Read the book: «Палачи»

Пролог.

Мир этот был проклят задолго до того, как первый человек произнёс первое слово.

Магия здесь — не дар. Не благословение. Не искра божественного пламени, что озаряет путь избранным. Она — бремя. Тяжёлое, как камень на шее утопленника. Она проникает в кости, меняет плоть и способна разрушать тела и умы.

Одни приходят в этот мир с искрой внутри — способной разжечь пожар, остановить сердце одним прикосновением, обратить кровь в лёд или камень в пыль. Другие живут и умирают, так и не почувствовав в себе ничего, кроме страха перед теми, у кого эта искра есть. И те, и другие всего лишь жертвы, ещë не осознавшие своего положения.

Справедливости здесь нет и никогда не было. Сама идея равенства, милосердия или воздаяния кажется здесь чужеродной, как свет в глазах мертвеца. Сила решает всё. Кто сильнее — тот живёт. Кто слабее — становится пеплом, гниющим мясом, тенью под ногами. Их имена стираются, лица забываются, кости разлагаются в земле, и никто уже не вспомнит, кем они были.

Здесь не верят в спасение. Слово "надежда" звучит как жестокая шутка — или как приговор. Она не исчезла когда-то давно, сожжённая войнами, предательствами и кровью. Она вообще здесь никогда и не появлялась. Её не было в колыбелях, куда матери клали младенцев, зная, что половина из них не доживёт до первого слова. Её не было в молитвах жрецов, что возносили хвалу Создателю, пока их паства гнила заживо от чумы. Её не было в глазах детей, что рождались в трущобах и умирали там же, даже не узнав, что где-то существует другая жизнь.

Здесь верят в холод стали. В силу воли, что позволяет подняться после удара. В магию, что дарует либо спасение, либо погибель — и никогда не угадаешь, что именно, пока не станет поздно. В то, что завтрашний день нужно вырвать зубами у сегодняшнего. В то, что пощада — это слабость, а слабость — это смерть.

Это мир где любовь — роскошь, которую не могут себе позволить даже короли. Где дружба — это просто отсрочка предательства. Где каждый восход солнца — не обещание нового дня, а лишь напоминание о том, что ты всё ещё жив, и значит, твои страдания ещё не кончены.

Здесь нет героев. Нет злодеев. Есть только выжившие и мёртвые. И граница между ними тоньше лезвия.

Тень среди деревьев.

Лес молчал. Он молчал так, будто сам боялся того, что видел. Ни птичьего крика, ни звериного шороха. Лишь запах — сладковатый, гнилостный, сочащийся из-под прелых листьев, — да ветер, что пробегал сквозь кроны, как чей-то торопливый, испуганный шёпот.

Мальчик сидел на корточках у поваленного ствола. Его пальцы, тонкие и уже огрубевшие, размеренно копались в сырой земле, выуживая спрятавшиеся орехи. Движения были точными, без суеты.

Позади него, прижавшись друг к другу под навесом из веток, сидели трое младших. Двое дрожали от холода — их губы посинели, а кожа покрылась мурашками. Третий тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в плечо соседа, и звук этот был почти не слышен — лишь судорожное, сдавленное дыхание. Мальчик не оборачивался. Он просто искал еду, ведь кто-то должен был это делать.

Ему было девять. Он знал это только потому, что мать когда-то отмечала зарубки на стене их дома — восемь чёрточек, девятая начата, но не закончена.

Мальчик был высок для своего возраста — долговязый, жилистый, с тёмными, спутанными волосами, падавшими на глаза. Его лицо рано утратило детскую округлость, заострилось, и в его чертах уже угадывалось что-то взрослое — не по годам суровое, замкнутое.

Их деревня была истреблена в ту ночь. И та ночь врезалась в память осколками. Они пришли без предупреждения. Просто вошли в деревню — и начали убивать. Никто не успел закричать. Никто не успел убежать. Они выглядели как люди, но людьми не были. Слишком быстрые. Слишком сильные. Хватали мужчин и женщин, рвали зубами глотки, отшвыривали тела в стороны, как сломанные куклы. Ни оружия. Ни угроз. Только молчаливая, звериная жестокость.

Мальчик тогда не закричал. Он видел, как упала мать. Видел, как соседа подняли в воздух одной рукой и швырнули в стену с такой силой, что доски разлетелись щепками. Мальчик схватил троих младших — тех, кто оказался ближе, — и увёл в лес. С тех пор — только лес. Он прятал их, кормил, поил дождевой водой. Каждую ночь слушал. И не спал.

Сегодня он снова услышал. Шаги. Тихие, но уверенные. Не зверь. Люди. Трое. Может, больше. Мальчик замер. Сердце ударило в рёбра. Мысль вспыхнула мгновенно: "Они вернулись". Те, кто вырезал деревню, могли идти по следу. Могли найти их.

Он подал знак младшим — резкий, выверенный жест. Те исчезли в подлеске, бесшумно, как он их учил. Сам остался. Сжал заточенную ветку — жалкое оружие против тех, кто рвёт людей голыми руками. И замер, вглядываясь в темноту между стволов.

Из теней выступили фигуры. Трое. В чёрных одеждах. Один из них — старший, с узким лицом и холодными, внимательными глазами. Второй — высокий, молчаливый, с повязкой на лице и длинным мечом на боку. Третий — низкий, в капюшоне, с ножом в руках. Они двигались спокойно, но не так, как те, что напали на деревню. У разорителей, лица казались пустыми, кукольными. У этих же наоборот — живые, цепкие. Они не походили на убийц из его деревни. Но кто знает? Может, те просто притворялись.

Мальчик не вышел. Он ждал и наблюдал.

Старший остановился. Его взгляд скользнул по дереву, по следу на земле, по сломанной ветке. И остановился прямо на том месте, где в тени застыл мальчик. Он его заметил.

— Ты из сожжённой деревни? — спросил он.

Голос был ровный, без угрозы. Но и без тепла.

Мальчик помедлил. Затем вышел из тени сам. Встал перед тремя незнакомцами, сжимая свою ветку.

— Да, — ответил он.

Старший смотрел на него — прямо. Оценивающе.

— Ты один или есть ещё?

Мальчик колебался лишь мгновение. Если бы они хотели убить — уже убили бы.

Он кивнул.

Старший бросил короткий взгляд в сторону подлеска, где прятались младшие. Ничего не сказал. Затем снова посмотрел на мальчика.

— А из взрослых кто-нибудь выжил?

— Нет, — голос мальчика прозвучал тихо, но ровно. — Когда они напали, я с ещё несколькими ребятами убежал в лес. Больше никого.

Старший чуть прищурился.

— Ты сказал "они". Кто напал?

Мальчик сглотнул. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина: соседка, которую он знал с рождения, лежит на земле с разорванным горлом. Кровь на траве. И те, кто это сделал, стоят над ней с пустыми лицами.

— Они выглядели как люди, — произнёс он. — Но не были ими. Очень сильные. Очень быстрые. Кусали и рвали людей. Голыми руками.

Старший переглянулся с молчаливым воином. Тот едва заметно кивнул.

— Вампиры, — тихо произнёс старший. Это был не вопрос. Констатация.

Он снова повернулся к мальчику.

— Как тебя зовут?

Мальчик открыл рот, чтобы ответить. Но старший вдруг поднял руку, останавливая его.

— Хотя неважно, — сказал он. — Туда, куда мы идём, тебе всё равно дадут новое имя.

Мальчик нахмурился. Новое имя? Куда они идут? И кто они вообще такие? Он смотрел на чужака и не понимал. Эти люди не были похожи на вампиров. Но они не были похожи и на обычных людей.

— Кто вы? — спросил он прямо.

Старший чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Мальчик не боялся задавать вопросы. Это было хорошо.

— Мы — люди, которые научат тебя сражаться с теми тварями, что напали на твою деревню, — ответил он. — И не только с ними.

Мальчик замолчал. Его взгляд скользнул по чёрным одеждам незнакомцев, по оружию, по их спокойным, уверенным лицам. Он подумал о младших. О том, что еды с каждым днём всё меньше. О том, что возвращаться некуда — деревни больше нет. О том, что сидеть в лесу и ждать непонятно чего больше нельзя. Рано или поздно зима. Рано или поздно голод, болезни, дикие звери.

Научиться сражаться было не самой худшей идеей. Хуже, чем сейчас, точно не будет.

Он принял решение.

— Я пойду, — сказал он.

Старший кивнул. Без улыбки и похвалы. Как человек, который получил ожидаемый ответ. Затем повернулся к своим людям и отдал короткий приказ.

— Забираем всех.

Молчаливый воин шагнул вперёд. Человек в капюшоне убрал нож. Мальчик повернулся к подлеску и подал знак — уже не прятаться, а выходить. Из кустов, дрожа и озираясь, выбрались трое младших. Они жались к мальчику, смотрели на чужаков огромными испуганными глазами. Старший окинул их взглядом.

— Уходим, — бросил он.

Мальчик шагал в колонне, чувствуя, как младшие жмутся к нему с обеих сторон. Он не знал, куда их ведут. Не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время он не чувствовал себя загнанной дичью. Впервые рядом были те, кто не боялся. Кто знал, что делать.

Яростный зверь.

Дорога была грязной. Но не от дождя — его не было уже несколько дней. Грязь была чёрной от золы, смешанной с кровью. Кровь ещё не высохла. Она поблёскивала в колеях, впитывалась в придорожную пыль, и запах стоял такой, что вороны не решались спускаться. Даже падальщики брезговали.

Мальчик с рыжими волосами шёл по этой дороге босиком. Утреннего мороза он словно не чувствовал. Не чувствовал и острых камней впивающихся в ступни. Он волочил за собой топор. Тот был слишком большим — настоящий колун, которым отец расщеплял дубовые чурбаки. Лезвие царапало землю, подскакивало на ухабах, высекало искры. Рукоять, грубо отёсанная, вся в зазубринах, была перехвачена побелевшими пальцами. Плечи дрожали от усталости. Лицо — вымазанное в пепле и чём-то чужом, чего он не хотел разглядывать, — оставалось каменным.

Ему было восемь. Или семь. Он не знал. Никто больше не скажет.

Дом сгорел на рассвете. Мать повалили у порога — он слышал, как она вскрикнула и замолчала. Отец выскочил во двор, и ему отрубили голову одним ударом. Мальчик видел это из дровника — сидел, обхватив колун обеими руками, и смотрел. Просто смотрел. А когда всё стихло, когда разбойники убрались прочь, хохоча и волоча награбленное, он вышел. Взял топор и пошёл.

Шёл несколько часов. Куда — не знал. Знал только — за ними. Он помнил их лица. Помнил гнилозубого, что смеялся громче всех. Помнил толстого. Помнил третьего, с серьгой в ухе. Он хотел, чтобы они кричали так же, как мать. Чтобы захлёбывались кровью. Чтобы страдали.

Солнце клонилось к закату. Мальчик шатался, но не останавливался. Дорога ушла в овраг, и тут он услышал смех.

Замер. Сжал топор. Смех был мужской, низкий, но не тот. Не пьяный гогот разбойников. Этот был спокойнее. Так смеются не над умирающими, а скорее над удачной шуткой. Мальчик напрягся, но не спрятался. Он больше не прятался.

Из-за поворота, из тени деревьев, вышли трое.

Один — огромный. Настоящая гора мяса, с ручищами, что свисали почти до колен. Лицо широкое, с грубыми чертами, но не злое. Второй — в длинной чёрной одежде, капюшон надвинут глубоко, лица не видно. Третий — высокий, молчаливый, с повязкой на лице и длинным мечом на боку.

Огромный первым заметил мальчика. Остановился. Прищурился. И вдруг его лицо расплылось в широченной ухмылке.

— Ха! Зырьте! — он ткнул пальцем в сторону мальчика. — Эй, пацан, не великоват ли тебе этот топор? Не маши им слишком сильно, а то отрубишь себе чего лишнего! А-ха-ха-ха!

Двое других поддержали его смехом. Тот, что в капюшоне, хмыкнул. Молчаливый даже не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Огромный, всё ещё посмеиваясь, подошёл ближе. Мальчик не двинулся с места. Стоял как вкопанный, вцепившись в топор обеими руками. Взгляд исподлобья — злой, голодный, волчий.

Великан остановился в двух шагах. Окинул его взглядом — с головы до босых ног. Остановился на топоре.

— Топор-то отцовский, да? — спросил он уже тише, но с прежней усмешкой. — А где сам папка?

Мальчик вскинул голову. Его глаза сверкнули.

— Не твоё дело, толстяк.

Повисла пауза. Великан моргнул. А потом расхохотался — ещё громче прежнего, запрокинув голову.

— А характер у тебя есть! — пробасил он одобрительно. — Это хорошо. Характер — это половина дела.

Он вытер усмешку с лица, но в глазах остался блеск — теперь уже не насмешливый, а изучающий.

— Так куда ты идёшь, герой?

Мальчик помедлил.

— Ищу уродов, что убили моих родителей.

— А кто убил их?

— Разбойники.

Великан склонил голову набок. Его губы изогнулись в язвительной усмешке, но теперь в ней было что-то ещё — не издёвка, а проверка.

— А что ж ты их сразу не зарубил на месте?

Мальчик замер. Внутри что-то сжалось. Он открыл рот, но слова не шли. Что он мог сказать? Что сидел в дровнике и смотрел? Что пальцы онемели, а ноги приросли к земле? Что он просто струсил?

Он молчал. Желваки заходили на скулах. Топор дрогнул в руках.

Великан смотрел на него. И вдруг его усмешка стала мягче.

— А, струсил, да? — произнёс он без злобы. — Ха. Ну, не переживай. В этом нет ничего плохого.

Мальчик вскинул на него глаза. В них пылал гнев — дикий, беспомощный. Слова мужика были правдой. Самой поганой правдой, которую он не хотел признавать даже себе. Он струсил. И теперь родители мертвы.

Великан заметил этот гнев. И продолжил — спокойно, рассудительно, словно не замечая, как мальчишка сжимает топор.

— Значит, ты ищешь разбойников. А знаешь, сколько таких по округе бродит? Десятки. Может, сотни. Ты что, каждого встречного разбойника будешь рубить этим топором?

— Я узнаю их, когда увижу, — процедил мальчик.

— Возможно, — кивнул великан. — А когда встретишь — сможешь ли зарубить? Ты же не умеешь сражаться.

Мальчик замер. Снова правда. Откуда этот толстяк знает? Он смотрел в землю. Пальцы, сжимавшие топор, побелели ещё сильнее.

— Я справлюсь, — сказал он упрямо.

— Да ну? — великан хмыкнул. — Топор тяжелее тебя, бьёшь ты наверняка по ногам, потому что выше не дотянешься. Этого хватит в лучшем случае на одного. А с остальными что делать? А если они с мечами? Что тогда?

Мальчик молчал.

Великан сделал ещё полшага вперёд. Теперь он стоял совсем близко — огромный, как башня, заслоняющий небо. Но голос его звучал уже не насмешливо. Почти по-доброму.

— Ты можешь пойти с нами, — сказал он. — Мы научим тебя сражаться. Ты станешь сильным. Ты станешь смелым. Все разбойники в округе будут разбегаться при одном виде тебя. В страхе.

Слова ложились на душу, как масло на раскалённый металл. Стать сильным. Смелым. Таким, чтобы никто больше не посмел поднять руку.

Но мальчик колебался. Эти люди... кто они? Откуда взялись? Почему предлагают помощь просто так, на дороге? Взрослые не делают ничего просто так.

Он поднял глаза.

— А кто вы такие?

Великан усмехнулся. Переглянулся со своими. Сделал ещё один шаг — теперь он стоял почти вплотную. Наклонился ниже и заговорил тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышал только мальчик.

— Не бойся. Мы не разбойники. Мы из одного тайного клана. Клана, в котором из таких салаг, вроде тебя, делают сильных воинов.

Тайный клан. Сильные воины. Мальчик переваривал эти слова. Где-то в груди, под слоем пепла и боли, шевельнулось что-то. Не надежда. Интерес. Перспектива стать тем, кто карает, а не тем, кого карают, была заманчива. Слишком заманчива, чтобы просто отмахнуться.

И ещё он понимал, что разбойников ему уже не догнать. Слишком много времени прошло. А если и догонит... что тогда? Великан прав. Он не умеет сражаться. Одна злоба ничего не изменит. Нужно научиться сражаться.

Великан выпрямился. Он видел, как в глазах мальчика что-то изменилось — решение созрело.

— Ну так что? — спросил он. — Ты с нами?..

Он задумался на мгновение, разглядывая мальчика. Рыжие патлы. Грязное лицо. Горящие, злые глаза. Слишком большие для такого мелкого пацана. И топор — такой же большой.

— Зверь, — произнёс он вдруг и хмыкнул. — Ха. Точно. Маленький, а злой как зверь.

Мальчик поднял голову. Зверь. Это звучало... правильно. Как прозвище. Как то, чем он хочет стать.

— Да, — сказал он. — Я с вами.

Великан кивнул. Без лишних слов. Без поздравлений. Просто развернулся к своим и махнул рукой.

— У нас пополнение парни.

Мальчик закинул топор на плечо и пошёл за ними. Топор всё ещё был слишком тяжёлым. Плечи всё ещё дрожали. Но теперь в груди горело что-то новое. Не боль. Огонь.

Они шли в закат. Трое мужчин в чёрном и один рыжий мальчишка с топором на плече.

Дорога, начавшаяся с кровавого пепла, уводила его туда, где из ярости куют сталь. Туда, где он больше никогда не будет сидеть в дровнике и смотреть. Туда, где он станет тем, воином без страха и сомнения. И горе тому, кто встанет у него на пути.

Потрошитель.

Город спал. Но не в обычной уютной дремоте, нет. Он дышал тухлым перегаром переулков, мёртвым запахом сточных канав, гнилым хлебом у лавок, где давно никто не торговал. Это был город нищих, забытых, пропащих. Люди здесь уже не жили, а лишь доживали остаток своих проклятых дней. Пыль покрывала выбитые витрины, окна были заколочены досками, крыши зияли дырами. Никто не плакал. Даже умирающие молчали. Потому что страх тут стал тише, чем ветер.

В одном из переулков, где стена покрыта чёрной плесенью, а крысы дерутся за тухлую кожу, сидел мальчик. Тёмная кожа, босые ноги, грязная рубаха — таких, как он, в этом районе были десятки. Но этот отличался.

Он держал в руках ржавый нож. Перед ним на земле лежала крыса. Вернее, то, что от неё осталось. Внутренности — ещё парящие, влажные — были аккуратно разложены рядом: кишечник отдельно, печень отдельно, сердце — крошечное, тёмно-красное — он держал в пальцах и разглядывал, как драгоценность. Его движения были спокойными, точными. Никакой брезгливости. Никакой спешки. Только сосредоточенный, почти ласковый интерес.

— Смотри, как всё просто… — шептал он сам себе. — Если вскрыть правильно, всё открывается. Легко и красиво.

Он провёл пальцем по лезвию. Но не порезался.

В конце переулка послышались шаги. Быстрые. Тяжёлые. Двое. Мальчик услышал их, но не обернулся. Он продолжал работать — нож входил в остывающую плоть, отделяя мышцы от костей.

Две тёмные фигуры влетели в переулок. Чёрные одежды. Оружие на поясах. Лица скрыты — у одного маска, у второго капюшон. Они двигались быстро, как люди, привыкшие к погоням. Разведчики. Они искали беглого информатора, заплатившего слишком малую цену за слишком длинный язык. Тот, что в маске, сразу метнулся к дальней стене, проверяя закоулок. Пусто. Он выругался сквозь зубы.

— Ну что? — бросил он напарнику.

Второй, в капюшоне, осматривал противоположную сторону. Его взгляд скользнул по грудам мусора, по бочке с гнилой водой.

Он замер. В углу переулка сидел мальчик. Маленький, тёмнокожий, с ножом в руке. Перед ним на земле лежало что-то, чего разведчик сначала не разобрал. А когда разобрал — его брови поползли вверх. Крыса. Вернее, то, что мальчик с ней сделал. Внутренности были разложены с такой аккуратностью, с какой мясник разделывает тушу. И лицо мальчика… Он не боялся и не прятался. Он смотрел на разведчика спокойно и даже с каким-то скучающим любопытством — словно ждал, когда ему дадут закончить работу.

— Чего ты встал? — бросил первый разведчик, не оборачиваясь. — Нам нужно прочесать ещё квартал.

Второй не отвечал. Он смотрел на мальчика. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс.

— Помнишь, что Совет Мастеров сказал? Брать всех детей без присмотра. Клану нужно пополнение.

