Read the book: «Сегментация Жизни»
Майка
Банальная, в общем-то, получилась история.
Была весна, месяц май. Запомнилось чувство теплоты, разливающееся в воздухе, проникающее через открытое окно в комнату; оно растворяло в своей юной свежести затхлую пыльность старого общежития. Плыл выходной день, и никуда не надо было спешить, а вчера была попойка, а сегодня лишь ленивое малоподвижное похмелье, когда мысль работает медленно, плавно, отрешённо, а не как обычно – рывками, агрессивно, с нервической обработкой содержания образов и слов, ожиданием действия и усталостью от понимания вынужденности этого действия.
В силу ли неспешной причинной инертности или лучистой мягкой погоды или чарующего вида нарождающейся бодрой зелени за окном, а может быть и всего вместе, мне было особенно хорошо и безмятежно в тот нарастающий день. Я расплющил своё тело в дырявом матерчатом кресле и вертел рукой полупустой широкий стакан, скребя гранями его дна по столу. Пиво – весёлая жидкость янтарного цвета – кидалось на стенки стакана, пузырилось, пробегая волной в зажатом стеклом объёме, и падало вниз, не имея сил преодолеть такой близкий, но всё же недоступный прозрачный край, и вырваться на волю.
Лёшка лежал на диване, курил и смотрел в окно, периодически складывая свои маленькие пухлые ручки с зажатой меж пальцев сигаретой на выдающемся своём животике.
– Всё замечательно, – Лёшка стряхнул пепел в пустой стакан, с блаженной улыбкой почесал себе пузо, затянутое в мятую фланелевую рубашку, и повторил, словно уверяя себя: – Всё замечательно.
– Совсем всё замечательно? – спросил я с ленивой безразличностью, прищурил глаз и посмотрел на солнце сквозь пузырящееся и бегающее по стенкам стакана пиво.
Лёшка не ответил, раздавил сигарету в стакане, растянулся на диване, закинув руки за голову, и так лежал некоторое время недвижимо.
– А ты знаешь, что Майка беременна? – вдруг совершенно неожиданно, словно походя открывая военную тайну, не то спросил, не то сообщил он.
Рука дёрнулась, пиво рванулось вверх, преодолев, наконец, стеклянные свои границы, и неаккуратной кляксой расплескалось на столе.
– Вчера сама сказала, – добавил Лёшка, разглядывая что-то за окном; повернулся ко мне лицом, он изменился, был сосредоточен и, мне показалось, расстроен. – Утром ко мне заходила за хлебом и сказала.
Я поставил стакан на стол, я молчал. Лёшка ещё раз почесал своё фланелевое пузо, хмыкнул что-то в нос и криво, уголком рта усмехнулся:
– А знаешь, кто отец?.. Юрыч отец, представляешь?
– Юрыч?.. – откликнулся я туповатым эхом.
– Да, представляешь, Ю-рыч, – разделяя звуки, раздражённо повторил он.
Определённо, Лёшка был чем-то обозлён.
– О чём они вообще думают? – бросил он в сторону. – Ни у него, ни у неё нет ни гроша за душой. И наркоши оба…
– Она тоже? – спросил я наивно.
Лёшка посмотрел на меня вполне так выразительно.
– Конечно!.. Раньше курила чуть ли не ежедневно.
– А месяц какой?
– Ты про что?
– Ну, беременность…
– Семь недель говорит.
– И что, продолжает курить?
А вот сейчас Лёшка мог и вспыхнуть, но мрачно лишь буркнул:
– А я почём знаю? Они оба ненормальные!
– А это точно?..
– Что точно?
– Ну, беременность…
Раздражение, бурлившее где-то в Лёшкиной голове и временно отступившее в его фланелевое пузо, вдруг снова рвануло к макушке.
– Ты что, не отошёл ещё от вчерашнего?
– Почему… Отошёл, – обиженно откликнулся я.
– А чего тупишь?
– Да, нет, всё понятно. – Я покивал головой для пущей убедительности и скинул себе в горло оставшиеся капли драгоценной янтарной жидкости.
– Ладно, пойду. – Лёшка шумно поднялся с продавленного, скрипящего дивана, вяло махнул рукой и вышел за дверь.
Я ещё посидел, повертел в руке пустой стакан, а потом посмотрел на календарь. «Может такое быть?» – спросил я себя и поскрёб подбородок. Сам себе с горечью и признался: «Может».
