Read the book: «Искра для некроманта»

Пролог. Перепекание судьбы

Ночь выла сотнями голодных навьих глоток.

Метель на пограничном капище свирепствовала так, что вековые сосны гнулись к самой земле, с треском ломая обледеневшие сучья. Белый, сухой снег засыпал древние валуны, но в самом центре каменного кольца земля оставалась черной, выжженной. Там, посреди ритуального круга, на коленях стоял двенадцатилетний мальчик.

Дан задыхался. Ледяной ветер забивался в рот, но страшнее был холод, который поднимался изнутри — прямо от сердца. Его колотило, пальцы намертво скрючились, а по тонким детским предплечьям, прорывая кожу, медленно, с шипением выползали первые черные навьи руны. Мальчик кричал, но буря безжалостно глушила его тонкий голосок.

Над ним, широко раскинув руки, высился дед — старый пограничный князь-колдун. Его седая борода развевалась, а в глазах, залитых безумным чернильным светом, отражалось багровое зарево. Вокруг капища уже смыкалось кольцо: из метели бесшумно выплывали тяжелые, окованные ржавым железом мороки Всеслава. Кощеев прислужник пришел забрать последнего преемника Хранителей.

— Мой род! Моя кровь! — громовой, надорванный заговором голос старика перекрывал рев бури. — Владыка Черного Солнца, услышь! Пекло глубокое, прими дань! Забирай души пращуров, забирай покой ушедших, но выкупи его! Перепеки судьбу мальчишки!

Старик занес над головой Дана ритуальный нож из темного болотного железа. Мужики Всеслава сделали шаг вперед, занося топоры, но опоздали.

Князь-колдун с диким выдохом вонзил клинок в землю у ног внука.

Земля под капищем утробно ухнула. Черный, клубящийся туман Нави хлынул из трещин, сбивая наступающих мороков с ног. Но плата была страшной. Яра увидела бы это как обрыв сотен серебряных нитей: в один миг тени всех ушедших предков Дана, державших оборону границ, были втянуты в бездну, сгорая ради одной-единственной жизни смертного ребенка.

Дан выгнулся дугой, его грудь неестественно высоко поднялась. От невыносимого магического жара и хлынувшей в кровь некромантской силы из его рта вырвался истошный, нечеловеческий крик. И в этот самый миг от его груди с хрустальным звоном оторвалась маленькая, золотая, невероятно теплая искра.

Его человеческая душа. Его способность чувствовать тепло, радоваться и любить. Навь выталкивала её, заменяя вечным, леденящим прахом. Золотое пламя испуганно затрепетало в морозном воздухе, готовое навсегда раствориться в метели. Дан медленно оседал на замерзающий мох, его серые глаза стремительно затягивались мертвой чернильной тьмой.

— Не бывать тому! Не отдам Нави дитя целиком! — из чащи, прорывая обережный круг, выскочила Баба Злата.

Тогда она еще была молодой, сильной ведьмой. Её руки, окутанные ярым золотым сиянием Живы, взметнулись вверх. Злата на лету поймала замерзающую золотую искру, бережно сжав её в ладонях. Пламя обожгло её пальцы весенним теплом, и ведунья тут же прижала ладони к тяжелому, черненому ларцу из громового дуба, который принесла с собой.

— Замкнись, искра живая! Спрячься под серебряные обручи, под замок Прави! — зашептала Злата, вкладывая силу в дубовую крышку. — До поры, до времени, пока солнце с луной не сойдутся, пока Тень к теплу не потянется!

Ларец в её руках яростно звякнул, принимая ношу. Навьи руны на теле упавшего Дана мгновенно затихли, покрывшись слоем сизого инея. Мальчик выжил. Его дед упал замертво, обратившись в иссохшую мумию, а слуги Всеслава с воплями отступили перед ослепительным светом, который исходил от ведьмы.

Злата подхватила тяжелый сундук, намертво связавший её жизнь с судьбой этого замерзшего мальчика, и бросилась прочь от оскверненного капища. Тонкая серебряная нить, потянувшаяся от ларца сквозь снежную бурю прямо к затихающей груди Дана, натянулась в темноте, знаменуя начало долгого, десятилетнего ожидания.