Первый наконец обернулся. Проследил за взглядом напарника. Увидел мальчика. Увидел крысу. Хмыкнул.

— Ладно, — сказал он без особого интереса. — Сам с ним возись, а я пошёл допроверю оставшийся квартал.

Он развернулся и исчез в темноте так же быстро, как появился. Шаги стихли. В переулке остались двое — высокий человек в капюшоне и маленький мальчик с ржавым ножом.

Разведчик подошёл медленно. Как к чему-то, что требует осторожного изучения. Мальчик наконец поднял голову. Его глаза — тёмные, почти чёрные — встретились с глазами незнакомца. Он не улыбнулся. Но и не испугался.

— Эй, — произнёс разведчик. Голос его был низким, но не грубым. — Ты что тут делаешь?

Мальчик моргнул.

— Играю.

— Играешь? — разведчик перевёл взгляд на растерзанную тушку. — И тебе нравятся такие игры?

Мальчик кивнул. Без колебаний и стеснения.

— Да. Это очень интересно. Особенно когда они ещё живы и дёргаются от боли.

Разведчик помолчал. Он не был удивлён. Он видел много странных детей за свою службу. Но этот… этот говорил о боли с таким же спокойствием, с каким другие дети говорят о сладостях. Это было не наигранно. И походило на естественное для него поведение.

— Ты ешь их? — спросил он, кивая на крысу.

— Иногда, — ответил мальчик. — Но только после игры.

— А где твои родители?

Мальчик пожал плечами.

— Не знаю.

Разведчик присел на корточки, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне. Капюшон слегка сдвинулся, открывая нижнюю часть лица — шрам через подбородок, жёсткая линия рта. Мальчик смотрел на него с интересом.

— Слушай, — заговорил разведчик. — Если тебе нравится разделывать и потрошить тушки животных, может, ты хочешь научиться разделывать не только их? Но и, например… людей.

Мальчик замер. Людей. Он никогда не разделывал людей. Эта мысль раньше не приходила ему в голову — просто потому, что люди были большими, сильными, опасными. Но сейчас, когда этот незнакомец в капюшоне произнёс это слово, что-то внутри мальчика вспыхнуло. Предвкушение. Любопытство, которое он испытывал к крысам и кошкам, только умноженное во сто крат. Что у человека внутри? Как он кричит? Как дёргается? Как долго может корчиться, прежде чем сломаться?

Он посмотрел на разведчика. На его тёмную одежду. На суровое, мрачное лицо со шрамом. На оружие на поясе. Этот человек выглядел так, словно знал ответы на все его вопросы. Это был не нищий. Не бродяга. Это был кто-то… необычный.

— И ты сможешь меня научить разделывать людей? — спросил мальчик, и его голос впервые за весь разговор дрогнул от возбуждения.

Разведчик чуть усмехнулся. Усмешка была тонкой, едва заметной.

— В том месте, куда мы с тобой пойдём, тебя научат не только тому, что внутри человека. Но и тому, как его правильно и быстро убить.

Мальчик нахмурился.

— Я не хочу быстро, — сказал он. — Мне нравится наблюдать, как мои игрушки мучаются и извиваются перед тем, как сломаться.

Разведчик не удивился. Он легко кивнул — как кивают мастеру, который уточняет детали заказа.

— Не вопрос. У нас тебя научат также искусству пыток и технике быстрых допросов. Если ты знаешь, что это.

Мальчик не знал этих слов. "Искусство пыток". "Техника быстрых допросов". Они звучали чуждо, непонятно. Но сам тон, которым они были сказаны — спокойный, деловой, — завораживал. Этот человек говорил о боли так же, как сам мальчик думал о ней: не как о чём-то плохом, а как о чём-то, что можно изучать. Контролировать. Использовать.

Разведчик увидел, что мальчик колеблется. И добавил последний аргумент — простой, понятный, приземлённый.

— А ещё там тебя будут кормить нормальной едой. Это намного вкуснее, чем сырые кишки мёртвой крысы.

Мальчик опустил взгляд на свои руки. На ржавый нож. На останки крысы, разложенные перед ним. Он вдруг осознал, что голоден. Не тем голодом, который он испытывал к боли и внутренностям, а обычным, физическим. Он не помнил, когда ел в последний раз что-то горячее.

Этого аргумента хватило.

Он встал. Нож остался в его руке. Он подошёл к незнакомцу — маленький, босой, в грязной рубахе, но с прямой спиной и горящими глазами.

— Хочу научиться разделывать людей, — сказал он.

Помолчал. Посмотрел на свой ржавый нож — жалкое орудие, которое он подобрал на помойке. Сжал его крепче. И добавил.

— И ещё хочу стать сильнее.

Разведчик посмотрел на него сверху вниз. Затем медленно кивнул.

— Обязательно станешь.

Он протянул руку. Мальчик спрятал нож за пояс и вложил свою ладонь — перепачканную кровью, липкую — в его. Разведчик не поморщился.

— Пойдём со мной, юный потрошитель.

И они ушли. Вдвоём. В темноту.

В тот день пропажу этого паренька никто не заметил. Он растворился во тьме, будто никогда и не существовал. Лишь растерзанные тушки животных на земле давали понять: здесь кто-то был.

Безликий.

Империя, южная окраина. Здесь ветра были сухими, словно выдохи умирающего зверя, а пыль взлетала над тропами, не зная, куда ей лечь — к горам или обратно в землю. Солнце висело низко.

Пятеро шли цепью. Плащи скрывали лица, сапоги утопали в рыжей пыли. Один из них — слепой монах с тканью, плотно повязанной на глазах, — шёл первым. Он шёл ровно, не спотыкался. Не замедлял шага. Его голова была слегка повёрнута в сторону, будто он слушал что-то, чего не слышали остальные. Поток энергии, еле уловимый для обычных глаз, дрожал в воздухе, как призрачный пар. Они ощущали его кожей: где-то рядом мир трещит, искажённая ткань реальности пытается затянуть что-то — или кого-то.

В одном из ущелий они нашли пещеру. Узкий проход, заваленный осыпью, словно скрытый от глаз самой природой. Камень у входа был обожжён изнутри — гладкий, чернеющий, будто дышал жаром преисподней. Воздух здесь был тяжелее, чем снаружи. Он давил на грудь, заставляя сердце биться медленнее.

Слепой монах остановился. Его рука поднялась, указывая на тёмный провал.

— Это здесь. Я чувствую.

Они вошли. Пещера была неглубокой, но просторной. Свет факелов выхватил из темноты стены, покрытые письменами — демоническими, вырезанными прямо в камне. Они пульсировали багровым, и свет этот был живым: он то затухал, то разгорался, словно дыхание. Символы не двигались, но взгляд скользил по ним, цеплялся, и требовалось усилие, чтобы отвести глаза.

В центре пещеры, в круге вытравленных на полу знаков, стоял мальчик. Ему было около семи. Он был одет в богатую рубашку. Испачканные сапоги. Он стоял ровно, опустив руки, глядя прямо на письмена. На вошедших он не обернулся. От особняка, что стоял в километре отсюда, к нему никто не спешил. Семья думала, что он играет где-то в саду. Или — не думала вовсе.

Он не кричал и не плакал. И даже не искал выхода.

Пещера хранила молчание, как усыпальница. Демонические письмена, вытравленные на стенах, поблёскивали багровым светом. Они не шевелились, но взгляд скользил по ним, словно по живому. Воздух был тяжелее, чем должен был быть. Он смотрел на эти знаки, пока не перестал быть собой.

Черты его лица стерлись. Плоть и кожа остались, но вот образ исчез.

— Только не смотрите на эти письмена долго, — произнёс слепой монах. Голос его был тих, но твёрд. — Потеряете рассудок.

Палачи переглянулись. Двое опустили глаза. Третий, тот что был ближе к мальчику, сделал шаг вперёд и замер. Он смотрел на ребёнка, пытаясь разглядеть его лицо, и не мог.

— Что с его лицом? — спросил он.

Второй палач подошёл ближе. Тоже вгляделся. И отступил на шаг.

— Оно словно постоянно искажается.

Мальчик вдруг повернулся на звук голосов. Его губы растянулись в улыбке — странной, неровной, словно он забыл, как это делается, и теперь пробовал заново.

— Голоса! — произнёс он громко, почти радостно. — Я вас слышу. Где вы?

Монах склонил голову. Его повязка смотрела прямо на мальчика.

— Похоже, мальчик потерял не только лицо, но и рассудок.

Один из палачей, осматривавший стены, провёл пальцем по багровой борозде и отдёрнул руку — камень был горячим.

— Интересно, откуда взялись эти письмена? — пробормотал он.

Старший палач — тот, что стоял у входа, скрестив руки на груди, — резко оборвал его.

— Неважно. Собирайте скорее данные об этом месте и уходим отсюда, пока и с нами что-нибудь не случилось.

Палачи зашевелились. Один достал свиток и начал быстро зарисовывать письмена, стараясь не задерживать взгляд на них. Другой принялся измерять шагами пещеру. Третий всё ещё стоял возле мальчика, который теперь крутил головой, прислушиваясь к звукам.

— А с парнем что делать? — спросил он.

Старший задумался. Он смотрел на мальчика — на его плывущее лицо, на блуждающую улыбку, на пальцы, что бесцельно теребили край рубашки. Затем перевёл взгляд на слепого монаха.

— Насколько он тронулся умом? Будет ли от него хоть какой-нибудь прок?

Монах помолчал. Его губы беззвучно зашевелились — он словно пробовал ответ на вкус, прежде чем произнести вслух.

— Ну, с благоразумием, я думаю, он навсегда распрощался. Письмена забрали его вместе с лицом. — Он сделал паузу. — Но, может, этот акт единения с бездной усилил его магическую чувствительность? Думаю, стоит взять его в логово, а там уже посмотреть, на что он сгодится.

Старший снова посмотрел на мальчика. Тот теперь напевал что-то себе под нос — бессвязную мелодию без начала и конца. Потом перевёл взгляд на письмена, всё ещё пульсирующие на стенах. Если будет полезен — хорошо. А нет — избавиться от него всегда успеем.

— Ладно, — произнёс он. — Забираем его с собой.

Палач, стоявший рядом с мальчиком, протянул руку.

— Пошли, парень.

Мальчик повернулся на голос. Его лицо перетекло — черты сместились, и на мгновение показалось, что он улыбается шире.

— Куда? — спросил он.

— Туда, где нет этих символов. И где тебя накормят.

Мальчик взял его за руку. Без колебаний и страха. Они вышли из пещеры — пятеро Палачей и ребёнок с лицом, которое никто не мог запомнить.

Рождëнный в логове.

В Логове - так именовали цитадель Палачей - пахло железом. То был не тот чистый, гордый дух доспехов или клинков, а тяжелый смрад, который намертво въедается в камень после вековых терзаний плоти. Сладковатый, тяжёлый запах, который не выветривается никогда. Он пропитал стены, полы, потолки. Он стал частью воздуха, как дыхание.

Это был не красивый замок в привычном смысле — не крепость с башнями и знамёнами. Это был монастырь без богов. Здесь никто не молился. Здесь не просили прощения. Здесь учили только убивать.

В одной из подземных комнат, где всегда было холодно, родился младенец.

Мать умерла при родах — одна из служанок, чьё имя никто не потрудился запомнить. Отца не знали. Ребёнок лежал в деревянном ящике, обитом тряпьём, и дышал — тихо, ровно, словно не хотел никому мешать.

Рабочие — те, кто шил одежду, чистил залы, таскал припасы, — собрались вокруг колыбели. Их лица были хмурыми. Никто не хотел брать на себя эту обузу.

— И что с ним делать? — спросил один, рослый мужчина с засученными рукавами. — Мать померла. Отца нет. Кто с ним возиться будет?

— Убить, да и всё, — буркнул второй. — Чего мучить? Всё равно не жилец.

— Или в деревню отдать, — предложил третий. — В ближайшую. Крестьяне подберут. Им рабочие руки нужны.

— Куда угодно, лишь бы не с нами, — подвёл итог первый. — У нас своей работы хватает.

Они уже готовы были решить его судьбу — бросить в мешок, отнести за ворота, забыть. Но о младенце узнали Палачи.

Дверь отворилась, и в комнату вошли двое. Чёрные плащи, оружие на поясах, холодные глаза. Рабочие расступились. Один из Палачей подошёл к ящику, заглянул внутрь. Младенец не заплакал. Он просто смотрел на него в ответ тёмными, спокойными глазами.

— Клану нужна свежая кровь, — произнёс Палач. — Мы заберëм его себе.

Кто-то из рабочих нерешительно кашлянул.

— Он же ещё маленький.

Палач даже не обернулся.

— Тем лучше. Он не знает ничего, кроме этого места. А значит, и не будет тосковать по тому, чего не видел.

Рабочие переглянулись. Спорить с Палачами никто не решился. Младенца оставили.

Ему дали угол в дальней комнате. Старая женщина в сером — уборщица, что мыла полы и отводила взгляд при виде крови, — взялась за ним присматривать. Она была просто той, кого назначили присматривать за младенцем. Она меняла тряпки, приносила еду, следила, чтобы мальчик не умер. И мальчик выжил.

Он рос среди бойцов, но не был одним из них. Слишком мал, чтобы тренироваться. Слишком тих, чтобы мешать. Он сидел в углу тренировочного зала и смотрел, как старшие ребята отрабатывают удары. Его глаза следили за каждым движением — как меч идёт по дуге, как ноги переступают по каменному полу, как тело разворачивается после выпада. Ему было интересно. Безумно интересно. Он хотел быть там, с ними. Но его не пускали.

— Рано ещё, — говорили ему. — Подрасти.

И он ждал. Вместо тренировок он слушал. Прятался за колоннами, за приоткрытыми дверями, в тёмных углах — и слушал лекции, которые читали старшим ученикам. Наставники рассказывали про ремесло убийц: теорию о том, чем и как убивать. Как понять, чем убили человека, по косвенным признакам — по глубине раны, по форме кровоподтёка, по тому, как лежит тело. Как определить время смерти. Как читать следы на земле и на коже. Тактики боя — одиночного, группового, в замкнутом пространстве и на открытой местности. Мальчик впитывал каждое слово. Ему это всё было интересно.

Его игрушками были деревянные тренировочные мечи — слишком большие для его рук, — и тренировочные манекены, на которых он пытался отрабатывать увиденное. У него не было сверстников. Не было друзей. Но у него была цель — стать одним из тех, кто носит оружие и умеет им владеть. Стать одним из Палачей.

Однажды, когда он в очередной раз сидел под дверью лекционного зала, его заметили.

Дверь открылась. На пороге стоял старик — сухой, жилистый, с лицом, изрезанным шрамами, как старая карта. Он был одним из старших наставников, и его уроки боя были обязательными для всех учеников. Он прищурился, глядя на мальчика сверху вниз.

— Ты чего тут делаешь?

Мальчик не испугался. Он поднял голову и ответил ровно.

— Слушаю, чему учит наставник.

Старик склонил голову набок. Его глаза изучали мальчика — не как нарушителя, а как нечто любопытное.

— А почему ты не внутри, как остальные, а тут?

— Говорят, слишком мал ещё.

Старик прищурился сильнее. Он сделал шаг вперёд, вглядываясь в лицо мальчика — в его спокойные, внимательные глаза, в его слишком взрослое выражение лица.

— Погоди, — произнёс он. — Ты же тот ребёнок, которого не привозили. Ты тут родился.

— Ну да, — ответил мальчик. — Мне говорили, что я родился тут. Это разве плохо?

Старик помолчал. Затем медленно покачал головой.

— Да нет. Почему же. Многие сами приходят в это место добровольно. Никто не выбирает, где и когда ему родиться. — Он сделал паузу, словно размышляя над чем-то. — И только время может показать, что в нашей жизни пошло на пользу, а что — нет.

Мальчик внимательно слушал. Он не всё понимал из того, что говорил старик, но чувствовал: эти слова важные. Он запомнит их. Он всё запоминал.

Старик задумался о чём-то, глядя на мальчика, а потом спросил.

— Слушай, а тебе имя-то уже дали?

— Ну… наставница, что научила меня говорить, называет меня Торном.

Старик нахмурился.

— Наставница? Женщина?

Он помолчал, переваривая услышанное, а потом его лицо прояснилось.

— Ты имеешь в виду женщину, которая следит за тобой, пока ты не станешь достаточно большим для тренировок?

— Ну да, — ответил мальчик.

Он не знал правды. Старая женщина в сером была простой уборщицей. Она не состояла в клане. Она не была наставницей. Но мальчик не знал этого. Он видел, как она отдаёт приказы — "ешь", "спи", "не ходи туда", — и считал её частью этой огромной, непонятной машины, в которой рождаются Палачи. Для него она была наставницей. Такой же, как те, кто учил старших ребят бою и теории.

Старик не стал его разубеждать. Только усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ.

— Мне сказали, что уже в следующем году я начну учиться ремеслу Палачей, — продолжил мальчик. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось с трудом сдерживаемое нетерпение. — Вместе с остальными ребятами. И у других наставников.

Старик посмотрел на него. На мальчика, который родился здесь. Который не знал ничего, кроме стен. Который ждал своего шанса годами и не потратил это время впустую — слушал, запоминал, впитывал.

— Ну что ж, Торн, — произнёс он наконец. — Тогда жду тебя на своих занятиях в следующем году.

Он развернулся и пошёл по коридору — прямой, сухой, как его собственный клинок. Шаги гулко отдавались в каменной тишине.

А мальчик остался. Прижался спиной к холодной стене, прикрыл глаза и стал слушать дальше. Из-за двери доносился голос наставника — он рассказывал о том, как определить, жив ли ещё противник, или уже мёртв. Мальчик слушал и запоминал. Как он делал всегда.

Он не был взят из внешнего мира. Не был спасён из горящей деревни. Не был найден в пещере или в трущобах. Он родился здесь. В Логове. В самом сердце клана Палачей.

И он знал: его время придёт. Нужно только подождать. Ещё немного.

Имена.

Логово снова открыло ворота. Огромный стальной механизм дрогнул, заскрежетал, застонал — так стонет старый зверь, которого заставляют подняться с лёжки. Шестерни, каждая размером с человеческий рост, пришли в движение, цепи натянулись, и тяжёлые створки поползли в стороны, открывая чёрный провал внутреннего двора.

Две повозки въехали внутрь. Колёса проскрежетали по каменным плитам. Лошади всхрапывали, мотали головами — им не нравился запах. Пахло железом, потом и кровью.

Детей согнали вниз. Они спрыгивали с повозок, спотыкались, падали. Мальчики и девочки разного возраста — от шести до двенадцати. Кто-то был босой, и его ступни оставляли на холодном камне влажные следы. У кого-то рука была перевязана грязной тряпкой, и кровь проступала сквозь ткань. Кто-то шёл, глядя прямо перед собой пустыми, остекленевшими глазами — будто всё уже закончилось для него, будто он умер там, откуда его привезли, а сюда приехало только тело.

Их выстроили в неровную шеренгу посреди главного двора. Стены Логова вздымались вокруг, чёрные, мрачные, без единого окна. Только факелы светили в железных кольцах, и их свет выхватывал из темноты лица новоприбывших — испуганные, хмурые, затравленные.

Наверху, на балконе внутреннего зала, сидел Торн.

Он видел эту церемонию уже трижды — три раза ворота Логова открывались, чтобы принять новых. Он родился здесь. Он знал этот процесс до мелочей. Знал, что крики и слёзы ни на что не влияют. Знал, что наставники не тратят слов впустую. Знал, что из этой толпы к концу первого года останется едва ли половина. Остальные исчезнут — растворятся в небытие, как те, чьи имена новички будут носить на своей одежде.

Он смотрел на них сверху, и в его взгляде не было ни жалости, ни интереса. Только холодное, спокойное наблюдение. Так смотрят на инструменты, которые ещё не проверили в деле.

Наставник шагнул вперёд.

Он был высок, его лицо — вернее, то, что от него осталось, — пересекал шрам. Он шёл от левого виска через переносицу до правой скулы, и глаз на его пути выжил чудом. Наставник носил этот шрам не пряча, как носят орден. За ним выстроились несколько старших — в чёрной форме, с оружием на поясах, с такими же холодными, ничего не выражающими лицами.

— Вы прибыли в Логово, — произнёс наставник. Его голос был сух, как шелест пергамента, но каждый слог падал в тишину, как камень в воду. — Забудьте, кем вы были. Забудьте свои имена, если они у вас были. Здесь у вас будет только то, что мы вам дадим.

