Read the book: «Дурман Востока: По следам Оруэлла, Конрада, Киплинга и других великих писателей, зачарованных Азией»

Name: Дурман Востока: По следам Оруэлла, Конрада, Киплинга и других великих писателей, зачарованных Азией
Author: David Jiménez
ISBN: 9785002236619

David Jiménez

Font::

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Михаил Емельянов

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

Бильд-редактор: Анна Ведюшкина

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использованы иллюстрации из альбома «Храм Флоры» Р. Дж. Торнтона (1807 г., Biodiversity Heritage Library) и Shutterstock

Иллюстрации:

1. Пхра-Накхон, Бангкок, ок. 1890 г. Королевская библиотека Нидерландов. 2. Озеро Манинджау, Индонезия, ок. 1900 г. Фото К. Б. Ньивенхёйса. Коллекция Национального музея мировых культур, Нидерланды / Wikimedia Commons. 3. Лахор, вид на железнодорожный вокзал, 1895 г. Фото У. Г. Джексона. Библиотека Конгресса США. 4. Отель Strand в Янгоне, 1890-е гг. Фото Ф. А. Кльера. Британская библиотека. 5. Экспедиция в Тибет, 1930-е гг. Фото Э. Шефера. Федеральный архив Германии / CC-BY-SA 3.0. 6. Голливуд-роуд, Гонконг, 1941 г. / Wikimedia Commons. 7. Улица Катина, Сайгон, 1920-е гг. Музей на набережной Бранли / Wikimedia Commons. 8. Бульвар Кесон, Манила. © Alamy/Legion-Media. 9. Дорога к храмовому комплексу Киёмидзу-дэра, Киото. © Alamy/Legion-Media. 10. © mwangi gatheca / Unsplash. © Hendrik Schlott / Unsplash.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

СОДЕРЖИТ ИНФОРМАЦИЮ О НАРКОТИЧЕСКИХ ИЛИ ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВАХ, УПОТРЕБЛЕНИЕ КОТОРЫХ ОПАСНО ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ.

ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ВЛЕЧЕТ УГОЛОВНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

This edition published by arrangement with Oh!Books Literary Agency and Synopsis Literary Agency

* * *

Кармен, Алехандро, Родриго и Диего

1. Уильям Сомерсет Моэм. Индокитай

Возможно, мы путешествуем ради того, чтобы не наскучить самим себе. Слишком уж много времени человеку приходится проводить в компании со своим «я»: изо дня в день наблюдать, как оно повторяет одни и те же слова, совершает те же ошибки, встречается с теми же друзьями и родственниками, курсирует между домом, работой, тренажерным залом и квартирой тестя с тещей. Моэм говорил, что часто устает от себя – это утверждение кажется довольно странным, если звучит из уст человека, который успел побывать врачом, исследователем, писателем и агентом британской разведки, поддерживал любовные связи и с женщинами, и с мужчинами и чем только не увлекался за свою жизнь – от искусства и архитектуры до тенниса. И все же лишь странствия по неизведанным местам, общение с непохожими на себя людьми, ощущение свободы от уз и оков повседневности позволяли ему не застывать – и все время меняться.

«Я всегда возвращаюсь домой другим человеком», – писал он.

Говоря о путешествиях, Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965) подразумевал нечто совсем непохожее на сегодняшний массовый туризм, который едва ли в состоянии изменить человека. Современный турист – существо стадное. Он селится в шикарных отелях, закупается сувенирами в точно таких же торговых центрах, как и у себя дома, и, нарядившись туземцем, фотографируется на память – хотя настоящих местных жителей и в глаза-то не видел. Зато он готов рискнуть жизнью, лишь бы выложить красивое фото в социальных сетях. Пару лет назад мне довелось оказаться в Портофино, в районе утесов, с которых открывается вид на Геную; там я увидел семейство, которое жаждало запечатлеть себя на фоне заката, но все никак не могло придумать, где бы им встать так, чтобы выглядело «покрасивее». Кончилось тем, что мать взяла ребенка на руки, вытянула их над обрывом – и спросила отца, все выбиравшего ракурс получше: «А может, так?» У меня на мгновение дух перехватило. Да, вероятность того, что малыш выскользнет из рук матери, была невелика, однако же… Стоило ли так рисковать ради одной красивой фотографии? «Надо быть последним глупцом… чтобы рассчитывать, будто внешний мир в состоянии развеять скуку»¹, – сказал бы этим людям Сомерсет.

Путешествие – в понимании искателей приключений прошлого – длилось месяцами, подразумевало долгие дни ожидания из-за размытых муссонными ливнями дорог и регулярное употребление чистого джина для профилактики малярии. Неудачным оно считалось не потому, что в отеле не работал кондиционер, а – в первую очередь – если вам не повстречались удивительные люди и с вами не приключилось ничего необычного. И с какими бы тяготами вы ни столкнулись на своем пути, следовало сохранять чувство собственного достоинства – особенно если вы, как в случае Сомерсета Моэма, сын великой империи. Британский автор отправился в Азию в 1923 году, сорокадевятилетним. В сопровождении свиты из поваров, слуг и носильщиков – успехи в течение предшествующего десятилетия принесли ему статус самого высокооплачиваемого писателя в мире – он проехал по Бирме, Сиаму и Индокитаю и рассказал об увиденном в книге путевых очерков «Джентльмен в гостиной».

Посетив пагоду Шведагон и храмы Пагана, автор сел на пароход, который доставил его по Иравади до Мандалая. Это был один из самых легких этапов путешествия – дальше Моэма ждали дикие и негостеприимные места. Сойдя на берег, он продолжил путь на мулах по непроходимым дорогам бирманского штата Шан: «Грязь доходила до колен, мы ползли как черепахи». Путешественников обступили окутанные туманами джунгли, им не раз казалось, что они сбились с пути. Моэму и его сопровождающим пришлось переплывать не отмеченные на картах реки на сколоченных из подручного материала бамбуковых плотах, останавливаться в глухих деревнях, жители которых никогда не встречали белых людей, зато верили в злых духов и темные силы. Дорога до каждого следующего города занимала несколько дней – но и там, впрочем, тоже не удавалось обнаружить даже намека на цивилизацию. Где-то путники меняли мулов на рикш, где-то пересаживались с лошадей на волов, иногда брели пешком. На один только переход между Таунджи, южной столицей штата Шан, и Чёнгтуном они потратили двадцать шесть дней. Моэм спешил добраться до королевства Сиам, пересечь его границу и углубиться в земли, на которых теперь располагается северная часть Таиланда. Здесь продвигаться вперед стало легче: пейзаж, «усеянный живописными деревеньками», радовал глаз, появилось что-то похожее на дорогу, пусть раскисшую и разбитую. Моэм, наконец, смог хотя бы ненадолго слезть с вьючных животных, на которых невозможно было, даже при самом благоприятном раскладе, продвигаться больше чем по двадцать километров в день, и пересесть на четырехколесный транспорт. «В тени пальм, бликуя на солнце, меня ждал мощный и надежный, но при этом совершенно непритязательный красный “форд”». Британец, намеренно выбиравший дороги, лежавшие в стороне от основных путей, с восторгом описывал, как ехал со скоростью двенадцать километров в час, сопровождаемый встревоженными взглядами крестьян. Они впервые видели автомобиль и еще не догадывались, какие перемены он предвещает. При этом, куда бы ни направлялся Моэм – в гости к туземцам или на шестичасовой коктейль в бангкокском отеле Oriental на берегу реки Чаупхрая, выглядел он всегда ровно так, как и полагается настоящему английскому джентльмену: трубка, аккуратно постриженные усы, костюм с жилетом, платочек в нагрудном кармане.

Кстати, в Oriental – уже тогда это был подлинный оазис Юго-Восточной Азии – есть номер люкс, названный в честь Моэма. Возможно, так руководство отеля решило отблагодарить великого писателя за то, что тот любезно воздержался от того, чтобы умереть в его стенах, хотя и был буквально на волосок от этого. Едва заселившись в номер, Моэм почувствовал, что его лихорадит. Даже прохладный ветерок, веявший с Чаупхраи, не приносил ему облегчения. Писатель жаловался на головную боль и гадал, не отравился ли чем. Ему померили температуру, она оказалась за сорок. За несколько дней до того, на пути к Сиаму, комендант одного небольшого городка настоял, чтобы Моэм, обычно спавший в палатке с москитной сеткой, переночевал в лучшей комнате комендантского дома. Там он и подхватил малярию. В полубреду Моэм слышал, как хозяйка Oriental мадам Мэр требовала у врача, чтобы тот забрал писателя в больницу: «Я не могу позволить ему умереть здесь, понимаете?» Едва живой, Моэм не стал возмущаться, вполне понимая опасения женщины: столь именитый покойник в самом деле мог немало навредить ее предприятию.

Оправившись от болезни, писатель с энтузиазмом начинает открывать для себя Бангкок. С ним происходит ровно то же, что и с современными туристами: у него не получается полюбить этот город с первого взгляда. Ему претит нескончаемый шум автомобилей – представьте себе, уже в те годы! – гомон уличной толпы, пыль и полное отсутствие архитектуры, которая могла бы послужить источником вдохновения для его творческой натуры. Даже еда кажется ему пресной, хотя поверить в это тем, кто пробовал острую тайскую кухню, довольно сложно. Да, Моэм испытывал слабость к Юго-Восточной Азии, но не к ее городам. Он писал, что им не хватает истории, традиций и спокойствия. Его утомлял царивший там вечный хаос, мучила удушающая жара, сбивали с толку похожие друг на друга улицы. Он жаждал погрузиться в созерцательную умиротворенность, но обнаружил, что «на Востоке тишины не бывает»².

И при этом из всех городов к востоку от Суэца писатель выбрал для остановки самый шумный.

Лишь когда с разума Сомерсета Моэма полностью спала пелена малярийного дурмана, ему удалось открыть для себя скрытое очарование Бангкока: зависшие над водой дома, каналы, в которых купаются дети, храмы на берегах реки Чаупхрая. «Как могут такие чудеса существовать на этой мрачной земле?» А еще писатель узнает, что такое «сои», переулочки, обнаруживающиеся в самых неожиданных местах. Стоит углубиться в них буквально на несколько метров, как шум остается позади, уступая место неизведанному. Заблудившись в непредсказуемом и чарующем хаосе Бангкока, вы больше не воспринимаете город как грубый и неприветливый; он будто окутывается «мистическим ореолом, заставляя испытывать самое странное из всех чувств, доступных человеку».

Быть может, именно этот мистический ореол, о котором говорил Моэм, и пленил меня в мою первую поездку в Бангкок? Стал ли он причиной того, что мое путешествие на Восток, которое должно было продлиться шесть месяцев, затянулось почти на два десятилетия? Я никогда не умел объяснить, чем именно меня так восхищает Восток. И почему из тысяч вариантов, которые предлагает Азия, я в качестве места проживания выбрал именно Бангкок. Для тех из нас, кто, подобно Сомерсету Моэму, быстро устает от себя, столица Таиланда подобна чудодейственному бальзаму. Этот город весел, открыт, терпим и, как утверждают некоторые, вздорен. Он не осуждает и не ставит условий. Подстраивается под вас, чтобы дать ровно то, что вы хотите в нем найти. Уезжая из Бангкока, вы чувствуете недосказанность, «словно город скрывает от вас какую-то тайну». И снова и снова возвращаетесь сюда, чтобы попытаться ее открыть.