Глава 1. Дикий корень

Запах парного молока и подгнивающей лесной подстилки всегда означал, что лето перевалило за макушку.

Яра стояла на коленях в сыром овраге, туда, где солнце заглядывало только в самый полдень. Пальцы, темные от въевшегося сока чистотела, осторожно разгребали прелые листья дуба. Земля здесь дышала тяжело, густо.

— Ну же, не прячься, — тихонько, почти беззвучно шептала Яра, касаясь кончиками пальцев бледного, узловатого корешка.

Обычный человек прошел бы мимо, наступил бы тяжелым поршнем и не заметил. Но Яра видела. Для нее этот корень испускал едва заметное, зеленоватое свечение — словно под землей билась тонкая жилка теплой крови. Это была Одолень-трава, но не та, что цветет белыми чашечками на озерной глади, а скрытая, лесная, набравшая силу в глубокой тени.

Стоило Яре мягко потянуть корень на себя, как по предплечью побежали щекотные, живые искорки. Дар Живы внутри нее всегда отзывался на соприкосновение с тем, что росло и тянулось к свету. Кожа на ладони на мгновение потеплела, а сам корень будто сам скользнул ей в руку, расставшись с землей без единого треска.

— Спасибо, Матушка, — прошептала она, бережно укладывая находку в холщовую суму, где уже лежали пучки сушеной ромашки и вяленая брусника.

Яра поднялась, отряхивая подол старого, трижды латанного сарафана. Ей было девятнадцать зим, но в деревне её до сих пор звали «Златиным хвостиком». Старая Баба Злата, местная отшельница и ведунья, подобрала её сиротой у лесного пожарища еще девчонкой. Научила различать траву ядовитую от целебной, слушать шепот ветра и, главное, помалкивать.

«Люди, Ярка, они как скотина в грозу, — говаривала Злата, расчесывая свои седые, до колен, косы. — Пока солнце светит — они к тебе за мазью от чирьев бегут да в пояс кланяются. А как туча зайдет — первыми крикнут, что это ты град на овсы накликала. Силу свою держи под замком. Наружу выпускай только по капле, как мед из соты».

Яра затянула шнурок сумы и выбралась из оврага на тропку. Лес вокруг стоял непривычно тихий. Не пели пеночки, не трещали сойки, даже зяблик, обычно шальной в это время года, молчал. Воздух казался липким, тяжелым, словно перед великой бурей, хотя небо над макушками сосен оставалось чистым, лазурным.

Вдруг сзади, со стороны болотных мочажин, донесся странный звук.

Это было не шуршание ежа и не хруст лосиного шага. Звук был сухим, хриплым, будто кто-то тащил по сухой траве тяжелый кожаный мешок. И साथ (вместе) с этим звуком на Яру пахнуло… зимой. Резким, ледяным сквозняком, от которого под сарафаном мгновенно поползли мурашки, а дыхание вырвалось легким белым облачком.

В июле. В полдень.

Яра замерла, медленно потянувшись рукой к маленькому костяному ножу на поясе — единственному её оружию. Навь лезла из своих щелей, и это было первое её предупреждение.

Хруст повторился, ближе, наглее. Кусты лещины, еще мгновение назад зеленые и сочные, на глазах Яры начали поникать. Листья сворачивались в сухие коричневые лодочки, покрываясь сизым налетом инея.

Яра попятилась, крепче сжимая костяную рукоять ножа. Ладонь вспотела.

Из морозного тумана, поползшего по дну оврага, вывалилось оно. Когда-то это был крупный лесной олень, но сейчас от благородного зверя осталась лишь жуткая оболочка. Шерсть на его боках вылезла клочьями, обнажая серую, сочившуюся чернильной сукровицей плоть. Из разорванного горла не шло ни капли красной крови — там клубилась густая, осязаемая тьма. Но страшнее всего были глаза: вместо живого карего взгляда на Яру уставились две пустые глазницы, залитые мертвенным, гнилостным светом Нави.