Он замолчал, обводя взглядом строй детей. Некоторые дрожали. Некоторые смотрели в землю. Некоторые — таких было мало — смотрели прямо на него.

— Одежду, — бросил наставник через плечо.

Один из старших шагнул вперёд и бросил на каменные плиты мешок. Тот упал с глухим стуком, и из него потекла груда чёрной ткани. Рубашки, куртки, жилеты. Все — ношеные. Все — с чужого плеча. На каждой — вышивка. Имя. Не настоящее — наследие от предыдущего носителя. Того, кто носил эту одежду до них. Того, кто вырос… или сдох.

— Надевайте, что подойдёт по размеру, — продолжил наставник. — Теперь вы — это имя на груди. Наставники будут обращаться к вам по этому имени на вашей одежде.

Толпа дёрнулась к мешку. Это была не организованная раздача, а скорее беспорядочная суматоха. Дети рвались, толкались, выхватывали одежду друг у друга из рук. Крики, ссоры, драки. Одна девочка вцепилась в рубашку, которую уже держал мальчик вдвое крупнее неё — он ударил её локтем в лицо, и она отлетела, прижимая ладони к разбитому носу. Двое мальчишек сцепились из-за куртки и катались по каменным плитам, пока один из старших не разнял их ударом сапога. Некоторые получали пощёчины от наставников — за медлительность. Или за излишнюю инициативу. Никто не объяснял разницу.

Торн смотрел на это с привычным равнодушием. Ему было всё равно, как зовут кого-либо из этих детей. Большинство из них он больше никогда не увидит. Но даже в этой мешанине были лица, которые приковывали взгляд.

Вот высокий, темноволосый мальчик — он не толкался. Он дождался, пока волна схлынет, спокойно наклонился и подобрал тёмную рубашку, которую никто не взял. На ней было вышито: "Каэль". Он надел её без суеты, одёрнул ворот, поправил рукава. Его движения были точными, экономными. Взгляд — прямой, хмурый. Он казался старше, чем был на самом деле. Не только из-за роста, но и из-за того, как он держался. Как человек, который уже привык рассчитывать только на себя.

Рядом суетился другой, пониже ростом, с рыжими спутанными волосами, торчавшими во все стороны, как языки пламени. Он выдернул жилет прямо из рук соседа — мелкого, щуплого паренька, что не успел даже пискнуть. Зарычал — низко, по-звериному, — и, не дожидаясь команды, натянул жилет на себя. Надпись под яркой тканью гласила: "Дрейвен". Ему было всё равно, откуда она. Он оскалился, и соседи поспешно отодвинулись.

Мальчик с тёмной кожей стоял чуть в стороне. Он не бросался в центр толпы. Он ходил вокруг кучи одежды, как ходят вокруг костра, — медленно, заворожённо. Его глаза бегали, перескакивали с одного предмета на другой, и губы беззвучно шевелились — он шептал что-то себе под нос. В конце концов он наклонился и подобрал рубашку, до которой никто не дотронулся. "Сарет". Он надел её и даже не взглянул на швы. Его пальцы подрагивали. В глазах — расширенных, почти чёрных — горел маниакальный огонь. Дети вокруг него инстинктивно расступались, хотя он был не крупнее их. Что-то в его взгляде заставляло отводить глаза.

Чуть поодаль, молча, стоял тот, чьё лицо было… странным.

Торн прищурился. Он пытался разглядеть его с балкона, но чем дольше смотрел, тем меньше понимал. Глаза у мальчика были. Рот был. Но стоило моргнуть или отвести взгляд в сторону, как черты словно менялись. Будто лицо рисовали по памяти, а память каждый раз подводила. Мальчик не толкался. Он вообще не двигался, пока толпа ревела вокруг. Когда всё стихло, он нагнулся, подобрал с земли куртку — последнюю, что осталась, — и надел её. На ней было вышито: "Рейн".

Сразу после того, как каждому досталась форма, детей погнали вниз.

Лестница уходила в темноту — крутые, стёртые тысячами ног ступени. Стены сочились влагой. Факелы горели тускло, и их свет лишь подчёркивал мрак, а не разгонял его. С каждым пролётом воздух становился тяжелее. Запах железа сгущался, смешиваясь с чем-то горьким — будто жжёная трава, будто старая кровь.

Их привели в общие помещения — длинные залы с низкими сводчатыми потолками. Узкие нары тянулись вдоль стен в три яруса. Ни матрасов. Ни подушек. Только холодный настил и грубое тряпьё. Ни окон. Ни уединения. Только детские лица — испуганные, настороженные, затравленные — выглядывали из полумрака.

Седовласый наставник со шрамом обошёл помещение по периметру, как волк обходит новое стадо. Его шаги гулко отдавались в каменной тишине. Дети замерли.

— Спите, если можете, — бросил седовласый наставник, и его шрам, пересёкший лицо, дёрнулся в свете факелов. — Завтра начнётся ваш первый день обучения.

Он развернулся и вышел. Тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком, эхо прокатилось по каменным сводам и затихло. Дети остались одни.

На мгновение повисла тишина. А потом началось.

Мальчишки сорвались с мест первыми. Они бежали, толкаясь, перепрыгивая через чужие ноги, карабкаясь по ярусам нар, чтобы занять места повыше — те, что у самых стен, те, откуда видно всю комнату. Кто-то пихнул соседа локтем, кто-то получил тычок в спину и ответил тем же. Треск ругани, топот босых ног по камню, хриплое дыхание.

Девочки не бежали. Они шли быстро, но молча, занимая те нары, что ещё оставались свободными. Никто не спорил с ними — пока. Они кучковались по двое, по трое, бросая быстрые, настороженные взгляды на мальчишек, что продолжали галдеть.

Каэль не стал участвовать в этой грызне. Он подошёл к нарам у дальней стены и забрался на верхний ярус — самый высокий. Отсюда открывался обзор на всё помещение. Он устроился спиной к стене. Его тёмные глаза медленно обводили комнату, запоминая лица.

Дрейвен, напротив, влетел в гущу свалки. Он растолкал двоих, что уже вцепились в один и тот же ярус, и занял место рывком — быстро, зло, с рычанием. Нары были жёсткими, и холодили даже через одежду, но ему было плевать. Главное — он выбрал сам. Никто не указывал ему, куда лечь.

В углу, на нижних нарах, сидел Сарет. Он не бежал впереди всех и не толкался. Он сидел, подобрав под себя ноги, и смотрел. Его тёмные глаза медленно скользили по комнате — от одного ребёнка к другому. Он разглядывал их не как соседей по казарме. Не как товарищей по несчастью. А как хищник разглядывает стадо — оценивая, выбирая, прикидывая. Его взгляд задерживался на каждом чуть дольше, чем нужно. На тонкой шее девочки, что устраивалась на нарах напротив. На жилистых руках мальчишки, что лез на верхний ярус. На босых ступнях, на незащищённых запястьях, на испуганных глазах.

Его пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно подрагивали. Губы растянулись в тонкую, почти неуловимую улыбку — не добрую, не злую, а какую-то… предвкушающую.

В другом углу, где тень была гуще всего, сидел мальчик со странным лицом. Рейн. Он уже надел свою куртку, но сейчас, в полумраке, казалось, что его лицо живёт отдельно от него. Черты перетекали, менялись, ускользали — тени играли с ними, а может, и не только тени. Он сидел, скрестив ноги, и вертел в пальцах край куртки, разглядывая вышивку на груди.

— Рейн, — прочитал он вслух, и его голос прозвучал негромко, но отчётливо в притихшей комнате. — Это что, имя? Моё или кого-то другого? Того, кто носил её до меня?

Он замолчал, наматывая нитку на палец. Его лицо на мгновение застыло, а потом по нему пробежала рябь — то ли усмешка, то ли просто игра света.

— Интересно, что стало с прежним Рейном?

Никто не ответил. Да он и не ждал ответа. Он просто сидел в своём углу и улыбался своим мыслям.

Торн стоял у стены, скрестив руки на груди. Он не был новичком и ему не нужно было бороться за нары. Он просто пришёл посмотреть на эту пёструю толпу, и что-то в ней цепляло его внимание больше обычного.

Так начиналась их первая ночь в Логове.

Имена были чужими, тела — ещё слабыми, нары — холодными. Но стены уже знали: кто-то из них выживет. Остальные просто сольются с небытием. Как те, чьи имена новички носили на своей форме.

Первый день.

Солнце в этих горах почти не видно. Даже если оно и поднимается над скалами, его лучи с трудом пробиваются сквозь туман и копоть, что вечно висят над Логовом, как саван. Здесь жили не по ранним лучам утреннего света, а по часам. По гонгу. По крику надзирателя. По ритму, который не сбивался никогда.

И когда прозвенел первый утренний гонг — низкий, протяжный, прокатившийся эхом по каменным сводам, заставив стены дрожать, а детей подскочить на жёстких нарах, — новая партия поняла: вчера они прибыли. Сегодня — начинают становиться Палачами.

Их выгнали во двор.

Двор Логова был выдолблен прямо в скале — огромная чаша, окружённая массивными стенами с бойницами. В них гулял ветер, и он приносил с собой запах гари, стали и пота.

В центре двора был круг. Выложенный тёмным, почти чёрным камнем, он выделялся на фоне серых плит. Его края были стёрты — не временем, а тысячами ног, что топтали его в учебных боях. Позже новички узнают, что здесь дерутся. Но пока — они просто стояли в рядах и смотрели перед собой.

Детей выстроили в неровные шеренги. Новички, только вчера получившие чужие имена. Пятёрка — Каэль, Дрейвен, Сарет, Рейн и Торн — оказалась среди десятков таких же. Но даже в этой массе они бросались в глаза. Слишком разные. Слишком… заметные.

Перед ними стоял тот самый седовласый наставник со шрамом через всё лицо. При свете дня он выглядел ещё старше — морщины, как трещины в камне, и глаза, что, казалось, видели всё и давно перестали чему-либо удивляться. Позади него — несколько других наставников. У каждого своя манера держаться. Один мрачный, как грозовая туча. Другой — выверено спокойный, с руками, сложенными за спиной. Третий явно был рад покричать — он уже скалился, глядя на строй.

Седовласый заговорил. Его голос был сух. Но каждое его слово падало в тишину весомой нотой.

— Преветствую вас в Логове, отродье. Меня зовут Гримм. Я старший наставник по вашей подготовке. Эти несколько лет, пока не закончится ваше обучение или пока вы не сдохните, я буду вам ближе тех шлюх-матерей, что породили вас на этот проклятый свет.

Он прошёл вдоль первого ряда. Его сапоги гулко стучали по каменным плитам. Дети старались не дышать.

— С этого дня вы — не дети. Вы — оружие, которое будут затачивать под нужную задачу.

Он остановился. Развернулся. Его взгляд прошёлся по лицам новоприбывших — суровый, оценивающий.

— Скажу честно: многие из вас погибнут, так и не окончив обучение. Но те, кто выживут, возможно, станут Палачами. Такова жизнь.

Он дал паузу. Ветер прошелестел по двору, бросив горсть пыли в лицо крайним в строю. Никто не шелохнулся.

— В Логове действуют простые правила, и вам нужно запомнить их. — Он сделал шаг назад. — Или вам вобьют их в голову надзиратели.

Он указал на двух человек, стоявших поодаль. Один — высокий, жилистый, с единственным глазом, что буравил строй, как остриё кинжала. Второй — пониже, упитанный, с руками, сплошь забитыми татуировками. Оба смотрели на детей с тем же выражением, с каким мясник смотрит на немытую тушу.

— Правила простые, — продолжил Гримм. — Первое: слушать, что говорят наставники и надзиратели, и выполнять их приказы. Второе: не калечить и не убивать никого без разрешения надзирателя или наставника. Третье: выходить за пределы Логова без разрешения запрещено.

Он обвёл строй взглядом. Те, кто стояли в первых рядах, уже не дышали. Некоторые дрожали — мелко, но заметно.

— У вас будут практические и теоретические занятия. Вас будут бить. И вас заставят бить других. Вас будут учить убивать. Сперва головой. Затем руками.

Он повернулся и прошёл вдоль строя в обратную сторону.

— У девочек и мальчиков будут разные занятия с определёнными уклонами. — Он сделал паузу. — Но сперва ваше стадо баранов отсортируют на полезных и менее полезных.

Он развернулся к надзирателям и кивнул.

— На сортировку их.

Одноглазый надзиратель шагнул вперёд, набрал в грудь воздуха и заорал так, что у детей сердце в пятки ушло.

— ВСТАТЬ В КОЛОННУ ПО ДВА!

Строй дрогнул. Некоторые дети не понимали, что такое "колонна" и как в неё вставать. Они топтались на месте, озирались, натыкались друг на друга. Тогда надзиратели подходили — быстро, без лишних слов — и лупили их. Не жестоко, но чувствительно. Рукой по затылку, пинком под колено, рывком за плечо. Ставили как надо. Молча. Дети вскрикивали, но быстро умолкали.

Наконец колонна построилась. Ряды были кривыми, плечи дрожали, но строй держался. Дети пошли за наставниками, растерянно озираясь, не понимая, куда их ведут.

Торн шёл позади всех. Ему не нужно было проходить сортировку — он её уже прошёл, когда был младше. Но он был закреплён за этой группой новоприбывших. Будет учиться вместе с ними. Таков был порядок. Он смотрел на спины впереди идущих и молчал.

Их завели в огромное подземное помещение.

Потолок здесь был сводчатым, теряющимся в темноте. Со стен торчали странные конструкции — металлические штыри, изогнутые дугой, оплавленные по краям. Они явно использовались для магических ритуалов, и воздух здесь был другим — более густым, словно насыщенным чем-то невидимым. Посреди зала стояли каменные постаменты, на каждом из которых покоился зелëный кристалл.

Детей выстроили полукругом. Наставники встали напротив. Один из них — жилистый, с гладко выбритой головой и в чёрном балахоне — шагнул вперёд.

— Магия течёт далеко не в каждом, — произнёс он. Его голос был тих, но акустика зала разносила каждое слово. — И проявляется по-разному. Кто-то может её чувствовать, но не контролировать. Кто-то — разжечь из неё костёр. А кто-то — стать её сосудом. Мы выясним, есть ли у вас способности к магии и какова их сила.

Он махнул рукой. Надзиратели начали по очереди вытаскивать детей из строя и подводить к постаментам.

— Положи руку, — коротко приказали первому мальчику.

Тот, дрожа, коснулся кристалла. Камень не загорелся, оставаясь тëмным и безжизненным.

— Нет. Следующий.

Дети шли один за другим. У некоторых кристаллы оставались тёмными, мёртвыми. У других — чуть тлели, как угли под слоем пепла. Несколько вспыхнули ярко — их сразу отводили в сторону, отделяя от общей массы.

Каэль шагнул к постаменту молча. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась сосредоточенность. Он хотел знать, есть ли в нём магический дар. Когда его пальцы коснулись кристалла, тот вспыхнул ярко — ровным, чистым пламенем. Свет залил его лицо, отразился в тёмных глазах. Кристалл не гас, пока наставник не отдёрнул его руку.

— Глубокая связь, — буркнул один из наставников, делая пометку в свитке. — Уводите.

Каэля отвели к тем, кто стоял по левую руку от постаментов, — к "полезным".

Дрейвен шагнул следующим. Он положил руку резко, словно бил. Кристалл дёрнулся, как от удара, вспыхнул — но неровно, рывками. Пламя металось, трепетало, словно на ветру.

— Хороший импульс, — произнёс лысый наставник, склонив голову. — Но нужно учиться контролировать.

Дрейвен фыркнул, но его уже отводили в сторону "полезных".

Сарет подошёл к постаменту медленно, почти крадучись. Его пальцы, тонкие и цепкие, легли на кристалл — и камень загорелся. Ярко. Потом погас. Снова загорелся. Снова погас. Так несколько раз. Пульсирующий, неровный свет бросал тени на его лицо, и в этих тенях его улыбка казалась особенно жуткой.

— Магия есть, но нестабильная, — констатировал наставник. — Хороший потенциал. Возможен рост.

Сарета отвели в ту же сторону.

Рейн подошёл как ни в чём не бывало. Его изуродованное лицо, вечно меняющееся, сейчас расплылось в ухмылке — то ли глупой, то ли безумной, то ли и той и другой сразу. Он не спеша протянул руку и коснулся кристалла.

Тот воспылал. Сильнее всех. Свет ударил в своды, заставив наставников прищуриться. Зелёное пламя взметнулось выше головы мальчика, заревело — а потом потухло. Резко. Как будто испугалось.

В зале повисла тишина. Лысый наставник медленно выдохнул.

— Сильное взаимодействие, — произнёс он, и в его голосе прозвучала нота, которой не было раньше, — осторожность. — Забирайте в группу магов. Но под наблюдение.

Рейна отвели туда же, где уже стояли Каэль, Дрейвен и Сарет. Он прошёл мимо них, ухмыляясь всё той же странной ухмылкой, и встал в строй.

К кристаллу подошла девочка.

Она сразу выделялась среди прочих — не столько внешностью, сколько тем, как держалась. Тёмная коса была переброшена набок, перехвачена грубой серой лентой. Плечи расправлены. Подбородок поднят. Она не дрожала, не озиралась по сторонам, как другие девочки до неё. В её походке не было ни страха, ни подобострастия. Только спокойная, расчётливая уверенность.

На её одежде было вышито имя: "Элис".

Она остановилась у постамента. Её взгляд скользнул по зелёному свечению кристалла — оценивающе, без тени сомнения. Затем она положила руку на камень. Движение было точным, без колебаний.

Кристалл воспылал. Ярко. Ровно. Зелёное пламя отразилось в её глазах, но она даже не прищурилась. Просто смотрела на свет, словно именно этого и ожидала.

— Магия есть, — произнёс лысый наставник, делая пометку. — Стабильная. Уводите.

Элис убрала руку. Кристалл погас. Она развернулась и пошла туда, где уже стояли другие магически одарённые. Проходя мимо, она мельком взглянула на Каэля и Торна.

Торн с Каэлем проводили её глазами.

Они сразу поняли, что Элис не просто прошла отбор. Она уже сейчас вела себя как лидер — и девочки, что жались друг к другу в стороне от парней, инстинктивно смотрели на неё, как на старшую.

Торн не подходил к кристаллу. Он стоял поодаль, скрестив руки, и просто смотрел. Его уже проверили — давно, когда он был младше. И знали: да, магия в нём есть. Ему не нужно было доказывать это снова.

Когда отбор был завершён, магически восприимчивых детей — не больше трети от общего числа — отделили от остальных. Их построили в отдельную колонну и повели вглубь Логова. Тех, кто не прошёл испытание, отправили в другие залы, где из них будут делать: стражников, разведчиков, будущих шпионов. У них будет свой путь, не связанный с магией.

Коридоры сужались. Воздух становился плотным и тяжёлым, словно насыщенным пеплом. Свет исходил от старых масляных ламп, мерцающих, будто сердцебиение — неровное, с перебоями. Стены здесь были другими: не грубый камень казарм, а гладкие, оплавленные поверхности, словно по ним когда-то текли реки огня.

Зал, куда их привели, был пустым. Лишь в центре стояла каменная плита, наполовину вросшая в пол. У дальней стены — пьедестал, грубый, обугленный, будто переживший пожар. И тишина. Такая глубокая, что собственное дыхание казалось грохотом.

Лысый наставник в чёрной мантии шагнул вперёд. Он заговорил спокойно, без надрыва, но голос его был подобен камню, катящемуся с вершины, — тяжёлый, неумолимый.

— Обычные маги, — начал он, глядя поверх голов, — выпускают магическую силу наружу. Они разрывают ткань мира, вызывают пламя, молнии, потоки энергии, свет, иллюзии, зону холода, и так далее…

Он подошёл к каменной плите. Положил на неё руку.

— Вы научитесь другому.

Наставник шагнул назад. Глубоко вдохнул. Внутри него будто что-то завибрировало — невидимое, но ощутимое. Воздух вокруг него задрожал, как над раскалёнными камнями. И в следующую секунду он ударил по камню всей массой тела — кулаком, без размаха, без магических жестов.

Гулкий хруст прошёл по залу. Каменная плита раскололась пополам. Один край соскользнул на пол, подняв облако пыли. Вторая половина осталась стоять, покрытая густой сетью трещин.

Дети замерли. Кто-то ахнул. Кто-то отшатнулся.

Наставник выпрямился. На его костяшках не было ни царапины.

— Магия внутри тела. Не снаружи. Она не яркая и не красивая, как языки пламени или разряды молний. Она не для зрелища. — Он посмотрел на ближайших мальчишек, и те съёжились под его взглядом. — Мы не выплёскиваем силу. Мы ею становимся. Она проникает в кости, в сухожилия, в кровь. Мы учим тело удерживать её. Не позволять ей разорвать вас изнутри.