Моэм и Бангкок были созданы друг для друга: распущенность – и двуликость столицы Таиланда; стремление писателя убежать от общественного порицания – и место, где не судят чужие пороки; жажда совершенства – и прелесть несовершенства; наконец, свойственная этому месту толерантность, готовность угождать гостям, давая им именно то, что им нужно. Надо сказать, что Моэм писал на тему секса гораздо откровеннее своих современников, порой шокируя даже издателей. При этом в Сиаме он нашел такую свободу нравов, о которой в Англии, затянутой в корсет морали и викторианских правил, и мечтать не мог. Неожиданно для себя писатель оказался в стране, где плотские страсти не воспринимались как нечто серьезное. Бангкок был местом, которое английский посол Энтони Рамболд, откомандированный туда в период с 1965 по 1967 год, описал в своей телефонограмме в Лондон так: «У них нет ни литературы, ни живописи, только очень своеобразная музыка. Их скульптура, керамика, танцы заимствованы у других народов, архитектура однообразна, а внутреннее убранство помещений – отвратительно ‹…› И если основными развлечениями состоятельных сословий здесь являются азартные игры и гольф, то общим времяпрепровождением для всех без исключения тайцев следует полагать разврат».

Сложно найти более подходящее место для человека, который в тот период одновременно поддерживал романтические отношения со своей супругой, декоратором Сири Вэлком, и с сотрудником Красного Креста американцем Джеральдом Хакстоном. Биограф Моэма Селина Гастингс писала, что Вэлком смирилась с двойной жизнью мужа. Хакстон стал неразлучным спутником Моэма в его путешествии в запретный мир. Он также был телохранителем писателя и организовывал их совместный досуг. Хотя Моэм ни разу не упомянул американца в «Джентльмене в гостиной», Хакстон сопровождал его на протяжении всего пути, и именно благодаря этому обстоятельству путешествие вышло успешным. Открытый характер Хакстона и его умение сходиться с людьми удачно компенсировали застенчивость писателя. Вдвоем они открывали для себя не только храмы и затерянные деревушки, но и тот самый эротично-чувственный Восток, образ которого, подпитываемый стереотипами и выдумками, до сих пор живет в воображении западных путешественников. И нигде этот образ не эксплуатируется в такой степени, как в Таиланде.

Первая лицензия на открытие борделя была выдана в 1680 году в Аюттхае, на тот момент столице королевства Сиам. Во время войны во Вьетнаме в Бангкоке были построены «кварталы красных фонарей», предназначавшиеся для американских солдат, которые приезжали в город в увольнение. Затем этот бизнес набрал обороты и превратился в мощную индустрию, которая магнитом притягивала к себе западных авантюристов, секс-туристов и неудачников любовного фронта, заполонивших страну в поисках второго шанса. Власти смотрели на это сквозь пальцы, и, более того, в шестидесятые годы ХХ века один из министров внутренних дел Таиланда по имени Прапат Чарусатьен заявил, что сексуальная свобода весьма способствует экономическому росту. Согласно его замыслу, женщины страны должны были всецело отдаться задаче ублажать иностранцев, а впоследствии, когда придет время, страна найдет способ обелить их репутацию.

Но секс и разврат – не единственное, что влечет мужчин Запада на Восток. Когда, после семи лет в Гонконге, я осел в качестве корреспондента в Бангкоке, то узнал, что сотрудники дипломатического представительства Испании в Таиланде называют его «посольством любви» – из-за огромного числа испанцев, запрашивающих визу для очередной невесты, с которой они познакомились накануне в каком-нибудь баре в Патпонге. Тамошний консул рассказывал мне, что ему приходилось проводить совершенно сумасшедшие собеседования с парами, в которых мужчина ни слова не умел сказать по-тайски, а женщина – по-испански. «Мы разводили их по разным комнатам и опрашивали на предмет несоответствий в истории любви, чтобы убедиться, что речь не идет о фиктивном браке ради визы». В результате, как правило, выяснялось, что они действительно безумно влюблены друг в друга – или, по крайней мере, уверены в этом. Впрочем, большинство мужчин предпочитали не везти свою избранницу домой, а остаться в Таиланде. В Исане, сельскохозяйственном регионе на северо-востоке страны, сплошь и рядом можно было встретить шведских дальнобойщиков, немецких плотников, бывших агентов ЦРУ, итальянских предпринимателей и испанских пенсионеров, строивших новую жизнь с молодыми женами, с которыми они познакомились в баре или по интернету. Заполучить себе мужа из «фарангов» – так в Таиланде называют иностранцев – мечта тысяч здешних девушек. В городах на севере страны продавалось подробное руководство под названием «Жених-иностранец, муж-иностранец», содержащее советы и рецепты, как заставить себя принять мужа, если он страшный, толстый или старый, а иногда так и всё разом. Автор рекомендовал думать о хорошем: «У них больше денег, и они вернее тайских мужей, готовых переспать с твоей сестрой при первой возможности».

Будучи в столице Исана Удонтхани, я оказался в дилерском салоне моторикш, где познакомился с Энрике Леоном, авиадиспетчером с Канарских островов, не доработавшим до пенсии два года. Дома у него остались бывшая жена и взрослые дети. Энрике пришел в салон, чтобы купить тук-тук для своей новой тайской жены, которая на двадцать восемь лет моложе него. Леон все тщательно спланировал: он приобрел участок земли в деревне своей жены, где проживало не более пятисот человек, и вот уже несколько месяцев строил там дом, где рассчитывал провести остаток дней. Бывший авиадиспетчер рассказал мне, что провел брачную ночь на полу в помещении без электричества и водопровода. Деревня встречала его как спасителя, который принесет в этот забытый богом и туристами уголок благополучие и процветание. Единственной надеждой всех тамошних семей было, что кому-то из дочерей удастся охомутать мужа-фаранга. Пожалуй, это и в самом деле лучше, чем отправлять их на заработки в бангкокские бары, где на них повесят номерок и отправят танцевать перед иностранцами, чтобы те выбрали себе спутницу на ночь.

При этом бывшего авиадиспетчера не сильно волновал тот факт, что, согласно статистике судов Удонтхани, половина смешанных браков заканчивается разводом, нередко разорительным для мужчин, не знающих местных традиций, законов, а также талантов тайских женщин по части изображения влюбленности. Шотландец Чарльз Лоу – одна из жертв, сполна испивших чашу жестокого разочарования, взявшийся после этого оберегать неопытных иностранцев, – рассказывал мне истории, которых вполне хватило бы на целый сериал: о школьном учителе из Англии, чья невеста сбежала с деньгами, отправленными ей на строительство брачного гнездышка; о человеке, которого чуть не убили новые родственники; о бельгийском пенсионере, который разрешил жене взять в дом якобы оставшегося без работы брата, а потом застукал их в кровати и выяснил, что то был никакой не брат, но первый муж.

Энрике Леон, однако же, и слышать ничего не желал об этих ужасах: «Тайки – женщины покорные, никогда не говорят тебе “нет” и не морочат голову. Она купает меня на ночь, делает мне массаж и стрижет ногти на ногах. Чего еще надо мужчине для счастья?»

К моменту, когда я познакомился с Леоном, правительство Таиланда вот уже несколько лет вело кампанию по обелению репутации тайских женщин, променянной злополучным министром на иностранную валюту. Видимо, кто-то внезапно осознал, что этой стране с райскими пляжами и природой, очаровательными людьми и вкуснейшей едой не обязательно торговать своими женщинами, чтобы привлечь иностранцев. В результате на билбордах на въезде в Паттайю – город на побережье, превратившийся в столицу проституции Азии, – появились фотографии семей, наслаждающихся пляжным отдыхом и аквапарками. Полиция принялась проводить точечные облавы для борьбы с пороком, хотя на деле это была скорее игра на публику, чтобы содрать с соответствующих заведений побольше денег за право сохранить бизнес. Журналисты начали получать звоночки от властей о том, что им не стоит писать статьи о проституции – излюбленной теме всех новоприбывших. Как-то утром меня разбудил звонок от инспектора полиции. С подозрительной загадочностью в голосе он сообщил, что хочет обсудить со мной один деликатный вопрос. По дороге на встречу я судорожно ломал голову, какие преступления мог совершить в недавнем прошлом. Дал взятку дорожной полиции, чтобы не платить штраф? Слишком банально. Проблемы с налоговой? Мне был знаком только один иностранец, который вообще платил хоть какие-то налоги, и это был я сам. За несколько дней до звонка вышла моя статья с критикой в адрес монархии, к которой в Таиланде относятся с религиозным трепетом, и я решил, что речь пойдет об этом. Но не угадал. В тот год муссоны принесли много дождей, и город сильно затопило. Большинство экспатов отправили свои семьи в Европу или США. Люди перемещались по улицам на надувных лодках и плотах. Меж тем бордели продолжали работать. И я написал заметку для ежедневной газеты, рассказав, что хозяева борделей – единственные, кто умудряется извлекать барыши среди полной разрухи, поскольку экспаты, эвакуировав свои семьи, вовсю наслаждались прелестями холостяцкой жизни. В высшей степени любезный инспектор, отлично владевший английским языком, сделал мне предложение, от которого было сложно отказаться. Он сказал, что правительство будет мне крайне признательно, если я откажусь от упоминания «кварталов красных фонарей» в своих статьях, взамен же я могу рассчитывать на некоторые преференции: «Если вы вдруг попадете в беду, просто позвоните мне, и мы все решим». До сих пор я храню его визитную карточку на случай, если полиция вдруг позвонит мне по более серьезному вопросу.

Сомерсет Моэм покинул Бангкок, не оставив потомкам описания пикантных подробностей своих приключений. Отсюда он направился в Камбоджу, достигнув через тридцать шесть часов пути провинции Каеп и двинувшись далее в Пномпень. Там Моэм заселился в грязный, но претенциозный отель с террасой, призванной, по словам писателя, помочь постояльцам ненадолго забыть, что они находятся вдали от Франции. Моэм жаловался, что Камбоджа не сохранила почти ничего из своего прошлого – беда многих азиатских столиц. Храмы и дворцы – исключение, они обычно стоят до тех пор, пока их не сожгут в момент бунта против очередного сатрапа; в целом же азиаты не слишком высоко ценят свое культурное и архитектурное наследие. Великий итальянский путешественник и журналист Тициано Терцани сказал как-то, что для азиатов будущее куда важнее прошлого, на которое у них просто нет времени. Старина для них – синоним нищеты, они легко могут снести район с тысячелетней историей, чтобы застроить его небоскребами из стекла и бетона, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. От французского колониального района Пномпеня, к примеру, нетронутым осталось только здание Центральной почты, да и то частично. Пекин снес большую часть своих традиционных районов, так называемых хутунов. Сингапур, некогда рыбацкая деревня, превратился в закатанный в цемент мегаполис, напичканный высокими технологиями и деньгами. За последние пятьдесят лет Азия пережила самый большой и самый стремительный рост за всю историю человечества, не оставивший ее обитателям времени на сожаления и рассуждения об эстетике. Возвращаясь в деревни и села, которые ты видел какие-то лет десять назад, обнаруживаешь на их месте большие города, забитые автомобилями и небоскребами. Весьма условные градостроительные нормы, ненасытность акул строительного бизнеса и коррумпированность политиков сделали многие из этих городов невыносимыми для жизни тех, кто ценит спокойствие, здоровье и неспешный ритм жизни.