Стучать пришлось долго и громко, но Майка всё-таки открыла дверь своей комнаты. Вышла в халате, растрёпанная, сонная, но отчего-то счастливая, с обыкновенными своими смешливыми бесятами в глазах. Ох, любил я этих бесят в её глазах, любил и страшно боялся одновременно, потому что бесята эти не знали покоя и всегда были предвестниками озорства, а то и хуже…
– Заходи, заходи, – Майка неожиданно обрадовалась мне, улыбнулась и, схватив за руку, почти затянула в комнату.
«Пальцы всё-таки у неё короткие и толстоватые», – подумалось мне к чему-то, а вдогонку этой мысли как нежное и доброе оправдание полетела следующая: «Но милая она всё равно и смешная».
Я нелепо потоптался посреди комнаты, желая спросить её, но, не решаясь сделать это. Она о чём-то весело щебетала, походу старалась задёрнуть покрывалом неубранную постель, перекладывала подушки на кровати, а сердце моё всё учащало биение, неуверенность предательски росла, а я ждал момента, но понимал, что его, особого момента, не будет, и надо как-то выяснит всё быстро и безболезненно.
– Ты беременна? – оборвал я её пустое суетливое чирикание.
На секунду она замолчала, потом совершенно открыто и счастливо улыбнулась:
– Да.
Улыбка искренне радостная и откровенно бездумная – у большинства женщин она хорошо получается. Я чертыхнулся про себя, но надо было копать дальше, очень не хотелось оставлять это сомнительное удовольствие на потом.
– А кто отец?
Ответ был на удивление скор.
– Не знаю. – И всё та же безалаберная улыбочка на губах.
– А Лёшка сказал мне, что Юрыч… – Со стороны, вероятно, это было похоже на надежду. Но последовало молниеносное откровение, отрезавшее все пути отступления:
– Я соврала ему.
– Так ты не знаешь, кто отец… – Я пытался собраться с мыслями. – То есть, как это не знаешь? – скользнуло запоздалое удивление.
– Ну-у, у меня два варианта, – пожала она плечами. – И один из них ты.
Один из двух. Половина. Пятьдесят процентов. С твоим-то везением, ты попал, парень… И как-то сразу безответственно взгрустнулось, в голове чередой пронеслись самые грубые и нелестные выражения, которые обращены были и к себе, и к ней, но всё больше к ситуации. Моё лицо, вероятно, вытянулось и вмиг приобрело то деревянное нелепое выражение задумчивости и тревоги, которое всегда так сильно забавляло Майку. Майка громко рассмеялась.
– Не нервничай ты так, – по-дружески похлопала она меня по плечу. – Я уже давно бросила курить и пить. Всё будет хорошо. Я рожу красивую, умную, здоровую девочку… Мне почему-то кажется, что это будет девочка.
Фантасмагория, чистой воды фантасмагория! Совершенно не так представлял я в минуты мечтательной нежности к себе любимому этот вот момент обретения нового статуса будущего папы. Я надеялся, будут любовь, радость, цветы, счастливая и верная жена, а тут… Смешливое лицо с весенними конопушками девушки-студентки, не утруждающей себя моногамией или хотя бы определённой разборчивостью, и состязательная неопределённость в установлении «папашества».
– Но ты не рад за меня? – Милое озорное личико обиженно надуло губки.
Замечательный вопрос! Ну что тут скажешь? Мысленные ответы стали кардинально отличаться от ответов озвученных – ведь передо мной стояла будущая мама, возможно, моего ребёнка, а обычно не советуют нервировать беременную женщину.
– Ра-ад, конечно. – От волнения, злости и страха я даже стал немного заикаться. – А кто второй?
– Не скажу. – И опять улыбочка игривая.
Если это обыкновенное кокетство, и если внутри неё есть что-то уже и моё, то у моего ребёнка будет безмозглая маменька, подумалось некстати.
– Юрыч?
– Да, нет, что ты, – махнула она рукой. – Его же не было тогда. Он уезжал, не помнишь что ль?
Да, он уезжал. Это я вспомнил. Тогда кто же у меня конкурент на почётное звание отца?
– Не скажу, – прозвучал повторно ответ на мой ещё не заданный повторно вопрос.
Я по опыту знал, что Майка девка упрямая, и продолжение допроса к результату не привело бы. На всякий случай она уверенно – получилось так красиво-обиженно и отстранённо-горделиво! – заявила:
– В любом случае это тебя ни к чему не обязывает, но от ребёнка я отказываться не собираюсь.
Вот тут я уже не выдержал.
