Read the book: «Настоящая подпольщица»

Солнечный свет лился сквозь купол атриума, как свежая вода из садового душа. Лучи преломлялись в стекле витража и брызгали на обитателей Колледжа Всеобщего Корпуса разноцветьем не петербургского — родного южного мая. Последнего месяца в статусе воспитанницы и первого в статусе… кого именно?

Экзамены должны были помочь с решением: проверить знания, выявить склонности, напомнить, наконец, о чём грезилось три года за партами и мониторами, подтолкнув к первому взрослому шагу. Фанни вспомнила последнее тестирование — ладонь сама сжала платок с вышитыми в уголках жёлтыми лютиками.

«Высокий уровень обучаемости, выдающиеся когнитивные способности, значительный потенциал», — щебетал неделю назад старший тьютор птенцом, учуявшим солнце и свежие листья. Но после щёлкал ударом: «Для нижнепериодной». Официальная классификация не имела значения в быту: рождённые до XX века по умолчанию получали снисходительное отношение, пока не доказывали, что заслуживают иного. А заслужить было непросто.

Фанни зажмурилась и запрокинула голову. Здесь, в атриуме, она выслушала первый инструктаж по пребыванию в верхних периодах. Тут же, на скамьях вдоль стены, зазубрила прямо перед тестом классы эвакуаций — самую сложную тему на первом курсе. Примерно там же год спустя нашла сначала лучшую подругу, а после — заклятую соперницу в Кате Либиковой, дочери каких-то художников-диссидентов. Отыскать мгновение, чтобы посмотреть вверх, казалось в этой карусели делом невыполнимым. Вероятно, пришло время? Может, искусство даст знак?

По бирюзовой глади свода, поглощавшего гул зала, рассыпалась золотыми стёклышками Евразия. За края континент держали пять пернатых-символов Корпуса. Белый хохлатый попугай — покровитель естественников — отрешённо тянул к себе в клюве Иберию. Такой же безразличный зелёный дятел — питомец дипломатов и социальных исследователей — хватался коготками за Аравию. Скандинавия досталась крошке-канарейке, почти слившейся с краями материка, как рутинный труд педагогов и инспекторов растворяется в буднях. Камчатку оберегал, раскинув иссиня-чёрные крылья, чопорный ворон с нашивок исследователей глубокого прошлого. Самая величавая птица — малиновый фламинго — гладил лапой Индостан и косился вниз живым, добрым, понимавшим всё изумрудным глазом.

Вот бы получилось. Вот бы и правда это был знак.

— Эвакуационкой грезишь? — знакомое фырканье защекотало между лопаток. — Себя хоть пожалей, дурашка: столько терзаться о несбыточном! С твоим нижнепериодным умишком хоть бы в «канарейки»…

Платок сжался под пальцами ещё сильнее. Фанни показалось, жёлтые нитки вышивки заныли от натяжения. Захотелось ответить порезче, но…

— Екатерина, ваш комментарий обесценивает труд служащих Корпуса. И дышит хронофобией, — Санель Аслановна оборвала Катю прежде, чем Фанни успела придумать остроту. — В нижние периоды с таким не возьмут.

Фанни обернулась: Катя ёжилась, поджимала губы, но всё же пробурчала дежурное «простите, гайстфрау» — не больше. В Смольном после подобного садились в реверансе, здесь, в верхних периодах — просто кивали. Катя решила обойтись.

— Извиняться нужно не передо мной, а перед коллегой. Впрочем, побеседовать вам всё равно придётся позже. Фанни, отдел распределения начинающих ждёт.

Каблучки цокали по мраморному полу в ритме сердца. Звук пытался заглушить чириканье курсантских стаек — уже распределённых и получивших шевроны — но не слишком успешно:

— Не поминайте лихом — помирать со скуки еду! Инспектировать церковное училище в Торжке-1851, будь оно неладно!

— …я ей: а рейвы и сходки? А она: серьёзнее, Петербург-1998 — место опасное, да и вы едете не шататься по злачным местам, а эвакуировать… Ой, чуть не проболталась — «фламинго» называется, хи-хи! Нам строго-настрого запретили раскрывать имя эвакуанта!

— Переговорная группа? Варшава-1831? Теперь понятно, почему ты прыгал так, что стены дрожали! Целуйте скорлупу, «дятел» вылупился!