Пномпень, впрочем, до недавнего времени оставался местом медитативно-беззаботным, заслуживавшим того, чтобы в нем остановиться. Когда я попадаю туда, обязательно вызваниваю своего водителя и хорошего друга Вичеа и всегда закрываю четыре пункта своей программы. Во-первых, посещаю музей «Туолсленг», или «Тюрьма безопасности 21», где в эпоху геноцида красные кхмеры казнили тысячи заключенных. Это место помогает мне не забывать о тьме, которая неустанно поджидает человечество. Во-вторых, захожу в бар Elephant в отеле Raffles, где меня не оставляет ощущение, что вот-вот откроется дверь и внутрь впорхнет Жаклин Кеннеди. В-третьих, провожу первую половину дня, торгуясь на Русском рынке, чтобы не уезжать с пустыми руками. И непременно отправляюсь прогуляться вдоль реки Тонлесап, чтобы поглядеть, как, ближе к вечеру, оживают ее террасы, и совершить некогда обязательный визит в «Клуб иностранных корреспондентов». Для меня это заведение – символ того, что сегодня переживают журналистика и туризм, окончательно смешавшиеся здесь друг с другом. Этот клуб, предлагающий гостям невкусную еду по заоблачным ценам, уже давно перестал быть вотчиной журналистов – вместо них здесь туристы. Поэтому его посещение лишь дань ностальгии, заранее обреченная на провал попытка вернуться в те времена, когда за барной стойкой можно было столкнуться с фотографом Элом Рокоффом, тем самым, которого в «Полях смерти» сыграл Джон Малкович. А может, я стремлюсь туда, чтобы хоть чуточку, но побыть желчным и циничным путешественником, без конца твердящим о том, как прекрасно (якобы) все было в прежние времена.

– Эй, Джонни, а помнишь, каким было это место когда-то?

– Не-а.

Неподалеку от «Клуба иностранных корреспондентов» расположился королевский дворец. Моэма не впечатлили ни само здание, ни его обитатели: «декоративная монархия». Он обнаружил, что дворец забит разным барахлом, и обратил особое внимание на трон, буквально вопиющий о чрезмерной роскоши, – еще одно доказательство эфемерной природы всех империй. Кстати, есть одна интересная история о нынешнем обитателе дворца, которую мало кто слышал и которую я обещал никому не рассказывать. Хотя, пожалуй, прошло уже достаточно времени, и вряд ли моему источнику что-то угрожает. Да, да, я знаю, что это звучит как старая журналистская отмазка. Так или иначе, источник был вполне достойный доверия. Так вот, штука в том, что действующего короля Нородома Сиамони чуть ли не насильно принудили занять престол, на который он никогда и не претендовал. Когда его отец, король Нородом Сианук, порядком одряхлел и стал слаб здоровьем, выяснилось, что его сын живет в Париже со своей второй половинкой, ведет скромную жизнь преподавателя классического танца, не вылезает из театров, наслаждается путешествиями по Европе и назад не собирается. Все просьбы своего отца вернуться он игнорировал, и тогда тот попросил его просто приехать проститься перед смертью. Как только наследный принц переступил порог дворца, отец приказал отнять у него заграничный паспорт, отрекся от престола и заставил сына стать королем. Лишенный харизмы своего отца, Сиамони стал фигурой символической и церемониальной. С тех пор как мне поведали историю его восхождения на трон, каждый раз, когда я его вижу, мне кажется, я знаю, о чем он думает: «Эх, сейчас бы бросить все – и в Париж! Вот ведь была жизнь!»

Сомерсет Моэм не стал задерживаться в Пномпене, потому что на самом деле приехал в Камбоджу из-за Ангкора, но добраться туда в те времена было непросто. Писатель провел в дороге несколько дней, сменив три лодки и проделав последнюю часть пути на автомобиле – вдоль одного из притоков реки Меконг. Сегодня же достаточно сесть рано утром на самолет в Бангкоке – и еще до обеда вы окажетесь у подножия храмов. Разглядеть их, правда, будет нелегко: чтобы подойти поближе, гидам приходится прокладывать себе путь сквозь толпы туристов буквально локтями.

Кхмерская империя, просуществовавшая с 802 по 1431 год, раскинулась на территории современных Камбоджи, Таиланда, Лаоса, Вьетнама и Мьянмы. Ее столица была самым густонаселенным городом в мире: на площади, сравнимой по размерам с площадью Нью-Йорка, проживало около миллиона человек. По эффективности и надежности городской инфраструктуры она превосходила многие крупные мегаполисы современности, особенно азиатские. Однако ж пробил роковой час – и все рухнуло. Я говорю не о храмах, которые никуда не делись и которые не боятся ни муссонов, ни буйнорастущих джунглей, – а о той цивилизации, что возвела их. Практически каждый год очередная группа исследователей оглашает очередную теорию заката кхмерской империи, называя в качестве причины то войну, то эпидемии, то засуху, то нашествие разного рода вредителей. Никто из жителей той империи не оставил нам письменных свидетельств, которые поведали бы об обрушившихся на них бедах. Моэм предположил, что объяснением всему могла быть самая банальная из всех человеческих слабостей: почивавшую на лаврах кхмерскую империю погубило ложное ощущение самоуспокоенности. С высот Ангкора можно было катиться только вниз.

Потрясенный свидетельствами былого величия, Моэм написал, что ему хотелось бы посетить эти храмы в сопровождении философа, чтобы тот объяснил: почему, даже познав возвышенное, человек рано или поздно готов довольствоваться всего лишь комфортным и посредственным. Неужели наше естественное состояние – пребывать на нижней планке цивилизации, а достигнув однажды высоты и воспарив над обыденностью, мы покоряемся своей природе и «с облегчением возвращаемся к состоянию, лишь немногим превосходящему животное»? Великолепие Ангкора производит тот же эффект, что египетские пирамиды: волей-неволей начинаешь сравнивать эти удивительные строения, воздвигнутые без использования современных технологий, с жалким видом нынешних городов в тех же краях. Это противоречие терзает Моэма: «Может, обстоятельства или личный гений толкают человека наверх, позволяя подняться ненадолго на высоту, но там ему слишком сложно дышать, – и поэтому он стремится вернуться вниз, к привычной посредственности? ‹…› Или же человек подобен воде, которая под напором может забить и на высоте, но тут же стекает вниз, стоит напору исчезнуть?»

Когда жители Ангкора погибли или покинули город, над городом воцарилась тишина, а затем это место поглотили джунгли. И лишь громады храмов да запечатленная в камне история правителей, танцовщиц, влюбленных и воинов застыли в вечности. Первые исследователи и миссионеры попали сюда в XVI веке. А о здешних храмах Запад узнал только в XIX веке из работ французского путешественника и естествоиспытателя Анри Муо, поведавшего о «глубоком спокойствии» окружавшего Ангкор леса в своей книге «Путешествие в королевства Сиам, Камбоджа, Лаос и другие центральные страны Индокитая» (Voyage dans les royaumes de Siam).

Из всех храмов мне больше всего нравится Та-Пром, словно бы заживо пожираемый корнями деревьев, стремящимися удушить его. Как-то – еще до того, как туризм здесь стал массовым, – мне удалось посетить Та-Пром в полном одиночестве. Я бродил по нему под шум ветра и слушал, как древние камни рассказывают истории о героических сражениях, битве между человеком и природой, борьбе за выживание и ложных надеждах. Затем я направился к храму Ангкор-Ват, возвышавшемуся вдали, в плену у воды и зелени. Его стены казались влажными. Людей почти не было. Я сел у подножья храма и попытался представить, какой была жизнь в исчезнувшей империи. Едва ли она так уж сильно отличалась от нашей. Те же интриги, соперничество и неудовлетворенные амбиции. Те же эпидемии. Та же ложь, слухами распространявшаяся по улочкам города. Точно так же вспыхивали и угасали дружба и любовь. Люди предавали друг друга. Вели войны с соседями, а затем договаривались о мире. Горожане наверняка жаловались на начальство и коррупцию. Люди говорили о погоде, когда больше не о чем было говорить. И они испытывали такую же боль, как мы, когда теряли своих возлюбленных, страдали от разлуки и переживали измены. Кто-то витал в эмпиреях, другие копошились внизу. Мы не слишком изменились.

Порой даже такие утонченные и не склонные к импульсивным поступкам люди, как писатель Андре Мальро, не могли устоять перед искушением увезти на память домой кусочек Ангкора. 3 августа 1924 года в парижской газете L’Éclair вышла статья под заголовком «Поэт Мальро ограбил храмовый комплекс в Ангкоре». В ней рассказывалось, что Мальро выломал несколько барельефов в храме Бантеайсрей, причем произошло это примерно в те же дни, когда в Ангкор приехал Моэм. Надо полагать, на состоявшемся впоследствии во Вьетнаме суде французский писатель оправдывался тем, что таков уж «удел человеческий»³. Мальро приехал в Камбоджу с женой и другом детства, чтобы развеяться после неудач, которые он потерпел в бизнесе. Когда его арестовывали за попытку вывезти из страны четыре барельефа в индуистском стиле, он заявил в свое оправдание, что намеревался таким образом спасти культурные ценности Ангкора. Со временем все забылось, более того – в Сиемреапе, городе, где размещаются туристы, приехавшие в Ангкор, открыли модный ресторан, назвав его именем Мальро. Камбоджийцы не помнят зла, хотя в стране этой его совершалось немало.

Простила Мальро и родная Франция, назначив писателя министром культуры в правительстве Шарля де Голля. В конце концов, кто мог справиться с обязанностями министра культуры лучше человека, который до такой степени помешан на искусстве, что готов был утащить во Францию кусочек Ангкора под мышкой? Кто из нас не мечтал бы, чтобы современные политики воровали столь же изысканно? Ангкор был для Мальро вершиной культуры – тем, что «остается живым после смерти». Он видел в его руинах не упадок, но величие, воспринимал их не как груду камней, а как образчик высокого искусства и полагал, что они олицетворяют собой не слабость, а силу рода человеческого. И, ощутив на фоне подобного величия свое убожество, писатель позволил себе опуститься до банального воровства.

Храм, что ввел будущего министра во искушение, расположен неподалеку от холма Пном-Дей и был построен женщинами в Х веке. Его стены из красного песчаника украшены искусными барельефами, посвященными богу Шиве и изображающими сцены из индуистской мифологии. Здание храма сориентировано на восток и окружено тем же ореолом таинственности, что и остальной Ангкор. Я буквально сгорал от любопытства и хотел во что бы то ни стало посетить его. Но, увы, так и не ощутил желания прихватить с собой что-нибудь на память. К счастью, с годами страсть украшать гостиную своего дома памятными сувенирами из разных поездок улетучивается. На стенах моей первой азиатской квартиры в Гонконге висели бумеранги из Австралии, маска с носом в форме фаллоса из Бутана, марионетка с Бали и множество других безделушек, недвусмысленно намекавших, что все эти места я посетил самолично. В то время я страдал чем-то вроде синдрома путешественника, которому страшно хочется, чтобы гости взялись расспрашивать его о том, куда еще заносила его судьба. Но в один прекрасный день я избавился от всех этих вещей, оставив себе только увесистую статуэтку Будды, которой было удобно подпирать книги на полках, – и с этого момента наконец почувствовал себя свободным. Можно даже сказать – реабилитировался. Отныне я мог говорить себе, что я все же лучше современных туристов, которых хлебом не корми дай нацарапать свое имя на памятниках истории. Всех этих людей, которые не в состоянии уразуметь, что значит «проход запрещен». Тех, кто карабкается на разваливающиеся храмы Ангкора, чтобы сделать селфи, игнорируя предупреждающие знаки. Я не хочу возвращаться в Ангкор, мне больше по душе мои воспоминания о тех временах, когда тамошние храмы можно было посещать в гордом одиночестве, воображая, пусть ненадолго, что все это принадлежит одному мне. Какой смысл любоваться шедевром, созданным для благоговейного созерцания в тишине, когда вокруг гвалт, очереди и сутолока?