Зверь глухо хрипнул. Оскверненная тварь не искала еды, ею двигала лишь чужая воля — воля убивать всё живое.

Олень наклонил голову, выставив вперед острые, похожие на обгоревшие сучья рога, и бросился на девушку.

Яра не успела бы убежать — овраг был слишком крутым. Страх парализовал ноги, но дар, дремавший в крови, среагировал быстрее разума. Она упала на колени, выпустила нож и изо всей силы вдарила ладонями в сырую землю, крича заговор, который всплыл из памяти сам:

— Земля-матушка, заступись! Жива-мати, огради!

Сила хлынула из её рук горячей, золотистой волной. Земля под копытами мертвой твари утробно ухнула. Корни старого дуба, росшего на краю оврага, будто ожили. Толстые, узловатые подземные отростки с треском вырвались наружу, сплетаясь в живой щит.

Олень со всего размаху врезался в древесную преграду. Рога затрещали, завязли в живой древесине. Тварь яростно забилась, пытаясь достать Яру копытами, но корни сжимались всё крепче, оплетая мертвые ноги, прорастая сквозь гнилую шерсть, наливаясь ярой силой солнца, которая буквально выжигала навью скверну. Зверь испустил долгий, нечеловеческий вой, и черная жижа, заменявшая ему кровь, хлынула на траву, шипя и испаряясь.Яра тяжело дышала, глядя на затихшую тушу. Руки тряслись, пальцы горели так, словно она держала голые угли, а кожа на запястьях потемнела, покрывшись тонкими древесными узорами. Сила Живы взяла свою плату.

— Ярка! Ярка, девка, ты жива ли?! — сверху, с края оврага, раздался истошный, испуганный крик.

Яра вздрогнула, поспешно одернула рукава сарафана, скрывая потемневшую кожу, и подняла костяной нож.

Склоны оврага, цепляясь за кусты, ошалело скатывался Прошка — сын деревенского старосты. Парень был бледным, картуз съехал набок, а в руках он сжимал тяжелые вилы. На бегу он споткнулся, чуть не выколол себе глаз, но, заметив Яру, замер, тяжело переводя дух.

— Ох, матушка лада… Живая, — Прошка уставился на мертвую тушу оленя, опутанную корнями, и его глаза округлились от ужаса. Он попятился, испуганно глядя то на зверя, то на Яру. — Это… это что ж за пакость такая? Неужто чертовщина лесная?

— Не знаю, Прош, — тихо солгала Яра, поднимаясь на ноги и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Напал на меня. Сама еле увернулась, а дуб… дуб старый, видать, гнилой был, рухнул да придавил его.

Прошка недоверчиво посмотрел на вывернутые из земли корни, которые явно не «рухнули», а целенаправленно скрутили тварь, но страх перед более близкой бедой заставил его забыть про странности.

— Бросай свои травы, Ярка! Бежать надо! — он схватил её за локоть, и его пальцы дрожали. — Там в деревне… беда. Скотина у игумена пала, а дед Михей кровью харкает, мороки ему чудятся. Народ лютует, кричат, что это баба Злата на нас порчу наслала за то, что ей оброк мукой не довезли. Мужики колы берут, к её избе идут. Беги, Ярка, сожгут ведь старуху!

Сердце Яры пропустило удар. Навь пришла не только из леса — она уже отравила умы людей.

Глава 2. Черный след и последний завет

Яра бежала так, что колючие ветки малинника нещадно драли лицо и руки, а холщовая сума с корнями Одолень-травы тяжело била по бедру. Прошка отстал еще у ручья — деревенский парень побоялся подходить близко к Ведьминому урочищу, где на самой окраине, под сенью вековых сосен, вросла в землю изба Бабы Златы.

Воздух здесь уже не просто пах грозой. Он дымился.

Еще издали Яра услышала утробный, пьяный ропот толпы. Около двух десятков мужиков из её деревни окружили частокол. В руках они держали не только вилы да топоры — над головами колыхались факелы, чадящие черным дегтем. Лица людей, которых Яра знала с детства, сейчас казались чужими, перекошенными от подсознательного страха и злобы.