Он указал на разметку на полу — круги для медитации, вырезанные в камне.

— Сядьте. Прямо. Закройте глаза. Почувствуйте жар под грудью, но не дайте ему разгореться слишком сильно.

Он сам опустился на пол, скрестил ноги и замер. В воздухе повисло напряжение, будто даже пыль не решалась шевельнуться. Дети, переглядываясь, начали рассаживаться по кругам.

Тишина в зале казалась тяжелее каменных стен. Дети сидели на полу, едва дыша, будто сама поза требовала подчинения. Наставник долго молчал, словно прислушиваясь к чему-то, доступному лишь ему.

— Теперь слушайте, — произнёс он, не открывая глаз. — Первое, что вы должны понять: магия тела — это не пламя и не свет, что создают другие заклинатели. Она — плоть. Она — кость. И если вы не подчините её, она сломает вас.

Он поднял руку, не открывая глаз. Его пальцы слегка дрогнули — и в воздухе вокруг них заплясала едва заметная рябь.

— Тянуть силу внутрь — значит заставить её течь по сосудам, обволакивать мышцы, впитываться в кости. Медленно. Осторожно. Вы должны чувствовать, как она наливается в вас — как вода в сосуд.

Он открыл глаза и посмотрел на сидящих перед ним детей. Взгляд его был твёрд, как сталь, которой здесь учили убивать.

— Но знайте: слишком мало — и вы сломаете себе руку, когда попытаетесь ударить. Ваше тело будет недостаточно крепким, как старая древесина. А слишком много — и она распрёт вас изнутри. Кожа лопнет. Сухожилия взорвутся. Магия разорвёт вас, как переполненный бурдюк.

Он поднялся, подошёл к одному из учеников — мелкому мальчишке, что дрожал, зажмурившись, — и положил руку тому на грудь. Мальчишка вздрогнул.

— Баланс. Всё держится на нём. Ни какого страха. Но и ни какой жадности. Вы не боги, но вы и не щепки. Вы сосуды. Заполните себя — но не переливайтесь.

Он вернулся на прежнее место и снова сел, выпрямив спину.

— Сделайте вдох. Почувствуйте тяжесть под рёбрами — будто капля раскалённого свинца. Это она. Не гоните её. Не отпускайте. Держите. Заставьте её быть вашей.

Дети пытались. У одних тряслись руки, у других — дрожали губы. Кто-то едва чувствовал что-то внутри, кроме холода. Кто-то, наоборот, начал задыхаться от жара, словно проглотил уголёк. Мальчик, которому наставник положил руку на грудь, вдруг всхлипнул — и тут же замолк, испугавшись собственного звука.

Торн сидел в своём круге, скрестив ноги, и спокойно втягивал магию внутрь тела. Он уже практиковал это самостоятельно, ещё до прибытия новой партии детей в Логово. Для него это был привычный процесс — такой же, как дыхание. Магия текла по сосудам ровно, без рывков, впитывалась в кости и мышцы, и он контролировал каждую её каплю. Ничего лишнего. Ничего опасного. Только точный, выверенный баланс.

Каэль попробовал втягивать магию внутрь тела, стараясь удержать её там. Первая попытка — жар под рёбрами вспыхнул и начал расползаться. Он замедлился, сосредоточился, мысленно направил поток внутрь — и у него стало получаться. Довольно легко. Он быстро понял, как это делается: не бороться с силой, а вести её. Как воду по руслу. Как клинок по намеченной линии. Его лицо оставалось спокойным, но внутри он чувствовал: магия слушается. Это было... приятно.

Сарет также попытался накопить магическую энергию внутри своего тела. Поначалу у него получалось — сила послушно текла внутрь, наполняла мышцы, разливалась теплом. Но потом он почувствовал, как она постепенно уходит. Утекает, словно вода сквозь пальцы. Он сжимал зубы, пытался удержать её, но тело отторгало магию, не давая закрепиться надолго. Его пальцы дрогнули, на лбу выступил пот. Раз за разом — вспышка, а потом пустота. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки с глухим, злым разочарованием.

Дрейвен же не стал ждать. Он попытался сразу поглотить как можно больше магической энергии — много, жадно, одним рывком. Внутри вспыхнуло жжение, а затем — боль. Острая, разрывающая, словно вены наполнились кипятком. Он распахнул глаза, зарычал сквозь зубы и резко выпустил всю энергию из себя — выдохнул, вытолкнул, отшвырнул, пока она не разорвала его тело изнутри. Грудь вздымалась. По вискам тёк пот.

Наставник сразу же заметил это.

— Я же говорил, — произнёс он, и его голос был сух, но в нём слышалось скорее наставление, чем упрёк. — Не пытайтесь вобрать слишком много энергии сразу. Ваше тело не выдержит.

Дрейвен был зол, но ничего не ответил.

Рейн же не обращал внимания ни на кого. Он сидел в своём кругу, полуприкрыв глаза, и вбирал в себя магическую энергию. Он чувствовал её руками и ногами, своими жилами и венами — как она вливается, заполняет, наливает тело силой. Ему казалось: можно же и больше. Никакого дискомфорта. Никакой боли. Он вобрал ещё — и почувствовал, как всё тело налилось мощью, загудело, запружинило. Нужно было испытать её. Срочно. Работает ли его магия вообще?

Он встал. Никто не остановил его — наставник наблюдал, прищурившись. Рейн подошёл к разломанной плите, которую наставник расколол во время демонстрации, наклонился и подобрал небольшой осколок. Взял его в ладонь. Сжал со всей силы.

Камень треснул.

Крошки посыпались на пол. Рейн разжал пальцы — на ладони осталась каменная пыль и мелкие осколки. Он посмотрел на них, и его лицо растянулось в ухмылке — то ли довольной, то ли удивлённой.

Наставник сделал шаг вперёд. Его брови приподнялись.

— Впервые я вижу, чтобы ученик так быстро смог понять принцип магии тела и суметь воспользоваться ею на первом же занятии, — произнёс он. — Молодец.

Он присмотрелся к надписи на одежде.

— Рейн. Я запомню.

Рейн кивнул — всё с той же странной ухмылкой — и вернулся на своё место.

Так прошёл их первый урок магии в Логове. Трудный. Выматывающий. Оставляющий после себя дрожь в мышцах и странное, непривычное тепло где-то глубоко внутри. Тепло, которое у одних разгоралось ровно, у других — угасало, у третьих — грозило вырваться наружу и уничтожить всё на своём пути.

После ознакомительного дня и первых занятий их вновь загнали в общую казарму. Дети расползлись по нарам, но никто не спал — все были слишком взбудоражены. Воздух гудел от тихих разговоров, шёпота, редких нервных смешков.

Рейн заговорил первым. Он сидел на своей наре, свесив ноги, и его лицо — как всегда, неуловимое, текучее — повернулось к остальным.

— Ну что, ребята, как вам первый день в нашем новом доме?

Никто не ответил. Все стеснялись друг друга и не доверяли. Слишком много незнакомых лиц. Слишком много чужих глаз.

Каэль, сидевший на верхнем ярусе, решил ответить странному парню с искажающимся лицом. Он говорил спокойно, негромко, но в тишине казармы его голос был слышен всем.

— Интересное место. Честно говоря, я даже не знал, что у меня есть магический дар.

Сарет, скрючившийся в своём углу, подал голос. Его глаза блестели в полумраке.

— Магия — это хорошо. Нам явно повезло больше, чем тем, у кого кристалл не загорелся. И они оказались не способны к магии.

В его голосе читалось чувство удовлетворения и превосходства. Он смотрел на свои руки — те самые, что не смогли удержать магию, — но сейчас это не имело значения. Он был среди избранных. Среди сильных. А остальные... остальные остались там, в общих залах для немагов.

Торн поддержал разговор. Он лежал на своей наре, закинув руки за голову, и его голос звучал ровно, без эмоций.

— Не стоит так сильно радоваться. Я здесь не первый год и знаю, что от подобной магии ученики гибнут. От того, что их тела не выдерживают. Так что эта сила может обернуться и против нас.

Его слова повисли в воздухе. На мгновение стало тихо.

Дрейвен вмешался в разговор. Он сидел, скрестив ноги, и его рыжие волосы торчали во все стороны, словно языки пламени.

— Ну так мы не они. Мы схватываем всё на лету. Один раз обожглись — сделали выводы. А вообще, скорее бы уже научили драться, а не просто медитировать и копить магию.

Он рубанул воздух кулаком, и в этом жесте было столько нетерпения, что несколько человек улыбнулись.

В казарму вошёл одноглазый надзиратель. Дверь грохнула о стену.

— Отбой!

Он обвёл казарму единственным глазом, рявкнул так, что стены дрогнули, и ушёл, закрыв за собой дверь.

Все стали разбредаться по нарам. Но Рейн продолжил — уже тише, полушёпотом.

— Согласен, магия — это круто. Хочется скорее узнать и научиться большему. Да ещё эти вечно кричащие ребята, что бьют нас непонятно за что, тоже создают это странное чувство непредсказуемости. Никогда не знаешь, когда тебе в очередной раз прилетит по голове. Каждая секунда — как лотерея.

Из угла, где сгрупировались девочки, раздался голос. Элис — та самая, с тёмной косой на бок, — приподнялась на локте и посмотрела в сторону мальчишек.

— Ребята, давайте уже закончим на сегодня обсуждения. Все устали. Давайте спать.

В казарму, услышав лишние звуки, вновь заглянул надзиратель. Его единственный глаз сверкнул в щели двери.

— Вы чё, уроды, не слышали? Не хотите спать? Энергии дохрена? Значит, пойдёте сейчас бегать по тренировочной площадке.

Ребята быстро замолчали. Шёпот стих. Дыхание выровнялось. Их стало заметно меньше — группу детей, способных к магии, отделили от тех, кто не был способен к ней. Теперь в казарме остались только они. Избранные. Отмеченные кристаллом.

Так закончился их первый день в Логове. Но далеко не последний.

Пот и сталь.

Утро в Логове начиналось одинаково. Тёмный каменный коридор ещё спал, но уже слышался стук тяжёлых сапог надзирателей — мерный, неумолимый, как сердцебиение этого места. Дверь в казарму распахивалась с грохотом, и крик врывался внутрь раньше, чем свет солнца.

— Подъём! Построение через две минуты! Кто опоздает — бежит штрафной круг!

Дети вскакивали с нар — дёргано, испуганно, ещё не проснувшись. Холодный камень под босыми ногами. Быстрые движения. Никто не разговаривал — утром не было сил на слова.

Построение. Проверка. И бег.

Их гнали по скалам. Узкая тропа вилась между чёрных валунов, уходила вверх, срывалась в грязь. Дождь то начинался, то прекращался, и ветер швырял в лицо колючую водяную пыль. Ноги скользили по мокрому камню. Дыхание рвалось. Надзиратели бежали рядом — не отставали, не помогали, только следили. Кто падал — получал удар палкой по спине. Кто выдыхался и не мог встать — того тащили на себе другие, потому что если бросить — накажут всех.

Здесь учили не только магии. Здесь учили выживанию.

После бега — упражнения. Отжимания на кулаках, приседания с камнем, подтягивания на железных перекладинах. До изнеможения. До дрожи в мышцах. До того момента, когда тело перестаёт слушаться, а надзиратели продолжают кричать: "Ещё!" И они делали. Потому что не делать было нельзя.

А затем — спарринги. Их выводили на круг. Тот самый, выложенный тёмным камнем, что был в центре двора. Правила были простыми: драться без оружия. До первой крови. Или до тех пор, пока один не сможет подняться. Наставники не вмешивались. Седовласый Гримм, лысый маг-наставник в чёрной мантии, одноглазый и полный, татуированный надзиратели стояли по краям круга и смотрели. Иногда делали пометки в свитках. Иногда — просто молча наблюдали.

Первой парой вывели Торна. Его противником стал мальчик постарше — с густыми бровями и тяжёлым, злым взглядом. Он был крупнее, шире в плечах, и смотрел на Торна так, словно тот уже проиграл. Торн не ответил на этот взгляд. Он просто встал в стойку и приготовился.

Мальчик бросился первым. Попытался схватить Торна за плечо, чтобы повалить, — грубо, без техники, на одной силе. Торн ушёл в сторону — одно слитное, точное движение. И ударил. В живот. С разворота. Коротко, жёстко, вложив в удар ровно столько силы, сколько нужно.

Мальчик согнулся пополам, захрипел и рухнул на пол. Воздух вышел из него со свистом. Бой закончился.

Торн выпрямился. Подошёл к поверженному противнику и протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Он сделал это машинально — так, как его учили. Соклановцы должны поддерживать друг друга. Они сражаются на одной стороне. Спарринг — это не вражда, это только тренировка.

Мальчик поднял голову. Его глаза горели ненавистью. Он посмотрел на протянутую ладонь Торна, скривился и сплюнул на камни.

— Пошёл ты, — прохрипел он и, шатаясь, поднялся сам, отвергая помощь.

Торн опустил руку. Он не понимал. Это был обычный спарринг. Простая тренировка. Почему парень так зол? Почему он смотрит на него как на врага? Торн нахмурился, но ничего не сказал. Он просто отошёл в сторону, уступая круг следующей паре.

Следующим вышел Сарет.

Его противник был такой же комплекции — не крупнее, не сильнее. Обычный мальчишка, который явно нервничал и оглядывался на наставников. Но Сарет не стал ждать. Он налетел на него сразу — без стойки, без подготовки. Вгрызаясь зубами и ногтями в шею и лицо.

Это не было похоже на спарринг. Это было похоже на охоту. Сарет дрался отчаянно, как зверёныш, защищающий свою жизнь. Он пытался не столько победить, сколько просто навредить и покалечить. Сорвать кожу. Откусить плоть. Выбить зубы. Его пальцы скребли по лицу противника, оставляя кровавые борозды. Зубы вцепились в мочку уха и рванули. Мальчик закричал, ударил Сарета в грудь, отшвырнул. Сарет упал на спину, закашлялся. Но тут же поднялся — и бросился снова.

В его глазах горел тот самый голод. Тот, что он испытывал к крысам в переулке. Только теперь перед ним был человек. И это было в сто раз интереснее.

Надзиратель свистнул. Бой остановили. Мальчик, с которым дрался Сарет, прижимал ладонь к разорванному уху, и кровь текла по его пальцам. Он смотрел на Сарета с ужасом. Сарет смотрел на него с улыбкой.

Дошла очередь до Рейна. Ему достался противник крупнее его раза в два — массивный, медлительный, с ручищами как кувалды. Он явно полагался на свою силу и думал, что задавит странного паренька с меняющимся лицом одним ударом. Но ударить Рейна оказалось невозможно.

Он танцевал вокруг него на арене — легко, пружинисто, словно сама земля отталкивала его в нужную сторону. Противник замахивался — Рейн уже был в другом месте. Противник бросался вперёд — Рейн уходил в сторону, и его лицо в этот момент перетекало в новую форму, сбивая с толку. Он смеялся — тихо, но отчётливо.

— Ну давай, давай, — подкалывал он, уклоняясь от очередного размашистого удара. — Ты такой большой, а я такой маленький. Неужели не можешь попасть? Может, тебе нужны новые глаза, чтобы лучше видеть? Хотя с такими кривыми руками тебе и глаза не помогут.

Противник рычал от злости, но его удары рассекали только воздух. Рейн же периодически наносил чувствительные удары — короткие, точные, в корпус, в рёбра, под колено. Не чтобы свалить — чтобы разозлить ещё больше. Он играл с противником, как кошка с мышью.

Спарринг закончился, когда надзиратели остановили его сами. Парень так и не смог ни разу ударить Рейна. Тот уже сейчас двигался быстрее других и был сильнее благодаря лучшим магическим способностям и более развитой магии тела. Его тело, напитанное магией на первом же занятии, работало иначе — быстрее, резче, точнее.

Девочек было меньше, чем мальчиков, но и им приходилось спарринговаться с парнями. Против Элис вышел Дрейвен.

Наставники знали, кого ставят в пару. У Элис магические навыки были развиты лучше, чем у большинства детей в этой группе. Её тело было лучше закалено магией — она контролировала её ровно, без перепадов, и это давало преимущество. Она была старше и крупнее Дрейвена. Но ему было плевать.

Они сцепились в ожесточённой схватке. Дрейвен налетел первым — яростно, без оглядки, как берсерк. Элис встретила его жёстко: подсечка, бросок — и он покатился по камням, вылетев за пределы круга. Надзиратель свистнул. Дрейвен вскочил, рыча, и снова бросился на неё. Она снова его выкинула — на этот раз захватом, используя его же инерцию против него.

Но ярость его не знала границ. Каждый раз, когда Элис отправляла его за пределы ринга, он вскакивал и рвался обратно, словно бешеный пёс, не чувствующий боли. Его рыжие волосы растрепались, лицо раскраснелось. Он скалился и тяжело дышал, но не сдавался.

Один раз ему всё-таки удалось схватить Элис. Он поймал её за руку, рванул на себя и швырнул о каменный пол. Она ударилась спиной, на мгновение потеряла ориентацию — и Дрейвен набросился сверху, нанося удары.

Надзиратели вмешались. Двое схватили Дрейвена за плечи, оттащили, прекратив сражение. Элис поднялась сама — спокойно, без злости. Она отряхнулась и посмотрела на Дрейвена так, словно ничего особенного не произошло.

— Какой злой зверёк, — бросила она ему через плечо, уходя с круга.

Дрейвен вырывался из рук надзирателей, рыча что-то неразборчивое. Но в его глазах, кроме ярости, мелькнуло что-то ещё. Тень уважения или чего-то вроде того.

Смерти начались незаметно. Первый мальчик умер ночью. Его тело нашли в казарме на утро — мышцы выгнуты в судорогах, глаза мертво вытаращены в потолок. Лицо застыло в гримасе, словно он пытался закричать, но крик так и не вырвался. Кто-то шепнул, что он пытался впитать слишком много магии. Его тело просто не выдержало того, что он влил в себя.

Его унесли молча. Двое надзирателей подняли тело и вынесли в коридор. Никто не спросил куда. Никто не сказал ни слова. Нары остались пустыми. Нового в них не подселили. Они так и стояли — холодные, как напоминание.

Потом случилось наоборот. Во время тренировки один из юнцов — худой, бледный мальчик с вечно испуганными глазами — встал в стойку, сжал кулак и ударил, как учил наставник. Он вложил в удар всё, что мог. Но магии в его теле было недостаточно. Он не сумел накопить её. Костяшки его пальцев хрустнули. Запястье обвисло. Он закричал — коротко, пронзительно, — и упал. А через час его уже не было в группе магов.

Седовласый наставник Гримм подошёл к другим детям и произнëс сурово, без жалости.

— Плохо, — сказал он. Его голос прозвучал сухо, как всегда. — Необходимо лучше развивать своё тело, чтобы оно могло выдержать большую концентрацию магии внутри. От этого напрямую зависит ваша жизнь.

Дети начали понимать, что "учёба" здесь — не просто слова.

Магия тела не прощала ошибок. Каждый день забирал кого-то. Иногда — во время впитывания, когда ученик пытался вобрать слишком много и его сосуды не выдерживали. Иногда — на спаррингах, когда один из учеников слишком глубоко насыщал удар магией и ломал противнику кость в грудной клетке. Несколько таких смертей вызывали лишь лёгкий взгляд наставников — не больше, чем сломанная метла в углу. Раздражающая мелочь. Не более.

Однажды умер мальчик, с которым Каэль делил еду. Они сидели рядом в столовой, иногда перебрасывались парой слов. Он был тихий, незаметный, старался не привлекать внимания. Просто не проснулся однажды утром. Лицо посинело — внутреннее кровоизлияние, такое же, как у того худого парня неделей раньше. Магия разорвала его изнутри, пока он спал.

Каэль стоял над его спальным местом и смотрел. Долго. Он не произнёс ни слова. Его лицо оставалось спокойным, как всегда. Но что-то внутри него изменилось. Он сделал выводы и с тех пор ещё дольше сидел после занятий, вслушиваясь в дыхание собственного тела. Он не собирался умирать, как этот мальчик. Только не так. И уж точно не сейчас.

Сарет смотрел на погибающих без особых эмоций. Смерть была ему любопытна, но не страшна. Он впитывал магию с жадностью, без страха, и каждый труп, выносимый из казармы, был для него подтверждением того, что он выбрал правильный путь. Слабые умирают. Сильные остаются. С каждым телом он чувствовал себя ближе к силе, к тайне, ради которой пришёл. Смерть в Логове не была трагедией. Она была нормой.

