучали ровные шаги. Коннор оглянулся, однако не успел заметить, кто это был. Аластор улыбнулся и пояснил:
– Это лакей. Не беспокойтесь, Дэниза скоро будет. Только семнадцать часов, – посмотрел он на напольные часы рядом с комодом. – Вероятно, её он и пошёл встречать.
– Хорошо, – вздохнул гость.
Ему было неудобно задавать вопросы о чём-либо, он не чувствовал себя важным в этой комнате, – он самому себе казался ребёнком, вокруг которого все вертятся. Хотя быть таким ребёнком ему не посчастливилось. Он уже давно не был ребёнком, о чём часто жалел.
– К вопросу о рыцарстве, мой друг, – снова заговорил Люмос старший, – вы когда-нибудь убивали?
Коннор резко поднял глаза, не ожидая, что сегодня в этом доме хоть кто-то спросит о таком. Он не видел, чтобы аристократ его боялся или боялся за кого-то ещё. Рапира спокойно висела на поясе, опускаясь с кресла на пол. Сюда рыцарь принёс её не как оружие, а как печать и символ бремени. Не долго думая, он утвердительно кивнул.
– Да. Я это делал. И не только защищаясь.
– Неважно. Не вижу разницы между защитой и нападением – это всё одна монета, – спокойно ответил Аластор.
Не успел Солумсин продолжить, как в коридоре раздались новые шаги. Осыпанный снегом с головы до плечей в дверях возник молодой человек, недоросль, с лицом красным и злым. Он не снял пальто или закрученный в петлю шарф. Чувствовалось, что за слоем одежды скрывается худенькое тело. При виде вошедшего, Аластор одними глазами выразил усталое разочарование. «Окрошка», – произнёс он в уме. Недоросль двинулся через всю гостиную, казалось, не замечая сидящих, к бару. От него через всю комнату веяло морозом и табаком. Пока он шёл, Коннор успел лучше разглядеть незнакомца. Молодому человеку было лет восемнадцать. Он не унаследовал красоту своего рода, зато каждое его движение источало дикую энергию. Цветом, сосновой коры, его волосы походили на волосы Аластора. Они не были аккуратно причёсаны, и зубчатая чёлка падала на один глаз. У комода он, естественно, достал закрытую бутылку, похоже, с пивом и начал мучить пробку.
– Брат, прошу, не позорься перед гостем. Разденься и поздоровайся. Поздороваться лучше сначала, – подал голос Люмос старший.
Развернувшись, молодой человек сверкнул глазами в Аластора и в Коннора, а потом отпустил бутылку, засунув в карман пальто. Секундная угрюмость на лице сменилась одиозной нервозностью.
– Всё гостей принимать изволишь, Ал? Уж в праздности равного тебе и не найти! Давай, гони меня отсюда, коль не желаешь видеть! – свою речь он сопровождал размашистыми жестами.
Аластор покачал головой, сохраняя серьёзное и спокойное выражение.
– Простите брата, он пьян. Как всегда… Рей! Это господин Солумсин – жених твоей сестры.
– Уж радость-то какая! – саркастично крикнул он, а сам пригляделся к гостю. – Что, правда? Рыцарь?
Похоже было, злость его по отношению к Солумсину утихла. Он прошагал к его креслу и небрежно, одновременно с тем крепко пожал руку. Кожа у него была обветрена, а ногти длинны.
– Хоть что-то приятное, Коннор, – произнёс Рей и вновь мрачно посмотрел в сторону брата. – Я разденусь, так уж и быть, но лишь потому, что ты меня разозлил, Ал! Мне жарко от злости, понимаешь?
– Тебя разозлить, что на муравья наступить, – прикрыл глаза старший.
– Ещё не хочешь оскорбить? Меня! Уж муравьи-то тут мы все без исключения, – он почему-то уткнул в Аластора палец.
– Иди-иди, – ответил тот, махнув рукой. – Переодевайся и можешь возвращаться.
Рей злобно дыхнул носом и, отпустив наконец, руку рыцаря, унёсся за двери. В такой ситуации ни духу, ни времени что-либо сказать Коннору не хватило. Он лишь поймал многозначительный взгляд Аластора, который осушил бокал. Он немного погрустнел, и рыцарю захотелось как-то утешить герцога. Однако как – на ум не приходило. Он сделал маленький глоток вина.
– Не принимайте близко к сердцу, мой друг, – сказал Люмос. – Это не просто последнее время, – наш Рей уже как год страдает бесовщиной. Такой возраст, сами понимаете. Я, признаться, не вижу в нём своего родственника, такой он отличный от нас. Но зато Рей не обделён талантом. Я бы гордился им, не топи он талант на дне бутылке.
Так говоря, Аластор поднялся с кресла и махнул кому-то у двери. Сразу же в помещение вошёл слуга и взял из рук господина пустой бокал. Солумсин задумчиво уставился в пол.
– Я прошу меня простить. Я имею некоторые дела в кабинете. После похорон, знаете, бумажной работы не убавилось, а матушка устаёт сильно. Я вернусь, наверное, как будет Дэниза, а пока вынужден оставить вас с братом. Если он будет обижать, гоните его, не стесняясь грубых слов, – не то в шутку, не то серьёзно посоветовал Аластор. – Но думаю, развлечь он вас сможет. И да, следите, чтобы он не разорил наш бар! – показал он, обращаясь и к Коннору, и к лакею.
Гость встал и лёгким поклоном проводил старшего Люмоса за дверь. В тот же момент там раздалась ещё одна тирада возмущённого Рея, – похоже, тот столкнулся с братом. Короткая перепалка закончилась, по всей видимости, снисходительством старшего, так что пылающий Рей вошёл в гостиную и направился к столу, всё ещё держа бутылку пива. Открыв её, он упал на середину дивана и посмотрел с вызовом на Коннора. Тот лишь фальшиво улыбнулся.
– Он явно вас утомил, ага, – кивнул младший в сторону двери. – Это он умеет, важная шишка!
– Ваш брат умный человек, – возразил рыцарь. – С ним приятно говорить.
– Не надо! – помахал рукой Рей. – Глуп, как пробка. Не видит дальше своих идиотских усов. Я не могу иногда думать, что родился в таком доме. Но это к тому же отлично! Не увидь я контраст, не смог бы в полной мере всё понять. Ему тоже стоит для разнообразия покопаться в дерьме, а не в бумагах! Жду-жду, когда и его, и всех ему подобных настигнет карма – и не в словах, а в деле. Материальная и непоколебимая карма!
– О чём же вы говорите? – подался вперёд Коннор.
– Я говорю – Аластор, отец, мать, наши сливки Нортфорта, считают все, что знают и имеют право определять, что правильно, что неправильно! И подумать не могут, что есть что-то, в чём ошибаются они. Не признают ошибок и не видят своего же лицемерия. Ведь нет в мире ничего правильного. Кто такое определяет? Бог?! Нет Бога, как и всего сущего, о чём догадываться могут люди. Посмотрите, посмотрите! – поднимая к губам бутылку, Рей вознёс руку, указывая в широкое неприкрытое окно, где над садом и белой пустошью тянулось ночное небо. – Что за небом? Что за космосом? Мы уж точно не те, кому дана способность видеть правдивые стороны этого мира.
Солумсин сложил руки на груди, наблюдая, как Люмос младший поглощает хмельной напиток. Быстро обдумав его слова, юноша хмыкнул. Этот человек был, похоже, густой консистенцией всего молодого поколения, к которому Коннор, как ни странно, себя не относил. Спорить с максималистом – себе дороже, однако молодой рыцарь не мог молчать. Он знал слишком много людей, которые молчали, и знал, чем это заканчивалось.
– Всё же человек не может жить без правильного и неправильного. Каждый сам для себя это определяет, ведь так? – вкрадчиво сказал он.
Рей резко обернулся. Уголки губ опустились вниз, однако было видно, что они улыбаются. Широко распахнутые глаза уже говорили с Коннором, рту оставалось только поспевать.
– Вы рыцарь – у вас такие понятия. У каждого свой мир, свои понятия. Но каждый не один! Встреча двух людей сулит пересечением их понятий. И тогда… рождается насилие. Вражда, войны – всё исходит отсюда. И можем ли мы это прекратить?
– Какие сложные у вас вопросы, – заломил пальцы Коннор. – Неужто вы один решили отвечать за мир?
– А кто? А кто?! Каждый, кто говорит себе такое – «Я один и мир?» – обречён никогда ничего не делать. Так ни к чему мы никогда не придём! На то человеку и дана воля, чтобы думать за мир, который, понятное дело, разума не имеет.
– Ну как же, – пожал плечами молодой рыцарь. – В чём-то я с вами согласен. Но вы ведь сами говорите, что не дано людям понять весь мир, – заметил он.
– Да! – незамедлительно выпалил собеседник. – Не говорите о правильном и о видении мира, как о чём-то общем. Мы сами строим мир вокруг себя своими убеждениями. Хоть мы будем верить каждому человеку, хоть соединим все их понятия вместе – мира реального мы не получим. А потому остаётся верить одному лишь себе, ведь жизнь-то, жизнь – я один её живу и ни с кем делиться не собираюсь.
– Вы, похоже, не влюблялись, – улыбнулся Солумсин.
– Может, и так. И я об этом не жалею. Взгляд не затуманенный чувствами, не захваченный законами – самый объективный. Для меня, естественно.
– Так почему вы пьёте? – спросил Коннор, смотря, как последние капли пива исчезают за губами недоросля.
– Я пью не от желания сбежать из мира. Нет-нет! – Рей поставил бутылку на стол и, поднявшись, направился к бару. – Спирт действует и на голову, знаете ли. Я умру раньше других, но с осознанием того, что знал эту жизнь! А не как наш отец. Ужасный человек, глупый и невежественный. Хорошо, что он умер.
В руках Рея оказался ещё один сосуд с пивом. Он выдернул пробку и, встав на середину гостиной, прильнул к горлышку, словно актёр эстрады. Пальцами свободной руки он нервно теребил карман. Возможно, он не мог стоять на месте, пока не говорил. Солумсин уже хотел подать голос и перевести тему разговора в другое русло. Но он, как всегда, не был главным действующим лицом в этой комнате. Парадом командовал младший Люмос.
– Разве неверно то, что люди не хотят осознавать этой жизни? Просто напросто боятся, – продолжал тот, возвращаясь к дивану, к которому так и не дошёл. – Мир не принимает их, а они его. Я не говорю, что только интеллигенция – дешёвый кусок бумаги с громкими словами. Простой же народ совсем без надписи. Пока человечество всё не начнёт осознавать свою жизнь, мир будет продолжать слабеть. Сильные люди ведут за собой прогресс!
– Я не пойму, – перебил его Коннор, – так в чём же ваша цель?
– Хочу, чтобы они поняли это! Хочу, чтобы слабых не осталось, чтобы были только сильные. Вы сильный, рыцарь. Я сильный. Я знаю ещё немного сильных людей, которые однако в одиночку не могут противостоять тупоголовой толпе.
– И что же… что же вы делаете для своей цели? – развёл руками Коннор.
После его слов, Рей прокашлялся. Рука с бутылкой больше не приближалась ко рту. Он тряхнул руками, поправляя манжеты. Сделав глубокий вдох, он начал, уже как будто обращаясь не к Коннору, а к невидимой зале за ним.
– Царя потомок слабовольный,
Вскрывая веки после сна,
Взгляд свой больной и недовольный
Он обратил подальше от окна.
Мимо народной тьмы у стен
Дворца, что злата ярче светит.
Плевал на зов он перемен,
Народный глас едва ли он заметит.
Корона давит на виски
И опускает ниже веки.
Мозгами бывшие куски
Не делают добра калеке.
Так мудрость за года просрав,
Страну разрушил неразумно.
Средь заболоченных канав
Осталась та на век безумна.
Лицо поэта выражало твёрдую злость, которая не вырывается наружу неконтролируемым потоком, а тяжело давит своей монолитностью. Одна рука с бутылкой то и дело поднималась выше головы во время речи, плеская напиток внутри. Даже ноги не могли стоять на месте, – шаг вправо, шаг влево, и по окончанию прочтения Рей оказался уже у самого стола, перед которым сидел забывшийся рыцарь. Последние слова покинули губы поэта. Руки опустились. Казавшийся дрожащим воздух успокоился. Он смочил горло и вернулся на диван, считая, что доказал гостю всё. Тот сидел, нервно перебирая пальцы. Он выглядел очень странно теперь, как будто через маску вежливости на свет сквозь трещину начала проглядывать другая, более раскрепощённая личность Коннора.
– Неплохо, признаю, неплохо, – не сразу прокомментировал он. – Однако… я не пойму. Вы княжеский наследник…
– Я? Не-е-ет, – протянул Рей. – Я княжеская крыса. Крыса на самом деле-то отличное животное. И отличное только с точки зрения крысы! А говоря о строках… у меня есть ещё. Не только про королей, не только про людей.
Расцепив руки, Солумсин попытался устроиться более свободно в кресле, но ладонь невольно всё-таки подпёрла подбородок. Выбив короткую дробь пальцами по подлокотнику, он приоткрыл рот.
– Послушайте, – вещал Рей. – День ото дня луна-блудница, всё бродит…
– Господин Люмос, – прервал его тут Коннор, одновременно приподняв ладонь. – Я… извините. Я говорю не о вашем положении, – поэт только изогнул спину и стал скептически смотреть на гостя. – Пусть не здесь, но беря в счёт весь Нортфорт, – вы не думаете, чем могут обернуться ваши стихи, если услышат их соседние князья?
Он поднял действительно взволнованный взгляд на Рея. Он был напуган и одновременно в нём играла инфантильная радость, которую он еле скрывал. Сейчас он притворялся, несознательно пытался надавить на младшего Люмоса и потешить себя. Оказывается, в этом человеке всё же были черты, привлекающие внимание рыцаря. Он хотел убедиться в том, что луч света, исходящий от Рея, не был каким-нибудь отражением.
– Хах! – поэт хитро усмехнулся. – Я больше всего желаю увидеть их лица, когда они это услышат. Я пишу откровенно оттого, что это эффективнейшим образом воздействует на читателя. Я желаю сыграть на струнах его души безумный мажор и порвать ко всем грёбанным чертям! Хоть меня повесят, хоть сожгут – не это ли доказательство победы?! – раскинув руки в обе стороны, он снова встал, как будто диван был покрыт раскалёнными углями, и сидеть он долго не мог. – Торжество мысли в её материализации! Будь то злость, радость, грусть, любовь, бе-зу-ми-е – такова цель, таков путь.
Коннор вздохнул, но волнение не покинуло его. Его страх был больше не за поэта, а за его сестру. Её тоже могли коснуться последствия таких дерзких сочинений Рея. Не мог он противиться творчеству недоросля, но и не мог допустить того, чем оно обернётся. Ответственность в этом вопросе ложилась и на его плечи. Пока он молчал и думал, Рей победоносно смотрел на рыцаря свысока.
– Ну, что? Знаете же, что я прав, так ведь? Нечего и возражать! – запрокинул он голову.
Пустая бутылка стукнула о столешницу, ознаменовав жирную точку в этом споре. Поднявшийся с места неугомонный Люмос обошёл стол неровной походкой и снова направился к бару. Со стороны дверей вдруг послышался предостерегающий кашель лакея. Он переступил порог и, сложив руки за спиной, исподлобья глянул на Рея.
– На этом всё, господин Люмос, – твёрдо сказал он.
– Эй-эй! – повернулся к нему тот. – Ты и мой слуга, не забывай.
– Извините, господин. Аластору Люмосу я служу больше чем вам, – всё также уверенно говорил лакей.
– Дурак! – вспылил Рей и всё равно пошёл.
Подняв голову, и Солумсин возразил.
– Правда, не стоит. Не пейте пока больше. Ради меня, – попросил он.
Лицо Люмоса младшего побагровело. Его руки ударили по брючным швам. Голос опять приблизился к высокому тону.
– Вот как! Не понимаете. Я могу прямо сейчас покинуть дом, вернуться в город, коли хотите, чтобы ветер заморозил меня смертельно! Но там пить мне никто мешать не станет!
– Вы же сами говорили – вы сильный человек, – надавил гость. – В ваших же силах держать в узде желания.
Рей смолчал, хмуро смотря на рыцаря. Левое веко непроизвольно дёрнулось, но только один раз. Волна прошла по его лицу, сняв злость, как слой прибрежного песка, и, как будто успокоившийся, поэт опять обрушился на диван. Вслед за тем и лакей покинул комнату, больше не видя причин для беспокойства. Рей молчал, и Коннор молчал. Выглядело так, словно оба обиделись друг на друга. Однако Люмос не мог выносить этого долго. Пересев поближе к креслу гостя, он заговорил с новой силой.
– Солумсин, скажи как человек видавший Нортфорт больше моего – скоро война?
– Война?
Юный рыцарь удивлённо воззрился на собеседника. Тот спрашивал без доли иронии, без какой бы то ни было шутки, будто бы намедни прочитал об этом в газете. Разведя ладони, Коннор не нашёл ничего конкретного для ответа.
– Какие войны? В стране мир. С Кодиматрисом мир. Не вижу причин для войны.
– Вот как? Да бросьте. Я ощущаю это всем нутром, – схватился он за грудь. – Я на прошлой неделе, как гулял, видел двух лисиц. У нас много лесов, но гулял я совершенно далеко от леса. Я смотрел, как эти лисицы бежали – причём, бежали они в сторону границы. Когда это вы видели, чтобы наши, нортфортские лисицы, наш символ, бежали к врагам, испуганно оглядываясь?!
– Не видел, но и не скажу, что это особенный знак. Вы верите в приметы?
– Нет! Но верю в то, что война будет. Вы слышали о такой идее, как «идеальная книга»? – заметив незнание в глазах рыцаря, Рей только больше оскалился. – «Идеальная книга» – та, где записано всё. Всё – буквально. В ней вы увидите, прочьтёте, где и как по началу Маравника взрастут первые цветы. В ней про каждое животное, человека, нага. Смотрите…
Поэт вынул из кармана коробок, а из него – спичку. Сжимая ту меж указательным и большим пальцами, он поднял руку повыше и посмотрел в глаза гостю.
– Я отпущу и что? Упадёт, ведь так? – он продемонстрировал верность своих слов. – В какой-то мере это можно назвать предвидением будущего. Мы знаем правила и законы, по которым всё работает. А эта книга, «идеальная», хранит их все. Книга, знающая всё о мире. Будь у человека такая книга, он бы и судьбу свою знал, и прошлое до рождения, и будущее после смерти! Понятное дело, такая книга невозможна, но мир-то, мир – он не книга, но относительно себя он идеален в той же мере. Понимаете?! Так получается, каждая полноценная часть этого мира, каждая его шестерня едина с прошлым, настоящим и будущим. Об этом я вам и толкую – лисы те знают, зачем идут отсюда, ибо вскоре жизни здесь не будет. Война – вот, что лишает страну жизни.
– Это интересная теория, но и не факт, что правильная. Как вы и говорили… – заметил Коннор. – Вы фаталист?
– Я?! Да я не в той мере всезнающ, чтобы признавать или не признавать существование судьбы, – всплеснул руками поэт.
– По теории о вашей книге, фатализм как раз-таки реален.
– Книга предвидит хаос, но хаос – не фатализм! – вскрикнул Рей.
– Если хаос можно предсказать… – начал рыцарь.
– …то это уже на хаос вовсе! – стройно перебил его недоросль.
Коннор сделал непонимающее выражение лица. Поджав губы, он тряхнул головой, словно заставляя мозги работать.
– Да уж… Вы вели разговор к этому парадоксу? Я теперь уже совсем не понимаю, верите ли вы собственным словам.
– Я повторюсь! Я не тот, кто определяет правильные и неправильные стороны. Я открыт для всего и всё это отрицаю сам же. В этом главная мудрость! Я знаю, как неправдоподобно звучит предвидение войны, но посмотрим!
– Я бы не хотел быть тем человеком, что не знает, где сидит – на стуле или на пне.
– А я не тот, кто хочет верить в стул, когда сижу на натуральном пне! – опять повысил голос Рей, бесцеремонно брызжа слюной.
– А я думаю, что пьянице без разницы, где сидеть.
Голос прозвучал вне разговора Солумсина и Люмоса. Музыкальная речь заставила обоих умолкнуть, словно слушателей в опере. Они сначала не поняли, а потом дружно посмотрели на источник звука. Вероятно, они сами уже знали, кого стоит ожидать в дверях. Но, несмотря на это, лицо Коннора всё равно растеклось в удивлённой радости. На нём вспыхнула улыбка, шире которой ещё не видели в этом доме. Руки возбуждённо вцепились в обитые кожей подлокотники, когда ноги уже поднимали рыцаря в воздух. На этот раз порог пересекла утончённая ножка, скрытая под тканью ослепительно красного платья. Был ли день или ночь, был ли он под крышей или на улице, даже ожесточённый разговор с пьяным поэтом юноша вмиг забыл. Глаза были поражены видом, а сердце треснуло от чувств. Платье овило талию и гордые плечи, оставляя белёсые руки и шею. Следя за музыкальными пальцами, что стягивали друг с друга атлас кружевных перчаток, глаза не могли утерпеть наконец напасть на вершину сего преподобного величия – лицо свежести молодой зелени с вьющимися вокруг головы волосами, словно лепестки розы. Каждый видел это лицо по-своему – кто недостойно боялся, кто жадно ему завидовал, кто покорно уважал, а Коннор горел к нему самой жаркой любовью, что знал. И там же его взгляд встречали лазурные минералы, выточенные мастерами из мастеров очи синеющей глубины моря, чарующей бесконечности безоблачных небес. Она тоже не могла удержаться от улыбки, – она блеснула светом вечно падающей звезды. Глаза лобызнули Коннора и неохотно оторвались.
Справившись с перчатками, руки отдали их лакею подле. Освободившиеся пальцы, нежные, как хрусталь, ровные, как у статуи, поправили выпавшие из причёски завитки. Дэниза томно вздохнула и прошла в комнату дальше. После одного шажка невысокой туфельки, она взлетела и вспорхнула к юноше. Он машинально протянул руки, ловя невесомое тело в свои объятия. Пьянящий запах цветника ударил в нос, когда её голова припала к плечу рыцаря. Одну руку он аккуратно положил на лопатки, другой приобнял талию. Пара замерла красочной картиной, даже не дыша друг на друга. Словно они не виделись несколько лет, они прижимались друг к другу, обмениваясь теплом. Пламя в камине будто уменьшилось, а свет настольных свечей куда-то пропал. Коннор первым осмелился набрать воздух, но заговорить он не успел, – опередила его Дэниза.
– Мой дорогой рыцарь, вы всё-таки пришли, – кокетливо-вежливый голос рассмешил Коннора.
– Ну я не мог не прийти. Ты знаешь, – ответил он.
Девушка, нежась щекой о твидовый костюм юноши, приподняла лицо и глянула на брата. Рей, отведя взгляд, потирал пальцы, ожидая окончания сцены. Задорным речам о войнах и книгах пока пришёл конец. Он умерил пыл, оставив всё внутри.
– Опять бугуртишь, братишка, – весело сказала Дэниза и обратилась к жениху. – Син. Он явно тебя утомил, ага.
Поэт тут же пронзительно глянул на сестру. Нахмурив брови, он сдержанно выпалил:
– И когда меня воспримут всерьёз?! Знаешь, сестра, я всё запоминаю. И это, уж точно, когда-нибудь тебе откликнется.
– Ну-да, сочини про меня мерзкий стишок, – сказала Дэниза и поднялась с плеча кавалера.
Теперь они видели себя достаточно близко. Он смотрит в её лицо, видит в её глазах своё же отражение, – в его глазах её отражение. Зеркала бесконечности – лишь они способны показать их чувства в данный момент. Дотрагиваясь пальцем до плеча Дэнизы, рыцарь спрашивает:
– Ты замёрзла?
– Уже согрелась.
– Устала?
– Брось ты! – звонко хохоча, она развернулась, не забирая у него своей ручки. – Подайте нам чаю. А то скоро брат споит моего жениха! – бросила она лакею, который тут же отправился выполнять порученное.
С неспадающей белой улыбкой она вернулась к Коннору и обратилась уже к обоим мужчинам.
– Пойдёмте в столовую. Нам обязательно нужно поговорить за десертом.
– Он вкусный? – с интересом спросил Солумсин.
– А как же.
Кавалер прислонил доверенную ему ладошку к губам и легко поцеловал женские пальцы. Люмос только хихикнула и играючи попыталась вернуть руку.