Сомерсет Моэм не дожил до того, чтобы своими глазами увидеть, до какой степени точно сработала на территории древней Кхмерской империи его теория о врожденной склонности человека покинуть горные выси ради того, чтоб устремиться вниз. Он посетил эту страну в эпоху французского протектората. Во время Второй мировой войны ее захватила Япония, затем она снова вернулась под контроль Франции, после чего обрела независимость – в 1953 году, в период правления Нородома Сианука. Да-да, того самого короля, который впоследствии похитил собственного сына, чтобы посадить его на трон. Вмешательство США, поддержавших государственный переворот против монархии и бомбивших позиции партизан во время Вьетнамской войны, способствовало появлению движения красных кхмеров во главе с кровавым Пол Потом. Вслед за его приходом к власти в 1975 году началась принудительная высылка людей из городов в сельскую местность, были казнены тысячи противников режима, разразился экономический кризис и произошел настоящий холокост, стоивший жизни одной пятой части населения страны. Каждый раз, когда я попадаю в «Тюрьму безопасности 21», из четырнадцати тысяч заключенных которой на свободу живыми вышли лишь семеро, я разыскиваю принадлежащую одному из этих счастливчиков, по имени Бу Менг, лавочку. Он зарабатывает себе на жизнь, продавая туристам ксерокопии своей биографии и фотографируясь со всеми желающими в камере, где его когда-то держали. В последнюю нашу встречу Бу пожаловался на то, что и он сам, и другие выжившие в этом месте очень постарели и что скоро некому будет поведать миру их историю.

– Но ведь есть же еще ваши книги, – возразил я.

– С каждым днем их покупают все меньше, – ответил он. – Скоро они будут никому не нужны.

Я отошел в сторону, чтобы пропустить туристов, рыщущих в поисках сувениров, и задумался: следовало ли превращать «Тюрьму безопасности 21» в очередной туристический аттракцион? С одной стороны, это, надо полагать, помогло рассказать людям об ужасах геноцида. С другой, несомненно, тривиализовало трагедию. Впрочем, пожалуй, я готов признать, что решение сохранить память о произошедшем было верным. Если уж мы отдаем на растерзание толпам туристов самые удивительные творения рук человеческих, самые девственные уголки нашего мира и невероятные пейзажи, то почему бы не показывать им и следы самых жутких преступлений человека? Стены тюремных коридоров завешаны фотографиями, с которых на нас с испугом смотрят те, кому вот-вот предстоит умереть. После прогулки по этому зданию легко представить себе, что Сомерсет Моэм увидел бы в камбоджийском геноциде один из примеров того, сколь легко человек достигает самого дна бездны. Мне, впрочем, хочется верить, что он ощутил бы и оптимизм – и сказал, что, упав на дно, человек снова устремляется вверх, в полет. Заново, еще раз.

Моэм продолжил свое путешествие, направившись во Вьетнам, где задержался очень ненадолго. Ханой не вызвал у него никакого особого энтузиазма. И даже ослепительно красивая бухта Халонг с ее изумрудно-зелеными водами и торчащими из них островками, похожими на каменных великанов, тоже показалась ему скучной. Уставший от переездов писатель добрался до Хайфона, и там его поджидал сюрприз. Во время трапезы к нему подошел официант и сказал, что его желает видеть некий джентльмен. Этим джентльменом оказался Гросли, с которым они когда-то вместе изучали медицину в больнице Сент-Томас. Выяснилось, что тот уже пять лет живет в этом вьетнамском портовом городе и хотел бы пригласить Моэма отужинать у себя дома. Он познакомил писателя со своей вьетнамской женой и предложил опиум. У Моэма еще были свежи воспоминания о неудачном опыте, пережитом в Сингапуре. В тот раз наркотик сначала доставил ему удовольствие, но на следующий день Моэм проснулся с жесточайшим похмельем, его выворачивало наизнанку. Поэтому он отклонил предложение, заметив, впрочем, что хозяин дома может не стесняться его присутствием. В тот же момент откуда-то вынырнула старуха с подносом. Встав на колени рядом с Гросли, женщина приготовила зелье.

Гросли поведал Моэму о своей жизни, полной успехов и неудач. Он провел двадцать лет в Китае, работая таможенником в порту, и смог сколотить небольшое состояние. Моэм подозревал, что источником его доходов была контрабанда опиума. Затем Гросли затеял торговлю антиквариатом – вполне легальный бизнес. Как и у многих других европейцев, живущих на Востоке, у него была мечта однажды вернуться домой – успешным и уважаемым человеком. Гость слушал хозяина дома и думал о том, что люди гораздо интереснее книг, с одной лишь оговоркой: в их случае ты вынужден читать все целиком, не имея возможности пропустить абзац-другой, пока дойдешь до интересного места. Считал ли Моэм, что это относится и к нему самому? Его жизнь была не особенно простой – пусть даже ему никогда не приходилось знавать нужду. Уильям Сомерсет Моэм родился в британском посольстве во Франции и осиротел в неполные двенадцать лет. О своей матери он говорил, что она была его единственной подлинной любовью. Нигде – ни дома в Лондоне, ни в люксе гостиницы Oriental – он не расставался с ее фотографией. Писать Моэм начал с детства – и качество своей прозы проверял на одноклассниках, дразнивших его из-за заикания. Хороший опыт, чтобы отточить мастерство сарказма, которым буквально дышит все его творчество. Позже он выучился на врача и служил в годы Первой мировой войны в Красном Кресте. Затем был завербован британской разведкой, чтобы работать в России. Потом опубликовал первое из своих великих произведений, «Бремя страстей человеческих». Поставил двадцать четыре спектакля по своим пьесам. Писал патриотические речи для поднятия боевого духа союзников во время Второй мировой войны. И наконец, закончил сценаристом для Голливуда. Несмотря на свою плодовитость, сам он считал себя писателем ограниченного таланта и человеком недостаточно творческим. Ему, как он сам говорил, приходилось компенсировать нехватку воображения жизненным опытом. Именно поэтому Моэм яростно и неутомимо пополнял копилку этого опыта за счет путешествий и знакомств с людьми, которые встречались ему по пути. В случае Азии, которой посвящена значительная часть его творчества, Моэм охотнее рассказывал о своих бывших соотечественниках и людях, подобных Гросли, нежели о местном населении. Недостаточно глубокое понимание восточной культуры, обусловленное то ли снобизмом, то ли избыточным уважением, то ли просто неспособностью постигнуть ее суть, вызвало критику его ориентализма. Многие утверждают, что Моэм использовал классический западный подход, объясняющий все происходящее при помощи набора стереотипов и примитивных концепций. Более того, беднягу Сомерсета и сегодня винят в том, что он стал проводником магически-экзотического образа Востока, исказившего восприятие этой культуры на Западе.

В отличие от других авторов, наподобие Оруэлла или Конрада, Моэм не испытывает глубокого отвращения к колониализму и не ужасается социальной несправедливости, с которой постоянно сталкивается по пути. Не пытается в своих книгах рассказывать нам о том, как живут люди в далеких уголках планеты и какие у них обычаи, не дает советов о том, что обязательно нужно посетить, и не читает лекции о текущей политической ситуации. Его не слишком интересуют история и пагоды, что, впрочем, не мешает Моэму признавать уникальный характер Ангкора. Именно это и отличает его от всех прочих: он – честный писатель-путешественник. Моэм мог бы попытаться рассказать о великих людях Востока, толком не понимая их мотивов, но предпочел препарировать своих бывших соотечественников – которые рассеялись по всему миру, нередко сами не понимая зачем.

Гросли рассказал писателю, что мечтал вернуться в Англию, чтобы напиться в баре Criterion и явиться на скачки во фраке, коричневой шляпе и с пенсне на шее. «Он влачил свое существование, как отшельник, мечтая только о том, чтобы вернуться и вести невероятно пошлую жизнь». Потом рассказал о своем неудачном возвращении в Лондон, где все оказалось совсем не таким, как он помнил. Те заведения, куда он любил захаживать, давно закрылись, девушки выглядели куда уродливее, чем когда ему было двадцать, да и похмелье переносилось значительно тяжелее. Друзьями он не обзавелся и чувствовал себя одиноким. И внезапно все то, что он оставил на Востоке, все, чего он раньше просто не замечал, заиграло новыми красками. Китаянки, бывшие на порядок сговорчивее англичанок. Возможность весело провести время за меньшие деньги. Членство в клубе без необходимости предъявлять всю свою подноготную. Всегда оживленные улицы и люди, которые хотят быть рядом с вами просто потому, что вы иностранец. Полтора года в Англии показались ему длиннее, чем двадцать лет на Востоке. В итоге Гросли снова отправился в Китай. Остановившись по пути в Хайфоне, он взял рикшу и попросил того отвезти его куда-нибудь, где можно славно скоротать время с женщиной. Тот привел его в дом, в котором Гросли теперь рассказывал историю своей жизни Моэму – и где последний планировал провести ночь. Гросли словно бы погрузился в поток волшебных снов. И когда на следующее утро его корабль отправился в Гонконг, самого Гросли на нем не было.

– Старуха потрясающе набивает трубки, подружка моя – удивительная красавица, да еще и слуга есть. Маленький жулик. А если ты счастлив здесь и сейчас, зачем ехать куда-то еще?

– Вы счастливы здесь? – спросил у него Моэм.

– Как никогда в жизни.

Читая про похождения Гросли, я все время думал, скольких же европейцев с очень похожими историями я знаю. В большинстве своем это были мужчины, не устоявшие перед очарованием легкой жизни, доступных женщин и постколониальных благ, перед радостью того, что к вам относятся по-другому просто потому, что вы белый. Пожив в Азии, они чувствовали себя в Европе (или откуда там они приехали) чужими и не смогли адаптироваться. В результате им не оставалось ничего другого, кроме как вернуться назад, чтобы не умереть от тоски по своей прошлой жизни. Помню, как один товарищ рассказывал мне об этом с точки зрения романтических отношений. В Бангкоке он пользовался среди девушек популярностью голливудской кинозвезды.

– Я иду в магазин и возвращаюсь с телефоном кассирши, отправляюсь играть в гольф и ухожу оттуда с девочкой, которая держала над нами зонтик от солнца, ну а уж если я выхожу в город ночью… Порой я просто заставляю себя оставаться дома, чтобы лишний раз не подвергаться искушению, – театрально жаловался он.

Я знал, что он не преувеличивает. У большинства холостых мужчин и значительной части женатых дела обстояли именно так. Что же до одиноких экспаток, то они с горечью жаловались, что иностранцы не обращают на них внимания, потому что слишком заняты азиатками, а местным они кажутся некрасивыми и неинтересными. The Wall Street Journal посвятила этому феномену целую статью: «Одинокие путешественницы: Азия – непростое место для западных женщин». Женщинам-топ-менеджерам, откомандированным в Азию на высокие должности с великолепными зарплатами, не удавалось найти себе пару – и они впадали в отчаяние, хорошо знакомое сообществу экспатов. Жюли Слева, канадская руководительница отделения L’Oréal, жившая в то время в Бангкоке, охотно поделилась подробностями с журналистом газеты: «Вы никогда не увидите тайца с экспаткой, а все мужчины-экспаты или женаты, или геи, или ходят везде с молоденькой тайкой под ручку». После чего присовокупила, что мужчины эти, как правило, «толстые и неприятные».