От слова «Варшава» горло будто заволокло невидимой тонкой плёнкой. Дыхание копилось и томилось в груди, голова кружилась. Вспомнился последний день в родном 1863 году — февральская зябкость, белая до рези в глазах палата лазарета, бледно-лимонное платье «канарейки» и мамины духи, героически вынырнувшие из штормовых волн карболки:

— Я слегка запуталась. Вы хотите вылечить Фаннечку? Изъять её для работ? Но…

— Не беспокойтесь, пани Голембиовская, — елей терпения в голосе «канарейки» плохо скрывал усталость. — Евразийская Конфедерация позволяет родившимся с 1701 по 1895 годы, но не дожившим до четырнадцати лет переехать в верхние периоды на попечение Всеобщего Корпуса. Ваша Фанни — наш случай. С нас — учёба, полное обеспечение, лечение — даже чахотки, мы умеем. С вас, точнее, с дочери — согласие жить в верхних периодах.

— Гжегож говорил, там какая-то война

— Это в двадцатых годах, до Конфедерации. У нас уже десять лет как мир и единство. Чуть не забыла: при желании Фанни сможет продолжить учёбу и с восемнадцати лет заступить на службу в Корпусе. Специальности разные — от инспекторов вроде меня до эвакуационистов…

— Простите, кого?

«Канарейка» зыркнула по сторонам и перешла на шёпот:

— Вести из Варшавы слышали? А про Цёлково, про Плоцк? Те, кто сейчас выводит людей из-под огня и отбивает от казней — эвакуационисты.

Мама прижала ладонь в нитяной перчатке к груди:

— Получается, моя Фанечка сможет… И тато Стуся тоже? Он ведь в тридцатом бился — за то его с маленьким Стусем на Кавказ и отправили.

— И не только его. Всех, по кому проехалась несправедливость. Разное может статься, — кивнула «канарейка». — Подписываете согласие?

Воспоминания отогнал шорох раздвижной двери. Свет в отделе распределения был тускловатым, будто в него серой краски подмешали — по всей видимости, из-за зеркальной карты на всю заднюю стену. Ярко-зелёные, прорезанные бурыми горами континенты плавали в синей черноте морей, как спасительные плоты. Только Северная Америка «кровоточила»: по краям атлантического побережья рассыпались алые пятна, стекавшие вниз, к югу, розовыми лепестками разводов, точно у бегоний на клумбах между спальными блоками.

Сводки с фронтов заокеанской гражданской войны — девятнадцать участников, клубок из семи пересекающихся друг с другом коалиций — всплывали на экранах каждое воскресенье. Журналисты дозировали материалы: иначе лента утонула бы в новостях про бои и однообразных комментариях-прогнозах. Правда, даже “капельный” полив бил по темени горьким знанием: на континенте резвится Шомронская республика, которая отняла у женщин паспорта, право голосовать и зарабатывать. Резвится не только в XXI веке, но и в средних — с XVIII по XIX века — и нижних — с XV по XVII столетия — периодах. Вербует в солдаты. Утаскивает в подневольные работники. Провоцирует подкожные фурункулы войн и поднимает волны беглецов.

«Цветение» на карте явно тревожило главу отдела — невысокую женщину с короткими седыми волосами и морщинами вокруг слегка злых глаз:

— Ёмкость хаба — три тысячи мест, — держала она ладонь у уха, оперевшись локтем о стол. — Питер физически не может принять всех эвакуантов войны Кифта. Обратитесь к Рейкьявику, к Нууку, если логистика позволяет… я перезвоню.

Седая встряхнулась, поднимая голову. Ладонь скользнула вниз, на гладь стеклянного стола. Взгляд впился в Фанни булавкой:

— Голембиовская? Наконец-то и до вас дошли руки. Нель, напомнишь баллы? У меня с шести утра в мозгах одни эвакуации из Новой Англии.

Санель Аслановна выудила из кармана миниатюрный смартфон. Из своей адаптационной группы Фанни первая освоила устройство. Некоторые думали, что из желания выделиться. На самом деле — из желания забыть Смольный. И от скуки: неделя в карантинном боксе не радовала развлечениями.

— Без проблем, Рина. Так, концепции современной истории — сто, естествознание — девяносто девять, теоретическое и практическое моделирование социальных процессов — сто, классификация и регламенты — девяносто девять, техника и этикет коммуникаций — сто.