– Дура ты! – не очень-то осмотрительно бросил я в сердцах и вышел из комнаты, для порядка хлопнув дверью.
В коридоре я постоял, нервно переваливаясь с ноги на ногу. Надо было что-то решить, что-то важное и прямо сейчас, не откладывая на потом, но не мог… Эмоции, меня душили эмоции. Вот две минуты назад я был спокоен, вероятно, пытался осознать смысл услышанного, а теперь до меня, наконец, всё это дошло! Я отец?! Эта мысль прыгала и бренчала в моей черепной коробке, и я боялся её озвучить, так дико и чудовищна было даже думать об этом, а произнести вслух – просто невозможно. Надо было отступить, отвлечься, а потом вернуться и ещё раз всё взвесить и спокойно обдумать. За душевным порядком я отправился к палатке – выпить пива.
В кармане нелепо сложенные вчетверо нашлись две мятые бумажки с сине-зелёным Ярославлем – это было всё, что осталось от зарплаты. Мимоходом я подумал, что предстоящая неделя до следующей зарплаты будут очень экономной. В секунду перед окошком палатки одна из сине-зелёных бумажек превратилась в ворох бумажек другого цвета размером поменьше и номиналом пониже, а в руках появилась бутылка пива. Усевшись на скамейке под деревом, я стал размышлять, периодически поднося к губам холодное стеклянное горлышко бутылки и высасывая из неё успокаивающую жидкость.
Как только алкоголь начал растекаться по организму, трезвость мысли стала постепенно возвращаться ко мне. Что делать, если ребёнок в Майкином животике действительно мой? Если ты не сволочь, ты должен его признать, говорил я себе, а если ещё и претендуешь на звание приличного человека, то должен к тому же взять в жёны эту конопатую дурочку или, по крайней мере, попытаться обеспечить её поддержкой и всем необходимым. Это долг мужчины… Боже, кто придумал этот долг?! Ведь нет и не может быть никакого долга в природе! Брось мучиться, никто никому ничего не должен, упорно успокаивала своего хозяина беспечность, так получилось. Да, так получилось, но получилось, почему-то, именно с тобой, парировал здравый неугомонный рассудок, пытавшийся всё приземлить и найти логичный выход из нелогичной ситуации. Страх, сейчас мною двигал только страх, страх перед будущим, а точнее, страх отсутствия этого самого будущего, которое из рисовавшейся мне мечтательной идиллии превратилось во вполне осязаемый кошмар. Впрочем, это обыкновение и норма, когда мечта кардинально расходится с прозой жизни; будь она неладна эта самая реальность, что так пошло поступает с лучшим, что может быть в этом мире, с Мечтой! И как это глупо всегда происходит…
Телефон
– У меня украли телефон, – громко объявил сын, когда следователь Петров, встав утром с большого похмелья, весь в растрёпанных чувствах, доковылял до кухни.
Петров не сразу понял.
– Что-о? – прохрипел он, потом насупился; брови взметнулись вверх и столкнулись, бледно-землистый лоб пополз длинными морщинами; смысл сказанного тихо залез в его ухо, поскрёбся и, наконец, проникнув в гудящую черепную коробку, забренчал там отвлекающим шумом бессмысленной информации.
Петров молча налил полный стакан воды, с жадностью осушил его, налил второй и залпом выпил. Стало легче, сухая горечь отступила от горла, вчерашняя алкогольная муть чуть осела. Шестерёнки сознания, скрепя и подёргиваясь, медленно начали движение. Петров стоял на кухне в одних трусах и майке, тёр пальцами нывшую от избытка молочной кислоты спину и смотрел на сидящего за столом сына. Сын пил чай и медленно жевал бутерброд с колбасой.
– Так что с телефоном?.. – похлопав осоловевшими глазами, отрывисто спросил Петров, снова налил и выпил стакан воды.
– Его украли.
– Да?.. – Удивление было не совсем искренним. – Жаль. – Сожаление тоже трудно было назвать вполне искренним.
Помолчали.
– Ты найдёшь его?
– Кого? – не понял Петров, нечаянно потеряв нить разговора с сыном.
– Не кого, а что. Телефон.
– Новый купим… Симку заблокировал?
– Да, но мне нужен мой телефон.
– Брось… У тебя был старый телефон. Я куплю тебе новый… Какие сейчас из смартфонов новые и модные?
– Я знаю тех, кто его украл, – упрямствовал отпрыск.
Петров хмурым стеклянным взглядом уставился на сына.
– И кто же это?