Настал день, когда компания моего друга, который не был ни толстым, ни неприятным, отозвала его обратно в Европу. Ему пришлось возвратиться в Мадрид, и карета превратилась в тыкву: вчерашний плейбой стал одним из многих, его очарование исчезло без следа. Его больше не встречали с почестями в ресторанах, он не мог позволить себе членства в элитном клубе (в Европе оно стоило в двадцать раз дороже), ему нельзя было целыми днями ходить в шортах и шлепанцах, забыв про правила этикета. Когда я увидел его несколько месяцев спустя, его причитания показались мне гораздо более искренними. Он чувствовал себя, как Гросли в «Джентльмене в гостиной»:

– Представляешь, оказывается, в Европе, чтобы познакомиться с девушкой, с ней надо разговаривать!

Моэм считал, что путешествие – это поиск, в успех которого сложно поверить. В романе «Узорный покров», рассказывая, как белые люди теряли разум в клубах дыма китайских опиумных курилен, он писал, что все мы ищем свой путь: «Одни из нас ищут его в опиуме, другие в Боге, кто в вине, кто в любви. А Путь для всех один и ведет в никуда»⁴.

Я еще раз пробежался по списку. Оглянулся назад и убедился, что ничто из перечисленного Моэмом не было причиной ни моей поездки на Восток, ни того, что я задержался там на два десятилетия, ни того, что я возвращался туда снова и снова. Так может, все дело в той тайне, о которой Моэм писал в «Джентльмене в гостиной», – тайне, делавшей Восток столь близким и одновременно столь недоступным? Существовала ли она на самом деле или была очередной придумкой европейского путешественника? Моэм ограничился лишь общими намеками да несколькими советами. Не следует искать этой тайны в тенистых джунглях и древних храмах, среди далеких гор и райских островов, она прячется в людях, живущих в этих местах: «Мне думается, что самой выдающейся достопримечательностью, самой вдохновляющей древностью стран Востока являются не храмы, не дворцы и не стены, а человек». Далась ли эта тайна в руки Конраду на Борнео, Оруэллу в Мьянме или Грэму Грину в Сайгоне? Из книг я знаю, что оперная певица и путешественница Александра Давид-Неэль искала ее в Тибете, итальянский писатель Тициано Терцани проделал ради нее долгий путь без перелетов по всей Азии, а Редьярд Киплинг полагал, что она обретается в курильнях и борделях Лахора:

Там, к востоку от Суэца, злу с добром – цена одна,
Десять заповедей – сказки, и кто жаждет – пьет до дна⁵.

Возможно, если бы я прошел по их следам, пожил бы там, где жили они, поговорил с людьми, описанными в их книгах, то обнаружил бы что-то, чего раньше не замечал. Увидел бы сквозь призму их восприятия вещи, которые всегда находятся под самым носом – и всегда остаются незамеченными. А затем, вернувшись домой, смог бы со спокойным сердцем сесть на диван и сказать себе, что мое путешествие окончено. Прошептать: «Я открыл ее».

Открыл тайну Востока.

2. Джозеф Конрад. Борнео

С самого своего открытия, в 1876 году, отель Oriental считался местом, где всякий порядочный искатель приключений, исследователь, хроникер и путешественник, приезжающий на Восток, просто обязан остановиться. В XIX веке в стенах легендарной La Grande Dame – так его называли – на берегу Чаупхраи предавались веселью королевские особы со всего мира. Во время Второй мировой войны этот отель превратился в клуб для японских офицеров. Впоследствии он стал первым в Таиланде зданием, оборудованным лифтами. Чтобы убедиться, насколько притягательным был Восток для талантливых писателей с другого конца света, достаточно вспомнить, кто из них почтил Oriental своим присутствием: помимо сраженного лихорадкой Сомерсета Моэма здесь побывали Ноэл Кауард, Джеймс Миченер, Джон Стейнбек, Редьярд Киплинг и Джозеф Конрад. Легендарный Курт Вахтвайтль, управлявший отелем на протяжении сорока одного года, всегда предпочитал интеллектуалов шумным рок-звездам и капризным актрисам, доставлявшим немало хлопот. Вспомнить хотя бы Элизабет Тейлор, которая однажды гонялась за пьяным Ричардом Бёртоном по лобби в три часа ночи. «Он обходится со мной как с собакой!» – объяснила тогда Тейлор свое поведение управляющему. Вахтвайтлю пришлось использовать весь свой такт и обаяние, чтобы вернуть супругов в их люкс.

В золотые времена журналистики, когда газеты сорили деньгами и начальство щедро оплачивало мои военные репортажи, я мог позволить себе определенные излишества и тоже останавливался в Oriental. У Вахтвайтля, который в ту эпоху все еще оставался на своем посту, была своего рода картотека с характеристиками на тысячи постояльцев, проживавших в его отеле. В ней было все: их вкусы, фобии, причуды. Оттуда я узнал, что Элизабет Тейлор, к примеру, как-то отправила одного из служащих отеля на рынок Чатучак купить ей гиббона. Что же до меня, человека никому не известного, то мои запросы удовлетворить было несложно: хорошая книга из писательского крыла, ледяное пиво Singha да столик на веранде, с которой Конрад больше века назад любовался вереницами сампанов, торговых судов и яхт, бороздивших воды «Царь-реки» на закате.

Юзеф Теодор Конрад Коженёвский⁶ (1857–1924) впервые попал в Oriental в 1888 году, вскоре после его открытия, но остановиться в отеле не смог ввиду недостатка средств. Побродив по зданию, он завел знакомство с некоторыми его постояльцами, чтобы скоротать время, пока команда корабля «Отаго» приходила в себя от тропической болезни. Позднее этот эпизод найдет свое отражение в романе «Лорд Джим». В отличие от Моэма Конрад быстро поддался очарованию Бангкока: город ослепил писателя светом, который «проникает в ваши руки и ноги через каждую пору кожи», подкупил своими величественно ветшающими храмами и скромной гордостью обитателей. Позднее Конрад напишет в своей автобиографической книге «Теневая черта», повествующей о злоключениях молодого капитана в восточных морях, что тайцы могут с полным правом утверждать: они – один из немногих народов, не покоренных белым человеком.

В противоположность Моэму Конрад был моралистом с обостренным чувством справедливости. Если автор «Джентльмена в гостиной», подобно его последователям – современным туристам, путешествовал ради собственного удовольствия, то Конрад с болью взирал на несовершенство этого мира, где сильные используют свои богатства, чтобы угнетать и грабить слабых. Выведенные в его книгах экспаты – сплошь авантюристы, движимые жаждой завоеваний, открытий, шальных денег и славы. Ни на Борнео, ни в Конго они не пытаются интегрироваться в местное общество и уж тем более как-то участвовать в его развитии или делиться с ним своими барышами. Автор отвергает колониальный релятивизм, сторонники которого утверждают, будто захватчиками двигало альтруистичное стремление цивилизовать обитателей чужих земель. Истинная цель заключалась в другом, пишет Конрад: «Единственным их желанием было вырвать сокровище из недр страны, а моральными принципами они интересовались не больше, чем интересуется грабитель, взламывающий сейф»⁷.

Счастье одних людей, построенное на слезах других.

Испанцы в Америке, французы в Алжире, голландцы на Борнео – все они жаждали лишь одного: отобрать землю у людей с «другим цветом кожи или немного другой формой носа», пишет Конрад. Впрочем, не все доходили в своем варварстве до крайностей. Некоторые оставили после себя и нечто полезное: испанцы, например, подарили Америке университеты и общий язык. Были и другие народы, которые смогли уйти с захваченных земель, сохранив относительное достоинство. Судить тех людей по сегодняшним меркам морали абсурдно: война была частью их жизни. Никакой ООН, где дипломаты, в костюмах и галстуках, решали бы разногласия мирным путем, и близко не существовало. Равно как и журналистов и неправительственных организаций, призванных рассказывать всему миру об ужасах конфликтов, которые воспринимались как совершенно законный инструмент установления мирового (бес)порядка. Людям того времени и в голову не приходило, что есть что-то дурное в том, чтобы убивать за землю, богатства и славу. Позорным было только потерпеть поражение. Вернуться с пустыми руками.

В красивом эстремадурском городке Трухильо и по сей день стоят дома покорителей Америки. Семьи победителей обрели достаток и положение в обществе, получили дворянские титулы. Образ конкистадора Франсиско Писарро верхом на лошади увековечен в бронзе на центральной площади его родного города. Целых семьдесят шесть жителей Трухильо вернулись домой из похода благородными идальго, привезя с собой достаточно золота инков, чтобы обеспечить благосостояние своих семей на много поколений вперед. Были, правда, и другие, побывавшие в Америке, Азии и Африке – и вернувшиеся ни с чем. Но в Трухильо не чтят память тех, кто не совладал с кознями судьбы. И об ужасах колониализма вспоминать желанием не горят. Гостям города рассказывают исключительно о героизме и преодолении невзгод.

Конрад взялся бичевать пороки колониализма в эпоху, когда на это не было политического запроса. Во многом его позиция была связана с причинами личного характера: империя Романовых поглотила его родную Польшу и разрушила его семью. Но ни трагический жизненный опыт, ни сочинения, посвященные порокам колониализма, не уберегли Конрада от обвинений в отсутствии сочувствия к покоренным народам: всегда находятся те, кто читает классическую литературу так, будто эти тексты написаны вчера. Многие из героев книг Конрада – европейцы, угодившие в забытые богом места и окруженные куда менее цивилизованными людьми. Африка и Азия в его творчестве предстают как места мрачные, наполненные угрозами и препятствиями для белого человека – без конца подвергающие его испытаниям на прочность. Но раз эти далекие земли действительно такие варварские и нецивилизованные, не является ли их покорение более развитыми европейцами в некотором роде оправданным? Ведь есть же нечто благородное и добродетельное в стремлении повлиять на судьбу дикарей и помочь им приблизиться к благам цивилизации, не так ли?

Одним из таких авантюристов, покорявших далекий от цивилизации мир, стал голландский торговец Каспар Олмейер, главный герой первого романа писателя «Каприз Олмейера». В этой книге рассказывается о европейце, осевшем на Борнео, куда сам Конрад четырежды приезжал в конце XIX века. Олмейер приплыл на Борнео в надежде сколотить состояние, но с самого начала все его мечты о власти и богатстве разбились о жестокую реальность. В отличие от Писарро из Трухильо Олмейеру рассчитывать на то, что на одной из площадей Амстердама поставят в его честь статую, не приходилось.

Борнео, остров Малайского архипелага, находившийся в то время под голландским управлением, – что-то вроде Бельгийского Конго из «Сердца тьмы»: эта земля создана для «людей жестоких». Ступить на нее значит поставить на карту все. Повезет – когда-нибудь вернетесь в Европу богатым и знаменитым. А нет – так кончите жизнь, как Олмейер: обреченным на отчаяние, забвение и сумасшествие. В конце XIX века у героя Конрада не могло быть иных мотивов, чтобы осесть на Борнео, кроме материальных. Каждая минута, проведенная там, где сегодня находится индонезийский Калимантан, в месте диком и глухом, заставляет его испытывать страдания. Он презирает местное население, в том числе свою собственную жену, потому что считает себя другим. А сам живет в плену мечтаний о славе и богатстве в надежде сделать дочку-метиску уважаемой женщиной – в глазах своих, белых. Конрад иронично описывает место, куда попал его незадачливый торговец, как «образцовый штат». В точке, где в наши дни расположен портовый город Танджунг-Редеб (регентство Берау), сошлись все противоречия колониализма, столкнулись два мира. Европейские наемники и арабские торговцы. Авантюристы и принцы. Распаленные своими амбициями иностранцы и загадочно-бесстрастные аборигены. Восток и Запад.