— Выходи, карга старая! — надсадно орал кузнец Савва, размахивая тяжелым колуном. — Дочку мою морок скрутил, плачет да бредит вторую ночь! Из-за тебя, ведьма, скот дохнет! Спалить гнездо её!

— Спалить! Спалить подколодную! — подхватила толпа. Кто-то швырнул факел, и тот, описав дугу, упал на сухую берестяную крышу пристройки. Полыхнуло мгновенно.

— Стойте! Что вы творите?! — Яра выскочила из чащи, тяжело дыша.

Мужики обернулись. На секунду в толпе возникло замешательство. Савва сплюнул под ноги: — О, и хвостик её прибежал. Отойди, Ярка, не то и тебя в костер пустим. Знаем, чему тебя карга учила!

В этот момент тяжелая дубовая дверь избы со скрипом отворилась. На порог вышла Баба Злата.

Она казалась удивительно спокойной для той, чей дом уже занимался пожаром. Её длинные, серебряные косы были аккуратно заплетены, а на плечах лежал старый узорчатый платок. Но Яра с ужасом заметила то, чего не видели ослепленные яростью мужики: Злата едва держалась на ногах. Её пальцы, сжимавшие косяк, были мертвенно-серыми, а губы покрылись темной, почти черной коркой. Навь пришла за ней раньше, чем люди с факелами.

— Расходитесь, православные, — тихо, но так, что её услышал каждый, произнесла Злата. — Нет на мне вашей вины. Зло идет из Нави, и факелами вы от него не отгородитесь.

— Врет! Жги её! — крикнул кто-то сзади, и в старуху полетел тяжелый камень, угодив прямо в плечо. Злата покачнулась.

— Беги, Ярка! В избу! — крикнула наставница, и в её глазах впервые вспыхнул яростный, властный огонь.

Злата резко взмахнула руками, и сухая трава перед частоколом вспыхнула сама по себе, без огня, поднявшись высокой стеной ярого зеленого пламени. Мужики с воплями отпрянули. Живая изгородь из огня не сжигала их, но пугала до усрачки, не давая сделать ни шагу вперед.

Яра, пользуясь замешательством, метнулась мимо ошалевшего кузнеца, проскочила сквозь заградительное пламя, которое ласково обдало её теплом, не причинив вреда, и ворвалась в сени вслед за Златой.

Старуха захлопнула дверь и тяжело опустилась на пол, тяжело и хрипло дыша. На веранде уже трещали доски — пристройка вовсю горела, а сквозь щели в полу пополз едкий дым.

— Бабушка! Давай я заговор на кровь прочитаю, я помогу, у меня Одолень-корень есть! — Яра упала перед ней на колени, пытаясь распутать завязки сумы.

— Поздно, Ярка… Мой век спрядён, — Злата схватила девушку за запястье. Её хватка была ледяной, совсем как у того оскверненного оленя в овраге. — Слушай меня. Не люди это… Навь истончилась, Черный Князь ключи ищет. Наш род триста лет берег то, что внутри… Теперь твоя очередь.

Старуха указала дрожащим пальцем на тяжелый кованый ларец из громового дуба, стоявший в красном углу под обережными чурами. Серебряные обручи на нем тускло мерцали в задымленной комнате.

— Забирай его. В нем — завет. В нем сила, которая не должна достаться Всеславу. Кровь Ратибора приведет Тень, но ты должна удержать баланс. Помни: Жива без Нави — слепа, Навь без Живы — мертва… Не сожги себя, девочка моя.

Злата судорожно вздохнула, её глаза затуманились, покрываясь белесой пеленой, и она обмякла на руках у Яры. Сердце старой ведуньи остановилось.

— Бабушка! Нет, пожалуйста! — закричала Яра, но времени на слезы не было.

Стены избы уже занялись огнем. Снаружи мужики начали топорами рубить частокол — зеленое ведьмино пламя опадало вместе с уходящей жизнью Златы. С потолка посыпались искры, тяжелая балка с треском рухнула прямо перед дверью, отрезая путь к выходу.