– Кавказцы из соседнего двора.
Петров поскрёб гудящий чугунный лоб. Он устал, ему не хотелось ни о чём думать, и ни о чём говорить. Но всё-таки он решил выслушать сына и сел на стул напротив.
– Итак, что же произошло?
Сын покраснел и шумно выдохнул.
– Их было трое. Они обступили меня и потребовали отдать телефон… Я испугался и отдал.
– И отдал, – кивнув, задумчиво повторил Петров и прошёлся ладонью по небритому подбородку. – И ты теперь хочешь, чтобы я их арестовал за плохенький, почти неработающий старый телефон, который ты так просто, испугавшись, взял и отдал?.. Ты этого хочешь? – голос Петрова потяжелел, в пустых глазах мелькнуло раздражение.
– Я хочу, чтобы ты помог мне вернуть мой телефон, – настаивал сын.
– Я не вижу смысла… – начал Петров.
– Этот телефон мне подарила мама! – вдруг громко вскрикнул сын.
Петров постучал пальцами по столу, посмотрел в сторону.
Пять лет уже прошло… Нет, тогда был апрель, сейчас октябрь. Получается, четыре года и восемь месяцев… Именно столько времени прошло после гибели жены Петрова. Случайная незначительная авария, никто не пострадал, лишь она была не пристёгнута и ударилась головой о лобовое стекло. Врачи сказали: сотрясение мозга, скоро пройдёт… Но не прошло, стало хуже, а потом лопнул какой-то сосудик, и она умерла. Всё было так быстро и так непонятно, так ужасно и так просто одновременно… Жизнь семьи сломалась, её Вселенная погасла. Сын очень любил мать, он переживал её потерю сильнее и глубже Петрова. Впрочем, что значит «переживал»? Она так и осталась для него самым дорогим и родным человеком, он и сейчас переживает её гибель, может даже сильнее, чем раньше. И, вспоминая, винит отца, всякий раз больно и беспощадно коля его своим холодным и злым взглядом. Ведь именно тот тогда был за рулём… Но прошло время – четыре года и восемь месяцев. Надо жить дальше, прошлое не должно тянуть тебя назад, не должно мешать… По крайней мере, так думал следователь Петров.
И он принял решение.
– Я куплю тебе новый телефон, – твёрдо заявил Петров.
– Но мне нужен мой телефон, – упорствовал сын.
– Я куплю тебе новый телефон, – повторил Петров, и стало понятно, что это его последнее слово.
Бросив недоеденный бутерброд, сын быстро встал из-за стола и выбежал из кухни – он торопился в институт.
Полное, водянистое после вчерашней пьянки лицо Хохлова с маленькими острыми хихикающими глазками и широкой плотоядной улыбкой было похоже на большой, рыхлый круг сыра. Его голос шелестел по-барски – со смешливым довольством и снисходительностью.
– Ну, как ты вчера?.. – И ещё тише: – Как девчонки? Ничего? Как эта твоя пегая?.. Как её звали-то? Забыл. – Улыбка доползла до ушей, пухленькие пальчики поболтались в воздухе, пощёлкали друг о друга, потом соединились в ладошку и по-приятельски снисходительно потрепали Петрова по плечу.
Петров что-то прошипел неопределённое в ответ, поморщился и уселся за свой стол в кабинете.
– А я пришёл домой из сауны в четыре утра, с женой поругался, кричала жуть как. Истеричка… Детей разбудила, едва мне рожу не расцарапала, – вещал устало, на удивление равнодушно и монотонно Хохлов, потом вздохнул и сказал глубокомысленно: – Вот тебе хорошо, ты холостой…
– Заткнись, идиот! – не сдержавшись, с глухой яростью швырнул в ответ Петров.
Хитренькие глазки Хохлова округлились, в них мелькнуло нечто вроде изумления, он сразу замолк, но как человек не только недалёкий, но и незлобивый, минут через десять он уже забыл об этой обидной вспышке гнева у товарища, так и не поняв её причин.
Петров вытащил из своего сейфа несколько папок с уголовными делами и водрузил их стопочкой на столе. Некоторое время он сидел неподвижно, бесцельно созерцая пухлые картонные папки, которые даже не открыл, затем стал смотреть в окно, где порывистый осенний ветер крутил и дёргал уже почти голые ветки тополя. Конец октября, ещё чуть-чуть и должна прийти зима со спасительным первым белым снегом… Но пока всё тускло, мутно, уныло. Холодный, продуваемый северными ветрами город плавал в грязи и серости.