Бескрайние просторы Борнео, третьего по величине острова в мире, который сегодня делят между собой Индонезия, Малайзия и Бруней, его непролазные джунгли и неразгаданные тайны подпитывают фантазию Олмейера, уверенного, что где-то здесь находятся большие залежи золота. Он живет в бреду – между мечтаниями и сумасшествием. Сокровища нужны ему не просто чтобы разбогатеть, они придают смысл его жизни. Бесконечные жертвы и страдания голландца в этом забытом богом месте, случайный брак с туземкой, сделки с совестью – все это обретет смысл, только если его предприятие увенчается успехом. И пока мечта жива, жив и сам Олмейер. Проблема заключается в том, что золото, которого он так жаждет, спрятано где-то там, «где малайцы постоянно враждуют с речными племенами даяков, или “охотников за головами”». Сколько там золота? Этого никто не знает, но время от времени золото у даяков видят, пусть и в небольших количествах, и это подпитывает надежды голландца, готового вторгнуться в их земли, чтобы найти его. Вот только вылазки остаются лишь планами, ожидание затягивается. А тем временем все вокруг приходит в упадок: разваливается построенный им дом, портятся отношения с женой, исчезает уважение со стороны туземцев. Не ладятся дела даже с обожаемой дочерью Найной. Лишившись всего, Олмейер обращается к единственному оставшемуся «другу», якобы способному дать ему утешение. Другу, который, завоевав доверие голландца, безжалостно добивает его: опиуму.

Как и во многих других романах Конрада, действие «Каприза Олмейера» разворачивается в местах, удаленных от того, что сам писатель считает цивилизацией, – и наполненных интригами и несчастьями. Сам польский автор сполна хлебнул горя, и еще в детстве жизнь била его нещадно. Родился он в 1857 году в городе Бердичев, сегодня расположенном на территории Украины, в семье польского дворянина. Места эти в то время были под русским владычеством. Отец Конрада Аполлон Корженевский, человек образованный, придерживался националистических взглядов и участвовал в заговоре против царской власти. Его посадили в тюрьму в Варшаве. В заключении он переводил Диккенса, Гюго и Шекспира. Свидание маленького Юзефа с пребывающим в заключении отцом и годы ссылки семьи в Сибирь пробудили в будущем писателе обостренное чувство справедливости и сформировали его представления о добре и зле. Мать будущего писателя, страдавшая от холода, голода и мучительных условий, умерла от туберкулеза, когда Конраду было восемь. Отец погиб четыре года спустя, и мальчик остался на попечении дяди Тадеуша. Переехав во Львов, Конрад принялся искать забвения в книгах и картографии. Далекий и неизвестный мир манил его и будоражил воображение. В возрасте семнадцати лет, при первой же представившейся возможности, он покинул Польшу и отправился путешествовать по Европе, проехав через Швейцарию, Австрию, Италию и Францию, где нанялся моряком на судно «Монблан» – так началось его первое плавание. Поскольку у Конрада не было нужных документов, его несколько раз выгоняли из команды. Все свои сбережения он спустил в азартные игры. Пытался покончить с собой и какое-то время бесцельно мотался по миру. Когда, двадцатилетним, Конрад оказался в Лондоне, дядя Тадеуш решил прекратить оплачивать метания племянника. В ответ на очередную просьбу выслать денег он написал, что Конраду пора повзрослеть:

Займись чем-нибудь, хоть какой-нибудь работой, учебой и перестань вести образ жизни обеспеченного джентльмена. Если ты не найдешь себе работы до двадцатичетырехлетия, я лишу тебя содержания. У меня нет денег на бездельников, и я не собираюсь горбатиться, чтобы другие вели роскошную жизнь.

Через некоторое время Конрад нанялся на судно «Герцог Сазерленд», шедшее в Австралию. Плавание, затянувшееся более чем на два года, превратило молодого Конрада в настоящего моряка. Он полюбил море, ставшее ему домом, которого у него никогда не было. Моряцкий быт выбил из головы будущего писателя пустые фантазии о прелестях его нового занятия: он познал неистовые бури Индийского океана, заставлявшие корабль жалобно скрипеть, двенадцатичасовые вахты на самом верху мачты, холодные ночи, голод, забитые людьми трюмы, где невозможно было забыться даже после самого тяжелого дня. Молодой моряк узнал, сколь жесток океан, играющий «с людьми, пока их сердца не разорвутся в клочья, и ведущий бесстрашные корабли на погибель». Однако взамен море подарило Конраду невероятные открытия, непрекращающиеся приключения, столь необходимую писателю железную дисциплину и настоящих друзей. Всего Конрад отдал морской службе пятнадцать лет, сменив полдюжины кораблей. В пути он читал книги любимых авторов своего отца, прежде всего Шекспира, и познавал тайны человеческой природы, которые раскрывались лишь в момент жизненных кризисов. И хотя Конрад ходил и в Средиземном, и в Карибском морях, а источником вдохновения для его самого знаменитого романа «Сердце тьмы» стала Африка, именно Восток подарил ему больше всего литературных сюжетов: «Таинственный Восток раскинулся передо мной – ароматный, как цветок, молчаливый, как смерть, темный, как могила»⁸.

Путешествия в Сингапур и Бангкок, плавание по Малаккскому проливу, в водах индонезийского архипелага и непредсказуемого Южно-Китайского моря, где пираты, торговцы и колониальные державы искали богатства и славы, и, конечно, вылазки в джунгли Борнео подарили Конраду персонажей, экзотический антураж и сюжеты, которые легли в основу шести романов и дюжины рассказов, составивших почти половину его творческого наследия. В Марселе польский автор стал моряком, океанские бури сделали его мужчиной, остров Маврикий научил его ненавидеть, Лондон искушал греховным соблазном. Но именно на Борнео Джозеф Конрад превратился в писателя. Огромный остров Малайского архипелага стал для него источником воспоминаний, которые позже нашли свое отражение в рассказе «Фрейя семи островов», в лучшем, по мнению многих, романе писателя «Лорд Джим» и в его литературном дебюте «Каприз Олмейера», без которого вообще ничего не было бы в принципе.

В книгах «Каприз Олмейера» и «Лорд Джим» Конрад показывает индонезийский Борнео как колониальный анклав, где люди гибнут «в погоне за деньгами и властью». Он пишет о Самбире, расположенном, по его словам, на восточном побережье, в шестидесяти пяти километрах вверх по реке. Сам писатель добрался туда на пароходе «Видар». Именно в этом месте Олмейер влачит свое жалкое существование в надежде обрести сокровища. Смертельно опасные земли даяков, где предположительно скрывается предмет его вожделения, сегодня вполне доступны и связаны с внешним миром новыми дорогами, позволяющими перемещаться со скоростью и комфортом, о которых в эпоху Конрада и думать было нечего. Борнео сегодня совсем не тот, каким видели его европейцы в XVIII и XIX веках и японцы во Вторую мировую войну. В то время любой иностранец, осмелившийся углубиться в здешние леса, рисковал закончить жить в пасти дикого зверя, умереть от тропических болезней или просто навечно потеряться в бесконечных джунглях. И даже если ему удавалось избежать всех этих напастей, оставалась еще одна: безжалостные охотники за головами, туземцы, для которых завладеть черепом врага было не только несомненным доказательством мужества, но и способом защитить свое племя, заручившись поддержкой сверхъестественных сил. Статус воина зависел от количества собранных им трофеев, которые к тому же помогали завоевать руку избранницы его сердца. Эмилио Сальгари описывал этот жутковатый обычай в одном из романов о Сандокане: «Живущие в глубине острова даяки – великие охотники за головами. Чтобы жениться, молодой воин должен подарить своей избраннице как минимум пару человеческих черепов».

Голова голландского офицера Джорджа Мюллера, захваченного в плен на берегу реки Капуас в 1825 году, стала одним из последних трофеев даяков. Мало-помалу они начали отказываться от этого обычая, чему во многом способствовала деятельность христианских миссионеров, пытавшихся убедить туземцев в том, что они выбрали не лучший способ разрешения споров. И все же по прошествии многих лет по не известной никому причине даяки снова взялись за старое. В 1997 году они подняли бунт против иммигрантов с яванского острова Мадура и обезглавили десяток человек. Индонезийское правительство смогло замирить враждующие стороны, и все затихло. Но четыре года спустя даяки решили закончить начатое и практически добились того, чего хотели. На дворе стоял 2001 год, мир переживал начало цифровой революции. Ожидалось, что она изменит очень многое. Оптимисты утверждали, что она изменит вообще все: покончит с невежеством и диктатурами, сделает знания доступными людям всего мира, поможет нам стать более терпимыми и свободными. И хотя причинам, по которым эти пророчества так и не воплотились в жизнь, можно посвятить отдельную книгу, увиденное мною на Борнео, куда я приехал освещать развернувшуюся на острове резню, как мне кажется, вполне отвечает на вопрос «почему»: человек просто не способен справиться со своими первородными инстинктами.

Ссоры между даяками и мадурцами подтолкнули коренное население острова к полному уничтожению новоприбывших. С мужчинами, женщинами и детьми поступили так же, как с первыми европейцами, пытавшимися установить контакт с речными племенами Борнео. Особенно дико эта кровавая оргия ненависти выглядела с учетом того, что происходила она на клочке суши, вполне интегрированном в цивилизованный мир. Даяки на протяжении уже довольно многих лет смотрели по спутниковому телевидению голливудские фильмы и носили футболки с логотипом «Манчестер Юнайтед». Вскоре после моего прибытия на остров, где только-только началась резня, я почувствовал, будто перенесся на машине времени на Борнео XVIII века. На подъездах к столице Центрального Калимантана Паланкарае я видел, как вдали поднимаются столбы черного дыма от горящих жилищ и общественных зданий. Целыми оставались только дома даяков, отмеченные красным бантом. Головы мадурцев плыли вниз по течению реки Сампит и торчали на кольях вдоль дорог. Воины даяков съедали сердца своих жертв, веря, что таким образом станут непобедимыми. Полиция разбежалась, не в силах усмирить восставших. Правительство было слишком далеко, в Джакарте, и занималось другими проблемами.

Охота за головами перенесла назад во времени целое поколение, знавшее об обычаях предков только из дедушкиных легенд, в которых подробно рассказывалось, как черепа жертв хранились в особой комнате, откуда по ночам доносились стоны духов. В центре Паланкараи я натолкнулся на группу молодых продолжателей старых традиций, о которых они слышали в детстве и которыми теперь оправдывали свои каннибальские пиршества.

– Мы хотим, чтобы все было, как раньше, до того, как они появились на острове, – твердил один из них, одетый как раз в футболку «Манчестер Юнайтед».

– Как раньше! – вторили ему остальные, потрясая мачете.

Любопытно, что даяки, которые гонялись за мадурцами, искренне полагая, что эти несчастные хуже зверей и заслуживают смерти, были невероятно любезны с немногочисленными иностранными журналистами, которые, как и я, приплыли на остров, чтобы рассказать миру о малоизвестном факте геноцида. Они принимали нас у себя дома, делились тем немногим, что у них было, и расстраивались, что мы заехали ненадолго. При попытке поговорить с ними я все время сталкивался с одним и тем же противоречием: они тосковали по туземной жизни, которой на самом деле не знали, и при этом не были готовы отказаться от плодов цивилизации, позволявших им глазеть на моделей в бикини на экране компьютера и лечить детей от малярии в больнице. И над всеми ними, словно туча над джунглями, довлела мрачная уверенность: «как раньше» уже не будет, при новом порядке несомненно лишь одно – они окажутся на стороне проигравших.