– И правда, вкусно, – констатировал юноша, не отпуская её.
– Шутник! – сказав так, Дэниза полетела к дверям, увлекая за собой Коннора, крикнув Рею, чтобы и тот шёл с ними.
Поэт горделиво вздохнул, потирая шею. Его, казалось, прогнали со сцены. Свет погас, оркестр замолчал и зал безвозвратно опустел. Он ещё раз в надежде на себя самого поглядел в сторону свободного бара. Но всё же гостиную он покинул с пустыми руками. Он безрезультатно поправил волосы и стал нагонять молодую пару, оказавшуюся уже в столовой, где под освещением только-только зажжённых свеч тянулся от одних дверей до других сосновый стол. Справа огроменные окна поражали видом на ночной белый сад, слева трещали дрова в камине, шурша огненной листвой.
Дэниза беззаботно уселась во главе. Всё не сводя с неё глаз, даже не обращая внимание на красоту за окном, рыцарь присел рядом же. Рей не спешил. Он стал задумчиво мерить помещение короткими шагами. Не оценив его марша, сестра, ловко облокотившись на руки, наклонилась в сторону Коннора. Мгновение она созерцала его силуэт на фоне сада, а потом быстро заговорила.
– Знаешь, Син, жалко тебя не было на этому балу.
– Не с кем было танцевать? – приподнял бровь Коннор, далёкий от танцев, как рыба от гор.
– Нет-нет. Там всё было просто ужасно скучно.
– А что за бал?
– Да обычный, выходной, где я, «конечно», должна быть.
– Одна что ли?
– Ну-у… – протянула она, переводя многозначительный взгляд на Рея. – Про него и говорить не буду. Старший мой брат совсем в работе. Маму здоровье подводит. Так и получается, что я отдуваюсь за всю семью.
– Возьми тогда меня в следующий раз, – загорелся рыцарь.
– Тебя? Прекрасно! Ловлю на слове, – мигнула Дэниза.
Внезапно они замолчали. Разговор прервал резкий и звонкий звук, который после перерос в протяжное завывание. Коннор поднял глаза. Звуки просачивались через потолок. Это было на втором этаже. Музыка, что напоминала звучание клинка, неотрывно скользящего по камню. Клинка из воды, точащего несокрушимую скалу из тонкого фарфора. Одинокая скрипка взвывала и падала на низкие частоты. Поток музыки ни на секунду не прекращался. Словно молния замерла в моменте, продолжая сотрясать воздух, но не пропадая, световой цепью тяня друг к другу небо и землю.
– Ал… – почему-то разочарованно покачал головой поэт.
Рыцарь перевёл несведущий взгляд на Дэнизу. Та ещё несколько секунд вслушивалась в натужное рыдание инструмента. Мелодия была стара, как свет. Коннор точно её слышал, но буквально пару раз. Были куда более достойные произведения, которые любили заказывать господы. Люмос повернулась к нему с некой тоской на лице.
– Аластор любит играть? – неудивлённо спросил юноша.
– Любит слушать, – возразила Дэниза. – Есть у него такая причуда. Как он говорит?..
– «Музыка – закладки жизни», – напомнил Рей.
– Ага. У него есть свой скрипач – выходец из княжества Мандо. Ал взял его ещё совсем подростком. И вот заставил выучить столько мелодий, ой… Бедный мальчик. Но он виртуоз, да и очень воспитан. Ал важные события приписывает к той или иной композиции. А чтобы напомнить себе чувства в те моменты, говорит играть мальчику то то, то другое.
– А это тогда к чему? – снова посмотрел вверх Коннор, будто мог увидеть скрипача сквозь половицы.
В этот момент музыка плавно перешла в зловещий марш. Музыкант то и дело бил по струнам. Темп нарастал, заставляя возникнуть в уме образ королевской гвардии, бодро шагающей по столичным улицам.
– Кто ж знает! Вкус брата умом не понять, футом не измерить, – вставил Рей.
– Он очень давно играет эту, но когда начал, я помню очень хорошо. Рей тогда маленький был, не помнит ничего, – младший поднял на неё недоброе лицо и встретился с тонкой улыбкой. – А я помню. Он тогда пришёл очень поздно домой и сказал мальчику играть то, что он никогда не играл. Тот заиграл, а Ал его постоянно перебивал, говорил начать другое. В конце концов ему пришлось вспомнить эту, совсем забытую композицию. Я уж и не помню…
– Прелюдие пьесы «Крис Ли, в башне усопший», – сказал поэт, нервно потирая пальцы. – Пьеса для стариков, которые и так её..!
– Да-да, – резко оборвала его сестра. – И представляешь, Син, он, кроме неё, ничего и не играет! Я его спрашивала, родители спрашивали, а он сказать не может. Сколько уже… Год пятый скоро будет, как он слушает только её и только тогда, когда работает в кабинете.
– Излюбленная фраза, – фыркнул Рей.
– Он говорил только пару раз, как выпил. Кстати, с тех пор он меньше пьёт! Он говорил про эту странную встречу, которую, видимо, не хочет забывать, однако я ничего из ряда вон в ней и не вижу.
Под непрерывный минор плачущей скрипки Дэниза начала рассказ – не свой, а старшего брата. Попивая принесённый лакеем чай, Коннор внимательно слушал, хотя больше он отвлекался на лицо красавицы, подмечая, как движутся губы, как жестикулируют пальчики. Иногда он даже не слышал комментарии, которые вставлял Рей.
***
Вечер подозрительно знойный был, скажу я вам. Я был не прочь охладить горло, да и в этот день, выходной, вы знаете, мы с друзьями встречаемся у «Доктора Эда» – в пабе. И шахматный клуб там же. Садимся с джентльменами, по стопке выпиваем и за играми следим, пока не наша очередь. Друг с другом играть уже скучно, – с незнакомыми поигрываем, чтоб потом похвастаться немного. Тогда пришли в паб, я помню, Роджер из… Простите, забыл. По лошадям которые. Роджер и Гарри Вокрис – они умелые шахматисты, я их видел, но с ними не играл. Выпив и днём, и там, не думал я, что стоит за ними гнаться, но кое-что меня потом отрезвило.
Играли четыре стола. Как всегда у правого зрителей больше, а мы с джентльменами и так со стойки всё видели. Партии быстрые, несерьёзные. Я только посмеивался, глядя, как худо ходят работяги. У них ни опыта, ни гибкости мозгов. Потом друг мой, Пьер, вышел. Выиграл легко, вернулся. Предложили выпить ещё по стопке. Тяну стакан ко рту, а вижу вот что…
К столу, не правому, конечно, выходит новичок. Человек молодой совсем, зелёный. И не только зелёный, как вы подумали, – деталь в его костюме безвкусном очень примечательная была. Не знаю я, чего молодому народу хочется, – им только дай, выкинут какую-нибудь причуду. На голове у него – кепка, форма кодиматрийская. Я, признаться, не выпил стакан, а джентльменам указал. Бармен подошёл, спросили мы его, а он ответил, что, мол, при входе у этого молодого человека тоже интересовались, что же это у него за кепь, зачем надел такую, не шпион ли он, а то и недобрый ли шутник. Бармен говорит, что человек ответил: «Сувенир, трофей. С какого-то там сражения мне передали».
– Странно это, – говорю я, а сам смотрю за ним.
Молодой человек – блондин, надо сказать – садится с нашим завсегдатаем, конюхом. Игрок он ни рыба, ни мясо, но новичкам фору не даёт. Отвлёкшись от правого стола, мы все вместе смотрели за ним. Ходят обычно. Конюх расслабился немножко, закурил. А блондин странный, и не только по кепке, а потому что смотрит на конюха, ни глазом не моргая, будто тот сделал ему что-то худо. Играют быстро – конюх наш окружает, не то атакующего, не то защищающегося молодца. Я-то вижу, что конюх сделать пытается, какую ловушку придумал, а этот блондин как будто тоже. В последний момент всю расстановку сломал, начал методично все вражеские фигуры выводить. Бармен мне ещё подливает, я говорю:
– Не надо.
Я на бедность не жалуюсь, но сэкономить люблю. Так вот, шла партия не помню, сколько ходов, но по времени – минут двадцать, вероятно. Блондин побеждает. Ну, думаю, это, конечно, хорошо, однако не продержится он перед следующими. За столик к нему садится Гарри Вокрис. Не знаю, почему он, – видимо, решил проучить новичка или скука на него напала. Фигуры поставили, играют. И на этого блондин смотрит, как бык на тряпку. Дебюты у обоих хороши, что странно. Не видел я, чтобы Гарри кому-то давал возможность так начинать. А он и правда нападает очень уж странно. Открывает слона, слона теряет. На десятом ходу короля уже в угол прячет. Вроде бы не пьян. Чувствую, что даже я бы в такой игре не оплошал. Фигура за фигурой, и Гарри в проигрыше!
Друзья мои берут стопку, а я не могу. Думаю, что шутку какую учудили местные шахматисты. И следующим за стол к молодому садится тот самый Роджер. Я, мы знаем, какой хороший он игрок. К нему за стол садятся, не чтобы фигуры двигать, а чтобы виски погонять. Если уж сам Роджер к кому-то садится, бедолаге тогда точно конец. По-серьёзному он играет, только когда другой, Вокрис то есть, с ним садится, и играют они по дружбе, особенно не напрягаясь. И вот эти двое, Роджер и молодец, сделали дебюты и сидят друг напротив друга, будто с первых же секунд какая сложная задачка напала на разум Роджера. Думает так, что слышно, как извилины скрипят. Блондин ещё фигуру двигает, коня. Роджер всё сидит. Уже ползала замерло, следя за игрой, которая так-то совсем безынтересная. Сидит наш шахматист минуту, две и тут встаёт, жмёт руку молодцу, говорит уважительно «сдаюсь» и вон из паба! Мы с друзьями переглянулись. Ну я, ясное дело, кинулся вслед за Роджером. Выбегаю, а нет его. Только скорый кэб вдоль по улице едет. Ничего не осталось мне, кроме как голову почесать и вернуться. А меня все ждут, что короля на приём. Говорят, мол: «Давай, наследник наш, покажи уже этому новичку». Я пожимаю плечами, иду к столу, ну а душа во мне ноет. Какое-то шестое чувство говорит мне – не идти туда, не играть с этим незнакомцем. Но я всё же сажусь. Глаз не поднимая, возвращаю фигуры на места и объявляю начало. Молодец пешку выдвигает вперёд и тут говорит, тихо-тихо, словно ненароком: «Как сестра твоя, как брат, господин Люмос?» Это для меня и неудивительно. Кто про меня не знает? Да даже такой приезжий будет ведать, кто я и что у меня с семьёй. Пока хожу, отвечаю размыто, от игры стараюсь не отвлекаться. И тут он говорит мне, чтобы не ходил я на белую клеточку – «на белой клеточке съедят тебя и мат поставят очень проблемный». Я призадумался, понял, что вероятность такого исхода весьма имеется. Поднимаю удивлённые глаза на молодца, – он, видимо, побольше и меня, и Роджера знает. Правда, что ли, мастер шахмат?
Вдруг он мне высказывает вещь очень неожиданную. Слово в слово запомнил я: «Ваш отец-князь, думаете, совсем плох?». Тут уж я опешил. Мы никому не говорили, что у отца Феникса болезнь развивается. Об этом только лишь в семье знают, да пара докторов доверенных. Я гляжу по сторонам, боясь, что кто-то услышит, а блондин продолжает пургу гнать, спрашивая всё больше. Я совсем опешил, душа у меня впервые в жизни, можно сказать, в пятки ушла. Я извинился, поднялся и, как и Роджер, быстрым шагом на улицу. Не помню, где я там бродил, как успокаивался – настолько страх меня поразил. Но когда вернулся, молодца уже и след простыл. Я с друзьями ещё выпил для успокоения. Выяснения же на следующий день ничего не дали. Никто про незнакомца не знал, видели его только посетители «Доктора Эда». У меня до сих пор этот случай из головы не выходит, особенно после болезненной смерти отца. А музыка… не спрашивайте про музыку. Она тут не причём…
Глава IV
Граница Инсмутского океана и Алого моря, 1441 год, Маравник.
Ветер, словно старый конь титанических размеров, нёсся над водой. Под его копытами океан пенился, расходился, крупные складки неслись друг за другом и ударялись о камни. Потоки ветра крепчали, жестоко морозили, а спрятаться было негде. Вокруг только он – безграничный солёный сироп. Снизу – неизмеримая глубина, сверху – ещё более бескрайнее небо. Облака пепельных оттенков накатывались друг на друга и бежали к берегу. За ними поспевали синие тучи. Иногда, когда ветер чуть-чуть стихал, а волны не так сильно били о камни, до ушей доносился этот треск рассекаемого световым разрядом воздуха. Гроза бушевала за много миль отсюда. Однако мили для океана – ничто. Может, человеку это расстояние кажется огромным, – в этом месте обитает не человек, а стихия. Ныне эта стихия пребывала в состоянии войны. Небо билось с водой, вода билась с землёй. Море встречало пламя небосвода. Классическое противостояние в божественных масштабах. Пусть оно и было далеко, что-то инстинктивно сжималось внутри. Цепенели руки, ноги, и не от холода, а от живого пейзажа перед глазами.
Лодка жалко качалась на волнах. Она была мелкой щепкой в этом хаосе и давно должна была быть унесена за горизонт, поднята на волну, разорвана в пыль. Всё так, если бы она не держалась на мокром канате, натянутом меж двух скал, глядящих из-под воды. Одна высокая, другая меньше, но обе то и дело уходили вниз, под штормовые волны. Канат неистово качался, метая лодку туда-сюда. Единственный человек на ней спрятался под двумя плащами – оба мокрые насквозь. Удивительно было смотреть, как при каждом новом толчке он остаётся невозмутимо сидеть на месте. Вода окатывала судёнышко, наклоняла до края, подбрасывала, как игрушку. И всё равно – человек сидел. По его левую руку тянулась сапфировая гладь, по правую – тоже, но доходя лишь до скал, которые, несмотря на свой знаменитый рост, отсюда выглядели прибрежной галькой. Человек поминутно приподнимал голову, подставляя нос ветровому хладу, и осматривал ещё один миниатюрный образ вдалеке. Протяжённый мыс был уже за границей. Когда скалистые вершины Копигорна входили в состав Кодиматриской Империи, этот мыс, омываемый Алым морем, принадлежал Нортфорту. Прямо от него в воде тянулся, сейчас сильно размытый, галоклин, как раз и обозначающий границу моря с северным зверем – Инсмутским океаном. Пока что ни одно из пространств «хищных вод», а именно Инсмут и Бьорн, не было чётко подчинено какой бы то ни было стране. Особенно в такую погоду, когда древняя стихия напоминает о своём могуществе и заставляет жителей земли дрожать перед огромной мощью океана. Момент опасный, но идеальный.
Человек сощурился и убедился в том, что зрение его не обмануло. Под нещадно сгибаемыми парусами из-за мыса показалась маленькая, будто водомерка, шхуна. Она уже складывала свои белёсые крылья, матросы брались за вёсла. Корабль на фоне волн выглядел уже не так жалко. Его борта гордо встречали водяные удары. Заострённый нос уверенно рассекал гладь, приближаясь к привязанной к скалам лодке. Человек на ней склонился в три погибели. На дне его судна лежала кожаная сумка, уже, безусловно, мокрая после всех испытаний океана. Он открыл и проверил её, после чего оставил закрытой лишь на одну единственную пуговицу. Спрятав руки снова под плащ, человек стал покорно ждать.
Боцман хрипло кричал, подгоняя матросов, которые били по воде вёслами. Несколько младших офицеров собрались на верхней палубе. Придерживая низкие кивера, они с корабельного носа внимательно смотрели на качающуюся лодку. Все вместе они, закутанные в шинели, прячущие носы в меховых воротниках, были почти неотличимы. Лишь поодаль стоял старый бородатый полковник, опираясь на заряженный Шарпс, и всё думал – закурить или нет.
Со стороны мостика, скрипя досками и сапогами, прошёлся молодой сержант – именно это означали погоны на рукаве, выглядывающем из-под крылатки. Прикрываясь рукой от ветра и брюзгливо щурясь, он остановился рядом со старшим офицером. Усики на смуглом лице юнца были совершенно не к месту. Волосы были так коротки, что даже не реагировали на ветер. Сержант носил на портупее поверх мундира пять металлических печатей круглой формы.
– Что, нельзя было выйти в лучшую погоду? – кинул он полковнику.
Тот сверил сержанта недовольным взглядом.
– Метаписец… Это лучшая погода, когда ни нам, ни Ему нечего опасаться. И ты здесь, не чтобы задавать вопросы. Здесь ты только солдат.
Лицо сержанта загорелось озлобленным румянцем. Он по привычке опустил руки на портупею, но полковник и не посмотрел на него. Он задумчиво разглядывал еле заметный галоклин, следил, как уменьшается расстояние между шхуной и мелкими скалами.
– Спускайте челнок! – выкрикнул он. – Якорь!
Ответственные матросы бросились к правому борту. Старший офицер не обращал внимания на них. Разглядывая лодку впереди, смотря на эти тучи, всё ближе подплывающие к ним, он не мог избавиться от мысли, что добром этот день не закончится. Он был на этом судне чуть ли не единственным, кто имел представление о сути встречи на спорной территории. В той лодке находился информатор – человек, который предоставлял Нортфорту, а в частности Институту, информацию об «объекте», или посол этого самого информатора. И в прошлом году миссия трёх метамастеров была с треском провалена. Подозрения не могли не касаться информатора. Хотя он изначально сообщил Нортфорту интересные подробности о планах императора, обе его наводки привели агентов Института в ловушку. Это было тревожно.
Убедившись в том, что посол на чёлне благополучно спущен на воду, полковник передвинулся к другому борту, а метаписцу, что ходил за ним, как собачий хвост, сказал:
– Бери свои железки и следи за ними.
– «Ними»? – переспросил тот.
– За ними обоими.
Выдохнув и потянув замёрзшие на ветру руки, сержант снял с ремешка две печати. Инструменты, благодаря стальным петлям, были надеты на костяшки, на манер кастетов. На внешней стороне были выдавлены чёткие графемы с плотно стоящими знаками и буквами. В левую руку он также взял металлический коробок – зажигалку немаленького размера. В бороздах графем поблёскивало какое-то неизвестное вещество, которое метаписец поспешно спрятал от моросящего дождя, перевернув печати вниз. Он хмуро смотрел, как чёлн приближается к скалам. Руки в кожаных перчатках чесались от желания уже что-нибудь сделать. «Как же бесят эти солдаты. А меня даже и не спрашивали, хочу ли я с ними работать! Простые неотёсанные дураки, которым и податься некуда, – приговаривал он про себя. – Только и умеют, что пальцем куда надо давить! Ни грамотности, ни ума нет. А неоправданного высокомерия – сполна», – он ещё раз покосился на бородатого офицера, но смолчав, вернул своё внимание к морю.
Волны ломали вёсла и воротили нос то вправо, то влево от верного маршрута. Какие-то десятки футов от штормового прелюдия превратились в водяной ад. Посол еле сдерживал себя, чтобы не повернуть обратно. Он был человеком с немалой силой духа, но море в такой момент, похоже, обладало не меньшей волей. А он был в таком игрушечном судне. Если он попадёт в воду, вряд ли уже его кто-то спасёт, – волны проглотят его и не подавятся. Это страшно. Доплыв до крайнего каменного выступа, посол сразу схватился за верёвку, натянутую человеком из Кодиматриса. Плевать было, насколько жалко он выглядит. Мышцы рук скрипели, а он, сжав зубы, перебирая верёвку, толкал челнок вперёд. Наконец нос ударился о борт судёнышка информатора. Тот подал свободную верёвку и подождал, пока нортфортец укрепится на месте. В конце концов тот, стерев с лица пот и воду, повернулся к информатору.
– Щука, у нас много вопросов, – сказал он немного громче чем обычно, перекрикивая ветер.
– Подождёте. Заяц, встаньте и поднимите плащ.
Нортфортец повиновался. Повернулся спиной и аккуратно, чтобы другой видел, достал из-за пояса револьвер. Информатор, спокойно пронаблюдав за этим, ещё раз изучил все складки одежды посла и крикнул:
– Бросьте пистолет в воду!
– Что? – не понял Заяц.
– Бросьте в воду!
– Я не буду бросать пистолет. Но и вам не дам. Я могу положить его на тот конец лодки.
– Кладите! Медленно, – согласился Щука.
Нортфортец встал боком, присел и откинул револьвер к корме, после чего вновь сел на сидение. Оба человека подозрительно посмотрели друг на друга. И Заяц продолжил.
– В прошлом году ваши наводки оказались неверными. Корабль в проливе Корбей был пустышкой. В крепости Орлан была засада. Как вы это объясните?
Сложивший руки в замок Щука не выдавал никаких признаков изменения настроения. Это настораживало. Как будто тот заранее знал и вопросы, и свои ответы. Он немного помолчал, то ли обдумывая свою речь, то ли выдерживая нарочную паузу.
– О планах узнала императорская разведка. Я не успел вам сообщить, ведь узнал только после назначенного для миссии срока.
– Что?! – вскрикнул нортфортец. – И после этого вы нас вот так встречаете? Здесь ловушка? Или вы предлагаете нам сделку от имени императора Кодиматриса? В любом случае вас ожидает смерть, понимаете? Раз вы больше не можете приносить нам пользу, мы избавимся…
– Стоп. Я не договорил, – прервал его Щука. – У меня есть вариант новой сделки.
– О чём вы говорите?!
– Сделка: вы сдаётесь нам в плен и остаётесь живы.
Лодки в очередной раз тряхнуло. Щука поднял лицо из-под капюшона, смотря на собеседника глазами, что говорили: «никаких компромиссов». Посол не мог поверить ушам. Он думал, что ему показалось сказанное от шума волн. Но нескольких секунд хватило, чтобы мозг признал всё происходящее за правду. Он взволнованно раскинул руки.
– Да что вы такое несёте? Вы не в том положении, чтобы угрожать.
– Я не в том положении? – изогнул бровь кодиматрисец.
Внезапно он уронил руку под плащ, и снизу она появилась, уже сжимая серебристый Миротворец. Одним дулом он отбросил верх сумки, демонстрируя её содержимое. Не успевшему ничего сделать Зайцу осталось только опустить взгляд на это.
– Что это? – потеряв агрессивный тон, спросил посол.
– Думаю, вы и сами догадываетесь.
– Откуда у вас это?
– Я жду одобрения сделки.
Палец информатора на курке чуть дрожал – это Заяц видел ясно. Однако это пугало ещё больше. Переговоры с человеком в таком состоянии не могли проходить согласно привычным манерам. Сейчас он один был за это ответственен.
На корабле забегали взбудораженные офицеры. Среди них только полковник сохранял неподвижное положение, а сержант рядом вертелся из стороны в сторону, крича громче всех.
– Он подал сигнал – что-то не так! Раскинутые руки. Сигнал потенциальной опасности! Полковник, что делать?!
– Заткнись, – безэмоционально пробурчал старик.
Грубо остановив кого-то из бегущих прикладом своей винтовки, полковник приказал.
– Дай трубу.
Через короткую подзорную трубу он мог во всех деталях наблюдать скалы и лодки между ними. На первый взгляд ничего опасного не происходило, хотя полковник и не мог слышать разговора людей. К тому же револьвер кодиматрисца был скрыт от его глаз под длинным плащом, накрывшим колено. Старик неясно хмыкнул и опустил руку от лица.
– Что там? Дайте мне, – приняв трубу, метаписец уставился туда же.
Он тоже ничего не увидел. Если посол даёт условный знак об опасности, он должен отойти, чтобы не попасть под удар. Однако как он отойдёт, если опасность исходит от информатора из Кодиматриса? Сержант уже определился с тем, что жизнь их посла в этом случае мало что значит. Любой жест от него в докладе он будет трактовать, как соглашение на атаку. Всё же провалить эту операцию из-за своего бездействия сержант никак не хотел. Ему нужно было доказать свою пригодность в бою. Он не собирался вечно быть на побегушках у офицеров званиями выше – не в этой жизни. В глубине души он даже желал, чтобы всё пошло не так, и последний знак со стороны Зайца мог это подтвердить. «Не бойся, Лирой, – говорил он сам себе. – Ты далеко. Ты единственный тут, кто силён. Ты докажешь им!»