Так шли дни. Пот. Кровь. Сталь. Магия. И смерти — тихие, будничные, как дыхание Логова, что забирало слабых и оставляло сильных.

Мир за пределами Логова.

С утра было необычно тихо. Ни криков надзирателей, ни лязга металла, ни стонов избитых. Только тяжёлые шаги и короткие, сухие команды. В коридоре пахло пылью и маслом — так пахнет в старых архивах, куда никто не заходит годами.

Детей, едва проснувшихся после изнурительных тренировок, выгнали в узкий проход и велели идти вниз. Каменные, стëртые ногами, ступени, уходили в темноту. С каждым пролётом воздух становился холоднее, а запах крови и пота, что преследовал их повсюду, исчезал. Здесь пахло иначе — старой бумагой, плесенью, чем-то сухим и древним.

Они вошли в просторное полутёмное помещение с низким сводчатым потолком. Вдоль стен тянулись стеллажи с пыльными свитками. В центре стояли ряды длинных столов, за которыми уже сидели другие ученики — такие же юные, серыми тенями в полумраке. Никто не разговаривал. Все ждали.

— Садитесь, — бросил сопровождающий надзиратель, и тяжёлая дверь за их спинами закрылась с глухим, окончательным стуком.

На возвышении стоял человек. Сухой, жилистый, как высушенное ветром дерево. Его кожа была серой, точно старая пергаментная бумага, а волосы — тонкие, почти прозрачные, редкие, прилипшие к черепу. Он не представился. Просто стоял и смотрел на детей, и его взгляд скользил по их лицам, будто считал каждую морщинку, каждую царапину, каждый синяк. В руке он держал жезл — длинный, чёрный, отполированный до блеска. За его спиной, на стене, висела огромная карта, размеченная тёмными чернилами и выжженными линиями. Красные пятна на ней походили на капли крови, застывшие на старом холсте.

— Смотрите и слушайте внимательно, обезьяны, — произнёс он наконец.

Голос его был скрипучим, будто сама пыль заговорила. Тишина в зале стала абсолютной. Даже Рейн, что обычно не мог усидеть на месте, молчал, задрав голову к потолку и словно выискивая там вдохновение для очередной шутки. Но пока безуспешно.

— Дважды повторять я не буду.

Наставник обвёл взглядом притихших детей и продолжил.

— Сегодня вы узнаете, как устроен мир и кто в нем обитает. Это не ради вашего образования. Это для понимания. В каких местах вам предстоит выполнять приказы. Чтобы вы могли отличить человека, которого надо убить, от того, кого стоит оставить в живых. А если не отличите — не беда. Главное, чтобы выполнили приказ.

Он резко ударил жезлом по карте. Звук вышел звонкий, хлёсткий. Дети вздрогнули.

— Смотрите. Запоминайте.

Наставник провёл жезлом по северо-западной части материка. Очертания земель были грубыми, но узнаваемыми — границы, города, какие-то символы.

— Империя Вечной Короны, — произнёс он. — Мощная, старая держава. Шрамы на её теле — следы прежних завоеваний, прежних ошибок... и прежних побед.

Он медленно прошёлся вдоль рядов, заложив руки за спину. Его шаги отдавались от каменных стен.

— Она строилась на чести, власти и крови. Каждый род стремится к силе, каждый сын — к превосходству. Аристократия тут не просто богата — она рождена, чтобы править. Убийство в этой стране — часть политики, а честь — маска, которую носят даже чудовища.

Он остановился и обернулся к детям.

— Наше Логово находится на территории этого государства.

По рядам пробежал тихий шёпот. Кто-то из детей впервые осознал, что они не где-то на краю мира, а в самом сердце Империи.

Каэль нахмурился. Он смотрел на карту, и в его глазах читалась работа мысли.

— Отец рассказывал мне про имперские города, — произнёс он негромко. — Переполненные одновременно и богатством, и нищетой.

Наставник не повернулся к нему, но едва заметно кивнул.

Рейн, сидевший чуть поодаль, усмехнулся — на этот раз слабо, почти беззлобно. Его лицо перетекло в новую форму и замерло.

— Поскорее бы уже нас отправили на задание в один из таких городов, — протянул он мечтательно.

Наставник пропустил его слова мимо ушей и продолжил.

— Магия в Империи ценится высоко, особенно если сочетается с происхождением. Дети знатных родов учатся в особых академиях. Вас, безродную грязь, впрочем, туда бы не взяли.

Он скользнул взглядом по собравшимся — холодным, оценивающим.

— Но те, кто добиваются успеха, становятся императорской стражей или занимают высокие посты в верхушке власти Империи.

Дрейвен фыркнул. Он сидел, скрестив руки на груди, и его лицо выражало презрение.

— И что, нашими целями будут эти богатенькие детки? — спросил он с вызовом.

Наставник повернулся к нему. На его губах появилась тонкая улыбка — сухая, как всё в этом зале.

— Вы будете убивать любого, кого вам прикажут. И да — частенько заказы приходят на убийство чьего-нибудь сына или дочери. Так в Империи любят наказывать своих политических оппонентов.

Сарет, до этого смотревший в сторону со скучающим видом, чуть подался вперёд. Его глаза сузились. Что-то в этих словах зацепило его. Убийство сыновей. Дочерей. Наказание оппонентов. Это звучало... интересно.

Наставник прошёлся дальше.

— Империя не приемлет слабость. В бедных районах выживают только те, кто больнее и сильнее кусает. Аристократы же...

Он усмехнулся.

— Аристократы делают всё то же самое, только более изящно и не своими зубами.

Рейн хмыкнул. Каэль продолжал смотреть на карту. Торн сидел неподвижно, впитывая каждое слово.

— Важно другое, — наставник оборвал эту нить и повысил голос. — Империя — страна для свободной магии. Нет никаких законов, ограничивающих её использование. Здесь множество различных школ магии. И из этого государства выходят самые сильные маги мира.

Он дал паузу, чтобы это усвоилось. Дети молчали. Слова "самые сильные маги мира" повисли в воздухе. Каждый из них примерял их на себя.

Наставник перешёл к следующей зоне на карте. Его жезл двинулся на северо-восток.

— Железный Союз, — произнёс он, и его голос изменился. В нём появилось что-то похожее на уважение. — Держава машин, стали и удивительных механизмов. Технологически развитая страна. Страна, стремящаяся к благополучию и равенству всех граждан путём искусственного уравнивания всех.

Он обвёл взглядом притихших детей.

— Сердца граждан бьются в такт механизмам, а силу они ищут не столько в магическом искусстве, сколько в шестерёнках и двигателях. Их бог — Эйдос. Тот, кто был построен, но стал больше, чем создатели. Бог-машина. Мыслительно-вычислительный механизм. Символ идеального порядка.

Тишина стала глубже. Даже Рейн перестал ухмыляться. Бог-машина. Это звучало как что-то из страшной сказки. Или из пророчества.

— Магия для них — топливо. Она питает их стальные доспехи, огромные боевые платформы, оружие, способное ломать стены. Но не ищите в их искусстве красоты. Всё подчинено цели. Эффективности. Расчёту. Там, где вы сражаетесь, чувствуя боль и страх, они нажимают рычаги и переключают тумблеры.

Торн чуть кивнул — едва заметно, машинально. Что-то в этом подходе отзывалось в нём. Простой, прямой путь к результату. Без лишних эмоций.

— Эйдос считает магию в руках людей опасной, — продолжил наставник. — И поэтому в Железном Союзе изучение и развитие магических способностей под запретом. Школы магии отсутствуют напрочь. И, как я уже сказал, используется она там исключительно как топливо.

Каэль спокойно поднял руку. Наставник посмотрел на него.

— Но как они преобразуют магию в топливо?

Наставник одобрительно кивнул — впервые за весь урок.

— Они черпают её из внешнего источника, как и мы, с помощью людей, что добровольно отдают её, накапливая в специальных машинах, либо используют другие способы. Но вам это знать и не нужно.

Он сделал паузу.

— Вся их магия служит лишь для работы машин и механизмов. Им не нужен магический дар. Им нужен лишь холодный расчёт и точный результат.

Сарет хмыкнул. Он покрутил головой, разминая шею, и произнёс задумчиво.

— Странные они. Используют магию как простое топливо, когда с её помощью можно творить такие вещи...

Он не договорил. Но в его голосе прозвучало что-то тёмное, предвкушающее. Наставник на миг задержал взгляд на нём, но промолчал.

— Запомните, — произнёс он, возвращаясь к карте. — В Железном Союзе каждый винтик знает своё место. Там не прощают тех, кто сбивается с заданной оси. И всё же...

Он постучал жезлом по карте.

— Их доспехи, их пушки и дирижабли — это сила. А сила всегда находит применение.

Жезл скользнул по карте к южному участку, где белым были очерчены земли Церкви. Границы здесь были ровными, почти геометрическими — словно их проводила не природа, а чья-то уверенная рука.

— Церковь Света, — произнёс наставник, и его голос приобрёл оттенок, которого дети раньше не слышали. Похожий на осторожность. — Теократическое государство. Управляется верховным духовенством, которое поклоняется единому Творцу — Создателю мира, по их учению.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Никто не знает, существует ли он на самом деле или же нет. Проверить это невозможно. Магию они не отвергают, но считают, что только её "чистые" формы достойны изучения — то есть магия света во всех её проявлениях. Всё остальное — "искажения".

Наставник провёл жезлом по воздуху, словно отсекая что-то невидимое.

— У них сильные жрецы, умеющие благословлять воинов, лечить смертельные раны и даровать им защиту. Но не дайте словам вроде "милость" или "прощение" ввести вас в заблуждение. Они так же способны испепелить вас тем же светом, которым только что вылечили человека. Они наказывают сурово, особенно тех, кто колдует неправильным образом.

Дрейвен, облокотившийся на лавку, хмыкнул. Его рыжие волосы, как всегда, торчали во все стороны, а на лице застыло выражение вечного скепсиса.

— Ну, хоть кто-то умеет лечить магией, а не только калечить, — протянул он.

Рейн усмехнулся. Его лицо на мгновение замерло — редкий момент определённости, — и он подался вперёд.

— Магия света такая многогранная, — произнёс он задумчиво. — С одной стороны, лечит. С другой — убивает. Интересно, нашу магию тела они считают грязной, чистой или какой?

Сарет глянул на него искоса. Его глаза блеснули в полумраке — холодные, голодные.

— Да плевать, что они считают. Будут огрызаться — перережем всех.

Он сказал это тихо, почти лениво, но в его голосе прозвучала такая спокойная, будничная уверенность, что несколько детей по соседству невольно отодвинулись.

— Вот это в точку — поддержал его Дрейвен.

Каэль, сидевший чуть поодаль, задумчиво кивнул. Его тёмные глаза были прикованы к карте.

— Они вроде как искренне верят в свою религию, — произнёс он. — Это делает их опаснее. Такие не сомневаются, когда убивают.

Торн молчал. Он сидел, скрестив руки на груди, и его лицо оставалось неподвижным, как камень. Он уже знал: во всех трёх государствах убивают. Просто разными словами прикрываются. Империя говорила о чести. Союз — о порядке. Церковь — о вере. Но кровь везде была одинаковой.

Наставник обвёл указкой нижнюю часть карты — тёмное, покрытое разрозненными пятнами, почти не обозначенное пространство. Очертания здесь были размытыми, неточными.

— Существуют и другие материки, но вам, балбесам, нет смысла знать про них. Пока что вы будете действовать только в пределах этого континента.

Он выпрямился и указал на группу островов и клякс лесных массивов, разбросанных по побережьям.

— Есть ещё… свободные земли. Места, где нет королей, нет порядка, нет законов. Только племена, живущие по своим обычаям.

Он водил указкой по россыпи островов и прибрежных участков — то в восточном океане, то у южных болот, то в зарослях, где даже контуры материка были размыты, словно сама природа сопротивлялась попыткам нанести её на карту.

— Мы называем их дикарями. Хотя это слишком просто. Среди них есть и охотники, и шаманы, и даже маги. Но живут они не в городах, а в деревнях, на сваях, в пещерах, в шалашах. Чтят духов, зверей, стихии. У каждого племени — своя вера, свой язык, свои ритуалы.

Он сделал паузу и обвёл взглядом класс.

— Некоторые из них враждебны к чужакам. Другие… слишком дружелюбны. Особенно если вы редкость, или, скажем, — он скользнул взглядом по детям, и его губы тронула сухая усмешка, — обладаете магией. Могут убить. Могут взять в племя. А могут — принести в жертву.

Торн приподнял бровь. Единственное движение, которое он позволил себе за весь урок.

— И зачем нам знать об этих дикарях?

Наставник повернулся к нему. Его взгляд был холодным, но не враждебным.

— Потому что однажды вам могут приказать с ними договориться. Или перебить целое племя. Или доставить шамана из джунглей живым. Вам не обязательно их любить. Но вы обязаны знать, где их искать и чего от них ожидать.

Он вернулся к карте и указал на густой лес, занимавший юго-западную часть материка. Очертания здесь были почти чёрными — непролазная чаща, где не было ни дорог, ни городов.

— Некоторые племена скрываются и на самом континенте. В чащах, в болотах, под землёй. Есть те, кто даже с демонами говорил — если слухам верить.

Каэль нахмурился. Он смотрел на карту так, словно пытался запомнить каждую линию, каждое пятно.

— У них сильная магия? — спросил он.

Наставник покачал головой.

— Другая. Искажённая, дикая, древняя. Они не изучают классические школы магии. Они слушают землю, кровь, ветер. Иногда — слышат больше, чем сто магов. Но и платят за это чаще жизнью.

Он повернулся к классу и упёрся жезлом в пол. Стук вышел глухой, тяжёлый.

— Если увидите татуированного дикаря с ритуальным ножом — не смейтесь. Сначала подумайте, как не умереть. Ведь его сил вполне хватит на то чтобы убить вас на месте.

Рейн усмехнулся. Его лицо перетекло в новую форму — теперь оно напоминало маску шута, что скалится над пропастью.

— А если он захочет станцевать?

По рядам пробежал тихий смешок. Даже некоторые из обычно угрюмых учеников не сдержали улыбки.

Наставник не улыбнулся. Но в его голосе появилась тень мрачного юмора.

— Тогда молитесь, чтобы этот танец не вызвал бурю.

Смех стих. Дети переглянулись. Никто не был уверен, шутил он или нет.

Наставник кивнул, и голос его стал чуть суше. Он слегка пригладил бороду, подошёл ближе к карте и обвёл всю Империю целиком — медленно, словно не зная, как показать местообиталище следующих, о ком он собирался говорить.

— Вампиры, — произнёс он наконец. — У них нет государства. И это не народ. Они болезнь, кровь, проклятие — называйте как хотите. Но они существуют. И их больше, чем вы думаете.

Он слегка постучал костяшкой пальца по деревянной поверхности стола.

— Большинство из них скрываются. Живут среди обычных людей. Выглядят как вы, как я. Некоторые из них даже сами уже забыли, что когда-то были людьми. Другие — прекрасно помнят и не прочь обратить в себе подобных.

Он обвёл взглядом учеников. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают масляные лампы.

— Но у них есть и своя иерархия. Слушайте внимательно, это важно.

Преподаватель повернулся к доске и начертил мелом три концентрических круга.

— Низшие вампиры, — начал он, указывая на внешний круг. — Обычные люди, укушенные вампирами. Сохраняют разум, память, внешность. Но становятся сильнее, быстрее, живут дольше. Их можно спутать с обычным человеком. Они скрываются в городах, в деревнях. Работают, торгуют, живут. Пока не начнётся голод. Тогда… — он осёкся. — Тогда они теряют контроль.

Он нарисовал внутренний круг.

— Вампиры. Люди, которых обратило уже куда более сильное существо — высший вампир. Они уже не просто усиленные люди. У них чаще всего появляются способности. Кто-то двигается быстрее звука. Кто-то управляет тенями. Кто-то может заставить вас видеть кошмары. Они обычно имеют своих низших — как слуг. Почти всегда — хищники по натуре. В отличие от низших, владеют сильной магией крови или тьмы.

Он нарисовал третий круг, самый плотный. Сделал его неровным, словно когтями.

— И наконец… Высшие вампиры. Не люди. Ими они никогда и не были. Огромные монстры с перепончатыми крыльями, изломанными конечностями, пастью на пол-лица. Огромная сила, регенерация, способности, которые нарушают даже магические законы.

Он опустил мел и стряхнул белую пыль с пальцев.

— И они разумны. Очень. Некоторые из них говорят на всех языках мира. Другие знают магию лучше придворных чародеев. Некоторые умеют колдовать так, как мы даже не представляем.

Торн нахмурился. Его голос прозвучал ровно, но в нём слышался холодный интерес.

— И где они живут?

— Где угодно. Обычные и низшие — в городах. Среди людей. Высшие… — он указал на горные цепи, на пещеры, на леса. — Где-то здесь. Там, где им никто не помешает.

Рейн улыбнулся. Его лицо, как всегда, перетекало, но ухмылка оставалась на месте.

— А мы должны их убивать?

— Если прикажут — да. Но помните: один вампир может стоить десятка воинов. Один высший — десятка магов. В лоб не всегда победишь. Нужно знать и понимать как с ними сражаться.

Каэль прищурился. Он сидел, подавшись вперёд, и его глаза были прикованы к наставнику.

— А есть способ определить вампира?

— Не всегда. Они выглядят и ведут себя как обычные люди. Учёные и маги Церкви проводят эксперименты, чтобы создать простой метод распознавания. Пока что с переменным успехом.

Дрейвен негромко усмехнулся, развалившись на лавке.

— Зато, если сразишься с таким — есть шанс научиться чему-то интересному. Ха. Или сдохнуть.

Он сказал это с тем же азартом, с каким говорил о спаррингах. Словно вампир был просто очередным противником. Просто сильнее обычного.

Каэль же слушал молча. Ему не нужно было объяснять, кто такие вампиры, — он и сам прекрасно видел этих тварей вживую, своими глазами. Он помнил ту ночь. И как они убивали. Он помнил всё. И сейчас его лицо оставалось спокойным, но внутри что-то сжалось.

Наставник продолжил.

— Вампиры — не миф. Они будут вашими врагами. А иногда — целями. И если вам повезёт… вы не встретите ни одного высшего вампира за всю жизнь.

Он повернулся к доске и стёр круги. Затем сменил карту на другую — такую же, но уже со странными отметками вдоль нижней её части. Они не были частью материков, не принадлежали государствам. Они выглядели как прорези, трещины или воронки — чёрные, неровные, нанесённые на карту словно сажей.

Наставник ткнул жезлом в одну из таких воронок.

— Преисподняя.

В классе воцарилась глубокая тишина. Даже обычно неугомонный Рейн замер и перестал ухмыляться.

— Это своего рода слой мироздания. Иной мир. Его нельзя просто пересечь на лодке или пройти пешком. О ней мало что известно. На этой карте отмечены некоторые места, которые предположительно связаны с Преисподней. Некоторые древние, другие открылись недавно — никто не знает почему.

Он прошёлся пальцем по доске, по чёрным отметкам.

— По предположению некоторых исследователей, там бушует магия. Неуправляемая. Искажённая. Живущая собственной волей. Она сводит с ума, ломает плоть, превращает существ в нечто… другое.

Он на секунду замолчал, давая словам осесть.

— Демоны — порождения Преисподней. Есть среди них глупые звери. А есть разумные твари, хитрые и коварные. Некоторые пытаются выбраться. И если им удаётся… — он не договорил, но всем было ясно: лучше бы не удавалось.

Сарет опёрся локтем на парту и нахмурился. Что-то в словах наставника зацепило его. Преисподняя. Демоны. Искажённая магия. Он скользнул взглядом по Рейну. Тот, как обычно, сидел чуть поодаль, ухмыляясь себе под нос, как будто слушал всё это в полшутки.

"Может, в этом и дело? — подумал Сарет. — Он ведь рассказывал, что видел странные надписи… В пещере. А если он взаимодействовал с Преисподней? Не был в ней, конечно, — но всё же… Может, именно из-за этого он и впитывает магию быстрее всех?"

Он смотрел на Рейна — на его плывущее лицо, на его лёгкую, безумную ухмылку, — и впервые почувствовал нечто, похожее на зависть. Рейну досталось что-то, чего не было у него. Что-то, что дало ему преимущество. Сарету такое не нравилось.

Наставник между тем заканчивал.