Вдруг Петров вспомнил вчерашнюю проститутку, с которой был в сауне. Пегая?.. Хм. Почему Хохлов назвал её Пегой?.. Ах, да. Необычные, крашеные в седую белизну волосы, чёрные густые брови и длинные ресницы. Странное сочетание, и сама она была странная. Как же её звали? Ведь говорила же… Петров покопался в своей памяти, но нет, он совершенно не помнил, как её звали. Что ж, пусть навсегда останется Пегой.
Сонная усталость растекалась по телу, где-то справа сопел и бубнил по телефону Хохлов, а Петров не мог оторваться от скучной и пасмурной, но отчего-то такой завораживающей уличной картинки. Полдня Петров сидел и смотрел в окно, опустив свои худые кулаки на столешницу. Он ни чём особо не думал и ничего особо не делал, сидел неподвижно, молчал и смотрел в окно. Ни говорить, ни даже глядеть в сторону коллег ему не хотелось. Лишь в голове, чередуясь в навязчивой бестолковости, всплывали образы Пегой и сына: бесхитростная глуповатая улыбка первой и жгучий, ненавидящий взгляд второго. Почему-то именно перед ними сегодня Петров чувствовал себя виноватым.
Вечером пришлось выехать по срочному делу – во дворе соседнего с петровским дома случилось убийство.
Молодой кавказец лежал в тёмном переходе под аркой, запрокинув голову и подняв вверх острый подбородок.
– Ловко его тут положили, – сказал Хохлов.
– Всего один выстрел, – утвердительно кивая головой, добавил эксперт. – В грудь.
Петров наклонился, внимательно рассмотрел мертвеца, борясь с непонятным желанием подвинуть поближе к корпусу тела широко раскинутые в сторону руки убитого.
– Из чего стреляли? – спросил Петров.
– Девяточка, точно… Девять миллиметров, – ответил эксперт. – Похоже, из макарова, может, настоящего, а может, и переделанного.
– И кто такой?
– Студент. – Хохлов помахал студенческим билетом, осклабился. – Султаном зовут… То есть звали.
– Все они студенты… – недовольно проворчал эксперт, сидя на корточках и с фонарём сантиметр за сантиметром подробно исследуя тротуар. – А вот и гильза! – радостно объявил он. – Один выстрел, одна гильза… Хороший стрелок, но не аккуратный. Не позаботился даже подобрать за собой.
– Стрелок? – спросил Петров. – Один?
– Один, – заявил эксперт.
– Уверен?
– Абсолютно.
– Оружие нашли?
– Нет пока.
Петров отошёл в сторону. Было зябко, он застегнул поплотнее куртку, поправил шарф и запихал холодные руки в карманы.
– Свидетели есть?
– Не-ет, – протянул Хохлов, борясь с зевотой. – Выстрелы слышала одна бабка, но никто никого не видел.
Следователи поспешили быстрее всё оформить – усилившийся промозглый ветер со свистом продувал арку, пробирая насквозь.
Вернувшись в отделение, Петров первым делом заглянул в сейф и не нашёл там того, что надеялся найти.
– Я вчера с пистолетом был? – спросил он у Хохлова.
Тот нахмурился.
– Нет, кажется.
– Так «нет» или «кажется»?
Хохлов нахмурился ещё больше, видимо, пытаясь вспомнить.
– Нет, нет, не было… А вообще что-то я не помню… Потерял что ль? – с искренним сочувствием поинтересовался Хохлов.
– Дома, вероятно, оставил, – махнул рукой Петров.
Его надежда ещё не была окончательно разрушена.
Домой Петров вернулся уже далеко за полночь. Сын спал в своей комнате. Для начала Петров тщательно осмотрел прихожую, потом кинулся в свою комнату. Стол, комод, второй комод, шкаф, диван, тумбочки… Петров обыскал комнату один раз, второй, третий, потом вытащил припрятанную давно и далеко пачку сигарет, сел в кресло и закурил. Он не курил уже больше года, но сейчас ему обязательно надо было выкурить сигарету.
В коридоре прошлёпали тапки. В комнату заглянул заспанный, щурящийся на свет сын.
– Не видел мой пистолет? – спросил Петров, нервно пустив из носа клубы дыма.
– Нет, – сказал сын и исчез в темноте коридора.