«От холода» у Зайца задрожали пальцы, что он попытался скрыть, спрятав их в кулаки. Сидеть и трястись – пустая трата времени. Однако он не был уверен в том, что делать. Происходящее не просто не вписывалось в как всегда проработанный план, а даже для его понимания было непостижимо. Сейчас он смотрел на выглядывающий из сумки гранённый, будто из стекла, камень, отражающий общую синеву неба и океана. Сверху на камень смотрел ствол заряженного Миротворца. «Создан метаграфией, несомненно, – рассуждал про себя посол, замечая отрывочные отражения ровных букв в стенках камня. – Но у Кодиматриса нет метаграфии! Я не могу сказать, что делает этот камень, но, видимо, он среагирует на выстрел.»
– Это фальшивка, да? – неубедительно сказал Заяц.
– Можем проверить позже. Сейчас я жду соглашения на сделку, – сухо ответил информатор.
– Я не могу решать один. Там же…
– Не тяни время!
Вместе с резким криком, Щука немного надавил на спуск, усиливая вес своих слов. Боёк приподнялся, заставляя биться сердца обоих чаще. Заяц только пробормотал несдержанное «чёрт», почесав голову, что мгновенно вспотела от волнения.
Рука у головы была более чем показательным жестом. Стремительная стрела уколола голову изнутри. Лирой отдал тело на волю рефлексов. Подзорная труба упала и покатилась по палубе. Старый полковник обернулся.
– Сержант, ты что?!.. – вопросительно приподнял он брови.
– Это сигнал! – выдохнул метаписец, вскидывая руки.
Палец быстро открыл зажигалку и высек искру. Яркий огонь поднялся на несколько дюймов, облизывая внешнюю сторону печати на другой руке. Лицо Лироя победоносно горело, не отрывая взгляда от лодок вдали. Твёрдая субстанция в бороздках откликнулась и обильно заискрила. Правый кастет он приложил к левому, возбуждая и его. Лирой помнил – у него три секунды. Записанные плотными кольцами формулы одновременно загорелись, поглощая воздух вокруг. Вслед за ними вспыхнули и тонкие письмена на перчатках. Направленные температурные формулы сработали вкупе с защитными формулами тяготения, заключая последующий выброс метаэнергии в сферическое поле. Все на корабле замерли, наблюдая за стремительными действиями метаписца. Он оторвал печати друг от друга, направив в сторону цели. Сожжённый скриптитвысвободился горящим шаром. Жар от него обдал и Лироя, и полковника, заставив зажмуриться. Оставляя за собой след рябящего воздуха, ярко-рыжий шар из огня пулей метнулся в сторону скал.
Полковник с лёгкой грустью в глазах наблюдал происходящее. Пока проходила секунда, за которую шар преодолевал расстояние до лодок, он успел только посетовать на то, что ему доверили не того метаписца. Узколобый выпускник Института – редкость, но и такое случается. Но почему именно сейчас, на этой границе, где может решиться судьба обеих держав?
За слепящим снарядом по воде пробежал яркий световой след. Мелкие капли по пути мгновенно испарялись. Периферийным зрением Щука заметил эту вспышку и услышал резво приближающееся шипение, но понял, что это, только когда живой пламень достиг цели. Превращённая в пепел верёвка рассыпалась в мгновение ока. Одежды на обоих людях вспыхнули. Но прежде, чем раздались их крики, ослепший кодиматрисец нажал спуск.
Поверх водной глади, где-то у маленьких скал штормовую темень озарил резкий взрыв. Бесформенный всполох погас также быстро, как родился, поднимая вокруг себя волны в несколько десятков футов. Через выпуклые стёкла было видно, как невидимый поток накренил шхуну невдалеке и кинул под морскую волну.
– В любом случае… провокация исходила с их стороны, – заметил человек с биноклем.
Остальные агенты в чёрно-белых костюмах согласно закивали. Только возвышающаяся над ними лысая голова, пересечённая шрамом, сохраняла неподвижность. Человек ещё внимательнее посмотрел на опрокинутый корабль, который успел перевернуться вверх дном и сказал:
– Передайте мои поздравления прегриму Мартирису, – его «колдуны» постарались на славу.
– Это был старый образец. Бомбе лет десять, а всё ещё работает, – заметил кто-то.
Они стояли на побережье Копигорна, на выступе перед поморьем, усеянным камнями – за полторы мили от места встречи. Под обрывом перед ногами человека с биноклем океан уже бился о землю. Ветер обдувал лица людей и их одинаковые костюмы. Первый спросил:
– И сколько таких образцов у него ещё?
– Государственная тайна, – официозно, но с лёгкой издёвкой ответил другой.
– Омерзительно.
Все обернулись к тому, кто это сказал. Высокий мужчина, скрестивший руки на груди, мрачно смотрел вдаль. Мороз эбонитового глаза отпугивал. Второй был скрыт под повязкой. Улыбка или сдержанная радость на лице агентов исчезли. Этому мужчине здесь были не рады. Они неодобрительно относились не просто к инквизиции в целом, – её нынешний лидер был человеком одиозным и к тому же опасным что внешне, что внутренне.
– Значит, император использует это? – риторически спросил Кассиопеи. – Омерзительно. Я не намерен это терпеть.
Он разомкнул руки и положил одну на гарду длинного меча. Гранитное лицо повернулось к «костюмам», как бы требуя извинений, но уже заранее отвергая их. Человек с биноклем выступил вперёд, предостерегающе подняв руки.
– Прегрим протоиерей, подробности вас не касаются. Ваша работа по сделке заключается в другом.
Он тут же сжался после тяжёлого взгляда Висира. Тот приопустил голову и процедил:
– Я разрываю сделку.
– Так нельзя никак, прегрим, – ответил ему агент. – Давайте обсудим ваши вопросы позже… да и не со мной это надо обсуждать.
– Омерзительно, – повторил инквизитор.
Его твёрдая рука вдруг подняла из ножен меч. Блеснув испугом в глазах, человек потянул руку под одежды к кобуре. А тут же поднятый Дамокл по диагонали резанул воздух. Его остановила мягкая плоть сосцевидной мышцы. Замерев от нахлынувшей боли, человек оторвал от земли сначала правую, затем левую ногу. Туловище утянуло за собой всё тело и полетело с обрыва, извергая фонтан крови. Алые капли упали на чёрную бороду инквизитора. А остальные только наблюдали, совершенно бездействуя. Агент преодолел высоту обрыва и разбился о мокрые камни. Висир тяжело выдохнул и дёрнул меч вниз, стряхнув остатки крови. Он ещё раз оценил взглядом агентов, уже готовых противостоять ему – то есть бежать, ибо никто из этих пешек не осмелиться поднять руку на великого протоиерея. Возвращая меч в ножны, он произнёс:
– Это не тот император, за которым я буду следовать. Он такой же, как предыдущие. И вам тоже не смыть этот грех, – развернувшись спиной, он добавил. – Ерор накажет всех и вся. Ничто вам не поможет.
Грузными шагами он отошёл от берега, за дальнейшим же путём инквизитора никто не следил. Он вернулся к своей лошади и ещё нескольким слугам Бога в чёрных балахонах. Океан нёс поверженную шхуну к скалам. Шторм наконец добрался до галоклина и окончательно смешал его с водой. Волны забились в неистовом бешенстве, будто под плясками морских демонов.
Глава V
Империя Кодиматрис, город Эвальгарий, 1445 год, начало Веторя.
По двору разносились пронзительные шлепки. Свист и за ним шлепок. Свист и шлепок. Твёрдая рука высоко возносила кнут и ударяла вновь. Кожаный хлыст полосами резал воздух, изредка щёлкая по земле и разбрызгивая мелкий снег. Пальцы крепче сжимали изгородь, и зубы впивались друг в друга, однако и это не помогало сдерживать крики. Тело ныло и трещало, как только срубленное дерево. Но если он упадёт, кнут непременно ударит его по голове, о чём и думать было больно. Он собирался выстоять все эти двести ударов и ни одним больше, чтобы хоть как-то быть способным к работе в этот день. Счёт он уже потерял, – кострище боли на спине нельзя было измерить числами. А рука продолжала двигаться вверх-вниз, поражая голую чешую. Хлыст ударял по старым ранам, пачкаясь в жёлтой крови. Сзади то и дело приговаривал человек:
– Куда пошёл!.. Ишь чего захотел!.. Чтоб я ещё раз тебя там увидел!.. К лошади за хвост и в поле пущу – будешь знать!.. И ещё тебе!.. Тварь неблагодарная!.. Змея ты подколодная, другого слова не найти!
Опираясь об изгородь, истязаемый хербас продолжал держаться в положении стоя. Сжимая веки, он говорил только про себя – корил и ругал свою тупость. «Они прос~сто вс~се с~свихнувш~шиес~ся! Ладно, пош~шёл на это проклятое с~собрание, – но на площ~щадь-то ты зачем пополс~с?! Никогда, никогда больш~ше я не пос~слуш~шаю ни их и ни этого Каш~шира!» Ещё один удар пятнадцатого десятка хлестнул по плечу, выбивая из глотки нага хриплый вскрик. Опустив руку с кнутом, человек перевёл дух. Пока он восстанавливал дыхание, его взгляд упал на рукав пиджака. Возвысив над головой руку, он крикнул:
– После будешь мне одежду стирать, Пульвис!
Он брюзгливо потряс кистью, отряхивая рукав от жёлтой крови. Найдя эти действия бесполезными, он замахнулся и продолжил. Ощутив паузу без новых ударов, наг только сильнее почувствовал новые мучения. Оставшиеся раны лягут поверх остальных пожизненными шрамами. Пусть Пульвис не будет видеть своей спины, его тело навсегда запомнит, что такое – идти против воли хозяина.
За свистом хлыста и гудением в собственной голове он не сразу распознал чужое прикосновение. Его всё ещё били, однако кто-то другой положил руку на плечо нага. Он решил, что у него бред, – его били разве что только в детстве, и теперь из-за такой нервной встряски организм дарит ему несуществующие образы. Продолжая сжимать глаза, он никак не отозвался на прикосновение.
Рука потрясла бедолагу, что оказалось пустой тратой времени. Он вздохнул и попытался дозваться Пульвиса:
– Пульвис~с. Пульвис~с, пора идти.
Внезапно конец кнута резко ударил по плечу, на которое была возложена рука. Кашир чуть сморщился и поднял свою лапу, всматриваясь в след, протянувшийся через пальцы. Человек остановил кнут и злобно крикнул:
– Эй, кто это там? Совсем страх… совесть потеряли?!
Он сделал шаг в сторону и рассмотрел нага с горчичной чешуёй, вставшего по ту сторону изгороди. Его лицо тут же исказила ярость, и он угрожающе рассёк кнутом снег. Кашир же только приподнял пораненную руку в приветствии.
– Змей! Ты из этих, да? Тебя тоже выпороть?! Пошёл к чёрту с моего двора!
Пастух даже не отреагировал. Он предпринял новую попытку привести собрата в чувства. На этот раз Пульвис всё-таки открыл глаза и непонимающим взглядом посмотрел на Кашира перед собой. Сначала его охватил страх. Он хотел тут же вскричать и скорее прогнать того от себя: «Идиот! Меня с~снова будут бить! Уйди от меня!». Пастух то ли угадал, то ли понял мысли нага по одним лишь глазам, но следующие его слова были такие:
– Он тебя больш~ше не ударит, Пульвис~с. Давай пойдём к ратуш~ши.
На лице хербаса замерло опешившее выражение, говорящее только одно слово с одной интонацией: «Ш~што?». Хозяин больше не мог терпеть, – перехватив инструмент в руке поудобнее, он широкими шагами направился к двум змеям.
– Да ты меня слышал, паскуда? Пошёл отсюда! У-у-убью!
Однако удар он так и не нанёс. Совершенно неожиданно для человека его руку остановила широкая зеленоватая лапа. Оказавшийся за его спиной наг имел выразительный рост и рельеф тела, так что от одного только взгляда на того человек поумерил свою злобу. Узкие зрачки лингуса ненавистно пилили человека, но высокий наг всё-таки отпустил его руку невредимой, лишь забрав хлыст. Хватаясь за кисть, будто боясь её уронить, собственник двора попятился назад и взвизгнул, взирая на толпу неизвестных ему нагов, заползших во двор с другой стороны:
– Да вы попутали что ли?! Вот напасть… Убивают! – последний крик был обращён в воздух. Он разнёсся по улице, но остался без ответа.
Кашир тем временем, совершенно игнорируя человека, стянул с шеи своё старое пончо и накрыл Пульвиса, который и так дрожал с оголённой спиной. Он дал остальным знак уходить и повёл за ними израненного нага.
– Идём-идём, – приговаривал он, – ребята с~сводят тебя к доктору. Да, наверное, тебе с~сегодня не с~стоит к ратуш~ше. Пос~сидиш~шь в погребе там или на улице.
Из больших глаз Пульвиса потекли слёзы. Промолчав в ответ, он уткнул нос в данное ему пончо и пополз вслед за всеми нагами. Двадцать семь змеиных голов – это были не все, кого удалось собрать Каширу и его товарищам. Невольно сев наземь, палач без кнута ошарашенно провожал разноцветную процессию удивлёнными глазами. Когда же они скрылись за углом улицы, он бросился в дом – за ружьём. Он пообещал себе в уме, что застрелит любого незнакомого нага, что хоть на двадцать футов подползёт к его имению. И если Пульвис вернётся – его тоже.
Основная масса «Мирного протеста» – именно так Кашир называл нагов, которых собрал вместе – уже пребывала на площадь. Обычно в центре города, у ратуши, где стоят самые благородные дома с богатыми жильцами и дорогими интерьерами, нельзя было ни днём, ни ночью увидеть какого-нибудь грязного нага. Эту и вчерашнюю даты по праву можно было назвать историческими. Люди в шоке смотрели на собирающихся змей, которых было ещё больше чем в первый раз. На счастье горожан, у мэрии уже успела собраться двойная шеренга местной гвардии. Выпятив вперёд грудь под толстыми мундирами, они не подпускали маёвку и к крыльцу здания. Смотря на их одежды, усыпанные большими пуговицами, ровные воротнички и поблёскивающие начищенные Винчестеры, Кашир знал, что этот инструмент устрашения мог пошатнуть рвение Протеста, ведь наги знали о карательных операциях в провинции, – но это был Эвальгарий, это был один из крупнейших городов империи. В центре города никто не начнёт жестокую мясорубку, и в этом было их преимущество.
В сопровождении отца лингус, его дочерей и нескольких фермеров, включая Пульвиса, он вошёл в толпу. Многие из нагов стали узнавать Кашира и одобрительно шипеть. Если до этого кто-то неуверенно мялся на месте и пугливо смотрел на гвардию, то теперь настроение толпы поднялось. Самые наглые впереди, получив весть о его прибытии, стали надвигаться на людей. Гвардейцы не сходили с места, а если их трогали, только машинно поднимали оружие, отпугивая змей. Кашир попросил у кого-то флягу и промочил горло. Выползая к первым рядам, он стал громко вещать:
– Мы наги! Мы тож~же ж~живые! Давайте, братья, покаж~жем им это. У нас~с с~столько ж~же прав, с~сколько и у людей. С~справедливую ж~жизнь нагам!
Толпа качнулась. Невидимая волна окатила каждый разум и десятки ртов, вторя пастуху, выкрикнули:
– С~справедливую ж~жизнь нагам! С~справедливую ж~жизнь нагам!
Скандирование подхватывали на каждом повторе новые лица. Вскоре этот протяжный гул был слышен не только на площади, но и в соседних кварталах, привлекая внимание горожан. Наги поднимали кто что имел: вилы, шляпы, молотки, грязные тряпки, натянутые на палки. Для них это было так ново и вместе с тем приятно. Они начинали чувствовать свободу, и её вкус оказывался так сладок. «Это малая час~сть, но вс~скоре она с~станет куда больш~ше, – думал Кашир. – Мы покаж~жем с~себя вс~сей с~стране.» Эти года не прошли зря. Некогда неизвестный пастух, разнося весть о невольном пленении змеиного народа, смог найти отклик во множестве сердец. И при виде этой массы, повторяющей за ним, он начинал верить в возможность что-то изменить.
Года четыре назад его деятельность ограничивалась просвещением единиц в грязных деревенских подвалах. Тогда мало кто его слушал. Многие посылали незнакомца подальше, другие непонимающе хлопали глазами, третьи молча уползали, боясь за себя и свою семью. Само путешествие по Кодиматрису тоже не давалось ему легко. Его не везде пускали. К беспризорному нагу не переставали приставать уличная шпана и просто разбойники. А он, несмотря на сопротивление, продолжал двигаться вперёд без оглядки. Один раз его лишили коня, с которым он столько лет провёл на ранчо, – Кашир теперь и не знал, жив ли его старый друг. Благо, его верный пёс, Мартин, множество раз спасал пастуху жизнь. Сам же Кашир отличался ярким пацифизмом, что не позволяло избегать множества проблем. На лице у него ещё можно было найти шрамы старых драк, видя которые в зеркало, он каждый раз напоминал себе, чего стоит свобода. Он был готов лечь под палку, оказаться в петле – хотел, чтобы каждый наг был готов к тому же – чтобы добиться свободы для остальных. Знания, что Кашир почерпнул из книг, которые смог получить, помогали его авторитету и мудрости. Так он стал оказывать на собратьев большее влияние. Некоторые стали прислушиваться, а те несчастные, жившие в страдании и бедности, готовые со дня на день самостоятельно покинуть этот мир, расправляли плечи и направлялись вслед за Каширом. Он долго шёл к тому, что ныне происходило на площади. Не сдерживаясь, он улыбался. Он глядел в круглое окно средней башни трёхзубчатой ратуши и беззвучно спрашивал мэра, который наверняка смотрел оттуда: «Вы видите? Мы не безмозглые ж~животные – мы не рабы.»
Толпа скандировала дальше. Срывая голос, пастух тоже подбадривающе кричал «С~справедливую ж~жизнь нагам!» и тряс кулаками над головой. Люди, собирающиеся по краям центральной площади, любопытно переговаривались меж собой, по большей части неодобрительно смотря на змеиную толпу. Всё новое всегда встречает сопротивление закостенелых мыслей – Кашир это знал. Но он также знал, что рано или поздно «новое» становится частью привычного. Он хотел, чтобы свобода, равная для всех, точно так же засела твёрдым стержнем в людских головах. Догадки о том, что на это потребуются ещё больше лет, чем он уже потратил, не покидали его. Однако теперь, когда он достиг немалого успеха, он не мог всё бросить. Пастух считал это именно тем, чем он хочет заниматься до самой смерти. Пасти овец и курить траву? Раньше это было обыденностью, которая в настоящий момент приобрела скучные серые краски. «Не почувс~ствуеш~шь ж~жаж~жду, пока не поднесёш~шь пус~стой с~стакан к губам», – вот так он описывал то, что было с его былой жизнью и жизнью любого порабощённого с рождения нага, слепо плывущего по течению. Он вёл их, чтобы не просто противостоять потоку – чтобы вырыть новые каналы и повернуть реки к светлому будущему.
Сквозь воодушевлённые крики и шипение толпы прорвался зов имени пастуха. Он не сразу его услышал, а когда обратил внимание, его за плечо уже тряс красный сангис в рваном лапсердаке.
– Грим Каш~шир, – повторил он, как учил тот всех обращаться друг к другу, – вас~с зовёт какой-то человек – граж~жданс~ский.
В секундном раздумье он посмотрел на собрата и кивнул. Выкрикнув самое громкое и радостное «c~справедливую ж~жизнь», он пополз вслед за красным через толпу. Попутно приходилось отвечать на многочисленные приветствия и похлопывания по плечу. Выбравшись наконец из змеиного столпотворения, он увидел того, на кого указывал сангис. Тонкий человек в костюме придворного лакея, насколько мог судить пастух, степенно смотрел на маёвку, не смея приближаться. На появление Кашира он почти не отреагировал, так что спрашивать пришлось ему.
– По какому вопрос~су могу помочь? – спросил наг, оказавшись лицом к лицу с лакеем.
Тот неспешно запустил руку под сюртук и протянул Каширу белый конверт, но перед тем, как отдать, сообщил:
– Я от прегрима Хенри Нотр-де-Пари. Он просил передать вам письмо.
Ухватив конверт коготками, наг спросил:
– Я его знаю? Ваш~шего прегрима?
– Что? – как будто специально не поняв его речи, переспросил лакей.
– Мы знакомы с прегримом Хенри?
– Не-ет, – лаконично отозвался человек.
Взяв-таки письмо, пастух отложил его в наплечную сумку. Он с интересом прочтёт его, но потом. Он должен был закончить дела на площади, а покидать её и весь свой народ было бы невероятным оскорблением с его стороны. Кивнув лакею, он поблагодарил того за потраченное время.
Распугивая прохожих и других коней, дорогу к главной площади ярым галопом пересёк загорелый воронной, неся с собой солдата в фуражке. Он затормозил прямо перед входом на площадь. Конь не издал ни звука, приподняв передние ноги, и ровно встал. Солдат, сведя брови, окинул улицу и саму ратушу отполированными глазами и встретился взглядом с командующим местной гвардии. Без лишних слов солдат в фуражке поднял пальцы к виску, приветствуя гвардейца и побуждая того тоже отдать честь, после чего поднял руку в перчатке повыше. Командующий тоже поднял руку. Пальцы солдата стали поочерёдно загибаться, сжимая ладонь в кулак. Когда этот кулак резко сдвинулся и рассёк воздух, гвардеец махнул, гаркнув своим:
– Команда!
Не многие успели это заметить. А кто успел, тот не понял. А кто понял, тот оказался слишком медлителен. Гвардейцы у ратуши и на высоких ступенях после приказа, словно части какого-то сложного механизма, синхронно подняли руки, предварительно возложив в них винтовки. Этого Кашир не мог видеть, будучи развёрнутым спиной к ратуши. Солдат в фуражке дёрнул коня за узду и скрылся в переулке. Сорок пять дул приняли горизонтальное положение. Сорок пять оружейных скоб щёлкнули, досылая патроны. Кто-то из нагов крикнул поверх всеобщего скандирования: «Убийцы!» и после всё замерло. Люди вжали головы в воротники и шарфы, направив свой поспешный шаг прочь с площади. Сорок пять пальцев без промедлений надавили на спусковые крючки. В дневной прохладе с оглушительным треском рванул порох. В следующих звуках больше не было синхронности, – беспорядочная очередь ударила разветвлённой грозой. Нечто застучало по камням мостовой. Оглушённые громом первые ряды упали на нагов сзади. В плоть под чешуёй вгрызся свинец. Тела рвались под металлическим градом. Не наги – дырявое мясо завалило площадь. Но этого было недостаточно. Вслед за следующими щелчками затворов снова вспыхнула гроза. Полные свободы глаза тухли. Боль отражалась по всему телу, но не мгновенная – пронзая нагов, пули оставляли их умирать на холодных камнях. Болезненное шипение меркло перед продолжающейся канонадой. Теперь винтовки хлопали прицельно. Тот, кто побежал прочь, тут же был застрелен. Тот, кто с поднятыми вилами побежал навстречу врагу, был забит прикладом и сапогом. Воздух наполнился смрадом. Поднявшийся над площадью дым сверху выглядел жёлтым – как кровь, разливавшаяся по земле. Гвардейцы с холодными лицами двигали Винчестеры от одного к другому. Гром утих, но окна ближайших домов всё ещё сотрясали одиночные выстрелы.
Крылья оборваны, лапы сломаны. Сбитое дыхание и ноющий бок он не замечал. В голове стоял гул, но не от эха выстрелов. Лапа буквально царапала чешую, ожесточённо схватившись за голову. «Нет… Нет… – вера в свои слова умерла, как и несколько десятков нагов за спиной. – Только не это, пож~жалуйс~ста. Как они могли… в городе! Я… я идиот!» Кашир согнулся в три погибели и ударил лбом по земле. Выстрелы продолжались и его пальцы нервно тряслись сильнее с каждым хлопком. Он не хотел оглядываться. Он уже видел, как муж, обнявший жену, упал с ней в лужу крови. Видел, как юному хербасу разорвало череп, мгновенно убив. Видел, как его собрат, ещё живой, сидел на коленях и с пустотой в глазах ковырял две дыры в животе. Слышал, как кричали нагайны, что успели увидеть смерти своих родных и друзей. Он больше не мог выдерживать. Желудок взревел, и пастуха вывернуло наизнанку. Дорогу окатило вонючее нечто.