— Вам не стоит приближаться к этим воронкам и разломам. Пока что. Если судьба уготовит вам встречу с Преисподней — она сама найдёт способ. И, поверьте, вы это почувствуете.

Он резким, размашистым движением повернулся к ученикам.

— На сегодня всё. Завтра — строение тел различных существ, их сильные и слабые стороны.

Преступление и наказание.

Раз в неделю у будущих Палачей был так называемый разгрузочный день.

Никаких тренировок до изнеможения. Никаких спаррингов. Никаких криков и избиений от надзирателей. Только самостоятельные медитативные практики для лучшей концентрации и усвоения магии внутри тела. В этот день ученики, наставники и надзиратели по большей части отдыхали либо занимались другими делами. Воздух в Логове становился чуть менее спёртым. Каменные стены давили чуть слабее.

Именно в один из таких дней Дрейвену, Сарету и Рейну удалось провернуть то, о чём мечтали многие ученики.

Они раздобыли бутылку браги. Они стащили её с надзирательской каморки — той самой, где одноглазый и полный надзиратели, которых прозвали Циклопом и Боровом, хранили свои личные запасы. Они шли по коридору — довольные, перешучиваясь, и предвкушали, как будут пить запрещённый в Логове алкоголь.

Любой алкоголь, дурман или вещь, которая не была выдана в Логове и которую не положено иметь ученикам, называлась на местном жаргоне "запрещенка". Почти все ученики хотели заполучить запрещенку. Это был как свежий глоток воздуха в душных, тёмных стенах Логова, где запрещено практически всё.

Ребята шли в укромное место — маленькую каморку, где хранился уборочный инвентарь и куда редко кто заглядывал, — чтобы втихоря на троих распить заполученную награду. Для них эта бутылка некачественного алкоголя была невероятно ценной вещью. Достать такую крайне тяжело в условиях Логова. А наказание за её распитие — суровое. Но тем слаще был запретный плод.

Но навстречу им попались девочки.

Мара и Ила вышли из бокового коридора. Мара — бойкая, острая на язык, с вечно прищуренными глазами. Ила — тихая, незаметная, её тень. Они сразу заметили, что парни какие-то слишком весёлые. Слишком довольные. И Дрейвен как-то странно держит руку за пазухой.

— Мальчики, — протянула Мара, растягивая слово, — а что вы такие весёлые?

Дрейвен мгновенно спрятал бутылку за спину. Движение вышло дёрганым, слишком быстрым.

— Да так, просто... — он запнулся. — Рейн смешной анекдот рассказал.

Он пихнул Рейна плечом.

— Расскажи, Рейн, свою шутку.

Рейн задумался. Что ещё за шутку он рассказывал? Он же вроде ничего не говорил. Он вообще последнее врнмя молчал, размышляя о природе запретов и о том, почему людям всегда хочется именно того, что нельзя. Но тут до него дошло: это просто предлог. Дрейвен хотел отмазаться от девчонок. Нужна была шутка. Срочно.

— Ах да, вспомнил, — произнёс Рейн, с самодельной маской скрывающей лицо. — К алхимику на работу выстроилась очередь из людей. Ведь пошла молва, что он берёт любого человека на работу. Заходит мужичок к нему в кабинет. Алхимик спрашивает: "Варить зелья умеешь?" Мужик отвечает: "Нет". "Разбираешься в травах, сможешь их отличить друг от друга?" Мужик: "Нет". Алхимик: "Читать-писать умеешь?" Мужик: "Нет". Алхимик: "Ну, может, ты хотя бы мести метлой умеешь?" Мужик: "Нет". Алхимик: "Ну ладно, тогда у меня осталась только одна должность. Вон, видишь флакончик?" Мужик: "Да, вижу". Алхимик: "Выпей". Мужик выпивает, хватается за горло и умирает. Алхимик записывает: "Яд номер тридцать один. Смерть наступает через пять секунд. Следующий".

Ила рассмеялась. Прикрыла рот ладошкой, но смех вырвался — тихий, звонкий. Ей понравилось.

Но Маре было не до глупых шуток. Она видела, как Дрейвен прячет что-то за спиной. Видела, как он пихнул Рейна. Видела, как напрягся Сарет. Она поняла: они что-то раздобыли. Что-то запрещённое.

— Дрейв, может, хватит уже? — произнесла она, и её голос стал жёстче. — Ты что-то прячешь. Я вижу.

Сарет влез в разговор. Его глаза потемнели — тот самый, опасный блеск, от которого другим детям становилось не по себе.

— Допустим, это и так. Тебе-то какая нахрен разница, что он прячет? Иди куда шла.

Он смотрел на Мару в упор, и в этом взгляде не было ни страха, ни дружелюбия. Только холод. Только предупреждение.

Маре и Иле стало не по себе. Ила невольно отступила на полшага. Но Мара была не из тех, кто сдаётся. Она знала, как добиться своего. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Дрейвена всегда портилось настроение.

— Ну ладно, — протянула она. — Пойдём, Ила. Нам здесь не рады. Может, сходим к надзирательской? Чтобы уточнить кое-что у Циклопа и Борова.

Она развернулась, взяла Илу за руку и сделала шаг.

Этот намëк Дрейвен понял сразу. Она может сдать их надзирателям. Просто так. Из вредности. Или ради выгоды — надзиратели поощряли стукачество. Надо было что-то делать.

— Ладно! — выпалил он. — Мы стащили бутылку браги у них. Хотели распить на троих.

Мара остановилась. Медленно повернулась. Её глаза загорелись азартом.

Ила тоже оживилась. Они переглянулись.

— О-о-о, — протянула Мара. — А можно с вами? Пожа-а-алуйста. Мы тоже хотим попробовать.

— Почему бы и нет, в принципе, — пожал плечами Рейн. — Чем больше, тем веселее.

Сарет подошёл к Дрейвену вплотную. Его голос был тихим и недовольным.

— Пусть катятся куда подальше. Мы рисковали, когда пытались её достать. А они хотят на всё готовое прийти. Охреневшие.

Дрейвен поморщился. Сарет был прав. Он сам это понимал. Они втроём провернули опасное дело — стащили бутылку прямо из-под носа у надзирателей. А теперь являются эти две и хотят просто так получить свою долю. Это было несправедливо.

Но выбора не было.

— Мне самому это не нравится, — тихо ответил он Сарету. — Но если не возьмём их, они сдадут нас Циклопу и Борову. И тогда нам хана. — Он положил руку Сарету на плечо и сжал. — Пусть лучше нам придётся разделить бутылку на пятерых, чем боль на троих.

Он похлопал Сарета по плечу — тяжело, но ободряюще. Сарет ничего не ответил, но его глаза продолжали сверлить спины девочек. Он запомнит это.

Дрейвен повернулся обратно к Маре и Иле. Нацепил на лицо ухмылку.

— Ладно, девчонки. Пойдёмте с нами. Только уговор: никому ни слова. Вообще никому. Поняли?

— Поняли! — хором ответили девочки, и их лица осветились радостью.

Девочки обрадовались. Ила захлопала в ладоши. Мара улыбнулась — на этот раз искренне, без подвоха. И они все вместе, ускоряя шаг, помчались по коридору — туда, где в маленькой каморке среди швабр и вёдер их ждала запретная, опасная, сладкая добыча.

В каморке было тесно и темно. Пахло старой пылью, плесенью и чем-то кислым — не то уксусом, не то гниющим деревом. Единственный источник света, который ребята принесли ссобой, бросал дрожащий свет на стены, заставленные вёдрами и швабрами. Пятеро сидели прямо на каменном полу, на куче старого тряпья, передавая бутылку по кругу.

Дрейвен отхлебнул первым — брага обожгла горло, но он не поморщился. Он вообще редко показывал слабость. Передал бутылку Маре.

— Я слышал, у девочек есть какие-то дополнительные занятия, — произнёс он, вытирая губы рукавом. — Чему вас там обучают?

Мара взяла бутылку, сделала глоток — и тут же сморщилась. Крепкое. Гадкое. Но она не показала, что ей плохо. Просто выдохнула и передала бутылку дальше, Иле.

— Они называются уроки выведывания и манипуляций, — ответила она. — Нам рассказывают про техники сбора информации и способы влияния на людей.

— О, прикольно, — оживился Дрейвен. — А почему у нас таких занятий нет?

Мара усмехнулась.

— Наш наставник говорит, что мы будем выступать больше в роли шпионов и скрытных убийц. Как она говорит, у девушек более невинный вид, и им проще влиять на мужчин. А вы — это просто грубая сила, у которой только одна задача: убить того, кого приказали, без всяких ухищрений. Вам ни к чему такие знания.

Дрейвен фыркнул. Его рыжие волосы, как всегда, торчали во все стороны.

— Ха! Да глупости всё это. Меня бы вы всё равно не раскололи, сколько бы ни старались.

Мара повернулась к нему. Её глаза прищурились.

— Это правда Дрейв. Ты очень умный. Это же ты придумал как достать эту запрещенку?

—Ха! Ясен хрен я. А ты думала кто? — Горделиво ответил Дрейвен.

— Слушай, Дрейв, — продолжила она задумчиво, — а как вы вообще эту бутылку достали? Это же коморка надзирателей. Туда даже старшие ученики боятся соваться.

Дрейвен усмехнулся. Его грудь едва заметно расширилась от гордости.

— Да там делов-то. Циклоп и Боров — они ж ленивые. Дверь запирают на простой засов, не на замок, когда отходят не надолго.

— Подожди, — Мара нахмурилась. — Как это — на засов? Там же вроде замок висит.

— Висит. Но они его не запирают. Ленятся, поэтому просто набрасывают его сверху для вида. Думают что никто не полезет проверять. — Дрейвен хохотнул. — А я вот проверил.

Мара присвистнула.

— Ничего себе. А ты не боишься, что они узнают? Ну, пропажу заметят?

— Не заметят. У них там этих бутылок — целый ящик. Я взял из заднего ряда. Они туда вообще не заглядывают.

Мара покачала головой, изображая восхищение.

— Ты просто безумный. А если бы попался?

— Не попался бы. Я высчитал на сколько они отходят, плюс ребята стояли на шухере. Дело было плëвое.

Мара откинулась назад и медленно кивнула. Она ничего больше не спрашивала. Зачем? Она уже знала всё: что замок не запирается, что ребята воспользовались временным окном когда надзирателей не было в коморке. Этого хватит, чтобы в следующий раз пойти туда самой. Или послать кого-то. Или — если понадобится — сдать Дрейвена и остальных надзирателям, с подробностями, от которых те взбесятся.

Ила тем временем сидела рядом с Рейном. Она отхлебнула из бутылки — осторожно, маленькими глотками, — и передала её ему. Рейн взял бутылку, приподнял самодельную маску и тоже отхлебнул. Брага была отвратительной. Горькая, мутная, пахнущая дрожжами. Он так и не понял, в чём смысл пить эту странную невкусную жидкость. Но остальным, кажется, нравилось. Или они просто притворялись.

Ила сидела, обхватив колени руками. Она долго не решалась заговорить. Потом всё-таки набралась смелости.

— Рейн... — начала она тихо, почти шёпотом. — Прости за вопрос, но... что случилось с твоим лицом?

Она тут же смутилась. Её щёки покраснели.

— Если тебе неудобно, можешь не говорить, я пойму. Просто... мне интересно. Извини, это глупый вопрос...

Рейн усмехнулся. Его лицо — то, что от него осталось, — перетекло в новую форму. Он передал бутылку Сарету и откинулся на тряпки.

— Да могу рассказать, почему бы и нет.

Он задумался на мгновение, потирая подбородок, словно вспоминая что-то важное.

— Однажды ко мне ночью пришёл злой демон. У-у-у, — он потряс пальцами, изображая что-то ужасное.

Ила подалась вперёд. Её глаза расширились. Она слушала внимательно, затаив дыхание.

— Так вот, — продолжил Рейн, понизив голос до драматического шёпота, — этот демон достал свой острый, проклятый коготь, подошёл ко мне... — он сделал паузу, — и... ХЩЩЩ!!!

Он резко махнул пальцем перед своим лицом, изображая удар когтем. Ила вздрогнула.

— И срезал моё прекрасное лицо с моего черепа, — закончил Рейн с глубокой печалью в голосе. — Вот так, Ила. Поэтому я сделал себе эту маску. Теперь она моë новое лицо.

Ила смотрела на него в ужасе. Она верила. Она правда верила в этот бред, который Рейн нёс с невозмутимым лицом. Её глаза наполнились сочувствием и стыдом — ей казалось, что она заставила его рассказать о чём-то очень болезненном, о чём-то, о чём он не хотел говорить. А она своими глупыми вопросами вынудила его.

— Прости... — прошептала она. — Я не хотела...

Рейн пожал плечами. Ему было плевать. Он просто веселился, как обычно. Ила этого не понимала — и оттого чувствовала себя ещё хуже.

Сарет сидел чуть поодаль. Бутылка дошла до него. Он отхлебнул — жадно, много, — но даже не поморщился. Алкоголь не расслаблял его. Не веселил. Он просто заставлял кровь быстрее бежать по венам.

Он смотрел. То на Мару — на то, как она двигается, как говорит, как смотрит на Дрейвена. То на Илу — на её тонкую шею, на то, как пульсирует жилка, когда она смеётся или пугается. Его глаза блестели в полумраке — расширенные, почти чёрные.

Одна его рука была спрятана за спину. Он нервно дёргал ею, что-то нащупывая. Пальцы сжимались и разжимались.

Что-то внутри него не давало ему покоя. Может, вся эта ситуация — тесная каморка, смех, глупые разговоры ни о чём. Может, то, как Мара смотрела на Дрейвена, а Ила — на Рейна. Может, алкоголь, который не притуплял, а только обострял то, что он так долго пытался держать внутри. А может — что-то ещё. Что-то, чего он и сам не мог объяснить. Что-то, что требовало выхода.

Его пальцы сомкнулись на чём-то холодном. Он не вытащил это из-за спины. Пока нет.

Мара встала на ноги, покачнувшись — брага всё-таки дала о себе знать, — и отряхнула одежду.

— Оставьте мне пару глотков, сейчас вернусь, — бросила она через плечо и вышла из каморки.

Сарет проводил её взглядом. Его пальцы, лежавшие на колене, дрогнули. Он выждал несколько секунд — ровно столько, чтобы её шаги стихли за поворотом, — и поднялся. Никто не обратил внимания. Сарет вышел в коридор бесшумно, как тень.

Мара шла впереди. Её силуэт покачивался в свете редких масляных ламп — она ступала не спеша, уверенная, что никто за ней не идёт. Сарет следовал в десяти шагах позади. Его глаза вцепились в её спину холодной, мёртвой хваткой.

Мир вокруг него растворялся. Не было стен. Не было каменного пола под ногами. Не было ламп. Только он и Мара, что шла впереди, — её затылок, её тёмные волосы, её плечи, что двигались в такт шагам. Что-то внутри него кипело, поднималось из самой глубины, не давало покоя. Он не мог это остановить. Он и не хотел.

Мара свернула в уборную — тесную каморку с дырой в полу. Сарет вошёл следом. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом.

Мара услышала шаги. Обернулась. Она увидела Сарета. Он стоял в дверном проёме, загораживая выход. Одна рука была спрятана за спиной. Его глаза — расширенные, почти чёрные — смотрели на неё не мигая. Мара напряглась.

— Сарет? — её голос прозвучал ровно, но она инстинктивно попятилась. — Ты чего-то хотел?

Он не ответил. Просто смотрел.

Мара бросила быстрый взгляд на дверь за его спиной. Выход был рядом, но Сарет преграждал путь. Она понимала: нужно уйти отсюда. Срочно. В людное место. Обратно в коморку, к ребятам. Или хотя бы в коридор, где кто-нибудь может пройти.

— Я, кажется, забыла кое-что, — произнесла она, стараясь говорить спокойно. — Надо вернуться.

Она осторожно пошла к выходу, обходя Сарета по дуге. Он не двигался.

— Говоришь, что вас учат каким-то особенным техникам манипуляций? — произнёс он. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Может, покажешь мне какую-нибудь?

Мара замедлила шаг. Выход был почти рядом. Ещё два шага. Она мило улыбнулась — та самая улыбка, которой она обезоруживала остальных.

— Да конечно. Пошли обратно к ребятам, и там я покажу техники всем. И не одну.

Она снова направилась к выходу и уже протянула руку к дверной ручке, как вдруг позади раздался голос Сарета — грубый, низкий, полный холодной ярости.

— Ну, раз не хочешь мне ничего показывать... давай я покажу тебе, чему учат нас.

Первый удар пришёлся в шею. Лезвие вошло глубоко, но неумело. Кровь хлынула толчками, заливая грудь Мары, её одежду, пол. Она захрипела, схватилась за горло, но крик всё же вырвался — пронзительный, отчаянный.

— А-А-А-А-А!!!

Второй удар — в грудь. Лезвие скрежетнуло по ребру, соскользнуло и вошло в мягкую плоть между костей. Мара закричала снова — теперь тише, сдавленно, булькающе. Кровь пошла горлом, залила подбородок, потекла по шее.

Сарет наносил удары. Раз за разом. Его рука двигалась сама — он не думал, не целился, просто бил. Плечо. Бок. Живот. Снова грудь. Нож входил и выходил с влажным, чавкающим звуком. Кровь была повсюду: на стенах, на полу, на его одежде, на его лице. Горячая. Липкая. Живая.

Мара уже не кричала. Она лежала на спине, раскинув руки, и её пальцы слабо подрагивали. Глаза были открыты — расширенные, остекленевшие, устремлённые в потолок. Из множества ран всё ещё текла кровь, собираясь в лужу под телом. Её коса пропиталась алым и прилипла к щеке. На губах пузырилась кровавая пена.

Сарет стоял над ней. Тяжело дышал. Его глаза были широко распахнуты, зрачки расширены до предела. Нож в руке дрожал. Он смотрел на дело своих рук, и на его лице не было ни ужаса, ни раскаяния. Только странное, почти благоговейное спокойствие.

Дверь распахнулась. В проёме стояли Дрейвен, Рейн и Ила, полупьяные, ещё не понимающие, что случилось. Они услышали крик и бежали на звук.

То, что они увидели, повергло в шок даже детей, уже видевших смерть других людей. Мара лежала на полу, распластанная, как сломанная кукла. Её лицо было залито кровью. Одежда превратилась в кровавое месиво. Вокруг неё растеклась тёмная лужа, в которой отражался дрожащий свет. И над всем этим возвышался Сарет — с ножом в руке, забрызганный кровью с головы до ног.

— Что ты, нахрен, сделал?! — выдохнул Дрейвен.

Сарет вздрогнул. Он очнулся, словно от глубокого сна. Только сейчас он заметил, что в дверях стоят люди. Его взгляд заметался по сторонам — он пытался придумать, что сказать в своё оправдание. Но слов не было.

Ила попятилась назад. Её спина упёрлась в холодную стену. По щекам потекли слёзы, и она зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Мара была её подругой. Единственной, кто с ней разговаривал, кто её защищал, кто был рядом. Теперь она лежала на полу — мёртвая, изрезанная, как тренировочный манекен.

Рейн стоял, прислонившись к дверному косяку. Его лицо под маской не выражало ни ужаса, ни гнева. Только оценивающий интерес.

— Ну вот, — произнёс он задумчиво, — вроде так хорошо сидели, и на тебе — жмур. Или ещё нет?

Дрейвен ринулся к телу Мары. Он упал на колени прямо в лужу крови, оторвал зубами лоскут от своей рубахи и попытался прижать его к шее — туда, где зияла самая глубокая рана. Но раны были повсюду. Кровь шла отовсюду — из горла, из груди, из живота. Его пальцы скользили, не могли зажать, не могли остановить. Он пытался вспомнить хоть что-то про первую помощь. Но он никогда не слушал, когда про это рассказывали. Зачем уметь оказывать первую помощь тому, кто должен убивать?

— Давай, давай... — бормотал он, прижимая тряпку. — Не умирай.

Но Мара уже не дышала. Её глаза смотрели в потолок, и в них не было ничего.

Рейн, единственный, кого не сильно впечатлило увиденное, перевёл взгляд на Сарета.

— Ну так что, Сарет? Мы дождёмся каких-то объяснений сегодня?

Сарет стоял, прижимая окровавленный нож к бедру. Его лицо дёрнулось. Он пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, как крысы.

— Да она меня сама спровоцировала, — выпалил он. — Своим высокомерием. Она ненавидела всех нас. Она бы сдала нас надзирателям, если бы я не остановил её.

Слова звучали жалко, даже для него самого. Сарет и сам не знал, как объяснить, что произошло. Он не планировал. Он просто почувствовал — и сделал. Но что-то сказать всё же нужно было.