Бледный лицом, с серыми мешками под глазами, подполковник Буянов, часто оправдывавший свою фамилию резкими взрывами эмоций, не матерился и не кричал, как обычно бывало, когда он вызывал Петрова на ковёр и распекал его. Он выглядел уставшим, был молчалив и сосредоточен. И это было хуже всего. Петров наверняка знал теперь, что случилось что-то серьёзное. Он видел, что Буянов был зол, и в не меньшей степени озадачен и огорчён чем-то. Буянов, казалось, обдумывал, решал для себя что-то важное, прекрасно осознавая, что должен сделать сейчас нелёгкий выбор.
– Ты это… – Буянов шумно попыхтел и повелительно махнул рукой в сторону стула, – присядь.
Петров сел.
– Потерял, значит, пистолет-то, – сказал Буянов и укоризненно покачал головой.
И это был не вопрос, а, скорее, констатация некого непреложного и печального факта, произнесённого с начальственным упрёком: мол, что ж ты, подставляешь-то меня, дрянь такая!
– Уже и до вас слухи дошли, Семён Сергеич. Но…
– Слухи, говоришь?
Подполковник повернул голову, кольнув Петрова злым прищуренным взглядом, потом вытащил из ящика стола пистолет в полиэтиленовом пакете и с громким стуком швырнул его на стол.
Точка
Писатель перед последним своим творческим броском в привычной последовательности сделал следующее: подёргал ногой, почесал локоть, поскрёб свой жирный лоснящийся нос, выпятил вперёд нижнюю губу и дурашливо попытался скосить на неё взгляд, поковырял в носу, тяжело встал, погладил кулаком поясницу, прошёлся по кабинету, сцепил руки за спиной, постоял у книжного шкафа, несколько раз скользнул взглядом по корешкам книг, пытаясь не прочитать то, что на них написано, а найти приятный взору цвет, и в итоге, так и не найдя нужный цвет, резко опустился на стул, а потом, забыв обо всём, ничего не видя, ничего не слыша, минуты три что-то быстро и дёргано писал, при этом кончиком языка упоительно поглаживал правый уголок своих сухих губ и непроизвольно склонял голову то в одну, то в другую сторону.
Наконец он закончил писать и поставил Точку, маленькую и почти незаметную, но твёрдую точку в конце предложения, а потом обвёл её кривым неровным овалом. Писатель отстранился и ещё раз оглядел листок печатного текста, испещрённого корявыми синими пометками, слитыми узкими строчками в малочитаемые слова и предложения. Это была последняя страница его романа в последней его редакции с последними его правками… Всё? Писатель посмотрел на лежавшую рядом аккуратную стопку листов. Всё, последний… Листок, бережно несомый двумя пальцами, плавно опустился на своих собратьев, чуть помятых, истыканных стандартными символами чёрной краски и замаранных синими чернилами шариковой ручки. Ладонь ласково разгладила листы, превратившиеся из некогда девственной, белоснежной бумажной массы в хранилище мыслей, переживаний и надежд. Писатель сгрёб стопку со стола и спрятал её в пластиковую папочку.
Он порывисто встал и, опёршись тремя пальцами о стол, ещё стоял некоторое время, задумчиво глядел на пухлую папку, покусывая губы, нечаянно чмокал и улыбался по-детски тихо и мечтательно. Теперь точно всё! Он медленно сел обратно на стул, положил голову на руки и, застыв, стал смотреть в окно. Там была весна, тихая зелёная, спокойная поздняя майская весна, почти лето. С уже широкими зубчатыми листочками деревьев, сочной травой и ранними яркими цветами маленькой клумбы, с молочно-голубым тёплым небом, мягким солнечным светом и лёгким шёпотом бодрящего ветерка – всё как он любил в этот переходный этап межсезонья.
Писатель довольно сощурился, ковыряясь взглядом в потрескавшейся и пыльной оконной раме. Было так спокойно, хорошо и безмятежно в тот момент, который плыл в весеннем воздухе, покачивался, смешивая реальность с мечтой, прошлое с будущим, сон с явью, что ничего, совершенно ничего теперь не хотелось, и он лишь желал окунаться в это бесподобное сейчас, и не знать, что будет потом, и не помнить, что было ранее.
Писатель повернул голову и увидел своего ленивого и облезлого кота. Тот, зажмурившись и кротко подвернув гибкие лапки, лежал по своему обыкновению на комоде и тихо посапывал, допуская иногда из-за своего стариковского малозубия смешные причмокивания и тихие посвистывания.
Писатель впервые за последний час нарушил тишину кабинета.