Прижавшись к стене, рядом сжимал зубы лакей. Он уже не выглядел таким ровным и безукоризненным. Сюртук на левом плече заимел широкую дыру, рану под которой человек теперь крепко зажал рукой. И даже несмотря на столь неожиданный и изрядный случай, он не позволял ни единому ругательству сорваться с языка. Часто облизывая губы, он терпеливо переносил боль. Краем глаза глянув на нага, он ничего не сказал.
После того, как желудок опустел, Кашир поднял голову и раскрыл рот. Из него вырвался первый в его жизни несчастный и виноватый крик. Переборов безысходность на лице, он приподнялся на хвосте и посмотрел за поворот, что вёл прямиком на площадь. Его чуткий нюх уже чувствовал исходящий оттуда запах смерти. Тут он стал взволнованно оглядываться, – он не видел своего пса.
– Мартин! – позвал он, но результата это, конечно, не принесло.
Он не мог вернуться за ним, однако страх за жизнь верного друга пробирал до кончика хвоста. Каширу оставалось верить, что Мартин не пострадал и в скором времени найдёт дорогу к хозяину.
– Мне надо идти, – устало сказал лакей.
Наг лишь сейчас обратил на него внимание и проводил глазами на несколько шагов в сторону, прежде чем протянуть к нему грязную лапу.
– Пос~стойте. Я долж~жен хотя бы прочес~сть.
Он на ходу вырвал из сумки конверт и одним движением открыл. Приблизив бумагу к намокшим глазам, он стал в спешке читать по две строки за раз.
«Прегриму Каширу Делмару
Я пишу вам, ибо осведомлён о ваших благородных делах в нашем городе. Я узнал совсем недавно и тут же поспешил оповестить вас. Меня зовут Хенри Нотр-де-Пари, я последний сын одноимённого барона. Моё имение находится на конце улицы Примостовой. Первым делом я должен срочно вас отговорить от сегодняшнего выступления на площади. Я знаю, что гвардия этого не одобряет, и опасаюсь за жизнь вас и ваших друзей. Это дело стоит отложить и тщательно обдумать. Во-вторых, для меня было бы большой честью принять вас у себя. Уверяю, что я абсолютно солидарен с вашими взглядами и согласен обеспечить необходимую защиту. Из-за спешки писать далее не могу и как можно быстрее посылаю к вам своего слугу Брана.
С уважением, ваш барон Хенри Нотр-де-Пари»
Подняв возбуждённое лицо на уходящего лакея, Кашир позвал его:
– Прегрим, почему ж~же вы раньш~ше не дали это пис~сьмо? Почему ж~же вы допус~стили это?
Наг мог сколько угодно винить этого человека, однако в глубине души он догадывался, что, если бы он и получил это письмо раньше, всё равно бы отправился на площадь и не послушал бы незнакомого графа. Ответственность за произошедшее целиком и полностью лежала на нём. Это его неокупаемый грех.
Бран – как выяснилось из письма – лениво развернулся и снисходительно оценил испуганные и жалостливые глаза змея.
– Я пришёл так быстро, как мог, и дела ваши меня не касаются.
И он продолжил идти дальше, шевеля пальцами раненной руки, похоже, для проверки степени ранения. Пастух обескураженно уронил руки и уставился в землю. Если он продолжит стоять, найдут и его, и гвардейская пуля не оставит ему шансов на спасение остального своего народа. Собрав треснувшую волю в кулак, он оттолкнулся хвостом и пустился за лакеем.
– Вы мож~жте отвес~сти меня к ваш~шему гос~сподину прямо с~сейчас~с? – спросил он, оказавшись наравне с уходящим.
Тот ничего не сказал, но и не стал протестовать сопровождению. Кровь из его плеча почти прекратила течь, – рана была неглубокая, от рикошета. Но боль всё ещё мучила Брана, как и подозрительные взгляды со стороны прохожих. Наг напялил на голову свою широкополую шляпу, из-под которой оглядывал улицу в надежде увидеть выживших нагов. Он бы вернулся на площадь и поднял бы раненых. Он был готов упасть в пол и извиниться лично перед каждым и живым, и мёртвым. Но борьба сердца и разума внутри Кашира кончалась временным превалированием рационального, – сейчас он отступит и позже вернётся. Вернётся, не чтобы отомстить, а чтобы продолжить то, что задумал. Даже горячий свинец не отговорит его от того, что выше боли. Змеи рождены ползать по земле, однако кто запрещает им строгать крылья для себя? Пока Вуивр дремлет в центре земли, его дети будут покорять небеса. Разве их Бог хотел бы, чтобы наги были лишены свободы? «Когда ты очнёш~шьс~ся от с~столетнего с~сна, – мысленно обращался Кашир к Вуивру, – тебе не придётс~ся ж~жалеть с~свой народ, – мы уж~же будем летать.»
Их поход по улицам проходил в напряжённом молчании. Пастух не думал, что Бран хотел бы говорить с ним. Этот человек не был ни в чём виновен и получил пулю, которая, может, предназначалась Каширу. Наверное, он был зол на нага. Зато, вероятно, теперь он увидит, что эта борьба касается и простых людей, а не только крепостных нагов.
– Извините, – сказал тому Кашир. – Мне ж~жаль, ш~што в вас~с попали.
– Ага, – без лишних красок отозвался Бран, не замедляя шаг.
Так как лакей всё ещё не вызвал какой-нибудь транспорт, продолжая идти по улице пешком, Кашир мог предположить, что дом Нотр-де-Пари находится где-то совсем близко. Он не имел представления, где находится Примостовая улица. Проведя всю жизнь на ранчо, он с трудом привыкал к делению городов на улицы, кварталы и ещё множество непонятных географических единиц. Ему было страшно и думать о таких масштабах, когда года два назад он мог часами восторгаться одним простым домом в три этажа. Он щупал плотно сложенные стены, поднимался наверх и, задерживая дыхание, смотрел вниз из последнего окна, испытывая ребяческий восторг. В Эвальгарии такие дома были с каждой стороны, и Каширу было даже жалко, что он успел привыкнуть к ним и больше не восторгался, как раньше.
Они начали пересекать дорогу. Виляя в потоке, терпя случайные и нет удары по хвосту, молча снося ругательства, Кашир старался не отставать от Брана, который непоколебимо двигался вперёд. Оказавшись на тротуаре, наг облегчённо выдохнул, – тело осталось целым… «В отличие от нагов с площ~щади», – снова всплыли мрачные мысли. Кашир пошатнулся и еле-еле набрёл глазами на Брана. Лакей чёрным пятном маячил близко, но как будто так далеко. Выдавив из себя хриплое и не совсем внятное «пос~стой», Кашир стал нагонять его. Когда он наконец снова оказался рядом с человеком, тот встал у металлической калитки и указал на дом:
– Здесь живёт прегрим Нотр-де-Пари.
Для баронского имения дом был не очень высок, зато достаточно длинн. Бурые доски обхватывали его с низа до выпирающего козырька крыши. Вытянутые окна были зашторены, но не до конца, – в просветах можно было увидеть края стульев, столов, выглядящих жутко в полутьме помещения. Дорожка до крыльца была очищена от снега так, как будто это сделали номинально, без конкретной цели привести в порядок. Лакей проводил Кашира до двери и сразу отворил ту. Только оказавшись в доме, Кашир понял, как он замёрз за всё это время, что не чувствовал от нахлынувшего волнения и страха. Он отказался снимать пальто и, ожидая Брана, стал осматривать висящие при входе одеяния, по-видимому, барона. Одежды сплошь в чёрных цветах и целая коллекция картузов. У корзины для зонтов стояла толстая уличная трость.
– Туда, – показал лакей на комнату слева, когда переобулся и прошёл внутрь.
Прижимая раненую руку, он скрылся в коридоре, и Кашир вынужденно последовал указанию. Это была гостиная, насколько мог судить наг, ведь он ни разу не был в дворянских домах. Старый диван смотрел на стену с холодным камином и несколькими картинами над ним. На одном подлокотнике лежал серебряный колокольчик. Неловко оглядываясь, Кашир заполз внутрь и замер посреди комнаты, побоявшись забросить хвост на диван. Пока он ждал, взгляд привлекли те самые небольшие полотна. Редко ему доводилось видеть в книгах какие-либо иллюстрации, а целые картины тем более. На первой был изображён ночной – или так показалось из-за недостатка света – переулок и силуэт джентльмена в котелке. Пастуху было трудно судить о содержании. Он скорее просто испытывал любопытство и хотел забить чем-то голову. Справа от картины с переулком висела другая, на которой был портрет господина, закрывшего лицо маской. Её белый материал, как нарисовал художник, сильно отражал свет, отчего в щёлках на лице совершенно нельзя было разглядеть глаза. А прежде, чем изучить третью картину, на которой можно было заметить двух людей – один в треуголке, другой в доспехах – Кашир отвлёкся на звуки с другой стороны дома. Говорили лакей Бран и ещё кто-то. Не заметив здесь других слуг, Кашир решил, что второй это и есть барон Нотр-де-Пари.
– …сказали, там и произошло. Вот и всё.
– Господи… – голос у барона был хриплым и искусственно старым. Говоря согласные, он неестественно напрягался и повышал тональность. – Он-то не пострадал?
– Если вы о нём только… Нет. Он там. Я привёл.
– Перевяжи свою рану, Бран. Я завтра тебя освобожу.
На этом услышанная Каширом часть разговора кончилась. Он слышал, как тихо скрипнуло дерево и что-то прочное стукнуло об пол. Мягкие и неспешные шаги заскользили по коридору, сопровождаемые поступью трости. Сначала, в дверном проёме показалась широкая тень. За ней внутрь вошёл человек. Барон и дома носил всё чёрное. И сама его кожа отличалась смуглым оттенком, когда волос практически не было. Посмотрев на лицо барона, наг крайне удивился. Это было естественно, ведь кожа на том было болезненно вздута, вены выпирали наружу, грубой паутинкой пересекая волдыри. Лицо было непропорционально перекошено – так, что левого глаза словно и не было под потолстевшей надбровной мышцей. Из-за увечий лица было невозможно понять настроение человека. Так же больна, видимо, была шея, скрытая под тёмным шарфом. Пухлые изогнутые губы раскрылись, и барон заговорил.
– Вы прегрим Кашир Делмар? – голос имел всё ту же нездоровую охриплость.
Вспомнив о манерах, пастух перестал так внимательно осматривать больное лицо, опустил глаза на широкую фигуру человека и ответил:
– Доброго дня. Да, это я. Но попрош~шу не называть меня «Делмар», – это не моя фамилия.
– Ну-да, ну-да, – с пониманием пробормотал барон, подходя ближе к гостю. – Меня, как вы уже знаете, зовут Хенри Нотр-де-Пари, – ему было сложно выговорить даже свою собственную фамилию.
Он протянул нагу руку, свободную от трости – она была костлявой и жилистой, и рукопожатие её не отличалось силой. Осматривая барона, который, постоянно пригибаясь, оказался на голову ниже его, пастух не мог даже сказать, сколько человеку лет. Тридцать или все пятьдесят?
– Очень рад встрече, – закивал Хенри. – Садитесь же!
Грузно опираясь на трость, он сам прошёл к дивану и облегчённо опустился. То же сделал и Кашир. Барону, как видно, было трудно поворачивать к собеседнику голову, потому он говорил, смотря «единственным» глазом в одну точку.
– Бран… Бран мне рассказал. Мне жаль, очень жаль. Это горе. Сколько погибло?
Кашир сглотнул. Смазанные, но от этого не менее страшные, картины встали перед глазами. Уши вспомнили хлопки винтовок и беспрерывный звон после. Голова Кашира не выдержала и упала. Он успел только поймать её руками и закрыть глаза.
– Там… было много ж~женщ~щин, юных нагов и вс~се эти рабочие, – сокрушённо произнёс он. – Я знал с~столько из них.
– И ничего не смогли сделать, – вздохнул барон. – Мне стоило раньше узнать обо всём и сообщить. Простите, прегрим Кашир.
– Не зовите… Нет, – виновато ответил наг. – Даж~же ваш~ше сообщ~щение не помогло бы. Это я… не подумал, – собравшись с духом, он выпрямился и серьёзно посмотрел на Хенри. – Так с~скаж~жите, зачем вы помогаете?
– Хорошо, что вы это спросили. Я правда вижу эту несправедливость. К вам так относятся только из-за вида, но души нага, человека – они же… похожи. Согласны? А любого надо судить по душе. Вы, конечно же, заметили это, – он поднял руку, и худой палец показал на лицо барона. – Не надо меня жалеть. Такой я родился. И не мне ли вас понимать.
«Да-а, это имеет с~смыс~сл, – отметил про себя наг. – Обратил бы он на нас~с внимание, не родис~сь таким?» Хенри тем временем продолжал.
– Это человеческая злость. Надо найти повод для злости. Вот и находят самый поверхностный. Не будем дальше об этом. Я же хочу помочь вашей… хочу, чтобы общество приняло вас такими, какие вы есть. Этой стране нужен мир.
Умолкнув, Нотр-де-Пари потянул руку к колокольчику на подлокотнике и потряс его. На звон незамедлительно отозвался лакей и через несколько секунд уже встал в дверях.
– Бран, – глухо позвал барон, будто не увидев того, – принеси воды. И зажги камин – гостю холодно. Бран?
– Да, прегрим.
Он ушёл, а Хенри снова заговорил, чуть медленее, чем раньше.
– Я наследник Нотр-де… де-Пари, – отец моего отца основал фабрику по шитью. Но его внук, – в голосе барона, казалось, послышался смешок, – почти всё потерял, не считая какого-то там наследства. Да и жить мне вряд ли много придётся. Я хочу хоть что-то в этой жизни сделать.
В комнату вошёл Бран, подал графу стаканчик, после чего склонился над камином. Совсем скоро древесина вспыхнула, по гостиной стало разливаться приятное тепло. Свет от огня вернул помещению яркие краски. Внимание Кашира опять привлекли картины на стене напротив.
– Я благодарен вам, – ответил наг, смотря в сторону. – Но ш~што именно вы хотите с~сделать для нас~с?
– Я хочу сделать всё, что в моих силах. Убежище, материальная поддержка, – говорил Хенри, попивая воду. – Пусть я не слишком богат, но мой вклад, надеюсь, будет полезен.
Пастух наконец в полной мере смог изучить третью картину. Человек в мундире и треуголке возлагал в руки другого в доспехах длинный меч, с которого уже капала кровь, пачкая руки последнему. Лица изображённых скрывались в тени самим художником, но позы обоих были и так достаточно выразительны.
– Так что вы скажете, прегрим Кашир? – спросил Нотр-де-Пари, сделав полуоборот головой.
– Извините, мне надо выйти.
Кашир внезапно поднялся и пополз к двери. За спиной он услышал только недоумённое «конечно». Он сам не знал, что происходит. Организм срочно требовал свежий воздух. Большую часть разговора он сидел, как убитый. Входная дверь свободно открылась, выпустив нага наружу. Он остановился на крыльце, – хвост кольцом лёг на ступени. Тяжело дыша, пастух стал шарить по карманам пальто. «Уж~жас~сно! И почему я так с~спокоен? Они вс~се… которых я не долж~жен забывать!» Он наконец нашёл, что искал. Помятая самокрутка оказалась меж сомкнутых зубов. Со второй спички ему удалось её поджечь. Травяные испарения просочились внутрь и начали аккуратно снимать напряжение. Проведя всю жизнь в спокойствии, до последнего времени Кашир не мог в полной мере оценить эффект дурманящей травы и всю цену мирной жизни. Припав к дверному косяку, он на несколько минут забылся, раскуривая пахучую самокрутку.
Когда-то это его не беспокоило. Самой большой печалью в жизни мог стать некстати начавшийся дождь или чрезмерно знойные дни. И эти проблемы проходили сами собой, независимо от Кашира. Созидание родного поля могло радовать его каждый день. Ребячество сына дарило ностальгию по такому же беззаботному детству. Встречи с женой по вечерам напоминали о любви в его жизни, о том, что кому-то он всё-таки важен. Мартин… Кашир не мог думать, что тот пострадал. Безусловно, сейчас опасно гулять по улицам возле площади, но ему поскорее надо было найти пса. И других своих собратьев. Когда-то он о таком и в книжках не читал. Происходящее сейчас слабо напоминало даже «Стальной колпак», который он дочитал несколько лет назад. А вот слова человека в кепи, Эрика, приобретали новые смыслы. Тогда, прежде чем уйти насовсем, он сказал пастуху: «Какая бы ни была причина – не стой».
Оклик нага по имени вернул его из воспоминаний. Он поднял голову и открыл глаза, посмотрев на дорогу перед забором имения Нотр-де-Пари. За прутьями на него смотрели разноцветные лица, объединённые ужасом, замершим в глазах. Четыре прекрасно знакомые ему головы. Среди них одна из сестёр лунгис и хербас – тот самый, который звал его к лакею на площади. Он-то сейчас и обращался к пастуху. С языка Кашира сорвалось радостное шипение. Он метнулся к калитке. Хербас посмотрел на того глазами с отражением затоптанной надеждой.
– Каш~шир, – оторопело спрашивал он, – ш~што проис~сходит?
Глава VI
Королевство Нортфорт, княжество Розовое, Метаграфический институт им. Озагона, 1445 год, начало Веторя.
Утренняя походка Оливера не отличалась грациозностью, присущей ему каждый раз по приезде сюда. День был учебный, – все ученики были в своих аудиториях, согласно расписанию. Во всём здании стояла завидная тишина. Утомлённым недавним окончанием сна профессорам, что успели только навести марафет и дойти до рабочего места, не хватало сил на повышенный тон или строгую ругань. Во дворе остался только старый памятник. Канон всё так же смотрел в поля, как будто что-то видел сквозь южную стену Института. Распрощавшись с бычком дорогой сигареты «WW», Оливер двинулся к главному зданию. На его лице, чистом после бритвы, с мешками под глазами, словно от недельного недосыпа, как ни странно, не было усталости. Держа выражение по струнке, он поглядывал на окна верхнего этажа. Отринув всякие формальности, он положил руки в карманы костюма. Ещё у ворот он одарил сторожей таким взглядом, что те сразу почувствовали неловкость, а Оливер только повеселел в душе.
Лестница подняла его прямиком на четвёртый этаж – самый пустой на данный момент, если не брать во внимание присутствие здесь дежурного у самых перил. Он только подозрительно посмотрел на метамастера и, убедившись в том, кто это, вернул свой взгляд в пустоту. Развязным шагом Оливер двинулся по коридору. Впереди белели двойные двери того самого кабинета. За всю жизнь всего три раза удалось ему побывать в этом помещении: только самый первый он мог бы назвать хоть сколько-нибудь приятным. Пятьдесят футов по прямой. Он поглядывал вниз, на ноги, и ему казалось, что, чем ближе становились двери, тем сильнее его походка замедлялась. Вроде бы рано утром он успокоил и нервы, и мысли. В уме он уже не боялся этого кабинета, но подсознание запомнило весь тот букет чувств, который дарил ему каждый визит. Стоя у самых дверей, Оливер медлил. Оглянувшись через плечо, он сразу заметил прикованный к нему взгляд дежурного. Оливер играючи улыбнулся ему и поскорее отвернулся. Руки машинально покинули карманы и поправили лацканы немолодого костюма. Затем они поднялись к волосам, чтобы пригладить, но те уже были так коротки, что того и не требовалось. Прогнав с лица всякую дерзость и мрачность, он взялся за позолоченную ручку и вошёл.
Это была приёмная, сегодня без секретаря. По обеим сторонам широкого помещения окна: одно – во внутренний двор, другое – во внешний мир. Отсюда можно было видеть сразу обе стороны, что очень нравилось Оливеру, правда до сего момента возможности полюбоваться этим видом особо не было. Учитывая положение солнца и отсутствие искусственных источников света, приёмная пребывала в полутьме. Однако это не мешало разглядеть чернеющий на фоне окна силуэт. Широкие плечи, окутанные профессорской мантией, ровная линия соломенных волос и сцепленные за спиной в твёрдом жесте руки говорили о том, что это совсем не директор. Закрыв за собой дверь, Оливер, пока стоявший не видел, усмехнулся ему в затылок и поздоровался:
– Доброго дня.
Человек промолчал. Оливер пока осмотрел помещение, которое в принципе не изменилось за последние четыре года. Выбрав одно из трёх кресел, расположенных лицом к внутренним окнам, он ловко уселся. Вопреки правилам хорошего тона, левая нога легла на правую, и Оливер снова подал голос.
– Всё ещё злишься? Обиделся.
Плечи под мантией устало поднялись, опустились, и профессор басисто отозвался.
– Почему ты вообще ещё смеешь здесь появляться?
Хоть тот и не видел, Оливер многозначительно развёл руки.
– Звания профессора лишили, но это не значит, что я не работаю на Институт.
– У них странное представление о справедливом наказании, – хмуро сказал профессор.
– А его кровь на твоих руках – достаточное наказание, Жюль? – проницательно спросил Оливер, приподняв подбородок.
Резкий разворот головы всколыхнул соломенные волосы. В косых лучах света круглые очки ярко блеснули, бросая на стены солнечных зайчиков. Нельзя было сказать, что его лицо что-нибудь выразило, ибо на нём всегда было подобное выражение – злое и непримиримое. Но в глазах… в глазах Оливер видел всё. Синие и неприступные, они бросали вызов всякому, кто попытается притронуться к душе их хозяина. Жюль Вастур был величайшим из метамастеров современности, и мало кто осмеливался заговорить с ним даже на самую общую тему. Однако Оливер знал, кто он такой. И с некоторых пор ненавидел – в большей степени не Жюля, а своё знание.
Разомкнув руки, профессор указал Оливеру пальцем прямо в грудь, будто пытаясь пробить тому сердце.
– Не будь твоего неповиновения, Люк был бы жив.
– Не будь твоей упёртости, он тоже был бы жив, – язвительно отозвался он.
– Это называется «следовать приказам», – отчеканил Жюль. – Но тебе уже поздно признавать такие вещи.
– Тут согласен, – Оливер расплылся в безрадостной улыбке. – У меня и свои мозги имеются.
Ещё больше нахмурив брови, Вастур вернулся в прежнюю позу и попытался взять в руки хотя бы свой тон.
– Чего ты этим добиваешься? В профессиональной деятельности не существует ссор.
«А в твой жизни не существует ничего, кроме профессиональной деятельности», – парировал про себя Оливер. Поглядев в сторону дверей, ведущих непосредственно в кабинет, он ответил на вопрос другим вопросом:
– Разве я чего-то добиваюсь?
– Что тогда ты здесь забыл? – отрывисто произнёс профессор.
– Вопрос не моего ума. Вероятно, по тому же делу.
– По нему что-то ещё известно? – строго спросил Жюль, посмотрев на Оливера поверх очков.
– Я без малейшего понятия.
Оливер отвернулся в тот момент, когда его правый глаз чуть дёрнулся, натягивая кожу на лице. Он надеялся, что Вастур не видел это – его непроизвольный жест тяжёлых раздумий. Метаписец умолк ненадолго, а потом снова приподнял голову.
– Он не пришёл? – кивнул он на двери.
– Для нас – нет.
В приёмной повисло молчание. Оливер, опустивший глаза в пол, чувствовал, как сквозь округлые линзы его буравит недобрый взгляд. Два бешеных пса в одной конуре – преддверие безрассудной драки. Сколько бы они ещё могли выдерживать – минуту, две? То самое адреналиновое ощущение, приходящее в каждом бою, с каждой пулей, проносящейся мимо головы, зажурчало в груди, заставляя ноги нервно подрагивать. Барабанная дробь, которая грозилась окончится оглушительным гонгом.
Из глубин кабинета раздались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, и наружу выглянул человек с козлиной бородкой. Его учёные глаза посмотрели на одного, на другого, и директор наконец-то вышел. Из-за порога на пушистый ковёр встала трость из лёгкого металла с камнем авантюрина на набалдашнике. Морщинистое лицо мужчины давало ему не больше пятидесяти. Видно, будучи чувствительным к холоду, он не снимал длинное пальто. Но даже оно не могло скрыть крепкую, хоть и низкорослую, фигуру человека. Положив обе руки на трость, он выпрямился и задумчиво произнёс:
– Добрые люди вроде, а кричат, как погорелые.