Конрадовского Борнео – одного из «затерянных, забытых богом и никому не известных уголков Земли» – больше нет; как бы ни сокрушались об этом даяки, сколько бы людей они ни убили – это ничего не изменит. Назад пути нет. Борнео, как и весь остальной мир, лишился ореола таинственности и был банально разграблен. Прогресс убил остров. Первые туристы, оказавшиеся на Борнео в пятидесятых годах прошлого века, на подлете видели бескрайний океан джунглей. Но, по мере того как росло население нашей планеты, а с ним и спрос на мебель – леса, возраст которых насчитывал свыше ста сорока миллионов лет, стали вырубать. И в этом даже нельзя винить белых колонизаторов и их жадность. Лицензии на заготовку леса выдавал своим друзьям генерал Сухарто, правивший Индонезией железной рукой с 1967 по 1988 год. Фермеры вырубали деревья, чтобы расчистить угодья под производство пальмового масла, добавляемого в добрую половину тех товаров, которые мы покупаем в супермаркете: шампунь, шоколад, мороженое, масло… Плантации росли, лес исчезал, привычные нам товары оставались невероятно дешевыми, и никто не задавался вопросом: как такое возможно? А ответ крылся в лесных пожарах, дым от которых каждый год накрывал Юго-Восточную Азию; после них освобождалось все больше и больше места для пальмовых плантаций. Улицы Сингапура, Джакарты и Бангкока выглядели так, будто там шли съемки фантастических триллеров. Люди брели по своим делам в масках, окутанные густым дымом. Автомобили ездили с включенным светом средь бела дня, больницы были забиты пациентами, страдающими от легочных заболеваний. Лишь в один – тяжелый – год пожары на Борнео уничтожили лес на площади, равной Нью-Йорку. И теперь, когда самолет заходит на посадку на остров и вы смотрите в окно, никакого зеленого океана девственных джунглей нет и в помине. Перед вашим взглядом предстают обширные коричневые проплешины, дороги, рассекающие джунгли, и гигантские столбы дыма, как если бы весь Борнео был усеян вулканами. Власти хотят, чтобы егеря, получающие пятьдесят долларов в месяц, рисковали жизнью, защищая джунгли от лесозаготовительных компаний, – а те нанимают незаконные вооруженные формирования с автоматами или просто подкупают военных, чтобы те делали за них всю грязную работу. Даякам тоже предлагают работать на лесопромышленников, заставляя их предавать свой мир за деньги. Как туземцы могут участвовать в уничтожении места, духи которого оберегают их? А так: другой-то работы, кроме уничтожения собственной земли, нет.

И многие в конце концов соглашаются.

К моменту, когда даяки подняли бунт против мадурцев, Борнео лишился половины своих лесов. Населяющие их племена оказались загнаны в угол, а последовавшая за вырубками засуха лишила их значительной части растительности, составлявшей основу рациона. Приезжая сюда раз за разом на протяжении десятилетия, я видел, как редеют джунгли, как царство бетона наступает на живую природу. Пока весь мир следил за Амазонкой, организовывал в ее защиту международные кампании и мобилизовал защитников, Борнео втихую грабили, не привлекая внимания СМИ и других ненужных свидетелей. Через несколько лет после той самой резни я снова приехал на остров и сплавился на каноэ по реке Рунган, что протекает через густые джунгли, не пропускающие солнечного света.

В глубине леса царил вечный сумрак. Меня сопровождали даяки, найти дорогу без которых было бы невозможно. Мы высадились на берег и пошли среди деревьев по следам Кармеле Льяно, молодой женщины-ветеринара из Бильбао, которая занималась на острове спасением орангутанов. Задача отчаянно сложная: за последние десятилетия исчезло порядка ста тысяч особей этих обезьян, а ареал обитания выживших постоянно сокращался. Мы зашли на их территорию в поисках Пони, самки орангутана, возвращенной Кармеле в естественную среду обитания тремя неделями ранее.

Когда мы наконец разыскали Пони, лицо Кармеле просветлело от радости. Обезьяна висела, зацепившись одной рукой за ветку дерева, и держала в другой какую-то еду. Это была десятилетняя самка, которую три года назад спасли из борделя в местечке Керенг-Панги в индонезийской провинции Центральный Калимантан. Обезьяну нашли прикованной к кровати, полностью обритой, с накрашенными губами и кольцами на пальцах. Работники лесозаготовительных компаний и плантаций для производства пальмового масла, которые заняли место лесов Борнео, выстраивались в очередь, чтобы помучить животное. Для того чтобы войти в село и вывезти животное в приют для орангутанов Ньяру-Ментенг, потребовалась поддержка тридцати шести солдат индонезийской армии.

– Люди не понимают, что эти животные чувствуют то же, что и мы, – посетовала Кармеле.

Даяки называют орангутанов «лесными людьми», и Кармеле полагает, что так оно и есть. Кстати, на лбу у испанки красуется шрам с тридцатью семью отметинами – след укуса одной из обезьян. На мой взгляд, отличное подтверждение того, что не так уж сильно мы с ними отличаемся друг от друга. Центр содержания орангутанов Ньяру-Ментенг, в котором работает Кармеле, основан бывшей проводницей датских авиалиний Лоне Дрешер-Нильсен. В нем содержатся около четырех сотен обезьян, за которыми наблюдают порядка ста смотрителей. Все они – даяки. Меня поразил этот удивительный контраст: в мой последний приезд на Борнео туземцы жаждали крови и ходили по деревням с мачете в руках, а здесь они выкармливали из бутылочки новорожденных орангутанов, обнимались с их матерями и сопровождали экологов в джунглях, которые знали как свои пять пальцев.

Встретившись с Пони, мы отправились обратно в лагерь. Когда наше каноэ пересекало Рунган, солнце незаметно закатилось за горизонт и мы внезапно перенеслись на страницы «Каприза Олмейера» Джозефа Конрада: «Луна украдкой всплыла над деревьями и во мгновение ока превратила реку в поток сверкающего серебра»⁹.

Кармеле восхищенно вздохнула:

– Уже ради этого стоило приехать сюда!

В детстве Кармеле каждое лето уезжала в деревню к бабушке в Галисию и с тех самых пор всей душой полюбила животных. Она выучилась на ветеринара, но не собиралась всю жизнь вакцинировать кошек и собак. Подобно конрадовскому Олмейеру, отважная испанка решила последовать за мечтой и уехать в один из самых глухих уголков этой планеты. Но, в отличие от Олмейера, она не искала ни славы, ни богатства. Я безумно обрадовался, когда через пятнадцать лет после нашей встречи внезапно узнал, что Кармеле получила одну из самых значительных испанских премий в области науки. Все это время я ничего не слышал о ней, но, прочитав в новостях, что она остается на Борнео, совершенно этому не удивился. В ее взгляде, полном чистой и неугасимой любви к «людям леса», читалось, что она останется верна им и никогда их не бросит.

Пожалуй, именно этот контраст света и тьмы очаровал и вдохновил Конрада. Борнео – место, где можно встретить безжалостных головорезов и людей, спасающих животных, оказавшихся на грани вымирания, заезжих охотников за сокровищами и волонтеров вроде Кармеле, твердо нацеленных защитить лес от самого развитого и при этом самого бестолкового из всех приматов, Homo sapiens. Это один из немногих уголков нашей планеты, где противоречия человеческой природы обнажаются во всем их великолепии и убожестве. Что может быть лучше для писателя, чем затерянный и дикий остров, удаленность которого от цивилизации никогда не была препятствием для человеческих амбиций?

Первым портом, который посетили Элькано и Магеллан в 1521 году, когда был открыт Борнео, стал Бруней. Поначалу мореплавателей приняли там радушно, но весьма скоро радушие сменилось враждебностью. Причиной тому стали намерения испанцев. Рост испанского влияния на Филиппинах сопровождался распространением христианства, которое соперничало с исламом в борьбе за души местного языческого населения. В 1578 году Испания объявила войну султану и силами четырехсот испанцев, полутора тысяч филиппинцев и трехсот местных жителей захватила Бруней. На шестьдесят два дня султанат стал частью Испанской империи, после чего испанцы, для которых важнее была ситуация на Филиппинах, вывели свои войска. И хотя сделано это было добровольно и в одностороннем порядке, сегодня в школьных учебниках султаната в части, посвященной Кастильской войне, об этом эпизоде рассказывают как о великой национальной победе и свидетельстве отчаянного сопротивления иностранным захватчикам.

С этого момента начинается долгий закат Брунейского султаната и его империи, некогда простиравшейся по всей территории архипелага Сулу. В конце концов он превратился в британский протекторат и оставался колонией до 1984 года. Время показало, что испанцы допустили большую ошибку. В отличие от лесов, которые защищали даяки в романе Конрада, недра Брунея действительно скрывали сокровище. Черное золото. Много черного золота, спрос на которое в промышленно развитых странах, зависящих от нефти, был огромен. У Брунея черного золота оказалось достаточно, чтобы превратить королевскую семью этой небольшой страны, сравнимой по размеру с испанской провинцией Аликанте, в одну из богатейших в мире.

Нефтеразведка началась здесь в 1899 году и велась без особого успеха до 1929 года, когда весь мир охватил экономический кризис, долгосрочными последствиями которого стали подъем фашизма и война в Европе. Именно тогда British Malayan Petroleum Company удалось пробурить первые скважины, представлявшие коммерческий интерес. А уже с шестидесятых годов ХХ века Бруней, благодаря новым технологиям разведки и добычи нефти, пережил настоящий бум экспорта углеводородов. В результате королевская семья предложила своим подданным сделку, которая остается в силе до сегодняшнего дня: если те позволят монархам управлять национальным богатством и зарабатывать на нем, ни одному брунейцу никогда в жизни больше не придется работать. Обо всем позаботится государство.

Когда накануне миллениума мне довелось посетить Бруней, соглашение это уже терпело фиаско. Мой приезд совпал с днем рождения любимой дочери султана Хаджи Хассанала Болкиаха. Отец подарил дочери Boeing 747, чтобы та могла с комфортом летать с подружками за покупками в Нью-Йорк. Сам монарх пребывает на троне с 1968 года. Отец выбрал его наследником в обход двух братьев, Мохаммеда и Джеффри: у них обнаружили отклонения в умственном развитии. Злые языки объясняют это несчастье семейной традицией кровосмесительных браков. Джеффри отомстил младшему брату, без разрешения опустошив семейные счета и сбежав в Европу прогуливать украденное. Мохаммед смирился с решением отца и остался при брате, ставшем абсолютным монархом.

Империя, построенная султаном на нефтедоллары, раскинулась на весь мир; ей принадлежали яхты, особняки, международные корпорации, алмазы размером с мяч для гольфа, дворец, в котором тысяча семьсот восемьдесят восемь комнат, автопарк на две тысячи люксовых автомобилей и семнадцать частных самолетов. В отличие от своих предков «Великий султан», как он сам себя именовал, не собирался оставаться в тени. В девяностые годы прошлого века он часто красовался на обложках журналов, рассказывавших о его чудачествах. Хассанал тратил миллионы долларов на вечеринки с рок-звездами, уроки гольфа с Джеком Никлаусом и приватные встречи с супермоделями у себя во дворце. Некоторые из них позже даже подали на монарха в суд, обвинив султана в том, что он удерживал их насильно.