Дрейвен поднял голову. Его руки, по локоть в крови, сжались в кулаки.

— Идиот! Сука! Что ты несёшь, грёбаный псих?! Блять!

Он снова склонился над Марой. Прижал вторую тряпку к ране на груди. Но кровь уже почти не текла. Нечему было течь. Всё вытекло.

Все старания Дрейвена не давали результата. Мара была мертва. Это стало очевидно всем.

Он поднялся. Медленно. Тяжело. Его руки — красные, липкие — дрожали. Он посмотрел на Сарета. В его глазах горела та самая ярость, что делала его страшнее любого. Ярость берсерка. Ярость зверя.

— Ты... — прохрипел он. — Ты убил её.

Дрейвен стоял над телом Мары. Кровь, ещё тёплая, пропитала его штаны на коленях. В ушах звенело. Перед глазами — её остекленевший взгляд. А напротив, у стены, тяжело дыша, стоял Сарет. Всё ещё сжимая нож. Всё ещё забрызганный её кровью.

И Дрейвен сорвался.

Он бросился на Сарета без предупреждения. Просто врезался всем телом, сбил с ног, и они покатились по полу, залитому кровью. Кулаки месили мокрый камень, скользили, промахивались. Дрейвен бил — раз, другой, третий, — целясь в лицо, в грудь, куда попало. Сарет рычал, вырывался и бил в ответ. Они катались по луже крови, смешивая её с пылью, и глухие удары отдавались от каменных стен.

Рейн стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. Ила прижалась к стене, закрыв лицо руками. Рейн скрестил руки на груди и наблюдал, как двое его товарищей мутузят друг друга. Его лицо под маской выражало лёгкую скуку.

Прошло полминуты. Драка не прекращалась. Рейн вздохнул.

— Ладно, — произнёс он.

Он шагнул вперёд, схватил Дрейвена за шиворот и одним резким движением швырнул его в сторону. Дрейвен пролетел метра два и врезался спиной в стену. Сарет, воспользовавшись моментом, вскочил на ноги и бросился на Дрейвена — но тут же получил удар в грудь от Рейна. Рейн даже не замахивался, но Сарет отлетел в противоположную стену. Удар вышиб из него воздух, и он сполз на пол, хватая ртом воздух.

— Парни, — произнёс Рейн буднично, — ваша драка скучная, если честно. Давайте лучше думать над тем, что делать с трупом, а не пытаться создать ещё один.

Ила, воспользовавшись тем, что все отвлеклись, выскользнула из туалета. Никто не заметил, как она исчезла. Все смотрели на Рейна.

Дрейвен, тяжело дыша, поднялся на ноги. Его ярость постепенно угасала, уступая место разуму. Он огляделся.

— Где Ила?

Он обернулся. Её не было. Дрейвен выглянул в коридор и увидел удаляющуюся фигуру — она бежала прочь, в слезах, спотыкаясь.

Разум Дрейвена, ещё мгновение назад затуманенный яростью, стал стремительно проясняться. Ила бежит к надзирателям. Она расскажет всё. А за убийство в Логове будет жестокая кара. Причём накажут всех — не только Сарета. Всех, кто был там. Всех, кто пил запрещёнку. Всех, кто не остановил.

Нужно её остановить.

— Вы двое! — бросил он через плечо. — Заверните тело в тряпки. Я остановлю Илу.

И он выбежал. В крови, с безумными глазами, тяжело дыша. Он нёсся по коридору, и шаги гулко отдавались от каменных сводов.

— Ила! Стой!

Она была уже в конце коридора. Дрейвен догнал её, схватил за плечо. Ила вырвалась, отшатнулась.

— Не трогай меня!

— Да послушай ты, дура! — Дрейвен тяжело дышал. — Ты понимаешь, что если ты расскажешь надзирателям — накажут нас всех? Мы вместе украли запрещёнку. Мы её вместе распивали. Ты думаешь, они там будут разбираться, кто конкретно нанёс смертельные ранения? Да они нас всех расхреначат! За то, что нарушили порядок в Логове. За то, что не остановили Сарета.

Ила смотрела на него. Её глаза были красными от слёз. Она была растеряна, разбита, она не хотела никого слушать. Но Дрейвен понимал: накажут их или нет — зависит только от неё.

— Ила, — он понизил голос, — давай договоримся. Все последствия сделанные этим дебилом мы берём на себя. Мы сами всё решим. От тебя только требуется молчать. Не говорить никому о том, что произошло. Мне самому жаль Мару. Но её уже не вернуть. Это не изменить.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— А вот на то, отхреначат ли нас всех надзиратели или нет, — на это ещё можно повлиять. Пожалуйста. Просто не говори никому.

Ила вырвала свою руку. Ничего не сказала. Просто пошла прочь — в темноту коридора, опустив голову.

Дрейвен остался один. Он смотрел ей вслед и не понимал, смог ли он её убедить. Или сейчас, в эту самую минуту, она уже стучит в дверь надзирательской? Он не знал. И это незнание было хуже всего.

Нужно было возвращаться.

Он зашёл обратно в туалет. Тело Мары уже было завёрнуто в тряпки — старые, пыльные, которыми здесь вытирали пол. Сарет и Рейн стояли над ним.

Сарет поднял голову.

— Ну что? Ты убедил её не рассказывать?

Дрейвен злобно посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым.

— Если бы ты, сука, не убил её, вообще бы не пришлось никого уговаривать.

Сарет отвёл глаза. Он всё ещё сжимал нож — отмытый, но всё ещё липкий.

— Я сам не понял, как это получилось, — пробормотал он. — Думаю, сейчас главное — избавиться от тела, пока нас не спалили.

Рейн переступил с ноги на ногу.

— И куда его денем?

Сарет задумался. Потом поднял глаза.

— Может, в телегу для мусора. Она отбудет из Логова утром. В мусоре всё равно никто копаться не будет. Его просто выгрузят вместе с телом за пределами замка.

Дрейвен задумался. Идея была отвратительной. Но другого варианта он всё равно не мог придумать. Спрятать тело в замке было нельзя — оно начнёт разлагаться и вонять. Единственный выход — вывезти его на каком-то транспорте за пределы замка и надеяться, что работники не заметят, что вместе с мусором выкинули и тело.

— Ладно, — выдохнул он. — Идите оба вперёд, смотрите обстановку и открывайте двери.

Он наклонился, подхватил тело — тяжёлое, обмякшее, всё ещё тёплое, — и взвалил на плечо. Тряпки, в которые они завернули Мару, уже пропитались кровью насквозь.

Все трое пошли прочь из казармы. Сарет двигался первым, выглядывая из-за углов. Рейн шёл сзади, прислушиваясь. Дрейвен тащил тело, стараясь не качаться. Коридоры были пусты. В разгрузочный день надзиратели не слишком усердствовали с обходами.

Они вышли на улицу. Ночь встретила их холодным ветром и запахом гари. Телега для мусора стояла у стены — старая, деревянная, доверху набитая отходами. Дрейвен быстро, насколько мог, запихнул тело поглубже, под кухонные очистки, обрывки тряпок, золу. Толкал, засовывал, стараясь, чтобы ни край одежды, ни рука, ни нога не высовывались наружу.

Когда всё было кончено, они стремительно вернулись в казарму — молча, стараясь не смотреть друг на друга. Вроде их не заметили.

Они стояли в тёмном углу коридора. Трое.

— Всё, — выдохнул Дрейвен. — Молчим. Ни слова никому вообще. Если спросят, куда она пропала, — не знаем. Мы весь вечер были втроём, занимались медитацией. Поняли?

Сарет кивнул. Рейн кивнул. Они все понимали тяжесть наказания, которое может последовать за убийство. За нарушение порядка. За сокрытие тела.

Навстречу троице по коридору шли Каэль и Торн. Они возвращались с вечерней медитации — уставшие, молчаливые. Каэль что-то негромко говорил Торну, а тот кивал в ответ. Обычный вечер. Обычный разговор.

Из-за угла выбежала Элис. Её лицо было перекошено от страха, дыхание сбито, тёмная коса растрепалась и хлестала по плечам. Она заметила парней и бросилась к ним.

— Парни! Помогите, пожалуйста! Скорее!

Дрейвен и Сарет, шедшие впереди, переглянулись. Одна и та же мысль пронзила обоих одновременно: она нашла тело. Или следы. Или уже знает. Надо валить. Сейчас же. Они ускорили шаг, делая вид, что не услышали Элис, и поспешили прочь по коридору, растворившись в темноте.

Рейн же остался. Он стоял и смотрел на Элис так как смотрит на всё, — лёгкое любопытство, смешанное с праздностью.

— Что случилось? — спросил Торн. Его голос был ровным, но в нём слышалась готовность действовать.

Элис схватила его за руку. Её пальцы дрожали — или она очень хорошо это изображала.

— Ребята, срочно нужна помощь! Старшие из соседней казармы зажали Киру и хотят над ней надругаться. Пойдёмте, поможете! Скорее! Мне одной их не остановить!

Каэль нахмурился. Что-то в её словах не складывалось. Прийти в чужую казарму, чтобы изнасиловать девочку, зная, что за это последует неминуемое и жестокое наказание? В Логове за такое карали строго. Без вариантов. Ни один ученик в здравом уме на такое бы не пошёл. Но Элис была настойчива. Она тянула их за собой, и её голос срывался от мнимого отчаяния. Каэль, Рейн и Торн пошли за ней.

Они вбежали в один из тренировочных залов — тот самый, где обычно проводили спарринги. Картина, открывшаяся им, была именно такой, как описывала Элис: старший парень из соседней казармы придавил Киру к полу. Его ладонь была зажата у неё на плече, он что-то говорил ей — тихо, но зло. Двое других стояли рядом и смотрели. Кира вырывалась, но без крика — скорее испуганно, чем отчаянно.

Каэль попытался быстро оценить обстановку. Парень не срывал с неё одежду. Не бил. Он просто держал её и что-то говорил. Двое других не смеялись, не подбадривали — они стояли с напряжёнными лицами. Что-то тут было не так.

Но Торн, в отличие от него, не стал разбираться. Он увидел ученицу, своего соклановца, прижатую к полу, — и этого было достаточно. Он сорвался с места и налетел на старшего парня, сбив его с Киры одним мощным ударом в плечо. Они покатились по полу, сцепившись в драке.

Каэль не бросился следом. Он подошёл к двум другим парням, что пришли вместе со старшим. Его голос был спокоен, но в нём звенел холод.

— Что происходит, парни?

Один из них — коренастый, с коротким ёжиком волос — ответил, не скрывая злобы.

— Не ваше дело, салаги.

Другой — повыше, с длинными руками — процедил.

— Девчонка — воровка. Она сама виновата.

Элис тут же выступила вперёд. Её голос дрожал.

— Не слушайте их! Они сказали, что изнасилуют её! Я сама слышала!

Длиннорукий аж поперхнулся.

— Да чё ты несёшь, дура?! Мы пришли забрать своё! Больше ничего!

Со всех сторон разносились крики, вопли и обвинения. Кира поднялась с пола и теперь стояла, прижавшись к стене, и её лицо было белее мела. Торн и старший парень катались по полу, нанося друг другу глухие удары. Коренастый что-то орал Элис. Длиннорукий пытался протиснуться к Кире. Элис кричала, что они врут.

Каэль понимал: ситуация крайне сложная. Драка уже идёт. Слова не работают. Нужно остановить это, пока не случилось непоправимое.

— Давайте остановим драку, сядем и поговорим, — произнёс он, стараясь перекрыть шум.

Но один из парней — коренастый — выставил руку, преграждая ему путь.

— Нет. Ваш парень сам налетел. Пусть теперь получает.

Каэль посмотрел на старшего парня и принял решение. Он повернулся к Рейну, который всё это время стоял позади, наблюдая за происходящим с отстранённым интересом.

— Рейн, сбегай за Боровом и Циклопом. А то ребята, видимо, по-хорошему не хотят.

Один из парней — длиннорукий — побледнел. Он понимал: если надзиратели узнают — им всем конец. Не важно, кто прав, кто виноват. Драка без разрешения запрещена.

Рейн пожал плечами и развернулся к выходу. Но длиннорукий метнулся к нему и схватил за плечо.

— Нет! Ты никуда не пойдёшь!

Рейн посмотрел на его руку. Затем, без видимого усилия, перехватил его запястье, рванул на себя и швырнул об пол. Длиннорукий рухнул на пол с глухим стуком.

Каэль, понимая, что конфликт уже неизбежен, налетел на последнего — коренастого — и завязалась потасовка. Все дрались со всеми. Кулаки, локти, захваты. Крики, ругань, звуки ударов. Полная неразбериха.

Как вдруг дверь распахнулась. В зал влетели двое надзирателей — Циклоп и Боров. Циклоп, высокий и жилистый, со своим единственным глазом, горящим яростью. Боров, упитанный, с руками, сплошь забитыми татуировками, что змеились по коже до самых плеч. Он поднял свои ручищи, и между пальцами заискрились молнии — синие, потрескивающие, пахнущие озоном.

— ПРЕКРАТИТЬ НАХРЕН!!!

Он испустил разряд. Молнии сорвались с его пальцев и поразили всех учеников сразу. Тела задёргались, заискрили, и яркие молнии раскидали дерущихся в разные стороны. Каэля впечатало спиной в стену. Рейна отбросило к двери. Торна и старшего парня разметало в противоположные углы. Кира и Элис, стоявшие в стороне, тоже попали под разряд — их тряхнуло и отшвырнуло друг от друга.

Циклоп прошёл в центр зала. Его единственный глаз горел бешенством. Он оглядел помещение — разбросанные тела, кровь на полу, тяжело дышащих учеников.

— Вы чё, паскуды, охренели?! Вам кто разрешал тут драться?! А, суки?! Чё молчите?!

Он подошёл к Торну, которого отбросило от старшего ученика, и поднял его за шею одной рукой. Пальцы сомкнулись на горле, как стальные клещи. Циклоп сам владел магией тела — его сила была чудовищна. Он поднял Торна над полом.

— Чё молчишь, тварь? Кто разрешил драться?

Торн захрипел. Его лицо покраснело, но голос остался ровным.

— Никто. Мы пытались остановить их.

Он указал на старшего парня, с которым дрался.

— Они хотели изнасиловать ученицу.

Кира и Элис в это время стояли в стороне. Кира прижимала руки к груди и дрожала. Элис обнимала её за плечи, и её лицо выражало испуг и сочувствие — идеальная картина невинной свидетельницы.

Боров тем временем подошёл к старшему парню, что лежал на полу. Тот не двигался. Боров наклонился, перевернул его на спину. Проверил пульс. Выпрямился.

— Слышь, — произнёс он, и его голос был мрачен. — А этот, походу, мёртв.

Тишина ударила по залу, как кулак. Торн, всё ещё висевший в хватке Циклопа, замер. Он не мог поверить. Как? Он дрался с ним. Бил. Но он не пытался его убить. Он даже не заметил, в какой момент парень перестал отвечать. В пылу битвы это было невозможно заметить.

Циклоп разжал пальцы, и Торн рухнул на пол, хватая ртом воздух. Надзиратель посмотрел на тело, потом на Торна, потом на всех остальных.

— Давай этого к лекарю, — бросил он Борову, кивая на тело старшего парня. — А всех остальных — к наставникам. Пусть решают, что с ними делать.

Боров кивнул. Его молнии всё ещё потрескивали на кончиках пальцев. Он обвёл взглядом зал — запомнил каждое лицо.

Всех, кто тогда был в зале, отправили к наставникам. Те собирались в главном зале — мрачные, молчаливые. Им предстояло решить, кого и как наказать за преступление.

Старший ученик погиб. И наказания за его убийство уже не получится избежать.

Каэль шёл в колонне, потирая ушибленное плечо. Его лицо было спокойным, но внутри крутились мысли. Он прокручивал события вечера — крик Элис, слова парней, драку. Что-то не складывалось.

Торн шёл молча. Его шея болела после хватки Циклопа. Он смотрел прямо перед собой. Он убил своего соклановца, хоть и не желал этого.

Рейн шёл позади всех. Его лицо под маской перетекало, менялось. Он думал о том, что вечер получился богатым на события. Сначала Мара. Теперь этот старший парень. Два трупа за одну ночь. Интересная статистика.

А Дрейвен и Сарет в это время уже лежали на своих нарах в казарме, притворяясь спящими. Они не знали, что произошло в тренировочном зале. Они думали только об одном — найдут ли тело Мары до того, как телега уедет. И что скажет Ила завтра утром.

Эта ночь ещё не закончилась. И каждый из них чувствовал: утро принесёт расплату.

Утро наступило не так, как обычно.

Ни гонга. Ни топота надзирателей в коридоре. Ни привычного крика "Подъём!". Первое, что почувствовали Дрейвен и Сарет, не успев открыть глаза, — это свободное падение на каменный пол. Их сдёрнули с нар, даже не дав проснуться, и швырнули вниз. Тела ударились о холодный камень, и на мгновение в глазах потемнело.

— ПОДЪЁМ, БЛЯТЬ!!!

Громкий, неприятный голос пророкотал над ними, разносясь эхом под сводами казармы. Циклоп и Боров стояли над ними, возвышаясь, как две башни. Единственный глаз Циклопа горел холодной яростью. Боров поигрывал пальцами, и между ними пробегали крошечные искры молний.

Дрейвен и Сарет оклемались от падения, но уже через секунду поняли: надзиратели здесь не просто так. Похоже что они узнали про тело Мары.

Циклоп наклонился ниже, и его лицо исказилось в жёсткой, презрительной усмешке.

— Чё, уроды, думали, мокруха вам с рук сойдёт? Спрятали тело в мусоре? Хана вам, козлы.

Дрейвен открыл рот, чтобы возразить, но Боров уже рванул его за шкирку вверх. Сарета подняли следом. Их повели. Через коридоры. Через двор, залитый серым утренним светом. В главный зал, где уже были наставники.

Их ждали.

Наставники, разбиравшиеся уже со вторым трупом за сутки, знали всё. Будто в подробностях. Им даже не пришлось выслушивать оправдания Дрейвена и Сарета — хотя те пытались. Дрейвен, как только понял что про их преступление всë известно, сразу начал кричать:

— Я вообще никого не убивал! Это несчастный случай! Я пытался её спасти! Я не...

Циклоп ударил его по голове рукой, как кувалдой. Дрейвен пошатнулся и замолчал, в ушах зазвенело. За слишком громкую и дерзкую речь здесь били не раздумывая.

Сарет же не мог ничего придумать. Да и что говорить? Наставники знали всё в подробностях. Отмазываться было невозможно. Он стоял, опустив голову, и лишь повторял.

— Я сам не понял, как это произошло...

Но это никак не избавляло его. Не оправдывало. Слова падали в тишину, как камни в пустой колодец.

Как они узнали? Их сдала Ила? Или кто-то из других учеников видел, как они несли тело? А может, работники нашли труп в мусоре, и расследование вышло на них? Уже было не важно. Сейчас решался вопрос не о том, виноваты они или нет, а о том, какое наказание они понесут.

Гримм поднялся со своего места. Его седые волосы были зачёсаны назад, шрам через всё лицо казался глубже обычного. Он обвёл взглядом собравшихся — наставников, надзирателей, провинившихся учеников, — и заговорил.

— Итак. Что мы имеем.

Его голос был сух и спокоен — и от этого ещё страшнее.

— Два дебила, которые украли запрещёнку и распивали её. После чего совершили убийство ученика и пытались скрыть следы своего преступления.

Он покосился на другую группу, сидевшую в стороне.

— Пятеро же других устроили драку, в которой также погиб один ученик.

Дрейвен проследил за его взглядом. В углу зала, на каменной скамье, уже сидели Торн, Рейн и Каэль. Их руки были скованы цепями. Рядом с ними — двое старших учеников, с которыми они дрались. Все молчали. Все ждали.

Гримм продолжил, и в его голосе появилась мрачная усмешка.

— А один баран вообще умудрился поучаствовать сразу в двух преступлениях.

Он посмотрел на Рейна. Рейн, услышав это, слегка поклонился, словно принимая комплимент.

Гримм отвёл глаза.

— В Логове наказание за преступление неотвратимо. И должно быть показательным — чтобы отбить охоту у остальных совершать подобное.

Он развернулся к надзирателям.

— Вывести всех учеников в общий двор.

Провинившихся сковали цепями. Дрейвена и Сарета — за убийство и сокрытие. Каэля, Торна и Рейна — за драку со смертельным исходом. Двоих старших парней — за то же. Цепи были холодными, тяжёлыми, они впивались в запястья и лязгали при каждом шаге. Преступников повели через коридоры, через внутренние ворота, в общий двор Логова.