Оливер наскоро поднялся с кресла и возложил правую руку на противоположное своё плечо, чтобы поклониться. Вастур сделал то же. «Вот и разрешилось, – мысленно вздохнул Оливер, поигрывая в своей голове картами, что были на руках. – И что же он скажет? Что знает? Интересное дело…» Уилбер Армотон был человеком, который не заслужил уважение статусом, а наоборот – статус уважением. Не считая того, что он был чуть ли не самым долгоживущим армейским метаписцем, он отличался великой мудростью. И даже авторитет Жюля мерк при появлении этого человека.
Тот пожевал губами воздух, будто что-то вспоминая, и махнул тростью, давая метаписцам волю. Когда те выпрямились, директор внимательнее всмотрелся в их лица.
– Метамастер Оливер Чинис, профессор Жюль Вастур, – своеобразно поздоровался он.
– Здравия и процветания, господин Армотон! – ровным голосом гаркнул последний.
Неодобрительно зыркнув на него, Оливер тоже пожелал «здравия и процветания» и в ожидании посмотрел на лысину Уилбера. «Время старику не подвластно, – подметил он. – А раньше казался таким монолитным… Кого время убивает, а кого закаляет.» Директор же тем временем развернулся, возвращаясь в кабинет, и на ходу пригласил мастеров:
– И вы идите. Дверь закройте.
Жюль поднял прямую ногу, но Чинис уже обогнал того и первым оказался в просторном кабинете. Внутри можно было почувствовать только запах бумаги, хотя все документы и немногочисленные книги были деликатно расфасованы по ящикам соснового стола. Снаружи на нём было лишь самое необходимое: ровная стопка чистой бумаги, закрытая чернильница и перо, тихие стоячие часы, отсчитывающие уже шестой час, полупустой стакан и рядом графин с прозрачной водой. Для Уилбера во главе стола, оставляя за спиной окно в раме из белого дерева, находилось кресло с как будто новой обивкой, куда он и сел. Два стула, казалось, специально приготовленные для гостей, ожидали метамастеров по обе руки перед директором. Сев, Оливер успел ещё раз окинуть взглядом стену справа, к которой был приставлен любопытный комод, – со множеством замочных скважин. На самом комоде стоял жёлтоватый глобус, развёрнутый известной стороной. По поверхности тянулись чёрные контуры Риверланда. Материк был также располосован границей Кодиматриса и Нортфорта, который уже, в свою очередь, делил свою территорию между двадцатью княжествами. За глобусом же, на стене висела картина. Безусловно, Уилбер Армотон был единственным во всём Институте, кому было позволено иметь у себя подобное произведение искусства. Хотя Оливер не замечал за Армотоном религиозности, сюжет картины явно отсылал к Веруму. На полотне, больше чем наполовину заполненным голубыми красками неба, изображался высокий мужчина в одной тряпке, спускающейся от поясницы до пят. Он театрально возносил руку к небу, снимая с него звёздный свет. Из-за краёв рамки к мужчине возносили бледные руки, из чего было понятно, что внизу смертные, а он – один из титанов, которые играли в мифологии Верума не последнюю роль. Любовь Уилбера к таким вещам Оливера не интересовала. Он и в художественном искусстве-то разбирался несильно. И понятно – почему. Всю сознательную жизнь для него существовало только одно ремесло.
Уилбер тем временем неспешно поднял стакан и промочил горло. Директор на удивление многих никогда не курил и не притрагивался к алкоголю. Возможно, в этом и был секрет его долголетия? Однако что все точно знали, так это мнение Уилбера о жизни – для него целью была не её долгота, а её продуктивность. И, видимо, Армотон до сих пор обладал неиссякаемыми амбициями. Поставив стакан, директор заговорил, ведя свою речь без пауз, запинок или раздумий. В эти моменты его нельзя было перебить, невозможно было отвлечься от потока мыслей, излагаемых им.
– Вы могли догадаться – речь идёт об операции пятилетней давности. Я не собираюсь поднимать судебные дела или что-то ещё. Меня, господа, волнует не то, что прошло, а то, что будет. Пусть мы вас в принципе не трогали после того инцидента, на то были причины. Вы знаете, я, если уж говорю, ничего скрывать не намерен. Велось независимое расследование, которое не включало в себя никого, кто был связан с операцией. Покажется недоверием? Так и есть. В таком важном вопросе риску нет места. Ещё в самом начале мы выяснили, что информатор был подставной. Ловушка Мартириса, – наконец остановив язык, он дал метамастерам время проанализировать услышанное.
Оливер показательно всколыхнул брови, словно говоря тем самым: «А я так и знал». Но в голове к нему пристала другая мысль. Больше всего его взволновали слова о независимом расследовании. Страха по этому поводу на лице не было. А что думал или куда смотрел Уилбер, узнать было трудно, – светящее в окно за его спиной солнце оставляло лицо старика в тени, протягивая его тень через стол и ковёр, заставляя гостей опускать глаза пониже.
– И откуда же вы это знаете? – Чинис закрылся от солнца рукой и взглянул в маленькие глаза старика.
– Мы провели ещё одну встречу. Кончилась она кровопролитно. И знаем мы это только потому, что послали туда писца, – отвечая на вопросительность в глазах Оливера, он продолжил. – Это выпускник Лирой Браун. На самом деле, выжил-то он чудом, – тихо усмехнулся Уилбер, – зато донёс важную информацию. Что такое? Его сообщение подтвердило, что то, что мы видели в тридцать шестом – далеко не рукотворное.
– Постойте, – приподнял руки Оливер. – Вы хотите сказать, Кодиматис снова…
– Нет, – Армотону хватило спокойного короткого ответа, чтобы перебить мастера. – Была использована небольшая метабомба. Теперь сомнений в том, что у Кодиматриса есть метаграфические ресурсы, нет.
«Отличная новость, – злобно хмыкнул про себя Чинис. – За семь лет только это. И сколько нам ещё понадобится, чтобы применить это знание на деле?» Директор же пока продолжал свою речь.
– Теперь любая попытка проникновения с нашей стороны ожидаема. Раньше мы не боялись войны. Теперь всё может закончится ещё до начала войны. Кодиматрис получил оружие, которое уравняло и к тому же повысило его шансы на победу, – не останавливаясь, он наливал в стакан ещё воды. – Зачем же я тут вас собрал? Не только ввиду вашего исключительного мастерства. Опасно привлекать к делу ещё большее количество людей, а то, сами понимаете, чем закончится, – Оливер нетерпеливо постукивал ногой. – И ими было принято решение начать поиски здесь, в Нортфорте.
Умолкнув, Уилбер перевёл внимательный взгляд на Жюля, который только что поднял правую руку, и кивнул, разрешая говорить. Оливер тоже посмотрел на него. Отражая солнце, очки полностью скрывали взгляд профессора, делая образ того ещё более жутким. Дело было в том, что такие горящие и безэмоциональные глаза Жюль имел даже без очков. «Не человек, а машина», – говорили другие мастера между собой. В отличие от них, Оливер видел его в деле.
– Разрешите задать вопрос, – говорил Вастур. – Что мы можем найти об оружии Кодиматриса на нашей земле, чего мы не нашли и за четыре года?
Директор кивнул, как будто одобряя такой вопрос, и двинул рукой – сначала, положил в карман, затем опустил под стол. Было слышно, как щёлкнул ключ и выдвинулся ящик. Снова заговаривая, Армотон выложил стопку каких-то исписанных листков на всеобщее обозрение:
– У нас информация об утечке. Некие данные о кодиматриском оружии просочились через границу, что очень удачно для нашего дела. Говоря напрямую, когда-то в Нортфорт попал человек, имеющий отношение к оружию. И он до сих пор скрывается. Вероятно, в княжествах второго света.
– И откуда же, – сразу спросил Чинис, – у вас такие сведения? Если будет так же, как с информатором…
– Информация то-очная, – не оставляя надежды на другие объяснения, отрезал Уилбер.
Веко под правым глазом дёрнулось после того, как Оливер спрятал его за рукой, притворяясь, что чешет лоб. Он сосредоточенно посмотрел на листы, которые достал директор, чтобы поскорее прочитать всё, что там было, несмотря на положение вверх ногами.
– Если возникли ещё вопросы, – никто не собирается заставлять вас переворачивать всё от Дрейфуса до Тромвиля. Человек, имеющий на руках знания подобной важности и сбежавший от страны, угрожавшей ему, не может не воспользоваться этим. И раз мы ни о чём не знали всё это время, он решил использовать знания сугубо в личных целях, не оказывая услугу ни Кодиматрису, ни Нортфорту, – всё это время читавший с листка директор оторвался и задал риторический вопрос. – И что же это значит?
– Хотите сказать, что лазутчик затерялся где-то среди властных эшелонов? – всё ещё прикрывая лицо, подал голос Оливер. – И хочет в будущем претендовать на ещё большую власть?
– Вероятно, – неоднозначно ответил Армотон.
В неприкрытом глазе метамастера зажглась радостная искра. Про себя же он подумал: «А не хочет ли верхушка таким образом провести операцию и по внешней, и по внутренней политике? Это было бы очень удобно для них. Но… Это касается меня? Есть забота поважнее». Думая так, он не прекращал слушать и вникать в слова директора. Его непрерывная речь натянулась упругой леской.
– Вам, господа метамастера, не нужно затруднять себя расследованиями. Привлечённые к делу военные уже собирают сведения о разных князьях. Просто логично предположить, что человек, имевший дело с метаоружием, и является метаписцем – метамастером. Не думаю, что у него будет много ресурсов для сопротивления. Институт бдительно контролирует все точки добычи скриптита. Ваша же задача сопровождать оперативную группу и заняться искомым субъектом при его нахождении. Вы, конечно, понимаете, что тот необходим нам живьём. Но. Отсутствие конечностей, раны торса, глаз не играют роли в способности субъекта отвечать на вопросы, – говорил он это так же быстро, без запинок, нарочито будничным тоном. – Вам придут телеграммы с распоряжением в ближайшие дни, а пока – свобода. Профессор Вастур, понятное дело, продолжает преподавание. А вот вы, Чинис, пока истинно свободны.
Ознаменовав окончания разговора, Уилбер с негромким хлопком опустил руку на листы и сгрёб их стопку в ящик. Затем и ключ щёлкнул в замке. Пока Оливер оставался сидеть, Жюль встал, поклонился и двинулся к дверям. «Какая морока, – пробормотал Оливер в мыслях, – заниматься ничем несколько недель. Точнее, работать на короля и его "великие" планы. А отказ будет для них подозрителен. Что же… Тогда стоит потратить оставшееся свободное время с пользой.» Тут Оливер заметил сверлящий, не сердитый, но чего-то ожидающий, взгляд директора. Морщины, исполосовавшие лицо, каждый раз, когда эмоции Уилбера менялись, показывали их направление. Сейчас Оливер мог только догадываться, что за выражение принял директор.
– Вас мучают какие-то сомнения, метамастер Чинис? – вкрадчиво спросил он.
– Никаких сомнений, – мотнул тот головой. – До свидания, директор.
Вылетев из кресла, он так же быстро покинул кабинет. Жюль уже бесследно исчез. Никого не было ни в гостиной, ни в коридоре. Оставшись один на один с институтской теснотой, Оливер встал у стены, стараясь что-нибудь придумать. Руки ещё мнительно щупали лицо, проверяя, не дёргается ли причинный глаз. Он всё ещё считал, что то, что он на себя взял так много, было бредом. Возможно, сейчас он слишком хорошо понимал покойного Тайвакурси и его волнения. Всё-таки он не такой особенный человек, чтобы делать особенные дела.
Внизу, возле одного из корпусов, ассистенты тужились с железными ящиками особой маркировки. Докуривая, Оливер водил глаза туда-сюда за грузчиками, проходящими мимо. Ящики клали на запряжённые повозки, перевязывая каждый новый ряд тугой бечёвкой. Когда очередной ассистент возвращался с пустыми руками, Оливер остановил его.
– Куда вы их? – спросил метамастер.
– Сказали вывести все метабомбы из Института, – с одышкой ответил ассистент. – Вокруг, – пространно показал он пальцем, – закончили установку печатей.
– А-а-а, – с пониманием протянул Оливер. – Барьер.
– Мы не знаем, чего он нам сдался. И без него как-то жили, – пожал плечами ассистент.
Оливер знал, потому промолчал. Грузчик вернулся к работе, а Чинис двинулся прочь. Каждая минута в стенах заведения стесняла его. За ним тут следили – следили за каждым в Институте. Данную истину он уяснил ещё в первые года обучения. Пока ты учишься, пока ты несмышлённый мальчик, профессора не спускают с тебя глаз. Каждый год кто-то пропадал из класса, – человек либо не делал больших успехов, либо вольно-невольно нарушал институтские правила. Но если такое происходило после третьего-четвёртого года обучения, бывший ученик не просто пропадал из класса. Его не встречала дома семья, они ещё долгие года не знали о судьбе ребёнка, и маловероятно, что правда вообще до них не доходила. Некоторых даже настигала судьба их же детей. Оливеру посчастливилось остаться в неведении того, что же с ними происходило. Однако догадаться, когда он был профессором, было нетрудно.
Нахождение на этом посту принесло ему осознание многих правд и неправд. Жестокая суть мира была как на ладони. И нередко он сам выступал в роли палача, который осуществлял эту жестокость. Ему хватало силы духа, чтобы принимать это. Хватит ли ему её, чтобы перевернуть всё? Правды же просто нет, пока ты её не установишь. Оливер знал, главное здесь – хладнокровность. Один раз он уже дал волю эмоциям и поплатился. Благо, удача подарила ему второй шанс. Пусть больше не профессор, но ещё метамастер, он имел превосходство над верхушкой Института. Пусть оно было маленькое, из любого семени может вырасти крепкий дуб. Была и другая сторона – любой дуб можно срубить. И сам дуб ничего не сделает. Ему нужен садовник и стражник.
Глава VII
Империя Кодиматрис, город-столица Грандерфил, 1445 год, Веторь.
В глазах народа отец – защитник семьи, добытчик. Ему привычно нести ответственность за проблемы внутри семьи и те, что происходят по отношению к ней снаружи. Об этом знает каждый образованный мужчина, когда решает завести потомство и вырастить новую ветвь рода. Пока его дети растут, он учит их тому же, старается обеспечить им лучшее будущее. Таков негласный закон на любой земле, в любом доме. И мало кто ему перечит, ведь этой традиции уже тысячи лет. Кто знает, что было бы с общество, если бы оно не жило по этому закону? И что делать ребёнку, которого эта традиция обошла стороной?
Когда на глазах человека разрушается аксиома семейной жизни, как ему воспринимать другие такие же «аксиомы»? Он не только сомневается в своём будущем, но и критикует про себя каждый неоспоримый факт. Хорошо это или плохо – ответа нет. Такой человек не знает понятий «хорошо», «плохо». Он всему сам присваивает цену. Мир в его глазах танцует в серых красках, представляет из себя хаос, в котором залог выживания – создание собственных правил.
Жена Гриды Карвена покинула этот мир в двадцать четыре года, через несколько дней после рождения её ребёнка. Возможно, в этом отец и винил свою дочь. Возможно, он не хотел детей. Или у него были другие причины. Или не было никакой причины, как принято в этом бесконечно хаотичном мире. Дочери оставалось принять то, что она растёт одна. Ни один из слуг семьи Карвен, которым поручили воспитание девочки, не заменил ей родителей. Детство в одиночестве заставило её поверить в то, что вся жизнь будет таковой. Приходилось привыкать, приспосабливаться. Когда человек смотрит на мир холодным взглядом, трудно обозначить в нём смысл жизни для всех. Приходиться искать свой собственный. Ещё маленькой грима Карвен поняла, что её привлекает в мире. Уцепившись за эту ниточку, она стала рисовать. Ей повезло, что талант к изобразительному искусству был с ней с рождения. С каждым годом картины из-под её кисти выходили всё красивее. Раньше всего она отказалась от той идеи, что это способ обратить на себя внимание отца, – Грида относился к творчеству в той же степени, что и к дочери. Она рисовала для себя и только. Рисуя мир, она всё также критиковала его привычные устои. Изображению подвергались любые его явления, даже те, которые люди считали омерзительными и о существовании которых предпочитали молчать. Но всё же можно было сказать, что жизнь гримы Карвен удалась. После девятнадцати она покинула родной город, это маленькое и недостойное дворянской девицы место. Пусть оно и было красиво, и подарило художнице вдохновение для множества картин, она без сожалений рассталась с ним. Не став стесняться и мелочиться, она поехала в столицу. Отец об этом не сразу узнал, да и знать не хотел. Его образ жизни богатого холостяка, как будто специально, демонстрировал отказ от собственного ребёнка. Она отвечала тем же, – ни разу не вспоминала об отце. Её кормил природный талант. Она ублажала его. Их союз привлёк внимание не только случайных знакомых, но и состоятельных господ. Очень скоро заказы портретов посыпались на художницу. Чуть более бедные поклонники тоже не отказывались взглянуть на плоды мастерства Карвен, чтобы оценить всю прелесть её картин.
После отъезда художницы, родной город, словно от стыда, сгорел до углей. Но даже среди чёрного пепелища всё ещё величаво возвышались остатки терема Карвен, как напоминание о том, что потерял покойный Пекатум. О нём она тоже мало вспоминала. Ей не было жалко даже людей, сгоревших в домах в ту ночь. Она даже не мечтала вернуться в эти земли, отдать родине почести, запечатлев на полотне. Она продолжала отдаваться таланту, становясь лучше и внешне, и внутренне. Картины только больше поражали публику, многие могли и влюбиться в очаровательную художницу. Однако подобравшись ближе, они пугались – стекло её глаз внушало непонятные чувства, граничащие со страхом, безумием и восторгом. Это были глаза не женщины и даже не человека. Выдержать их взгляд могли только картины, рождающиеся под её рукой.
Ландо подняли складную крышу, чтобы уберечь пассажира от мелкого снегопада. Наконец природа одарила Кодиматрис чистым и пушистым снегом – как в сказках, красивым и волшебным. Повозку почти не трясло. Пара лошадей ровной рысцой топтала дорогу, которая рано или поздно должна была привести ко дворцу. Волнения не было. Гордости тоже. Элиза была, как обычно, погружена в мысли и никак не воспринимала честь, которой удостаиваются единицы из государства. Она даже не удосужилась подготовить платье, – её одежды всегда отличались безукоризненной красотой и стилем. Раньше на неё смотрели подозрительно. Каждый раз облачающаяся на людях в тёмные наряды, будто на похороны, Элиза излучала зловещую и страшную ауру. Со временем к этому привыкли. Пренебрежение общими правилами нивелировалось её талантом и загадочным очарованием. Сегодня она надела длинное тонкое, относительно погоды, платье и просто накинула меховую шубку. Ей всё равно предстояло на протяжении всего пути быть в экипаже. Вместо туфель были высокие башмачки на каблуках, – подол почти скрывал этот факт, но они всё равно привлекали много внимания. Верх платья был лишён декольте и даже закрывал тонкую шею. Всё внимание могло сосредоточиться только на лице гримы Карвен. За последние года оно почти не изменилось. Несомненно, лицо было красиво, мило и бесстрастно. Слишком бледная кожа не отталкивала, а скорее придавала свою изюминку образу девушки и удачно контрастировало с тёмными, как ночь, волосами, тщательно собранными в пучок. Лишь пара аккуратных завитков свисали у ушей, которые в свою очередь украшались серебряными серёжками без камней и прочих излишеств. Вместе с ангельским лицом Элизе досталось и вечно молодое тело, – такой фигуре могли позавидовать и придворные барышни. Когда Элиза появлялась в подобном обществе, на неё всегда смотрели, как на общего конкурента. Некоторые шутили, что Бог по ошибке одарил Карвен слишком многим, потому теперь где-то на окраине страны плачет бедная уродина. Элиза же знала, что именно у этой уродины, вероятно, и находится недостающая ей душа.
Ландо подъезжало ко дворцу. Он стоял в окружении сада, что утратил приличную часть своей привлекательности с наступлением Веторя. За его деревьями – зубастые стены дворцового двора. Было странно видеть такую угрожающую архитектуру посреди столицы. Пропаганда оправдывала её демонстрацией мощи Кодиматриса. Элиза же не удостоила внешнее убранство дворца мыслями. Куда больше каменных домов её привлекали природные просторы. Даже мёртвый сад сейчас был для неё намного интереснее, чем город вокруг. Фигуры полуживых растений, их стволы неясных оттенков, ветви-руки, указывающие куда-то в небо, подобные звериным когтям, корни, вцепившиеся в землю, жаждали её руки, они были достойны стать частью её работ. Как жаль, что в данный момент она никак не могла принять их предложение. Ландо проехало сад и остановилось посреди двора. Изнутри стены дворца сохраняли величественную грандиозность. Их размеры достигали самых высоких городских зданий, но к тому же они тянулись вдоль всего сада, образовывая в центре большой и одновременно тесный квадрат пустого пространства. Окраска двух цветов снизу-вверх: медовый и васильковый – как поля и реки Кодиматриса. Белая крыша же с позолоченными украшениями, карнизами, коньками и оконными рамами, точно напоминала корону. Среди десятков окон постоянно мелькали люди. Снаружи их тоже хватало, но все они как будто не принадлежали этому месту. Здесь был только один хозяин – Его Величество император кодиматриский. К кому, если не к нему, приезжать в это великое место?
– Прегрима Карвен, прошу, – сбежавший с козел кучер, одетый не хуже какого-нибудь министра, проворно отворил перед ней дверцу и в отточенном движении протянул руку.
Руку она проигнорировала. Оглядываясь на открытые над дворцом небеса, она сошла на землю. Дорога была заранее очищена от снега, так что девушка могла не беспокоиться о платье. Её вещи были доставлены сюда ранним утром вперёд ландо и наверняка уже ждали её в одном из многочисленных помещений. Ещё один слуга, в не менее строгом платье, тут же встретил художницу. Он вежливо поздоровался, не забыв отметить погоду и блистательное одеяние Элизы, и повёл её ко дворцу. Дверь, через которую её пустили, хоть и не принадлежала главному входу, выглядела, как ворота самого дорогого загородного поместья. Главный лоск скрывался внутри здания, где блеск убранства сразу ударял в глаза, отражая мельчайшие лучи солнца слепящим огнём. Было трудно рассмотреть и часть украшенной всяческими изысками мебели. Обычный входной коридор напоминал выставочную галерею, встречая гостью не только грандиозной обстановкой, но и протяжёнными орнаментами поверх обоев. Вдоль коридора тянулись и барельефы кудрявых волн, и изображения колосовых растений, и флотилии речных судов. «Прошу», —сказав так, слуга «передал» Элизу другому человеку. Тот, гордо держа руки за спиной, повёл её дальше. Девушка молчала. В ней всё ещё не было ни капли волнения. По обычаю сердце медленно билось, не показывая никаких изменений. Коридор расширился и начались колонны. Это и правда был лабиринт. Без слуг-проводников любой гость заплутал бы здесь на часы – и быть может, не столько из-за запутанности помещений, сколько из-за коллекции редких экспонатов, которыми дворец не стеснялся хвастаться.
Лестница подняла девушку и слугу на третий этаж. Он не уступал предыдущим, и следующим – наверняка тоже. Каждый из них был по-своему особенным. Перчатка слуги указала на дверь, такую же одинаковую, как все прочие, и он сказал:
– Прошу, прегрима, ожидайте здесь, – после чего потянул за дверную ручку.
Элиза лишь вяло кивнула и уверенно вошла внутрь. Человек малообразованный мог бы назвать эту комнату лично императорской, но таких помещений было очень много по всему зданию. Напоминала она гостиную: под тяжёлой хрустальной люстрой развалился шёлковый ковёр с шашечным рисунком, покрывая чуть ли не всю комнату; два дивана чётко смотрели в окно размером четыре на полтора метра, открывающее великолепный вид на часть сада и лес городских крыш за ним. Комната была расположена специально с ювелирным расчётом падения солнечного света, так что тот искусно расстилал тени по полу и не мешал просмотру пейзажа. Здесь же были и вещи художницы: мольберт, с возложенным на него холстом и стаканом воды, встал недалеко от середины комнаты, а рядом с ним чемодан с прочими принадлежностями в виде красок и кистей. Стены украшали обои блекло-красного цвета с лёгким золотым узором. Больше никого внутри не было.
Дверь за Карвен аккуратно закрылась. Оставалось начать подготовку к работе. Пройдя к вещам, она этим и занялась. Расстановка не должна была занять много времени, но приготовления продолжались вплоть до того момента, когда дверь сзади с характерным звуком открылась. Машинально оправив платье, Элиза обернулась.