Яра бросилась к углу, обжигая пальцы о горящие обломки, и схватила ларец. Он оказался невероятно тяжелым, будто внутри лежали не травы и свитки, а кусок чугуна.

Она оказалась заперта в огненной ловушке. Дым ел глаза, дышать было нечем. Изба рушилась. И тогда Яра, прижав ларец к груди, закричала от отчаяния, вкладывая в этот крик всю свою дикую силу, всю боль потери и жажду жить.

По серебряным обручам ларца впервые пробежала ослепительная золотая искра.

Золотая искра, сорвавшаяся с обруча ларца, с сухим щелчком ужалила Яру в палец. Но боли не было. Вместо этого по венам хлынул пронзительный, вибрирующий гул. Ларец в её руках вдруг стал легким, как пуховая подушка, а окружающий мир словно замедлил свой бег.

Горящие бревна летели вниз, рассыпая снопы искр, но Яра видела траекторию каждой щепки. Пол под ногами проваливался, но её ступни находили опору там, где дерево еще держалось.

— Жива-мати… — задыхаясь от дыма, выдохнула она.

Вокруг её тела соткался зыбкий кокон из зеленоватого тумана, пахнущий весенней грозой. Этот кокон не тушил огонь — он раздвигал его. Пламя неохотно отпрянуло, уступая девушке дорогу. Яра рванулась вперед, прямо через пылающие сени, туда, где заднее окно избы выходило к глухому ольшанику.

Она выбила раму плечом и покатилась по траве. За спиной с оглушительным треском рухнула крыша ведьминого дома. Мужики у частокола победно взвыли, думая, что обе ведьмы остались под завалами.

Не разбирая дороги, Яра бросилась вглубь леса. Лес стонал вместе с ней: поднявшийся ветер разносил искры по сухой хвое, занимались нижние ветки елей. Позади ревела огненная буря, впереди зябко молчала ночная чаща.

Она бежала, пока легкие не начало жечь от нехватки воздуха. Наконец, Яра споткнулась о корягу и повалилась на мох, крепко прижимая к себе ларец Бабы Златы. Сквозь кроны деревьев на нее смотрела огромная, налившаяся багрянцем луна — примета близкой беды.

Вдруг ветер стих. Огненный гул позади сделался глухим, далеким.

Яра почувствовала, как по затылку скатился ледяной пот. Мох под её ладонями мгновенно затвердел, скованный внезапным заморозком. Трава вокруг покрылась хрустальной коркой инея.

Она медленно подняла голову.

На краю обрыва, чуть выше по склону, стоял силуэт. На фоне полыхающего вдалеке зарева пожара он казался вырезанным из куска самой глубокой ночной тьмы. Высокий, широкоплечий, в длинном темном кафтане, подол которого шевелился, хотя ветра не было.

Лица было не разглядеть, но Яра кожей почувствовала его взгляд — пристальный, тяжелый, вымораживающий душу.

Вокруг незнакомца клубился серый, пепельный туман. Дым от лесного пожара, долетая до него, не обжигал, а послушно опадал к его ногам хлопьями сажи. Человек стоял неподвижно, опустив руки. На его пальцах тускло, мертвенно отразили багряный свет луны крупные серебряные перстни.

Он смотрел не на пожар. Он смотрел прямо на Яру. Точнее — на ларец, который она сжимала в руках.

Серебряная нить, которую Яра еще не умела видеть, на секунду натянулась между ними в темноте, заставив ларец в её руках коротко и тревожно звякнуть. Незнакомец едва заметно качнул головой, словно проверяя какое-то смутное догадливое чувство.

— Кто ты?.. — прошептала Яра, но сорванный криком голос выдал лишь хрип.

Стоило ей моргнуть, как силуэт растаял. Серый туман всосался обратно в можжевеловые кусты, оставив после себя только хрустящий подтаявший иней на листьях и стойкий, пугающий запах старого склепа.

Дан ушел так же тихо, как и появился, оставив девушку наедине с холодной ночью.