Все инвестиции султана, увлеченного приятным времяпрепровождением, оказались феерически неудачными. В какой-то момент неспособность Болкиахов управлять своим капиталом стала угрожать благосостоянию всего Брунея, и в султанат пригласили иностранных финансовых советников, чтобы те попытались навести порядок. Советники сообщили королевской семье, что даже самое большое состояние быстро закончится, если транжирить его направо и налево. Сделка с подданными оказалась под угрозой, а вместе с ней и королевский трон и головы августейшей семьи. Королевская власть не оспаривалась только благодаря тому, что всем жителям Брунея полагались обязательные выплаты, освобождение от налогов и подарки, позволявшие им чувствовать себя не чужими на этом празднике жизни. Султан построил для них самый большой в мире парк развлечений в местечке Джерудонг в получасе езды от столицы. И хотя я попал туда уже взрослым, надо сказать, в этом месте мне удалось на время вернуться в детство.

Я поехал в парк с Кармен, чтобы компенсировать ей упущенный медовый месяц. За несколько месяцев до того, в наш настоящий медовый месяц, мне пришлось бросить ее на Бали и уехать в соседний Восточный Тимор, чтобы сделать серию репортажей о вспыхнувшей там войне. Желая искупить свою вину, я пообещал Кармен, что весь следующий год буду брать ее в свои поездки. «Как насчет медового месяца длиною в год?» – предложил я. Первой моей командировкой стал Бруней. Вот так мы вдвоем оказались в парке аттракционов. На входе нас ожидали электрические гольф-кары с водителем. Когда я спросил своего шофера Асмана, где же касса, чтобы заплатить за билет, он только пожал плечами. Все, разумеется, было бесплатно.

– Султан очень добр и всегда заботится о нас, – ответил он мне.

Парк аттракционов был пуст. Можно было всласть наесться сахарной ваты и накататься на американских горках. Стоило выйти из вагончика, и вы оказывались первым в очереди на следующий заезд: кроме нас с Кармен, никого не было.

Бруней производил впечатление сказочного места, но достаточно было окунуться в жизнь бедных районов, поскрести чуть-чуть внешний лоск, и место это поворачивалось к вам несколько менее приглядной стороной. Пока монарх спускал богатство страны на свои прихоти, начался экономический кризис, вызванный падением цен на нефть и неумелым управлением бюджетом; появились первые бедные. Королевская семья умудрялась тратить больше нефтедолларов, чем попадало в казну. Государственная администрация выглядела злой пародией на реальность: сотни чиновников умели разве что перекладывать бумагу из принтера в ксерокс, не слишком задумываясь зачем. Все решения откладывались до того момента, когда руководитель государства, одновременно исполнявший функции монарха, премьер-министра, министра обороны и министра финансов, соизволит улучить минутку, чтобы отвлечься от своих развлечений и заняться делами.

Лодочник из Бандар-Сери-Бегавана по имени Камбли отвез меня в район, построенный султаном для бедных. Я оказался в крошечной Восточной Венеции: сотни домов, небольших вилл, нависали над бухтой. Здесь же располагались магазины, школы и мечети. Издалека картина эта напоминала, надо полагать, то, что увидели испанские конкистадоры, напавшие на Бруней в 1521 году. Мой морской таксист жил в одном из этих домиков над водой со своей женой Росни и десятью детьми. На стене его гостиной, заставленной самой современной бытовой техникой, висели портреты султана и его жен, а также документ, свидетельствующий, что этот дом подарен хозяину Великим султаном. Самым великим. Величайшим. После шестидесяти Камбли полагалась пенсия до конца его дней, часть той самой неписаной сделки властей с подданными, в рамках которой он лишился права на протест. Относительно легкая и беззаботная жизнь с полностью обеспеченными базовыми потребностями – в обмен на человеческое достоинство. Впрочем, альтернативой такой сделке была тюрьма, так что спорить было особо не о чем. У моего лодочника были разумные сомнения относительно того, стоит ли жаловаться на жизнь иностранному журналисту. Он ограничился тем, что посетовал: дожить до конца месяца не всегда легко. Но ни разу не упомянул султана, лишь дипломатично отметив, что «раньше, пожалуй, дела шли получше».

Вечером я отправился повидаться с единственным человеком в стране, который похож был на того, кто готов нарушить общественный контракт. Редакция местной газеты Borneo Bulletin была укомплектована не слишком современными компьютерами и обставлена в стиле семидесятых. Директор газеты Игнатиус Стивен рассказал мне, что очень озабочен будущим страны. Ряд экспертов прогнозировал истощение месторождений нефти Брунея в течение нескольких десятилетий. Соответственно, давая свои обещания, монарх заведомо не мог, в долгосрочной перспективе, гарантировать их исполнение, но люди все равно вели себя так, будто все блага вечны. Стивен был единственным журналистом страны, который в 1962 году писал о народном восстании против султана. Этот человек выглядел для власти опасным, потому что, похоже, не страшился последствий своих слов. Его боялись министры, боялась элита. Читатели и простые люди обожали его. Фраза «спросите у Игнатиуса» стала чем-то вроде мема, расхожим ответом на вопросы о том, что, черт возьми, творится в стране или что на самом деле происходит во дворце. Я спросил его о ситуации в султанате, ожидая услышать в ответ сдержанную и дипломатичную журналистскую критику, но Игнатиус не стеснялся в выражениях:

– У правительства больше нет денег, страна разорена и держится на плаву только благодаря нефти, причем никто не знает, на сколько этой нефти хватит. Понятия не имею, что мы будем делать, когда она закончится. Работать мы разучились. Привыкли жить на всем готовом.

Начиная с этого момента – если мне нужно было узнать что-нибудь о Брунее – я звонил Игнатиусу. Несколько лет спустя, в 2011 году, я получил сообщение о его смерти. Это был печальный день для султаната. Скончался единственный гражданин этой страны, не боявшийся говорить Великому султану правду. Впрочем, султан Брунея постарел, и шумные праздники во дворце Нурул Иман сошли на нет. Властвуя на протяжении более чем полувека, монарх подрастерял свою былую энергичность, стал приверженцем ислама фундаменталистского толка и исчез со страниц желтой прессы. Международные корпорации продолжили выкачивать из султаната нефть и газ, обеспечивая королевскую семью достаточными средствами, чтобы прокормить еще тысячу поколений Болкиахов. С чего бы компаниям, торгующим на нью-йоркской бирже, волноваться по поводу того, что коррумпированный монарх делает с этими деньгами? Современный колониализм, замаскированный эвфемизмами и политкорректностью и пополнивший свои ряды новыми игроками, расчетлив и дипломатичен. Никто больше не посылает флотов, чтобы захватывать порты и вторгаться в чужие земли. Не вырезает коренного населения там, где оно еще осталось. Гораздо проще сговориться у него за спиной с местными тиранами. Поставить им оружие. Дать им право голоса в ООН, словно этот голос им зачем-то нужен. В конкурентную борьбу за ресурсы слабых стран сегодня включились новые игроки во главе с Китаем. Пекинские чиновники выискивают проблемные страны, заключают с ними кабальные договоры и получают право на разработку буквально всех ресурсов, от вырубки лесов до угледобычи, не говоря уже о контроле над финансовой системой. После них остаются только долги и стагнация. Они научились этому у нас, у цивилизованного Запада, пытаясь адаптироваться к веяниям времени, и теперь практикуют свой шелковый колониализм.

Джозеф Конрад впервые попал на Борнео на пароходе «Видар» через три века после Магеллана и Ко. В то время остров все еще оставался практически неизведанным. Огромный кусок суши размером с две Германии, омываемый водами четырех морей и двух проливов, продолжал хранить свои тайны, вызывая у путешественников безотчетный страх. Эта земля производила впечатление совсем уж богом забытой, так что никакие другие авторы не сочли ее достойным источником вдохновения для своих романов. Когда Конрад опубликовал «Каприз Олмейера», выбранное писателем место действия книги не нашло понимания среди критиков. В одном из многочисленных разгромных отзывов на роман, опубликованном в еженедельной газете Nation, было указано, что места такого рода хороши, «чтобы изучать обезьян, а не людей». Но польский писатель нашел здесь все, что ему было нужно: раджей и вождей, недовольных засильем белых людей («Ими кишат все моря и все земли, их слишком много», – сетует местный владыка в романе), арабских торговцев, голландских офицеров, британских негоциантов и авантюристов вроде Вильяма Чарльза Олмейера (Olmeijer), реального человека, послужившего прототипом для литературного персонажа. На момент знакомства с автором, произошедшего в Берау в 1888 году, голландец по крови и уроженец Сурабаи Олмейер был преуспевающим торговцем каучуком.

«Если бы не тесное знакомство с Олмейером, – написал позже Конрад, назвавший своего главного героя похожим именем (Almayer), – скорее всего, я бы не отправил издательству ни строчки».

Конрад превратил успешного и влиятельного человека, женатого мужчину, отца одиннадцати детей, в неудачника, которому остается лишь прозябать в окружении европейского колониального великолепия. Поражения говорят о человеке больше, чем победы. В них больше и литературы, и правды. Поэтому все усилия конрадовского Олмейера добиться своих целей раз за разом разбиваются о суровую реальность, семейная жизнь разваливается, а проект, который стал бы главным делом его жизни, заканчивается пшиком. Золото не дается ему в руки. Местный раджа и его подданные мирятся с присутствием белого человека лишь в надежде на то, что он знает, где спрятано сокровище. Без него он никто. Конрад подробно описывает неприязнь и одновременно покорность, которая свойственна местным царькам по отношению к чужакам. Сознавая свое бессилие перед чужой властью, они торгуют с пришлыми и подстраиваются под новых хозяев мира, но при этом всегда готовы на предательство. Как можно ждать искренности и верности в отношениях, построенных на подчинении? Местная знать осторожна: история научила их, что те, кто восстает против колониальной власти раньше времени, подобно султану Брунея, дорого расплачиваются за это. А Олмейер живет в плену фантазий. Не сумев избежать судьбы неудачника, он вынужден смотреть, как из его рук уплывают и столь желанное золото, и столь любимая им дочь Найна. Его планы отправиться в экспедицию за сокровищем в земли даяков так и не претворились в жизнь. Хитрые китайские и малайские торговцы коварно обманули его. Он чувствует себя преданным Найной, оказавшейся между двумя мирами: малайки-матери и европейца-отца, Востока и Запада, мира чистых намерений и мира «увертливого лицемерия, вежливой маскировки и добродетельного притворства тех белых людей, с которыми она имела несчастье столкнуться»¹⁰. Когда Найна делает выбор в пользу первого из этих миров и решает сбежать со своим малайским возлюбленным, мечты Олмейера рушатся окончательно – но он все еще не признает, что им не суждено было сбыться никогда: «Слышишь? Все это уже было близко, совсем близко, почти в руках у меня…»¹¹ – говорит он Найне.

1.Перевод А. Ливерганта.

2.Перевод А. Ливерганта.

3.«Удел человеческий» (La Condition humaine, 1933) – один из самых известных романов Андре Мальро, удостоенный Гонкуровской премии. – Прим. ред.

4.Перевод М. Лорие.

5.Перевод И. Грингольца.

6.При рождении – Иосиф Феодор Конрад Корженевский. – Прим. ред.

7.Перевод А. Кравцовой.

8.Перевод Е. Ланна.

9.Перевод М. Саломон.

10.Перевод М. Саломон.

11.Перевод М. Саломон.

The free sample has ended.