За свою жизнь её взору предстало много разных людей – мужчин и женщин, бедных и богатых, приличных и отвратительных, умных и глупых, сильных и слабых. За недолгие два с лишним десятка лет она набралась опыта, – ещё с детства её отличало умение самым проницательным образом читать человека. Вероятно, эта способность помогала ей совершенно точно отражать суть личности в портрете. Ещё она помогала художнице манипулировать людьми и получать то, что она хочет, а также управлять своим поведением. Глубокое выражение этого лица, что в тот миг предстало перед ней, встречалось Элизе впервые. Она привыкла точно различать типажи людей по мимолётному взгляду и, исходя из этого, оценивать их духовную составляющую. При взгляде на этого человека, она могла только спросить: «Кто ты?».
Мужчина, единый со своим мундиром и кремовым пальто, смотрел на мир без большого интереса. Вся страна знала, что ему в этом году должно было исполниться тридцать восемь лет, он был здоров и свеж, одна только мимика удивительным образом выдавала в нём старика. Уставший взгляд очень давно потерял интерес к жизни. Длинные волосы брюнета, сейчас завязанные конским хвостом, как ветви плакучей ивы, тянулись вниз. Мужчина был очень высок, что придавало его ауре величественную силу. Даже если бы Элиза никогда не знала, кто есть этот человек, и просто бы повстречало его в случайном месте, она бы сразу поняла высоту его характера. Прежде чем он успел полностью осмотреть девушку, та низко поклонилась, приветствуя его:
– Почтение вам и вашим дням, Ваше Императорское Величество. Благодарю вас за столь огромную честь.
Хоть Элиза не уважала общественные устои, она была неглупа. Любая фамильярность в разговоре с императором – это смерть, если не реальная, то социальная. К уважению к этой персоне принуждало и место, и время, и условия. Самый сильный и влиятельный человек в стране может стать ужасающим врагом или остаться снисходительным. Но быть другом императора, как говорили многие, просто невозможно.
Лютер закончил изучение гостьи. Оно не затянулось, хотя, казалось, Элиза смотрела в пол часами. И когда ей пришло приглашение, и когда она ехала сюда, она не испытывала и не думала, что будет испытывать беспокойство, невзирая на значимость момента. Когда человек зависит от статуса или наоборот – это одно. Когда статус и человек неразделимы – это совсем другое. При взгляде императора невидимая волна пробегала по всему его окружению и особенно по людям.
– Приветствую, – коротко сказал Лютер II. – Вольно.
Не успела она выпрямиться, как тот уже обошёл её. Осматривая другую сторону комнаты, он говорил поставленным тоном, как могут говорить только лицедеи со сцены.
– Я много слышал о вас. Во дворце, и не только там, имеется много портретов со мной, но узнав о вас и увидев ваши картины, я подумал, что хочу увидеть себя под вашей кистью, – он обернулся и с неизменным выражением посмотрел на Элизу. – Отражение души – этим же славятся ваши картины? Я хочу посмотреть на свою душу.
– Буду рада вам помочь, – монотонно ответила художница.
По лицу императора было видно, как он только что чуть не вздохнул.
– Нет. Не помогайте мне. Пишите, как вы всегда писали и не надо украшений. Это портрет лично для меня.
В любом случае Элиза бы изобразила его таким, какой он есть. Её рука физически не была способна рисовать ложь. А лицо императора вызывало у неё действительный интерес. Нарисовать его будет трудным, но занятным опытом. Она не думала о будущей репутации или деньгах, которых ей уже обещали столько, сколько не стоила и её городская студия. Интерес был исключительно творческим.
Лютер II тем временем сам выбрал, куда ему встать, принял позу, – поправлять осанку ему даже не пришлось, ведь та и так была постоянно ровна, подобно скульптуре. Он надел на голову свою знаменитую треуголку, руки сложил на груди. Пусть эта поза не выглядела открытой, художнице было достаточно видеть лицо для хорошего портрета. Ей уже сообщили, что рисовать надо по пояс. Лютер убрал глаза в сторону, однако сказал ещё кое-что:
– Посмотрите на время.
Придя в комнату, Элиза, как ни удивительно, не заметила часы на полу, – они тикали очень тихо. Время было раннее. Два часа до полудня.
– Восемь часов, Ваше Императорское Величество, – сообщила девушка.
– Завтра в это же время. Чтобы сохранить свет. Сегодня вы не успеете закончить, – утвердительно сказал император и молчанием показал, что она могла начинать.
Элиза молча согласилась и начала намечать черты будущего лица на полотне. Эти, казалось, изначально неказистые линии определяли всё выражение портрета. Линии требовали мастерского изгиба, чтобы соединить плоть и чувства в форме красок. Обычно Карвен делала это быстро, но сегодня она долго смотрела на натурщика. Мартирис не двигался, – он словно в мгновение ока зарылся в свои мысли и не обращал внимание ни на что. Наверняка других людей – от врагов до союзников – его лицо пугало. Художница неспешно изучала рельеф грубого черепа. Линии приходилось класть аккуратно. Почти что абсолютно прямая центральная линия, через неё немного угловатая линия глаз. Толстыми полосами очерчивался подбородок и челюсть. Ровный нос опускался вниз, практически параллельно средней линии.
– Вы не устали… – внезапный вопрос со стороны императора заставил Элизу встрепенуться. Оторвавшись от работы, отстранив кисть от холста, она вслушалась, – …не устали рисовать людей?
– Нет, – решив продолжать работу одновременно с разговором, она вернула руку к холсту. – Рисуя, я собираю души. Это как печатать монеты – была одна, стало две, а обе одной цены.
Лютер II не спешил с ответом. Без давления и третьих лиц он мог думать над ответом сколько угодно. Позу он не изменял, стоя так, будто пустил в пол корни. Двигались только его серо-тучные глаза, изредка смотря на художницу. Элиза видела и чувствовала их выражение, однако в полной мере всё ещё не могла понять, что стоит за ними. Пока орех был крепок для неё.
– Любите рисовать, – констатировал Мартирис. – И у вас талант. Я хотел спросить о вашем отце.
На лицо Элизы напала чуть большая, чем обычно, мрачность, но она всё так же продолжала водить рукой. Кисть выверено танцевала по холсту, заканчивая писать силуэт императора.
– Вы с ним не общаетесь, – говорил Лютер, – вероятно, даже не знаете, чем он сейчас занимается. Я скажу: плотническая компания. Однако вам это неинтересно. Отец не хотел для вас жизни художницы, но вы, грима Карвен, всё равно добились этого.
– Именно так, – согласилась Элиза, размешивая краску.
Корпус Лютера чуть повернулся, что, однако, пока не мешало портрету. Он чуть внимательнее посмотрел на Элизу, будто что-то хотел от простой художницы. В его глазах не было той симпатии, что может возникнуть у мужчины по отношению к женщине, не было и того делового взгляда, которым дипломаты и купцы холодно оценивают людей, – эмоции, еле видные в зрачках, больше напоминали чей-то другой знакомый и пугающий взгляд…
– Как вы поняли, – снова спросил император, – что художество – ваше призвание?
«Похоже на допрос. Его это так интересует? – раздумывала девушка. – Проверяет для чего-то. И непонятно, что хочет. Зря я приехала…» Она всё же углубила мысли под водную гладь воспоминаний и стала опускаться вниз, пока свет сверху только уменьшался. Она точно не помнила момента, когда впервые нарисовала что-то. Как будто это занятие не имело начала. Ни один человек не помнит своего рождения, а она, видимо, родилась с первой своей картиной. В Пекатуме она сначала рисовала на том, что было, сидя на пыльном верхнем этаже. С десяти она смогла уходить за территорию города. Огромные просторы живой природы открылись для её ума, жаждя быть нарисованными. И так она практиковалась, значительно улучшая свои навыки с каждой новой работой.
– Я не знаю, – отозвалась она. – Это случилось ещё в детстве. И остаётся со мной всю жизнь.
«Понятно», – это сырое и многозначительное изречение император не произносил, но и он, и Элиза, казалось, услышали его, эхом осевшее на пол комнаты. Карвен продолжила работу. Рисовать приходилось неспешно и с исключительной аккуратностью, – она желала в полной мере отразить императорскую душу. Лютер II молчал, более ничего не спрашивая. Как он и говорил, времени потребовалось очень много. Двух часов свободного времени император не имел, так что незадолго до десяти он покинул Элизу по срочным делам. Мольберт с незаконченным рисунком она оставила на месте. Ландо у входа уже ждало её.
***
– Чай?
Оранжерея пребывала в завидной тишине. Можно было слышать только морозный ветер, тянущий снаружи свою грустную песнь. Кустарники с закрытыми бутонами окружали небольшой столик, который Лютер приказал накрыть. Масляная лампа одиноко горела посреди стола, зловеще освещая людей лишь наполовину. Две чашки ароматного чая дымились здесь же. Но вместо него император предпочитал тонкую курительную трубку. Впервые за день он расслабленно вкушал табачный яд, закусывая куском пастилы.
– Чай, – устало отозвался Мартирис гостю, высунув изо рта мундштук.
Министр Стасиз опустился на стул напротив. Чайный запах так и манил, но он держал руки в узде. Незаметно сглотнув слюну, он осторожно спросил:
– Так к чему эта неожиданная встреча, Ваше Императорское Величество?
Лютер никуда не торопился, судя по его поведению. Он без спешки потягивал трубку, после чего потянулся к краю стола, где стоял сервиз; его рука ухватила сахар. Джонатану ничего не оставалось, кроме как смиренно ждать и следить за тем, как белый кубик приближается к чашке. Когда тот всколыхнул бурую гладь и стал быстро впитывать жидкость, опускаясь на дно, император наконец подал голос.
– Стасиз. Ты министр обороны. Я глава государства. У нас столько возможностей, сил, но мы ничего не можем сделать с сопляком из деревни. Мы ничего не можем сделать со старым монахом в доспехах. Мы ничего не можем сделать с чёткой границей между нами и Нортфортом. Ни-че-го.
Министр молча взирал на императора, по-пёсьи сложив руки. Его пугали уже любые слова Мартириса. Его эмоциональное состояние продолжало переходить чуть ли не из крайности в крайность. И лучшей тактикой будет пассивное соглашение, которое напрямую всё равно ничего не сообщает. Джонатан был человеком осторожным, и не без чуткости относился к своей работе. Он был не только управляющим, но и слугой, – выполнять сразу две задачи было непросто. Для такого было необходимо постоянно думать, потому мозги у Стасиза ежесекундно кипели.
Мартирис размешивал чай. Ложка звонко стучала о чашку, пока продолжалось короткое молчание императора. Он снова попробовал трубку и отложил её на столик. Серо-тучные глаза в первый раз за последние минуты глянули на министра.
– Знаешь, Стасиз, чего у нас и правда хватает, в отличие от всех остальных? – строго спросил он и облизал ложку.
– Власти, вероятно, – сдержанно пожал плечами Джонатан.
– Ты очень далёк, – отложив ложку, Лютер взялся за тонкую фарфоровую ручку и приподнял чашку над столом. – У нас безумно много ответственности. Когда у обычного человека чаще всего есть второй, третий шанс, мы право на ошибку не имеем. Понимаешь? – получив убедительный кивок, он отпил и продолжил. – Иногда нам не хватает духа на риск. А он – полезная вещь. Ты же играл на деньги, Стасиз?
– Никак нет, – уверенно помотал головой министр.
– Ложь императору – это преступление, – отстранённо добавил Мартирис, заставив Джонатана похолодеть. – Вот я на самом деле не играл. Но примерно имею представление о риске. Чем больше ты ставишь, тем больше можешь получить. В нашем случае это «рулетка». Только вот патронов больше, чем один. Страшно, да?
Поняв, что без ответа не обойтись, Стасиз попытался безопасно выйти из ситуации:
– Если дело касается государственной безопасности, то без риска не обойтись, Ваше Императорское Величество.
Выпив ещё чая, Лютер отпустил чашку, поставив мимо блюдца. С его губ сорвалось осуждающее «Ста-а-асиз…», однако полностью это он не сказал.
– Мне нужно организовать охрану завтра. Я еду в одно место.
– К… кажется, это не совсем моя работа, – напомнил министр.
– Да-да… Я просто сообщаю тебе. Я еду не просто в гости.
Молчание заново накрыло оранжерею. Ветер тоже утих. Огненный язычок лампы чуть дрожал, поглощая масло с тихим шипением. Прежде чем закончить, Мартирис снова взялся за трубку и выпустил над столом густое облако. Оно замерло на месте, окутывая головы людей.
– Я еду к Лютеру I.
Произношение имени деда было пронизано какой-то подавленной обидой и злобой. Однако император искренне верил, что он должен это сделать, несмотря на свою неприязнь. Стасиза это удивило. Но ещё больше его удивило то, что это поздняя встреча ничем не закончилась. Он так и не понял, в чём был смысл этого разговора. Он покинул дворец за полчаса до назначенного им самим себе сна. Он успел вовремя и спал столько же, сколько и всегда. На следующий день было назначено так же много дел, как и на все другие. И вся ответственность – на нём.
Глава VIII
Королевство Нортфорт, княжество Люмос, область города Хуренсон, 1445 год, Веторь.
Он гордо встал на всеобщем обозрении, бесстыдно щеголяя в новом одеянии. По одеждам его пробегали солнечные лучи и буквально слепили глаза. И ни одного слова, – он молчал, таким образом говоря: «Хорош я, да? И сказать нечего». К великому сожалению, рядом не было художника, который хотя бы приблизился к точному отражению его красоты. Смотря на него, молодой дворянин мог только в уме слагать восхищённые дифирамбы ему. А если он потянется за листком и пером, то не только чернила засохнут, – все его члены без перчаток окоченеют и останутся без способности писать хоть что-либо осмысленное. Так и останется этот лес в снежном камзоле стоять бесславным памятником природы, да развлекать охотника-любителя своей дичью.
Рей перезарядил ружьё. Пустые цилиндры гильз он отложил в карман, когда новые ловко вставил в гнёзда. Он был здесь наедине с конём. Была бы собака, стало бы чуть веселее. Без неё и зайцев искать было трудно. Снег перестал падать, что давало хорошую возможность заметить следы, однако ни следов, ни животных Рей не замечал. Казалось, уйдёт он отсюда лишь с лёгким вдохновением и замороженным носом. Достав из-под тулупа флягу, он подарил горлу капли горького напитка. В замершей вокруг безветренной тишине он слышал, как потрескивают ветки под тяжестью снега – волшебные звуки, глухо доносящиеся отовсюду. Когда в буреломе ему показался заяц, и он спустил курки, стало даже жаль опавшие сломанные ветви.
Покинув густую чащу, он направился к коню. Чалый по колено встал в снегу, но, в отличие от хозяина, не замерзал, что было весьма завидно. Забросив ружьё на плечо, юноша, рассеянно оглядывая окрестности, встал у скакуна. Вид хозяина порадовал его, так что тот от радости ударил копытом, обдав тулуп Рея снегом. Он с хитринкой посмотрел на мясистого брабансона, который забавно кивал головой, потряхивая длинной чёлкой.
– Да, сегодня что-то не задаётся! – бросил он коню и оглянулся на лес, расправив руки. – Зато какой лес! Ты посмотри – блестит, что королева. Лес всем лесам. В такой не охотиться надо ходить, а песни писать!
Брабансон абсолютно ничего не понял, но, судя по морде, был со всем согласен. Похлопав коня рукой в толстой перчатке, Рей прощальным взглядом окинул дубраву, вставшую перед ним полукругом, и засыпанный за ней бурелом. Часы давно отсчитали обеденное время, а потому Люмосу хотелось поскорее оказаться дома и отведать горячего мяса за удачно пустым столом. Раз умертвить какого-нибудь зайца у него не вышло, придётся довольствоваться курицей из своего хозяйства. Но надежда покидает поэта последней, потому он обратил пристальное внимание на накренённые стволы, когда его ушам только показалось чьё-то присутствие. «Птица», – разумно прокомментировал про себя Рей, но продолжил наблюдать. Если надежда покидает поэта последней, то перед ней стоит стоит инфантильное любопытство. И оно тут же увеличилось, когда из чащи вырвался мужчина в распахнутой шубе, с красным лицом и глазами навыкате. Он, спотыкаясь, бежал сквозь глубокий снег, не оглядываясь назад, но явно сильно боясь того, что было сзади. Только заметив Рея, мужчина на ходу прокричал, срывая замёрзшее горло. Люмос стоял в оцепенении, но с мысленной улыбкой, ожидающей чего-то интересного.
– Коня!!! На коня быстрее! Слышишь?
Рей всё так же стоял, следя за бегущим к нему человеком. Он не знал, что происходит, однако, как и подобает члену семьи Люмос, сохранял аристократичное хладнокровие.
– Отупел, малый? – орал незнакомец. – На коня сейчас же! А то убьют!
Вблизи Рей мог оценить всю палитру искреннего испуга на лице мужчины, потому решил-таки поверить. Он ступил в стремена и перенёс ногу через коня. Брабансон тоже заволновался и уже повернулся к лесу задом, когда подоспел беглец.
– Гони! Гони! – оглушительно закричал он, неуклюже запрыгивая позади Рея.
– Ну как скажешь.
Поэт натянул вожжи и ударил скакуна по рёбрам. Тот сразу всё понял и рванул с места. Мускулистые ноги рассекали снег, словно пыль. За несколько прыжков конь преодолел глубокие сугробы и вышел на опушку. И после, когда копыто уверенно встало на землю, он поскакал стремительным галопом прочь от деревьев. Незнакомец чуть не упал и грубо ухватился за Рея. Несмотря на мороз, Люмос почувствовал пот вперемешку с табаком и порохом, которыми несло от попутчика. Как только конь оказался за добрые двести футов от леса, Рей громко спросил:
– И кто же ты будешь? Что случилось-то?
Не спрашивая, мужчина внезапно сорвал с плеча поэта его охотничье ружьё и вскрыл, проверяя патроны. Всадник возмущённо оглянулся, однако мужчина только прикрикнул:
– Гони! Ему похрену вообще. Убьёт и меня, и тебя!
– Да кто же? Ответь!
– Тебе и знать не надо… – мужчина оглянулся и посмотрел на пока не изменившийся лес.
Понимая, что он попал в неприятную и, конечно, опасную историю, Рей снова заговорил:
– Скажи хоть имя своё.
– Зак. Закари.
***
Опустошив чуть больше половины ящиков, наёмники выстроились нестройным рядом. Вокруг шелестел пустыми ветвями лес, угрожающе склоняясь над сторожкой и её ограждениями. Старое имение князя Хирша пребывало в заброшенном состоянии и годилось разве что для убежища бездомных. Именно сюда были незаметно доставлены груз с оружием и два десятка наёмников. Разные люди из разных княжеств, пришедшие сюда за наживой. Вслед за ними сюда приехал и он – закоренелый разбойник, бывший главарь.
Несколько недель назад он был далеко отсюда. Он был счастлив в своём мирке среди верных людей. Они были для него не только подчинёнными, но и теми девиантами общества, которые смогли воспринять его мысли. И дальше своих убеждений он не шёл. Всё протекшее время разбойник не изменял своим идеалам, которые были строги, непоколебимы и верны для всей банды. Любую веру он мог обратить к доказательству своего мировоззрения. «Ероритики» ничем не могли ответить ему. Всех прочих он либо убивал, либо преклонял перед собой. Но когда ему выпала возможность встретиться с настоящим рыцарем, он не смог сделать ни того, ни другого. Закари Реджем столкнулся с крепчайшей стеной убеждений, за которой стоял смехотворно упрямый и при этом безмерно характерный человек. Он не слушал Закари. Он убил его людей – от первого до последнего. А самого главаря оставил. И то была не жалость, не спесь – чистый принцип. Зак признал в нём себе подобного. Ни жажды мести, ни горечи он не испытывал. Он продолжил своё развитие, которое последние лет пять совершенно отсутствовало в его жизни.
Первая крупная работа сама пришла к нему в руки. Он и раньше знал, что князья не брезгуют прибегать к грязным методам. Но для него стало открытием, что такому маниакальному убийце и разбойнику как он предложат место в услужении такой высокой персоны. В планы князя Хирша входил подрыв авторитета соседних княжеств, в частности Люмос. Умный политик, как считал Реджем, действует аккуратно и не кулаками. Но кто он такой, чтобы отказываться от любимой работы? «Хозяин – барин!» Будучи опытным человеком в предстоящем деле, Зак удостоился поста командующего всей наёмной группы. Лидерских качеств у него нельзя было отнять, – он унаследовал их по крови. Однако же смотря сейчас на молодых и не очень, закалённых или просто безбашенных людей перед собой, он не видел в них тех, кого потерял. Они не станут слаженной командой, зато будут иметь ценность, как пушечное мясо.
– Все всё взяли? – спросил он, оглядывая ружья, Волканики и винтовки в руках наёмников, что нашли они в ящиках, предоставленных Хиршем.
Вся группа топталась на месте, переглядываясь с незнакомцами, видимо, не имея никакого другого опыта работы, кроме как в одиночку. Кто-то беспечно курил, попивая из фляги. Кто-то заинтересованно изучал дорогой боевой агрегат в своих руках, о котором мог только слышать.
– Господин Реджем, – спросил самый старый мужик с кудрявой бородой, – можно в дом, а? Холод на улице.
– Нельзя, – кинул разбойник. – И я тебе не «господин», – костюмов не ношу, вино дорогое не распиваю, – он пренебрежительно сплюнул. – Мы все тут обычный народ! Нечего официозничать.
Бородач пожал плечами. Все остальные наконец сосредоточили внимание на Закари, и тот заговорил.
– Объяснять долго – нет смысла. Ведь так? Все в курсе. Мы за пять миль от границы. Сани готовы, путь есть. Быстро! Быстро заезжаем в Люмос и наводим шум в одном заведении, которое Люмосам не принадлежит. Но не сильно. Не надо, чтобы это на разбойников повесили. Мы же гвардия его величества Хирша, как никак! Хе-хе!
Тут Зак направился сквозь наёмников. Те расступились, давая ему пройти к закрытому ящику на земле. Опустившись на него, Реджем одарил всех серьёзным взглядом и по-учёному сложил руки.
– Но прежде, ребята, хочу вам кое-что поведать. Мо-ожет, это поднимет вам боевой дух.
Он снял с головы меховую шапку и притронулся к жёлтой бандане. Наёмники снова переглянулись, на этот раз с лёгкими смешками.
– Смешно? – риторически спросил разбойник. – Да. Мне тоже было смешно.
Он стянул бандану, демонстрируя полулысую голову. Все тут же увидели заметную рану в черепе и утихли, бесстыдно пялясь на неё. Кусок штык-ножа блестел на свету, как какой-то драгоценный камень.
– Это, – начал Зак, – подарок мне. И заключается он в том, что он позволил мне понять. Чёртову суть! Вы когда-нибудь умирали? Знаете, что это? Когда тот мундир вогнал в меня штык, он и подумать не мог, как это мне поможет!
– Княжеские войны?.. – спросил некто, но его тут же перебили.
– Старик! – это был молодой рыжий наёмник. – Хватит твоих баек. Мы знаем, что ты шибанутый. Знаем же, мужики? Ну вот. Поехали уже.
Было видно, что у него чесались руки кого-нибудь убить, – так возбуждённо сжимал он револьвер. Закари продолжительно посмотрел на него, как офицер на бунтаря в отряде, а потом весело рассмеялся.
– Ха-ха-ха! «Шибанутый»? Думаешь? Да все мы такие! Но только один безумец ведает настоящие безумство этого мира, – он гордо ткнул себя пальцем в грудь.
Рыжий закатил глаза. Другие тихо рассмеялись.
– Я видел рыжих, как ты, – воскликнул Реджем. – Несмотря на цвет волос, они были поумнее. У-у-у! Куда умнее!
Внезапно Зак замер, без видимой причины замолчав. Все заметили, как двигаются его зрачки, словно следя за кем-то. Некоторые обернулись и тоже замерли. Под хруст замёрзшего снега пара крепких сапог отошли от сторожки и твёрдо встали на ширине плеч. Наёмники бесстрашно развернули к чужаку стволы, пока без угрозы опустив их в землю. Перед ними стоял странный человек. Казалось, он не чувствовал холода, на оружие он тоже не обращал внимания. Руки, ноги двигались, как заведённые. Когда он встал, было невозможно определить, куда смотрят глаза из-за ярких бликов в круглых очках. Каменные губы вытянулись в прямую линию, а нос двигался еле заметно, по минимуму вбирая воздух.