– А ты всё спишь, бродяга? – с наигранно суровым укором спросил он, и даже сам удивился звуку своего гулкого голоса, чужеродным эхом пролетевшего по царству кабинетной тишины.
Один глаз кота медленно приоткрылся, в узкой щёлочке недовольным непониманием блеснул нитевидный зрачок.
–Может поздравишь меня? Я закончил роман.
Зрачок недоумённо изучил лицо весёлого хозяина, но причин для радости не нашёл. Кот помедлил, ожидая, видимо, более весомых аргументов, а потом снова закрыл глаз.
– Да ну тебя к черту, неблагодарная скотина! – радостно отругал своего питомца писатель, решительно встал и потянулся, задрав кверху скрещенные пальцами ладони. Громыхнув стулом, он вышел из кабинета. В доме было тихо.
– Ау! – крикнул писатель. – Ты где?
Он спустился со второго этажа вниз, он искал свою жену. Очутившись в гостиной, писатель вдруг вспомнил, что она уехала в магазин… Вот так вот, даже похвастаться некому! Писатель шаркающей походкой побродил по пустому дому, бесцельно оглядывая такие привычные и такие чужие стены, мебель и вещи. «Как много у нас всего, – подумал он вдруг. – И куда всё это?» В футболке и расстёгнутой фланелевой рубашке, в поношенных вельветовых штанах с пузырями на коленях он выбрался на веранду и, засунув руки в дырявые карманы брюк, пальцем правой руки поскрёб волосатую и дряблую ногу. Было хорошо, спокойно и… грустно. Он закончил всё-таки этот роман, он всё-таки доделал то, что хотел доделать столько лет, и теперь он был одинок и пуст. Хотел было сесть на пластиковый стул, но почему-то проснулась тяга к движению, к бодрости, к празднику. Писатель зашёл обратно в дом, заглянул на кухню, открыл бар – там было только вино. Писатель поморщился – он хотел что-то иное… И отпраздновать даже нечем! Настроение начало внезапно портиться, надо было развеяться, убить бессодержательное время и сходить, например, – писатель поскрёб свою лысую, в окружении редкой седины, макушку, —в ближайший гастроном!
Закинув руки за спину, сутулясь, он неторопливо шёл по бетонной дорожке, смотрел по сторонам. Было пустынно и тихо. Солнце нежно грело, ветер шелестел в макушках берёз, в воздухе кружилась майская благодать – налетевшая внезапно ворчливость сама собой улетучилась. Людей вокруг не было, и только у магазина писатель встретил знакомых из коттеджного посёлка. «Здрасьте – здрасьте, хорошая погода – прекрасная погода, до свидания – всего доброго…» О чём с ними ещё говорить? С этими созданиями? С людьми то есть…
В гастрономе писатель сразу подошёл к полкам со спиртным. А чего ты собственно хочешь? Ты ведь даже ничего особо и не хочешь. Так прогуляться вышел, потянуть время до приезда жены. Но пустым ведь не уйдёшь? Писатель огляделся. Кассирша, молодая пергидрольная девчонка смотрела на него. Нет, не уйду так просто, это нехорошо, не зря ведь заходил, что подумают простарого маразматика… Глаз упал на «Джек Дэниелс». Возьму виски! Но дорого, да ты и не пьёшь его особо, да и нельзя в общем-то, вспомнил он ненароком советы врача… Писатель рукой поправил свои жидкие волосы на виске. Висок-виски… Виски ударили в висок… Может этому жирному пушистому хаму купить «Вискас»? Раз у меня праздник, пусть будет и у него. Ха, но он же не дурак есть эту гадость! У него, у старого бродяги, сегодня будет курочка, жареная мягкая курочка для его редких зубиков. Писатель не удержался – коротко улыбнулся, склонив голову. Со стороны это, наверное, выглядело глупо, он смутился и решительно взял виски. По пути прихватил с собой ещё пару бутылок пива… А вдруг не захочу крепкого?
Кассирша быстро пробила покупки, небрежно бросила пакет на стол и стала ждать, глядя на писателя и чуть в сторону. В поисках кошелька писатель скользнул рукой по одному карману, второму… Какая она быстрая! Пик-пик и всё, и сидит, и смотрит, и елозит недовольно взглядом. А глаза-то коровьи, ни мысли в этих глазах, ни даже мыслишки. Бабы всегда всё делают быстро и не думают, когда делают, потому и быстро, торопятся всегда куда-то, будто боятся не успеть… И что – все бабы так? Но ведь это несправедливо по отношению ко всем, ты же понимаешь… Да где этот кошелёк, чёрт возьми?! Кассирша вздохнула, посмотрела в сторону, потом на покупателя, уже даже не с недовольством, а с тревогой. Тьфу, дура, хоть бы отвернулась, не видит что ль, нервничаю… Кошелёк нашёлся в левом заднем кармане – угораздило же его туда запихать. Хорошо хоть не забыл, не потерял, а то ведь думал… Расплатился и, звеня стеклом, поспешно вышел.