Реджем с любопытным прищуром изучил человека, а потом поднял руку в театральном приветствии.
– Доброе! Не туда забрёл, путник?
На сказанное он получил ноль реакции. Человек, что живой памятник, сбросил плащ одним движением и опустил руки к бёдрам. Тогда ни Закари, ни прочие наёмники не поняли произошедшего. Они были уверены в своём превосходстве над безоружным одиночкой. Через несколько секунд Закари мчался прочь, успев схватить чужого коня. Он так бил и гнал его, что через десяток миль животное упало наземь, захлебнувшись кровавой пеной. А разбойник продолжил бежать – неизвестно куда и насколько далеко. Одичавшие ноги донесли его до Хуренсона, а он об этом даже не знал. Пот пробивал его изнутри, и сердце сотрясало грудную клетку, готовое остановиться. Закари давно так не бегал. Он никогда так не бегал, даже в молодости. В это холодное утро он начертил самую длинную на его памяти тропу горячих следов.
***
Дорога увела от злополучного леса и теперь тянулась вдоль неровного ряда рыжих сосен. Снегопад усилился. Он усыпал одежды людей, окутывал конскую гриву белой вуалью. Пусть брабансон и был силён, он вымотался и замедлил шаг, – так бессердечно его ещё никогда не гнали. Пофыркивая, он пошёл рысцой. Солнце поднялось к зениту, освещая живописный вид тянущейся на мили вперёд дороги. За запорошёнными полями вставали дымные столбы от деревень. И чудилось, что этот дивный день никогда не начинался и никогда не закончится. Правда, романтику прогулки резко развевало дыхание незнакомого мужика над ухом.
Дав отдышаться себе и коню, Рей резко остановил того. Обернуться было трудно, так что он заговорил так, обращаясь к Заку сзади.
– Так кто же вы? Объяснитесь!
Ответа не последовало. В неведении о лице мужчины, Рей постарался придать голосу надменные нотки. Он не мог терпеть такого обращения ни от кого, но при этом душа трепетала от интереса к происходящему. Он, несомненно, попал или ещё попадёт в занимательную историю, которая, горькая ли или счастливая, подарит ему незабвенный опыт, что сможет ярким гербарием остаться на страницах его дневника или любой другой книги: «Например, некролога».
– Что хотите от меня? Что хотят от вас?
– Нас обоих убьют, независимо от желаний, – хрипло проговорил Закари, – если ты не погонишь коня дальше.
Фамильярное «ты» ничуть не сердило поэта. Он даже был рад, что говорит с кем-то наравне. Придавать людям значение в словах – великий позор воспитанного общества. Пока они будут называть друг друга «господин», «госпожа», никакие сколько-нибудь великие суждения не посетят умы, находящиеся за прутьями клетки.
– Слова есть слова, – отметил Рей. – Мне нужны их причины.
– Так, слушай…
Тон Реджема посерьёзнел. Он вдруг соскочил вниз и вошёл в поле зрения Люмоса. Потряхивая его же ружьём в руках, разбойник произнёс:
– Тебе, малец, не повезло. Сейчас выбирай: я тебя застрелю или он в порошок сотрёт.
Действительно улыбнувшись, Рей поглядел назад, где простиралась такая же белая дорога, где обитал снег и только. Ни звука ветра, ни голоса какого-нибудь животного, ни шагов человека оттуда не раздавалось. Упёртого юношу было трудно убедить в чём-то без доводов, которые он бы принимал. Из доказательств у него было только испуганное – хотя тот это и пытался скрыть – лицо этого Закари. Потерев руки, он снова повернул голову к разбойнику. Гладкое дуло двуствольного ружья уже смотрело ему в лицо.
– Не понимаю, почему же трудно сказать?! – всё ещё весело спросил поэт.
Он никогда не был на пороге смерти и даже сейчас не чувствовал этого. Два патрона, наполненных дробью, словно были для него не большим, чем град по окончанию Морозов. Однако лицо Реджема не оставляло иллюзий насчёт возможной смерти, – в нём Рей увидел то, что некогда заметил в кавалере сестры. У Солумсина даже в обыденности на нём был отпечаток силы, что могла легко опустить меч на голову живого, нажать на спусковой крючок. «Коли я здесь умру, это будет безынтересная смерть. Будь война, так я стану полным неудачником, умерев перед её началом», – усмехнулся он про себя.
– Вы расскажите по дороге, а я приведу вас, куда хотите, – предложил он.
– Так не стой на месте, и поехали, – сказал Зак и опустил ружьё, после чего вскочил на коня.
Сначала брабансон не одобрил потуги всадника вновь его разогнать, но поборов усталость, он всё-таки поскакал чуть быстрее из уважения к человеку. Рей чувствовал, что попутчик поднял ружьё кверху, однако же это ему не помешает в любой момент окончить существование поэта. Его душа испарится, когда тело мешком останется лежать на дороге, дожидаясь случайного прохожего или клыка дикой живности.
– Ну-у-с? – протянул Люмос.
С неохотой, но, видимо, от скуки Закари заговорил. Было видно, что этот человек любил, чтобы его слушали. Это и развязало ему язык. Хотя сейчас он говорил далеко не всё.
– За мной идёт убийца. И я говорю правду – он ещё больший убийца, чем я, я сразу понял. Убил моих… товарищей и идёт за мной. Обидно, что я даже не знаю зачем! Я его встретил впервые и не успел ему ничего сделать. Однако чую сердцем – умру.
– Чем вы занимаетесь? – спросил Рей.
Короткое молчание сменилось дерзким смешком. Следующее Закари произнёс с наслаждением, как бы хвастаясь и одновременно угрожая всаднику.
– Я наёмник! Убиваю людей. Но это так говорят. Сам же я считаю…
– Рыцарь? – перебил его поэт с сомнением в голосе.
– Да, ха-ха! Рыцари глупы. Я же не глуп.
– Тогда… вы просто разбойник. В Люмосе запрещено убивать, раз вы никто.
– А я не отсюда. У меня свои правила! «В чужой монастырь со своим уставом ходят» – так учил меня папа.
Похоже, законная часть вопроса не волновала Рея. Отсутствие подробностей огорчало его, однако он не переставал трепетать перед этой историей. Он был, как маленький мальчик, которому так хочется взять пистолет и поучаствовать в смертельной перестрелке. Когда-нибудь, если не сейчас, такое отношение может его погубить – он это знал.
Заметив впереди распутье, он спросил:
– Так куда вас?
– Подальше лишь бы! Где тут столица?
– До Пиири далеко отсюда. Вы не знали?
– Задрал! «Вы» да «вы»! Ты барин какой-то что ли?
Незаметно от Реджема Рей оскалился и выпалил:
– Да я себя таким не считаю! Зак… Закари, ты как разбойник на «вы» не можешь отзываться.
– Так бы сразу…
– А если наёмник, на кого работал?
– На князя!
– На князя? Где же такой князь есть?
– Где-то есть. Но не здесь.
– Так куда ехать? – раздражённо спросил поэт.
– Знаешь коммерсанта Нонагана? Тут должно быть его предприятие недалеко.
Тут Реджем задумался. Юноша, приехав в город, мог легко сдать его, а там, убивай, не убивай его, рейнджеры поймают Закари и упекут. Мало кому хочется оказаться за решёткой, и Зак не был исключением.
– Вези к городу… к Хуренсону.
Рей хмыкнул в знак понимания. Он, как и разбойник, уже догадывался, что будет на подъезде к городу. Ни там, ни здесь бедный поэт ничего не сделает, и останется мешком с потрохами лежать под случайным деревом. Без лишних сомнений он повернул брабансона по нужной ему дороге. Он и сам остановился в Хуренсоне, и там его ждала прислуга. Пусть он и был против такого сопровождения, слуги же не могли перечить воле брата. Аластор настоял на сопровождении Рея в его так называемом побеге из столицы, – зато в лес ему удалось ускользнуть одному. Наверное, будь он с кем-то, он бы не подвергся такой опасности, однако он так же не смог бы встретить такого интересного человека, как Реджем. Никто не теряет своей интересности, даже будучи отпетым негодяем. Таких людей поэт видел сразу. Даже если он ему не нравился, это не мешало Рею вытягивать нечто полезное из общения. Он желал продолжить разговор, – не только с целью заговорить зубы. Разговор, который вряд ли бы задался с Солумсином, сейчас мог повернуться в совершенно иное русло.
– И сколько?
– А?! – не понял Зак.
– Сколько ты убил?
– Я не считаю мёртвые тела. Смысл?
– Меня интересует немного другое, – расплывчато произнёс поэт.
– Чего это тебя интересует?
– Люди так много значения придают факту убийства. Смерть в мире происходит ежеминутно, и почему, когда очередную минуту продолжаешь ты, это так важно?
Закари издал неопределённый звук, подбирая слова.
– Смерть – это не больно. Я не могу испытывать вину за чью-то смерть, когда знаю это. Если ты умрёшь, то забудешь и об этом, и о боли, и обо всём, что оставил тут! Понял? – он нагло приблизился к затылку юноши.
– Ну это ты…
«…ты же не просто человек. Я вижу, у тебя в глазах огонёк маньяка. В этой голове явно что-то не так», – добавил он про себя.
– А твоя жизнь? Она чего стоит?
– С уверенностью скажу, что ни-че-го! – без тени шутки произнёс Зак. – Умерев, я всё видел.
– Ты умирал?
– Конечно.
– В таком случае и я могу сказать то же самое, – усмехнулся поэт, подняв подбородок.
– Не вижу дырок у тебя в голове, – с презрением парировал Реджем.
Со слабым порывом ветра вновь пришла тишина. Снег однотонно скрипел под ногами брабансона. Конь не понимал разговора и мог только сетовать на двойную ношу на спине. По одну сторону дороги проносились деревья, – каждое из них могло служить цифрой отсчёта последних сотен-тысяч секунд жизни Рея. Несмотря на эти мысли, он не мог отделаться от позитивного настроя. Он уже имел при себе пару строчек, которые желал бы увидеть в эпитафии:
«Под снегом покрывала,
Совсем ещё чуть-чуть теплея,
Лежит уж труп давно устало.
Какая глупая идея,
Что кончил он, прожив так мало
Без должного поэту апогея.»
«Дерьмо, – прокомментировал он сам себя. – Не-е-ет, для смерти нужно что-то более пафосное. Мне нужен шедевр! А какой же шедевр без хорошего виски? А, тьфу! Без стихов и умирать не хочется, – поживу ещё.» Он глянул на проносящуюся под копытами коня дорогу, на неизменную тень двух ездаков. Реджем сидел всё в той же позе, поминутно оборачиваясь в сторону бурелома, из которого бежал. Независимо от смерти или чудесного спасения, Рей обязан был узнать, что за история стоит за этим, и стоит ли она чего-то.
Свою прошлую жизнь он считал скукой. Родиться дворянином было ужасной идеей. И кому только она пришла в голову? Если не Богу и не самому Рею, видимо, случайность даровала ему и ненавистную кровь, и мудрость, что дала возможность это осознать. Он считал этот парадокс занимательным и очень язвительным со стороны жизни. Без интереса к миру оставалось лишь самому придавать тому нечто занимательное в своих стихах. Даже если это была иллюзия, поэт жил ей и не собирался отказываться. В нём нет той гордости, чтобы считать себя умнее остальных, и нет слабохарактерности, чтобы забывать о нереальности мира вокруг. Такая жизнь, безусловно, трудна, но как же человеку жить без трудностей? Жизнь – труд. И умереть, так и не оправдав труд в своих же глазах, было бы обидно.
На пути коня показалось возвышение – всё такое же белое, как и весь ландшафт. Крутой склон поднимался на футов двадцать. Оттуда наверняка открывался живописный вид, и оттуда же можно было увидеть не только деревни, но и дорогу, уже ведущую прямиком к городу. Рей направил коня туда.
– Закари, – привлёк он внимание наёмника. – Раз ваша жизнь ничего не стоит, зачем жить?
– Чтобы люди поняли меня, – незамедлительно отозвался он. – Пусть каждый примет ничтожность жизни и почит вместе со мной.
– Isŧękõŗŧęm zę viŗiŋis, – заумно произнёс Рей.
– Что-что сказал? – не понял Закари.
– «Суицид человечества», – пояснил тот. – Так хочешь? Как писали некроманты.
– Ты серьёзно?..
Разбойник раздражённо почесал переносицу. Пусть он многого не знал про некромантов, того, что было известно обществу, было достаточно, чтобы судить об этой Богом забытой секте. Их взгляды были не просто глупы, в понимании Реджема, но ещё и опасны. Столкновение с безумцами вроде них даже ему было не по нраву. Многие, возможно, из-за страха, считали некромантов страшной сказкой. Иногда и произведения Зака принимали за подражание некромантии. А он-то знал, по рассказам некоторых интересных личностей, которых ему посчастливилось встретить, кто такие настоящие некроманты. Он не был впечатлительным, потому легче воспринимал рассказы об их секте, но понимал, что вся описанная жестокость была правдой, а не преувеличением, – до такого ни один здоровый мозг не додумается. Зак слабо верил только в то, что некроманты имеют какую-то чёткую идеологию. Даже он видел в них отбитых безумцев. Было странно слышать цитату из их «учения» от юноши, которого едва можно было назвать взрослым человеком.
– Если есть сомнения, я не некромант долбанутый, – уверенно сказал Реджем. – У некоторых мозги ломаются и без дырок в голове. А ты откуда?..
– Когда под рукой одна из самых больших библиотек в княжестве, грех не воспользоваться, – гордо бросил Рей.
Конь почти достиг самой вершины так называемого оврага. Люмос устремил свой взгляд над верхушками впереди стоящего леса, из которого уже выходила заметная наезженная дорога, что могла беспрепятственно привести в Хуренсон.
– Так ты всё-таки барин… – задумчиво говорил Закари. – В княжестве? Да врёшь… Или ты?..
Невероятная догадка, промелькнувшая в его голове не удостоилась ответа. Вид с места, которого они достигли и правда был захватывающий. Сверкающая хрусталём равнина слепила глаз. Солнце как будто светило только на двух ездаков. Мысленно Рей извинился перед конём: «Прости, если что, Шубной». Резким движением он рванул вожжи в сторону. Глотку коню пронзила внезапная боль, отчего он заржал, уже заваливаясь набок. Справа от людей вниз уходил десяток футов пустого пространства до земли. Брабансон больше не мог держать груз, и люди почувствовали, как равновесие безвозвратно исчезает. В последний момент махнув рукой за спину, Рей увлёк вслед за собой в стремительный полёт и вооружённого разбойника. Неслышный мат сорвался с его уст. Не успели оба закрыть и открыть глаза, как, продавив снег, их тела врезались в землю и покатились дальше по крутому склону. Тупой удар рукой Рей не почувствовал. Мир тут же волчком завертелся перед глазами. Движение смазанной картины продолжалось, пока он не израсходовал всю свою скорость. Голова ходила кругом, внутри всё как будто превратилось в кашу. Холодный снег проник под одежду, вызывая желание скорейшим образом встать. Это требовало невероятных усилий, но желание жить помогло Рею это совершить. Пока он поднимался, успел разглядеть овраг, с которого упал. Находился он действительно высоко, и, наверное, не будь на земле снега, он убился бы, не заметив боли. Брабансона он не разглядел. Шубного не было и внизу. Оставалось думать, что тот просто сбежал, испугавшись действий всадников. Глубокое белое покрывало затрудняло движения. Всё же он встал и незамедлительно оглянулся. По оставшимся следам было очень просто определить, где упал он, а где – его нежданный попутчик. Закари тоже успел встать. Он оказался куда проворнее закутанного в тулуп дворянина. Его дикий взгляд метался по сторонам. Видимо, ситуацию он понял сразу, только ненароком выронил ружьё. Его нигде не было видно. Увидав Рея, Реджем вскрикнул с нервным смешком:
– Хорошо придумано! А, барин?!
Не смотря на него, Люмос в спешке искал ружьё. Пусть и без оружия, закалённый разбойник точно его прикончит. Поэт чувствовал, как у сердца выросли крылья, как оно бьётся в клетке, словно птица. Пока первое ещё не наступило, в нём открылось второе дыхание. Глазами он изучал снег перед собой и одновременно следил за мыльным силуэтом разбойника где-то на границах поля зрения. Хотя он боялся и волновался больше, чем когда-либо в жизни, ему это нравилось. Мальчишке, наивно желающему поучаствовать в каком-нибудь безрассудстве, это было недоступно. А Рей всецело осознавал и опасность, и свои силы. Его сила – это удача. Несуществующая судьба улыбнулась ему, протянула руку, показывая смятый под весом оружия снег. Оно был всего в паре футов от него. Закари же уже бежал к нему.
– Ну постой, постой! – прикрикнул он на ходу.
Не находя времени наклониться, Рей прыгнул к ружью и упал. Когда сверкающее дуло уставилось на Зака, он не остановился, однако в глазах у него точно промелькнула боязнь – животный страх, присущий каждому человеку. «Все мы существа от природы, – мысли поэта были куда быстрее, чем ход реального времени. – Она дала нам волю к жизни. Бойся. Я… и правда сейчас кого-то убью? Какая возможность!» Сейчас мышление Рея поразило его самого своей же жестокостью. Даже держа в руках заряженное оружие, он, как будто настоящий убийца, не испытывал сомнений или вины. Сейчас он не был ограничен совестью, которая и так не связала бы ему руки – он защищался от отпетого негодяя – он подвергался влиянию своих неизмеримого любопытства и творческого интереса. Другой на его месте тут же признал бы себя ужасной личностью и после бы страдал. А Рею было всё равно. Плохо это или хорошо? В таких рамках он явно не мыслил. Что касается его руки – она действовала в отрыве от воли, следуя только пресловутому инстинкту самосохранения. К недовольству Рея, он при всём желании не остановил бы её. Но он и не хотел этого. Он свободно позволил нажать пальцу на спуск.
Какой бы испуг Зак ни испытывал, он так и не остановился. В любом случае, если он умрёт, не будет разницы – умрёт ли он на бегу или стоя. Он исходил из того же инстинкта, что и Рей. Он нёсся напролом, лишь бы попытать удачу и выжить. Что-то не так – ощутил поэт. Он не почувствовал отдачи и не увидел порохового дыма. Мало того, он не слышал щелчок курка. Сначала, он думал, что не чувствует палец от невероятного холода. А теперь понял. Два пальца его правой руки были грубо сломаны после падения, смятые под массивным телом человека. Какая жалость, что природа подарила ему волю к жизни, но не дала той прочности, которой достаточно для выживания в этом мире. Обидно ему не было. Он пока не умер. Вероятно, это вся удача, что была ему доступна – чуть больше секунд для существования.
Зак не был рад. Ему не хватило времени осознать своё невероятное спасение. Оказавшись вплотную к «барину», сжатым кулаком он отправил его голову обратно наземь. Перчатка смягчила удар, но несильно, – лицо Рея в полной мере ощутило, что такое разбитый нос. Уронив поэта, Реджем вцепился в ружьё в его руках. Может, он мог бы тут же задушить его, однако не думал, что это будет эффективно с его перчатками и слоем одежды, в которое закутался Люмос. Руки у разбойника были сильны. Проведшему жизнь в беззаботном отдыхе от физических усилий Рею было непросто противиться Реджему. Оба злобно пыхтели друг на друга, не давая оппоненту никакой форы. Высокие мысли и стихи покинули голову поэта. Он полностью погрузился в это чувство преддверия скорой смерти. Наконец один из них уступил по силе – Рей. Разбойник отклонился назад, уже сжимая длинную двустволку, облегчённо выдыхая. Без единого звука Люмос сгрёб в ладонь комок снега, что быстро слипся воедино, и метнул в сторону Реджема. Промахнуться на таком расстоянии можно было только при большом желании, так что колючий снежок впечатался в лицо Закари. Сдавленно выкрикнув, может быть, какую-то ругань, он вслепую направил ружьё. Рей уже потянулся к стволу и неуклюже вырвал его из рук наёмника. «Как я и думал. Нет удачи, нет судьбы, – всё в моих руках!» – успел он воскликнуть в уме. Оставаясь на месте, он перевернул оружие и, не упирая в плечо, нацелил Реджему в грудь. Снег больше не мешал ему смотреть, – он ясно видел дуло перед собой. Теперь уже Люмос держал на крючках здоровые пальцы левой руки. Елейно улыбаясь, Закари заговорил.
– Скажи, ты же Люмос, верно? Тот самый Люмос из их семьи?!
На отчаянные попытки Зака продолжить разговор поэт никак не отреагировал. Разбойник даже успокоился, наблюдая яркий, но спокойный огонёк в глазах поэта. Зак, казалось, уловил в нём признаки родной души, что сильно удивило его. «А стал бы он частью моей банды? Нет. Четырнадцатому не было бы там места…» Даже с размазанной по лицу кровью, с этим огнём в окаймлении синей радужки Рей выглядел уверенно как никогда. Уже второй раз он нажал на спуски, заставляя оба дула выстрелить.
Оружие молчало. Неслышная музыка, всё это время словно игравшая в голове у поэта, резко оборвалась, и повисла неприятная пауза. Музыканты от первого до последнего померли от сердечного приступа, свалились на свои инструменты, оставляя залу в неловком напряжении. «Патроны… промокли», – понял Рей. Он не знал, что это было: наказание за его безбожный нигилизм или спасение от страшного греха. В Бога он всё ещё не верил, пусть и был в незавидно нелепом положении. Вставший перед ним Закари, готовый ко второй, однако, возможно, не последней своей смерти, заметив замешательство, мгновенно переменился в лице. Он радостно загоготал. Смех не был похож на смех человека, только что спасшегося от смерти. Он был счастлив от одного факта, что смог лицезреть такую ничтожную картину, чей шанс существования был меньше, чем любая снежинка, ныне падающая с неба.
– Посмейся, барин! Люмос. Посмейся, это же правда смешно!
Улыбка тронула лицо поэта. Он оголил белые зубы и выдавил смешок, после чего тоже засмеялся, брызнув слюной. Он сидел, разбойник стоял, и оба, не отдавая ничему отчёт, смеялись в небо. Из-за отвесного склона показалась чёрная голова. С опаской смотря на парочку, на общее обозрение вышел Шубной и встал поодаль, явно воспринимая двоих людей, как полных идиотов. Не щадя тулуп, Рей утёр разбитый нос и прекратил смеяться. Улыбка всё ещё висела на лице. А Зак смеялся, уже почти задыхаясь от собственной радости. Люмос переломил ружьё и высыпал негодные патроны на землю. Одними зубами он стянул правую перчатку, – пальцы выглядели мерзко в неестественно согнутом положении. Кожа уже набухла и покраснела. Боль от травмы уже начинала ощущаться. Освободив от перчатки и другую руку, он стал копаться в поясе, пытаясь выудить новый патрон.
Издав последнее «ха», Реджем опустил голову. Он не смотрел на Рея. За спиной юноши, кроме оврага, тянулась заснеженная равнина, в которой нечто взволновало разбойника. Его глаза с возрастом успели потерять остроту, однако заметить человека на фоне белеющего полотна он ещё был способен. Ни кто это, ни куда он идёт, Закари не узнал – не успел понять. Ещё когда он был в Хирше, особенно хорошо рассмотреть своего преследователя он не смог. Не сводя глаз с нечёткой фигуры, он резко схватил поэта за плечо. Тот от неожиданности выронил патрон.
– Идём, Люмос. Бежим, – твёрдо сказал разбойник.
Он дотащил путающегося в ногах Рея до брабансона и сел верхом. Конь мало одобрял кандидатуру Закари на месте впереди, но устав от всех разборок, он всё же двинулся вперёд. За время драки под оврагом он, хоть и немного, отдохнул и спокойно пустился галопом дальше, по тропе сквозь лес, которая соединялась с дорогой к городу. Не говоря ни слова, Рей выронил наземь ружьё. Зак это не заметил.
***
Королевство Нортфорт, княжество Люмос, город-столица Пиири, 1445 год, Веторь.