Во дворе дома на стоянке стояла машина жены. Писатель зашёл внутрь: бряк-бряк, дзынь-дзынь.
– Ты куда ходил? – донеслось призывное из гостиной.
Писатель не ответил, дошёл до комнаты. Жена сидела на большом диване и, вытянув босые ноги, плавно водила ими вверх-вниз.
– Устала, – сказала она. – Сходишь, принесёшь пару пакетов из машины?
– Я закончил.
– Чего ты закончил?
– Роман закончил.
– Это какой?
– Тот, про деда… Ну не про деда, а как бы про деда… Ну, ты знаешь.
– Ты ж его давно закончил, ещё полгода назад.
– Я его правил.
– Ты его раза четыре правил.
– Всё, закончил.
– Ещё и пятый раз будешь править.
Писатель задумался и отрицательно помотал головой.
– Нет, не буду. Лучше уже не получится.
– Совершенству нет предела. – Жена вздохнула. – Лучше б детектив написал или фантастику… Хоть продать можно было. Тебе ж редактор говорил.
– Хватит уже, этой дряни и так много накропал.
Писатель сел в кресло, поставил пакет на пол.
– И совсем не дрянь! У тебя все романчики неплохие.
– Романчики. – Писатель презрительно скривился. – Для тебя это романчики, значит!
– Да, ладно тебе, – махнула рукой жена и спрятала ноги в мягкие тапки. —В гастроном ходил?
– Ходил.
– Чего принёс?
– Пиво.
– У тебя пакет почти прозрачный.
– Ну, пиво же!
– А вон та квадратная бутылка – это тоже пиво?
– А что нельзя?
– Нельзя, тебе же доктор говорил.
– Он говорил: не злоупотреблять.
– А ты, значит, не злоупотребляешь?
– Нет.
– Вот эта квадратненькая, значит, не злоупотребление?
– Рюмку выпью и всё.
– Одну рюмку и всё?
– Да! Одну рюмку и всё.
– Посмотрим.
– Ты уж посмотри обязательно.
–Дурак старый!
– Баба глупая!
Помолчали, улеглось.
– Как тебе? – спросила жена примирительно.
– Что?
– Подойдёт подарок?
– Какой? Где?
– Да, вот же, перед носом на журнальном столике стоит! Вазу я купила.
– Я думал, она давно здесь стоит.
Жена удручённо покачала головой и отвернулась. Писатель даже почувствовал себя виноватым на мгновение.
– А кому в подарок?
– А кто тебя пригласил на завтра, старого дурака?
–Верке, что ль?
– Вере Павловне. – Жена внимательно посмотрела на вазу. – Там ещё такая же была, но с жёлтыми цветочками, тоже симпатичная, но спокойная такая, даже милая… Но Верка ж любит чтобы поярче. – Последнее было сказано с лёгким ёрничеством. Жена посмотрела на мужа и, желая получить хоть какое-то одобрение, спросила: – Ничего?
– Думаю, нормально.
– Но жёлтая, та аккуратнее выглядела.
– Да нормально и эта.
– Эта дороже.
– Вот и хорошо.
– Могу съездить поменять.
– Не надо.
Писатель встал.
– Дойду до машины, принесу.
– Ты к кардиологу записался?
– Нет ещё.
– А когда?
– Завтра позвоню.
– Тебе же надо было ещё две недели назад к нему сходить.
– Некогда было.
– А чем же ты был занят?
Писатель не ответил, фыркнул и вышел из комнаты. Жена опять оценивающе посмотрела на вазу. «Жёлтая, та конечно посимпатичнее будет, понежнее… Себе, может, потом куплю», – решила она.
До ужина писатель сидел на диване и думал. Мелькал и вещал о чём-то телевизор, шумела вода, гремела посудой жена на кухне, а он думал, вспоминал какие-то детали в своём уже законченном романе, сочинял новые варианты взамен уже написанного и даже исправленного, примерялся, даже озвучивал мысленно, но после раздумий решительно всё отметал – лучше уже не получится, это точно.