Надоедливое фортепиано было подобно мухе. Куда бы он ни пошёл, его звук везде преследовал человека, даже если то не было видно. Было странно, что на такое важное, хотя и не редкое, мероприятие не смогли пригласить приличного музыканта. Или проблема была в музыкальном слухе Коннора – точнее в его отсутствии. Однако из вежливости он никому не жаловался. Вино было хорошо. Он не пил много, но приходилось, ведь только лёгкий спиртной мираж был способен прогнать скуку, нагоняемую этим, так называемым, светским обществом. Костюм, что был на нём ещё по приезде к Люмосам – синий твидовый мундир под стать рыцарю – ещё больше сжимал его. По всей вероятности, причиной тому служила масса других людей в таких же тесных костюмах. Палитра их одежд напоминала то каменные, то кирпичные стены, которые неспешно двигались вокруг. Однако ещё больше его раздражали лица присутствующих. Коннор старался не смотреть на них, постоянно опуская глаза в пол. Как бы он того не избегал, то и дело к нему подходили разные личности, которых он, конечно, не знал, и спрашивали о любых глупостях. Одна только связь с семейством Люмос подняла рыцаря в их глазах, словно какого-то внезапно озолочённого землевладельца. Его знали и при этом не знали все гости. Оказывая ему незаслуженное и явно ненастоящее уважение, они вертелись вокруг, как бедные мальчишки вокруг столичного гостя, пытаясь утянуть каждое его слово. «И мне теперь так всю жизнь? – спрашивал он сам себя, разглядывая усталое выражение в отражении на пустом бокале. – Дэниза говорит, я привыкну. Я верю ей. Но верит ли она себе?»
– Ещё, господин Солумсин? – прямо из воздуха у него над плечом возник слуга в бабочке и, догадываясь об ответе по одним лишь глазам рыцаря, проворно наклонил бутылку над бокалом.
Коннор даже не успел ничего ответить, как слуга испарился за спинами других костюмов. Он с безысходностью посмотрел на желтоватый напиток и отпил. Как и всё здесь, вино сочеталось по тону с нарочито золотым интерьером вокруг, с яркими в вечерней тьме свечами, с дорогими часами, пенсне, пуговицами на платьях людей. В их горделивой куче рыцарь уже и не надеялся отыскать Дэнизу. А ведь они станцевали только один раз. Он окончательно заплутал в этом людском лесу. Пока спирт не успел усыпить его сознание, он продолжал пространно размышлять. Здесь ли его место? Кто он вообще? Ещё никогда жизнь не доводила его до такого безделья, чтобы он думал о таком. А пока его сознание бродило отдельно от тела, непонятно как, он снова оказался в кругу незнакомых лиц. Трое мужчин в возрасте, еле жестикулируя в тугих сюртуках, объяснили друг другу что-то очень важное. Вряд ли это могло касаться рыцаря, – он даже не слушал. Бокал его был снова полон. Он почти поднёс тот к губам, как один из мужчин спросил. Коннор узнал после – это был барин Асэ, владелец имения где-то на севере Люмоса.
– А вы, господин… Солумсин, не думаете, что они не совсем честны?
– Простите, кто? – прогоняя забвение, тряхнул он головой и повнимательнее вгляделся в лицо барина.
– Выборы! Я говорю про выборы нового центра.
«Ну-да, ну-да…» – начал вспоминать Коннор. Раз в тринадцать лет с момента раздробленности в Нортфорте было принято выбирать новое центральное княжество. Титул короля наследовался по крови только пока определённое княжество являлось центральным. Конечно, не все области могли претендовать на роль центра. Аргент, Аскелад, Протрона, Хирш и Люмос – только они соревновались меж друг другом. У кого больше земли, влияния, у кого лучше живут крестьяне и чьи планы более привлекательны для всей страны, тот и получал честь стать центром. Однако уже последние четыре срока из шести над другими продолжало превалировать Розовое княжество. Как говорили многие высокопоставленные дворяне, именно этот год мог бы стать роковым и окончить «период Розы». Дело было в том, что за прошлые пару лет впервые хозяйство центра стало тормозить, королевская казна заметно уменьшилась, а само нынешнее Величество, кажется, находилось в недобром здравии. У соседних областей появилась весьма обозримая возможность наконец сместить Розовое и получить в руки штурвал управления Нортфортом. Больше половины представителей привилегированного общества во всём государстве поддерживали идею смены центра и ждали новых реформ, которые могли бы расшатать пребывающий в стагнации Нортфорт. Однако у монеты была и другая сторона – желание занять престол ожесточило конфронтацию между князьями. Даже на этом выходном балу, где, кроме местных дворян Люмоса, присутствовали гости из-за границы, существовали отдельные группы, поддерживающие того или иного кандидата. Они избегали друг друга, но лишь отойдя в дальний угол, начинали стрелять колючими взглядами и шептаться с друзьями, перемывая оппонентам все кости.
– Выборы… – словно вспоминая значение слова, повторил Коннор. – Честность выборов зависит от чести его участников, а не от самих выборов. Думаю так…
– Отлично сказано! – изобразил хлопок другой дворянин, маркиз Мая-Ка. – Уверен, господин Солумсин, как рыцарь, обеспечит честь Люмоса.
– А вы сомневались в их чести, Ваше Сиятельство? – поднял брови барин Асэ.
– Я? Нет. Ни в коей мере, не думайте так обо мне. Не могу же я в чём-то обвинять своего собственного государя.
– Государыню, – поправил его третий.
– Так да… господин Аластор ещё не перенял титул? – он снова повернулся к Коннору.
– Правда, не знаю, – как можно вежливее проговорил он.
– Я знаю, – вышел вперёд барин. – Мне говорили, он в скором времени должен стать эрцгерцогом. Госпожа Люмос так больна, что еле может подписывать нужные бумаги!
– Она больна, как и отец? – удивился маркиз.
– Вовсе нет. Старость, Ваше Сиятельство! И мы с вами скоро узнаем, что это такое, – он интеллигентно рассмеялся.
Мая-Ка повторил за ним и после промочил горло вином. Третий, маркиз Лохко, оглядел остальных, как бы проверяя может ли он говорить, и, убедившись, поднял руку с золотыми кольцами. Все сразу же обратили на него внимание. Он был моложе двух других дворян, но всё ещё старше рыцаря.
– Хочу сказать, – начал он. – Мы можем сколько угодно говорить о выборах, однако! Однако у меня есть вопрос: как долго это будет продолжаться? Мы обязаны стремиться к возвращению старой политики, как было при Троне. Объединение княжеств! Вы не думаете, что в этом будущее Нортфорта?
Обдумывая ответ, Мая-Ка и Асэ молчали. Солумсин не видел себя, как полноценного участника разговора. Всё-таки он не был человеком политики. Он никогда не думал об отношениях с Дэнизой, как о способе подняться в статусе. Это правда была любовь. А он, мальчик из деревни, который к тому же ещё и рыцарь, – орден един для всего Нортфорта. Он давно лишился раздробленности. Куда бы Коннор ни приехал, везде был его дом. От Тромвиля до Артеса, отрицая все границы, он мог чувствовать родную землю, любить всех людей и защищать их. Без всякой важности он глядел на собравшихся дворян, которым было так трудно понять всё то, что он знал.
– Сначала нужно вспомнить причины, мой дорогой, – заметил маркиз Мая-Ка. – Везде есть свои недостатки и достоинства.
– Да-да, – подтвердил Асэ. – Этот вопрос требует тщательного обдумывания.
– До полуночи ещё столько времени! – всплеснул руками Лохко.
Рыцарь качнулся в сторону. Он хотел уйти. Впутываться в подобные разговоры, ответы на которые с его стороны также могут быть расценены как мнение самой семьи Люмос, точно не входило в планы Коннора. Покинуть разговорчивую компанию просто так он не мог. Сделав вид, что заметил кого-то знакомого, он двинулся в неопределённом направлении. Но тут среди десятка голосов выше всех поднялся протяжный стон печали. Маркизы и барин обернулись, и Коннор по инстинкту – тоже.
– Что это там такое? – спросил барин, щурясь в попытке рассмотреть источник звука.
– Опять она, – пренебрежительно махнул рукой Мая-Ка и сразу поймал вопросительные взгляды со стороны собеседников. – Вы не знали? Вдова Аргент на прошлой неделе посетила Люмос. Она приходила и на прошлый выходной бал – опять убивалась по поводу мужа.
– Какое несчастье, – без интонаций произнёс барин.
Оба заметили, как внезапно побледнело лицо рыцаря. Он раскрыл рот, но так ничего и не спросив, прошёл меж собеседников и двинулся вглубь людского леса. Ноги подкашивались при мысли, что он не ослышался. Выйдя на пустое место, он тут же заметил женщину, готовую почти расплакаться, – какой-то джентльмен подавал ей стакан простой воды. Сомнений не было, – это она. Герцогиня Аргент тоже заметила рыцаря. Холодная вода кое-как вернула её в чувства, и она легко узнала лицо мальчишки, что некогда учился у её покойного мужа. Коннор также узнал жену того, кого несколько лет тому назад он бесчестно убил – князя Акселерата Аргента.
Глава IX
Империя Кодиматрис, город Эвальгарий, 1445 год, начало Веторя.
Испуг смешался с счастьем. Они были рады видеть Кашира, а он – их. Правда, наги всё ещё пребывали в лёгком шоке, и это было не только из-за случившегося. Кашир предугадывал этот вопрос по их глазам: «А ш~што ты здес~сь делаеш~шь?». Вопрос был не без повода. Он пока и сам не знал, что именно он тут искал. Хаос поглотил его, сбил с хвоста и принёс сюда по воле случая. А как всё закончится – или плохо, или хорошо, или ещё как – он понятия не имел.
Не успел Кашир ответить, как из-за хвостов показалась всклокоченная морда. Пастух упал перед калиткой, протягивая руки. Пусть грязный и взволнованный, зато живой и невредимый, к нему подходил старый добрый Мартин. Он молча остановился у изгороди и подставил нос под хозяйскую ладонь.
– Мартин, ты ж~живой! – радостно прошипел Кашир, поглаживая друга.
Стоящий впереди всех хербас ждал недолго и всё же решил прервать сцену трогательного воссоединения:
– Каш~шир, ш~што ж~же это за дом?
Выпрямившись, пастух потянулся к щеколде. Он хотел не то впустить внутрь собратьев, не то выйти к ним сам. Дело было секундное, однако оно так и не было совершено. Поднимающаяся рука дрогнула. Глянув на лица живых и невредимых, Кашир внезапно представил их мёртвыми и бездушными на той мостовой; он как будто видел кровь и мозги, вытекающие из пулевых отверстий. Члены нага охватил мандраж, – он так и не смог открыть калитку. Оперевшись о железные прутья, Кашир прислонился к металлу головой.
– Пр… прос~стите меня… А хотя, меня нельзя прос~стить. Я долж~жен…
– Каш~шир!
Грузный бас заставил его замолчать. Высокий лунгис возвышался за спинами других. Так как тут была только одна его дочь, с горечью на сердце Кашир догадывался, что случилось с другой. Но в отличие от него, лунгис звучал уверенно, имея внутри огонь, ещё более жаркий чем раньше – огонь, который разжёг Кашир.
– С~с какого чёрта ты тут с~себя виниш~шь? Мы ж~же вс~сё видели. Это как в тех запис~сках, которые ты читал.
– Не с~смей с~сдаватьс~ся с~сейчас~с, – вторил ему хербас.
Пастух поднял глаза, полные неуместного счастья. Он был рад, что они не до конца потеряли надежду, не все, – они ещё верили и в него, и в возможность перемен.
– Я и не с~собиралс~ся, – пробормотал он. – Мы не с~смеем обес~сценивать гибель наш~ших с~собратьев.
Уняв дрожь, он наконец ухватился за щеколду и открыл нагам. Они неуверенно встали на пороге, всё ещё смотря на двор вопросительными взглядами. В этот момент на крыльце показался Бран. Лицо у него было недовольное. Раненая рука поддерживалась здоровой, а костюм он успел сменить.
– Прегрим Кашир, вы и ваши друзья, – безрадостно сказал лакей, – Барон Нотр-де-Пари с удовольствием приглашает вас погостить у него дома на неопределённый срок.
Новость вызвала и счастье, и лёгкое недоумение. Сам Бран оставил дверь открытой и встал рядом, в прихожей. Кашир глянул на непонимающих нагов и поднял руки в ободряющем жесте.
– Барон предлож~жил нам помощ~щь. Он на с~стороне нагов.
– «На с~стороне нагов»? – неодобрительно переспросил хербас.
Кашир понимал, что долгое столпотворение нагов во дворе могут заметить солдаты или гвардейцы. Ещё одной трагедии сегодня ему не хотелось. Вскинув руки, он стал аккуратно подталкивать нагов ко входу.
– Прегрим барон добрый человек! Он вам понравитс~ся. Прош~шу, зайдите побыс~стрее.
Они, конечно, послушали его. Пять нагов проползли под дверной аркой, за ними Кашир и трущийся у его хвоста Мартин. Бран приподнял подбородок, стараясь не дышать носом. Когда собачий хвост пересёк порог, он быстро закрыл дверь, бросив озабоченный взгляд на улицу, – к счастью, почти никто не обратил на происходящее внимание.
Наги растерянно остановились в прихожей. Оглядывая богатые владения, они не спешили снимать тёплую одежду. Кашир приободрил их, заставив двигаться быстрее, а сам прошёл вперёд, в гостиную.
– Прегрим Нотр-де-Пари, – возник пастух на пороге, – примите мои благодарности…
– Х-хватит благодарить, Кашир, – не глядя в его сторону, барон приподнял ладонь.
Он сидел всё там же, смотря на картины над камином. Стакан воды опустел.
– Я хочу на них посмотреть. Пусть войдут, – попросил Хенри.
Кивнув, наг в спешке бросился к другим. Объяснять долго не потребовалось. Вскоре шесть «змеелюдов» стояли вдоль гостиной, с любопытством смотря на благородного барона. Водя больными глазами от одного к другому, он молчал и явно что-то обдумывал. Бран остался за порогом, с замиранием сердца прислушиваясь к хозяину.
– Давайте представимся. Вы. И дальше по порядку, – Хенри показал ладонью на крайнего нага.
Бурочешуйчатый хербас сглотнул и, показав на грудь, ответил:
– Ш~широм… Уэйн.
Качнув головой, барон загадочно хмыкнул.
– Фамилии у вас от имён хозяев. Но ведь вы свободны, – вам не нужны хозяева. Вам нужны настоящие фамилии. Фамилии часто возникали от прозвищ. Вам стоит подумать над этим, а пока… без фамилий. Кхе…
Наги продолжили.
– Кантас~с, – представился красноватый сангис в широкой шляпе.
– Урва… – робко произнесла нагайна зелёной чешуи.
– Бари! – пробасил её высокий отец.
– Роберт, – сказал последний, молодой наг тоже с тёмно-зелёной чешуёй.
Вслед за ним на всё помещение гавкнул Мартин и горделиво посмотрел на всех, выбивая дробь хвостом.
– Какое замечательное имя, – сказал барон последнему.
Тут он умолк, задумавшись над сказанным, а потом, прокашлявшись, добавил:
– У вас всех отличные имена. Будем знакомы, я барон Хенри Нотр-де-Пари. Извините, встать будет трудновато… Я уже сказал Каширу, скажу и вам. Моя история…
– В таком с~случае, прегрим… – подал голос пастух. – Могу я отлучитс~ся? Пож~жалуйс~ста.
– Дом в вашем распоряжении, Кашир. И Бран – тоже. Можете заглянуть в мою библиотеку.
Отвесив поклон и сказав негромкое «с~спасибо», пастух вышел, как и пёс, вечно следующий за ним. Уходя, он успел уловить первые слова барона – он рассказывал о природе своего уродства. «Он понравитс~ся им, – заметил Кашир. – Это точно. Однако я почему-то с~сомневаюс~сь.» В коридоре он поймал мрачный взгляд лакея. Пусть его лицо и выглядело недобро, стойку он держал ровно – руки за спиной, грудь вперёд, пятка к пятке.
– Я с~слыш~шал про библиотеку…
– Она с другой стороны дома, – указал Бран.
– Могу я?..
– Раз прегрим Нотр-де-Пари разрешил… можете, – отозвался лакей, после чего развернулся и двинулся по коридору, показывая путь.
Кашир пополз за ним, не зная, что ещё сказать. Свернув один раз, они дошли быстро. Длинное помещение с полными шкафами вдоль стен могло впечатлить. Бран, уже по привычке, зажёг фонарь, висящий у входа, и, закрыв дверцу, подал Каширу. Тот внимательно вгляделся в разномастные корешки книг, проявившиеся на свету.
Рассказ Хенри тем временем подходил к концу. Наги сохранили свои места, отказавшись от предложения сесть, – хотя на всех дивана и так не хватило бы. Наги могли легко складывать хвост и сидеть на нём же, что и сделали. Они уже не смотрели на барона с недоверием, его история им понравилась.
– …наблюдаю такую же ситуацию. Вы можете дальше выступать, но… вы сами видели, что происходит, – с грустью говорил он. – Вам не добиться места в управлении, в газете. Предрассудки буквально закреплены в имперских законах. Рано или поздно ваши выступления приведут к большей жестокости со стороны государства… Это отпугнёт ваших возможных соратников, вас задавят…
Наги взволнованно переглянулись. Лунгис Бари поднял руку и тут же зашипел.
– Так говорите, будто у вас~с уж~же ес~сть какие-то предлож~жения, – он вопросительно посмотрел на барона.
– Ага, – он согласно кивнул, потянулся к колокольчику и позвонил. – Надо воды… Я знаком с нортфортской литературой – которая написана там, а не про него. Книги эти, естественно, под запретом, но вот что я узнал из них: в Нортфорте нет такого жестокого обращения к нагам, как здесь.
– Не думаю, ш~што их там много, – покачал головой Широм. – Наги не любят холод. Нортфорт – не для нас~с.
– Человек тоже не любит холод. Но он приспосабливается. И вы тоже должны. Чем мы отличаемся от животных? Разумность дала нам способность к трансформации природы! Кхе-кхе…
– Я с~слыш~шал это с~слово от Каш~шира… – сказал вслух Широм.
– Это «изменение». Мы рубим деревья, строим из них дома, живём внутри. Чёрт… – он снова позвонил. – Наша империя, считайте, тоже для вас враждебная среда. И не надо от неё бежать, не надо тут же умирать… Спасибо, Бран, – Хенри сделал паузу, отпив воды. – Вы должны изменить эту среду.
– И как мы это мож~жем?.. – со скепсисом спросил Роберт.
– Нортфорт, как я уже и говорил, – сказал барон, отставив стакан. – Если удастся получить от него поддержку, вы спасены. А пока я обеспечу начальные расходы. Если вы ещё не поняли… нужна революция.
Открыв глаза пошире, Нотр-де-Пари пристально посмотрел на каждого. Наги поняли это слово и удивились ему. Они ещё полминуты обрабатывали сказанное, вероятно, повторяя про себя «революция». Этот редкий термин было принято употреблять в негативном контексте. В Кодиматрисе и вора, и разбойника называли «революционер». В стране так давно сохранялось постоянство власти и устройства, что все позабыли истинную суть революции. Но стоило нагам чуть задуматься над этим, как оно приобретало смысл. В уме они согласно кивали, однако ещё боялись с уверенностью прокричать: «Я революционер!».
– У вас же ещё есть товарищи, собратья, – продолжил Хенри. – Они напуганы, но вы должны их приободрить. Понимаете?
В лапы попала книга с неизвестными символами на корешке. Открыв её, Кашир обнаружил множество оборванных листков. Было похоже, что на них записывался перевод. «Это нортфортс~ский», – понял наг. Узкие зрачки пробежали между строк и не нашли ничего занимательного. В книге, по всей видимости, описывался быт северного королевства, территориальное устройство и культура. Наг потянулся за другой книгой, привстав на хвосте. На этот раз к нему в руки попал исторический том. Несмотря на свою толщину, он описывал конкретное событие. На обложке значилось «Военный переворот 1177 г.». Пастух не мог знать историю, – он ещё разбирался в настоящем. Об этом событии он точно ничего не слышал. Дунув на потёртую книгу, он бережно раскрыл её. Корешок тихо затрещал.
Окрасив улицы в красный, солнце уходило за горизонт. В противовес ему длинные тени ползли по земле, захватывая всё большую территорию. Дом Нотр-де-Пари одним из первых погрузился во тьму. Наги собрались на втором этаже, что долгое время служил барону складом старых вещей. Наги вызвались сами немного убрать его, и теперь помещение могло служить им ночлегом – куда лучшим, чем их предыдущие «дома». Однако они не собирались спать. Все уселись кругом, ожидания прихода Кашира, который говорил о чём-то с Хенри внизу.
Бран зажёг несколько свечей. Нотр-де-Пари предложил пастуху великолепный ужин, от которого организм нага никак не мог отказаться. Поданное мясо и столетнее вино были лучшим, что Кашир когда-либо ел. Но еда не могла запудрить его мысли, – сдержанно поедая угощение, он не забывал вести разговор.
– …и говорю, что вы, вы все – особенные. Когда ещё появятся подобные вам? Примите эту честь с гордостью, Кашир.
Барон расселся в своём глубоком кресле и сложил руки на подлокотники, в то время как Брану приходилось кормить его самому. Похоже, это происходило уже не один год.
– Конеш~шно, я понимаю.
– И что же? Примите моё предложение?
Опустив вилку, наг в задумчивости уставился в стол. Аппетит куда-то пропал. Ответ на этот вопрос он подготовил ещё днём, однако не предполагал, что сказать это будет так трудно. Нотр-де-Пари, безусловно, искренне сопереживал нагам, он отдавал им всё, что у него было, в надежде на светлое будущее. И Кашир чувствовал себя подлецом в этой ситуации.
– Что такое? Вам нужно ещё время на подумать? – спросил Хенри, не выдержав молчания.
– Нет, ш~што вы… Прос~сто я думаю, ш~што вы хотите не с~совс~сем того ж~же, ш~што и мы.
Тут и барон остановил лакея и прислушался, дожёвывая остатки пищи.
– Вам это нуж~жно для мес~сти общ~щес~ству, которое вас~с не приняло, – прошипел Кашир. – Прос~стите, но не в такой помощ~щи я нуж~ждаюс~сь.
– Вам точно нужно ещё время подумать! – торопливо ответил Хенри, от чего даже чуть не подавился. – Вашим товарищам нравятся мои идеи. Они правильные, так ведь?
Кашир ничем не ответил.
– Какие у вас предложения? Ещё одно выступление? Вас же расстреляют снова. Будете продолжать, пока никого не останется? Смерть – не свобода.
– Кх-х-х-х… – раздался неопределённый звук из глотки пастуха, но барон продолжал.
– Вы должны быть реалистом, Кашир. Нынешняя власть вас не послушает…
– А с~с оруж~жием в руках нас~с ещ~щё больш~ше возненавидят, – отозвался наг. – В отличие от людей, мы не хотим реш~шать вс~сё нас~силием.
Охнув, барон почесал выпирающий лоб и с испугом воззрился на собеседника. Слова Кашира были совсем не очевидны, и Хенри сам не до конца осознавал их правоту.
– Если что… – сказал он, – …я всё равно буду рад помочь. Раз вы правда отказываетесь, ещё есть возможность передумать.
– С~сомневаюс~сь… с~сомневаюс~сь, ш~што это произойдёт. Попрош~шу вас~с только об одном.
– Я слушаю, – вздохнул барон.
– Могу я взять из библиотеки пару книг с ваш~шего пос~своления? – поднял глаза пастух.
– Да, конечно, возьмите. Вы останетесь на ночь?
– Мы мож~жем уйти, ес~сли вам…
– Нет-нет. Я рад помочь хоть этим, – он откинулся на спинку и подозвал Брана. – Продолжай.
Последующая трапеза прошла в напряжённом молчании. Пастух постарался закончить с едой как можно быстрее. Отблагодарив людей, он покинул комнату. Курить на улице он больше не рисковал. Поднявшись к другим, он поджёг самокрутку прямо там. Наги уставились на него. Кашир выдохнул серое облачко и произнёс:
– Мне надо к с~семье. Я уйду завтра утром.
Наги немного опешили. Бари сурово спросил:
– А ш~што ж~же с~с бароном?
– Ес~сли хотите, ос~ставайтес~сь с~с ним. Я отклонил его предлож~жение. У меня другой путь. Вс~ся с~свобода выбора у вас~с.
Роберт, разомкнув хвост, поднялся и заявил:
– Я с~с тобой.
– Зачем ж~же?
– Кто-то долж~жен охранять тебя. Я пойду.
– Хорош~шо. С~спас~сибо. Давайте теперь с~спать.
The free sample has ended.