Там уже собирались остальные ученики. Их выстроили полукругом — маги и немаги, девочки и мальчики, младшие и старшие. Всех учеников Логова.

Виновных поставили в центре. Семь человек в цепях. Двое старших заметно нервничали — они уже видели, что бывает за нарушение правил Логова, и это зрелище им не нравилось. Их пальцы дрожали, один из них беззвучно шевелил губами — то ли молился, то ли проклинал всё на свете.

Каэль нервничал тоже. Но он очень хорошо скрывал это. Его лицо было спокойным, дыхание ровным, и только желваки на скулах едва заметно играли. Он смотрел прямо перед собой и ни о чём не спрашивал. Уже поздно.

Сарет стоял спокойно. На его тёмном лице не отражалось ни страха, ни раскаяния. Он ждал наказания, которого уже не мог избежать, но не сожалел о содеянном. Он сожалел лишь о том, что труп нашли. В следующий раз нужно действовать по-другому. Или — и эта мысль грела его сильнее всего — нужно быть настолько сильным, чтобы его вообще никто не смог судить.

Торн, напротив, сожалел о содеянном искренне. Он всегда старался соблюдать правила Логова. Он родился здесь. Он знал: порядок — это то, на чём держится клан. И он же сам этот порядок нарушил. Пытался остановить тех, кто нарушал его. Ирония. Он стоял спокойно, с прямой спиной, и считал своё наказание абсолютно оправданным. Заслуженным. Он убил — он ответит.

Рейн же слегка пританцовывал на месте и насвистывал какую-то мелодию. Цепи позвякивали в такт его движениям. Он всю ночь просидел на допросах и разбирательствах, и ему было скучно. Он не до конца понимал, что происходит. Или понимал, но не воспринимал происходящее как что-то плохое. Невозможно было понять, о чём он думает. Возможно, он и сам не знал.

Дрейвен же пытался разорвать цепи, что сковывали его. Он рвался, дёргал руками, и металл впивался в запястья.

— Я никого не убивал, мужики! — кричал он, обращаясь то к надзирателям. — За что меня карают?! За сраную брагу?!

Боров шагнул к нему. Его лицо было мрачно.

— А ну заткнись!

Он поднял руку, и с его пальцев сорвался мощный разряд молний. Дрейвена пронзило током, он рухнул в грязь, дёргаясь в судорогах. Мышцы сводило, зубы выбивали дробь.

— Сука!!! — выдохнул он, когда разряд прекратился.

Боров добавил ещё. Без предупреждения. Новый разряд ударил в тело, и Дрейвен закричал.

— А-А-А-А!!!

Их наказание ещё не началось, но Дрейвену уже было несладко. Он лежал в грязи, тяжело дыша, и от его мокрой одежды поднимался пар. Цепи всё ещё звенели.

Гримм стоял на возвышении и смотрел. Он ждал, пока все соберутся. Пока каждый ученик Логова займёт своё место. Наказание должно быть показательным. И оно будет.

Ученики выстроились вокруг, осуждëнных.

Гримм стоял на возвышении. Его лицо, изрезанное шрамом, было суровым и неподвижным. Он поднял руку, призывая к тишине, хотя и так никто не смел издать ни звука.

— Эти ученики нарушили правила Логова! — его голос разнёсся над двором. — И сейчас они понесут своё заслуженное наказание!

Он опустил руку.

— Начинайте!

Ребята напряглись. Дрейвен сжал зубы, ожидая, что Циклоп или Боров сейчас шагнут вперёд и начнут избивать их.

Но надзиратели не двинулись с места. Циклоп скрестил руки на груди. Боров поигрывал молниями на пальцах, но не атаковал. Они ждали. Ждали чего-то или кого-то.

Кожа и мышцы детей, занимающихся магией тела, были порядком укреплены. Чтобы их наказать, пришлось бы прикладывать большие усилия — простое избиение они выдержали бы без особого труда. Но если перестараться, можно было искалечить их, сделав инвалидами. Этого не хотели. Дети и без того умирали и калечились в большом количестве, а людей клану всегда не хватало. Поэтому в Логове использовались особые методы наказания.

Из помещения позади осуждённых вышла фигура.

Тёмное одеяние, как у всех Палачей, но исписанное странными символами — они вились по ткани. Фигура была худощавой — казалось, что это женщина или просто очень худой мужчина. Понять было невозможно: лицо скрывала ритуальная маска из настоящих костей. Пожелтевших, старых, с трещинами, заполненными чем-то тёмным.

На плече у человека сидела большая крыса. Она не пыталась сбежать. Она сидела спокойно, умывая мордочку лапками, словно доверяла человеку полностью. В руках он нёс что-то большое — деревянный ящик с металлическими уголками.

Человек в костяной маске прошёл в центр круга и поставил ящик на грубый деревянный стол, который вынесли специально для него. Затем он обернулся и коротко осмотрел осуждённых. Его взгляд скользнул по лицам — не оценивающе, а скорее равнодушно, как смотрят на инструменты перед работой.

От него веяло странным запахом — сухим, пряным, как старые травы и пыль. И его окружала странная аура, вызывающая дискомфорт и чувство опасности. Хотя внешне он не внушал угрозы — худой, невысокий, в мешковатом одеянии, — что-то внутри каждого из семерых сжалось при его приближении.

Человек открыл ящик и достал оттуда семь маленьких фигурок. Грубые куклы, сшитые из тёмной ткани, с непропорциональными конечностями и пустыми лицами без черт. Они были размером с ладонь, не больше. Он разложил их на столе в ряд, одну за другой.

Затем он подошёл к каждому из учеников по очереди. Его движения были медленными. Он останавливался перед каждым, заглядывал в глаза — и резким движением вырывал по волосу из головы. Один волос от каждого.

Каждый волос человек в маске поместил в отдельную куклу. Зашил внутрь, грубо, кривыми стежками. Затем отошёл обратно к столу и достал из ящика нож — с коротким, чёрным как смоль лезвием, которое не отражало света.

Он выставил руку вперёд. Крыса на его плече встрепенулась, пробежала по руке и уселась на ладонь — спокойно, словно дрессированная. Человек в костяной маске посмотрел на неё. Погладил. Крыса прильнула к его пальцам, закрыла глаза.

А затем он резко ударил её ножом.

Лезвие пронзило тушку насквозь, выйдя с другой стороны. Крыса пискнула — коротко, пронзительно, — и затихла. Тёмные потоки, едва видимые глазу, окутали руки человека. Они струились, как дым, как чернила в воде, обвивая пальцы, запястья, лезвие ножа. Кровь крысы потекла по рукоятке ножа и его рукам. Он окропил этой кровью все куклы, что лежали перед ним, — каждую, по очереди, методично. И начал что-то бормотать себе под нос. Непонятные слова на каком-то неизвестном языке. Гортанные, низкие, они звучали не как речь — как заклинание.

Ребята напряглись. Дрейвен сжал зубы. Каэль затаил дыхание. Сарет смотрел, не отрываясь, и в его глазах был не страх — интерес.

Но, на удивление, они ничего не чувствовали. Абсолютно ничего. Человек в маске закончил свой кровавый ритуал, и воздух вокруг него перестал дрожать. Ребята переглянулись. Может, что-то пошло не так? Может, они отделаются как обычно — тумаками от надзирателей?

Их сомнения были рассеяны в ту же секунду.

Человек в маске взял одну куклу в руку, достал из ящичка небольшой молоток и, положив куклу на стол, ударил по ней.

Старший ученик, что стоял с самого краю, рухнул на землю, пришибленный невидимой силой. Его ноги подкосились, тело с грохотом впечаталось в каменные плиты. Он закричал — громко, отчаянно, — хотя внешне никаких повреждений не получил. Ни синяка. Ни царапины. Ни капли крови. Только боль. Чистая, незамутнённая, невыносимая боль.

Ребята поняли: худшее только началось. Человек в костяной маске продолжал наносить удары по кукле. Молоток поднимался и опускался — раз, другой, третий. И каждый удар отдавался адской болью в том ученике, чей волос был в этой кукле. Магия связала их тела таким образом, что палач мог воздействовать на тело человека через куклу. Последствия были не критичными — кости не ломались, кожа не рассекалась. Но ощущения... ощущения были сильнее реальных.

Удар. Ещё удар. Парень кричал и вопил от боли, дёргаясь на земле. Его глаза были вытаращены, рот раззявлен в беззвучном крике, когда голос сорвался. Его тело, не выдержав такого, самопроизвольно опорожнилось. Запах ударил в ноздри.

Ученики, что стояли вокруг — те, кто видел смерть своими глазами, те, кто уже знал и умел сами причинять боль, — были в шоке от этого зрелища. Парень катался по земле в агонии. Он кричал, чтобы это прекратили, вопил, что больше он так не поступит, что он всё осознал, что он никогда больше не нарушит ни одного правила. Но удары продолжались. Методичные. Равнодушные. Один за другим.

Пока парень не потерял сознание от боли и не остался лежать в собственных испражнениях на земле. Его тело подёргивалось в последних судорогах, но он уже не кричал.

Гримм смотрел на это с холодным удовлетворением. Его лицо, изуродованное шрамом, не выражало ни радости, ни отвращения. Только деловую сосредоточенность.

— Следующий! — приказал он.

Человек в маске отложил молоток и взял другую куклу. Следующая пошла в оборот.

Он схватил её за шею двумя пальцами — и второй старший парень, стоявший в центре, внезапно перестал дышать. Его рот открылся, но воздух не шёл. Он схватился за горло, его глаза расширились от ужаса. Человек в маске, не отпуская куклу, взял свой чёрный ритуальный нож и вонзил его в куклу, разрезав ей живот.

Парень завопил.

Это был не человеческий крик. Так кричит раненое животное — пронзительно, дико, на одной ноте. Он сразу упал на землю и забился в судорогах, хватаясь за живот и одновременно пытаясь глотнуть хоть глоток воздуха, которого жутко не хватало.

Человек в маске отложил нож в сторону и просунул пальцы внутрь куклы — прямо в живот, где была вырезана рана. Парень не выдержал этого. Его вырвало прямо на землю. Рвота перемешалась с грязью, и он затих, лишь слабо подёргиваясь. Каратель провёл пальцами ещё раз внутри куклы, чтобы убедиться, что парень не симулирует. Но тот уже явно помутнел рассудком и слабо реагировал на боль, периодически то приходя в себя, то теряя сознание.

Человек в маске достал следующую куклу. Ту, в которой был волос Каэля.

Каэль смотрел, как бледные пальцы тянутся к его кукле. Его сердце колотилось где-то в горле. Но лицо оставалось спокойным. Он готовился к боли. Готовился не закричать. Готовился выдержать.

Человек в костяной маске отложил куклу второго старшего парня. Тот всё ещё лежал в собственной рвоте, подёргиваясь и не понимая, где находится. Каратель вытер пальцы о тряпку и достал из ящика длинную иглу.

Человек в маске поднял куклу Каэля, повертел её в пальцах и одним резким движением вонзил иглу прямо в грудь — туда, где у человека находится сердце.

Каэль почувствовал резкую, острую боль. Такую, словно огромное лезвие пробило грудную клетку насквозь, раздвинуло рёбра, пронзило лёгкое и вышло с другой стороны. Он попытался вдохнуть — и не смог. Воздух застрял где-то в горле. Ноги подкосились, и он рухнул на каменные плиты. Боль жгла грудь. Не тупая, не ноющая — острая, пронзительная, как раскалённый штырь, вбитый в тело. Его глаза были вытаращены в ужасе. Он видел, как человек в маске медленно вытаскивает иглу из куклы — и с каждым миллиметром ему казалось, что из его собственной груди вытягивают позвоночник.

Каратель вытащил иглу. Каэль успел сделать один судорожный вдох — а затем игла вошла в живот. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Ощущение было такое, будто его внутренности наматывают на раскалённый вертел. Потом — в руку. Боль прострелила от плеча до кончиков пальцев, мышцы свело судорогой, и рука безвольно повисла, хотя внешне с ней ничего не случилось. Потом — в ногу. Бедро пронзило до самой кости, и Каэль закричал.

Этот крик вырвался из него, как дикий зверь из клетки. Он больше не контролировал себя. Каждый прокол куклы отдавался невероятной, немыслимой болью, которая накатывала волнами и не утихала, когда игла выходила. Она оставалась. Копилась. Наслаивалась. Корчась на земле, впиваясь пальцами в землю, он мечтал только об одном — чтобы это закончилось. Неважно как. Пусть даже смертью. Только бы прекратилось. Только бы...

Человек в костяной маске вновь вытащил иглу. Каэль, хрипя, попытался подняться, но руки не слушались. И тогда каратель вонзил иглу в голову кукле — прямо в лоб.

Боль была такой, что перед глазами вспыхнул белый свет. Ослепительный. Всепоглощающий. Каэль не выдержал. Его тело выгнулось дугой, пальцы скребли камень, из горла вырвался последний, сдавленный хрип — и он потерял сознание. Голова безвольно упала на каменные плиты. Он лежал неподвижно, и только слабое подёргивание век говорило о том, что он ещё жив.

Толпа молчала. Даже те, кто привык к виду боли, отводили глаза.

Человек в маске отложил иглу. Следующим был Рейн.

Каратель достал из ящика банку — мутное стекло, внутри которого что-то шевелилось. Что-то влажное, склизкое, копошащееся. Затем он взял свой чёрный ритуальный нож и вспорол кукле Рейна живот — грубо, одним движением, так что из разреза торчали нитки.

Рейн чудом устоял на ногах. Его лицо под маской дрогнуло, но он удержался.

— Это было больно, — произнёс он, и в его голосе звучало скорее любопытство, чем страдание. — А можно не засовывать в мою куклу пальцы, как в куклу того парня?

Он мотнул головой в сторону старшего ученика, что лежал в своей рвоте.

— Сегодня просто так вкусно покормили. Не хочется сблёвывать такую вкусную баланду.

Человек в маске ничего не ответил. Он открыл банку. Оттуда пахнуло гнилью и чем-то сладким, приторным. Внутри копошились черви — жирные, белые, покрытые слизью. Они извивались, переплетались, сползали по стеклу. Каратель запустил пальцы в банку, достал горсть этих тварей и начал засовывать их прямо в разрез на кукле.

Рейн почувствовал сразу.

Словно множество огромных червей поползло по его телу — прямо внутри органов. Они двигались, извивались, прогрызали себе путь сквозь мышцы и сухожилия. Ощущение было ужасным, сводящим с ума. Не просто боль — что-то иное. Что-то более глубокое, более отвратительное. Чувство вторжения. Чувство, что твоё тело больше тебе не принадлежит.

Рейн не выдержал. Он упал на землю и забился в конвульсиях. Но вместо криков из-под его маски вырвался смех. Истерический, безумный, лающий смех. Он катался по каменным плитам, и его тело выгибалось под невозможными углами, а изо рта вырывался этот жуткий, нечеловеческий хохот. Толпа отшатнулась. Даже надзиратели переглянулись. Этот смех был страшнее любых криков.

Черви ползли всё выше. Через живот. Через грудь. Через горло. К голове. И когда они добрались до мозга — даже Рейн не выдержал. Его смех перешёл в хрип, тело забилось в судорогах, пальцы заскребли камень. Он всё ещё смеялся — или это был уже не смех, а просто спазм горла, — и звук этот резал уши, заставляя морщиться даже старых Палачей.

— Да закрой ты пасть этому клоуну! — рявкнул Циклоп, и его голос дрогнул.

Каратель взял нож и вонзил его в горло кукле. Затем повёл лезвие в сторону — медленно, прорезая ткань насквозь, — и отсёк кукле голову. Тряпичный шарик покатился по столу и упал на землю.

Рейн замер. Его тело обмякло. Смех оборвался. Он потерял сознание и наконец-то замолчал.

Тишина, наступившая после, была хуже крика.

Настала очередь Торна.

Он стоял как камень. Неподвижно. Сурово. Его лицо не выражало ни страха, ни мольбы. Он смотрел прямо перед собой, и его глаза были спокойны. Его можно было даже не сковывать цепями — он не собирался бежать от наказания.

Человек в маске взял небольшую железную ёмкость, поставил её на стол и разжёг в ней огонь. Пламя вспыхнуло — жадное, яркое, пожирающее воздух. Каратель не стал изощряться. Он просто взял куклу Торна и бросил её прямо в огонь.

Торн мгновенно почувствовал адскую боль.

Словно его тело вспыхнуло изнутри. Словно каждая клетка, каждая мышца, каждая кость загорелась одновременно. Пламя охватило его целиком. Оно текло по венам, как расплавленный металл. Оно выжигало органы. Оно пожирало его изнутри, а снаружи — ничего. Ни ожога. Ни дыма. Ни следа. Только боль.

Он стоял. Стоял так долго, сколько могло выдержать его тело и разум. Его кулаки были сжаты до побеления. Зубы стиснуты до скрежета. Мышцы на шее вздулись, на лбу выступил пот, и капли катились по лицу, как слёзы. Но он не издал ни звука.

Кукла горела. Огонь пожирал ткань, скручивал её в чёрные лохмотья, обращал в пепел. И Торн чувствовал каждую секунду этого горения. В голове была только одна мысль: "Я заслужил это. Я заслужил это. Я заслужил это". Она пульсировала в такт боли, в такт пламени, в такт ударам его собственного сердца.

Кукла догорела. Пламя лизнуло последние клочки ткани и угасло. Сознание Торна померкло. Он рухнул на каменные плиты — тяжело, как падает подрубленное дерево. Его тело ещё дёргалось в остаточных судорогах, но он уже ничего не чувствовал.

Настала очередь Дрейвена. Он стоял, расправив плечи насколько позволяли цепи. Его рыжие волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Глаза горели. Он не считал себя виноватым хоть в чём-то, заслуживающем такого наказания. Он никого не убивал. Он просто украл бутылку браги. Просто хотел расслабиться. Просто хотел побыть человеком хотя бы один вечер. И за это его сейчас будут пытать?

Он злобно смотрел на карателя, и его взгляд был полон ярости. Что придумает этот изверг для него? Что ещё можно придумать после того, что они уже видели?

Человек в костяной маске не заставил долго ждать. Он достал очередную склянку — на этот раз с мутной, зеленоватой жидкостью, которая маслянисто переливалась в стекле. От неё поднимался едва заметный парок, и запахло чем-то кислым, химическим, разъедающим.

Каратель налил немного жидкости в неглубокую металлическую тару. Жидкость запузырилась, коснувшись металла. Затем он взял куклу Дрейвена — ту самую, с его волосом внутри, — и медленно, опустил её руку в жидкость.

Дрейвен всегда легко переносил боль. На спаррингах его били до крови — он вставал и шёл вперёд. Его било током от Борова — он орал, но держался. Он думал, что знает боль. Он ошибался.

То, что он почувствовал сейчас, было за гранью человеческого восприятия.

Рука куклы, погрузившись в жидкость, начала растворяться. Ткань пошла пузырями, расползлась, обнажив грубую набивку, которая тут же стала чернеть и исчезать. И рука самого Дрейвена — его настоящая, живая рука — почувствовала то же самое. Словно её саму погрузили в кислоту. Кожа слезала лоскутами. Мышцы разъедало до кости. Нервы вспыхивали один за другим, как перегорающие фитили.

Дрейвен взревел.

— СУКА!!! ТВАРЬ!!! Я УБЬЮ ТЕБЯ!!! А-А-А-А!!!

Он рухнул на землю, дёргаясь всем телом, и его правая рука — здоровая, целая снаружи — тряслась так, словно через неё пропускали ток. Он катался по земле и грязи. Боль была везде. Она заполнила всё его существо, вытеснила всё — мысли, страх, гордость. Осталась только она.

— Грёбаные выродки! Я вам всем глотки перережу! А-а-а! Суки! Твари!

Его мат разносился по всему Логову, эхом отражаясь от каменных стен. Ученики в толпе переглядывались. Некоторые отводили глаза. Другие, наоборот, смотрели с жадным, пугающим интересом — так смотрят на казнь.

Каратель, не обращая внимания на крики, бросил куклу целиком в жидкость. Всю. И боль пронзила всё тело Дрейвена разом. Он горел — одновременно от ярости, злобы и невыносимой, всепоглощающей агонии. Его кожа, его мышцы, его внутренности — всё растворялось, плавилось, исчезало. Он кричал так, что голос сорвался на хрип, а затем снова взвился до визга. Его тело извивалось на камнях, пальцы скребли грунт.

Каратель взял молоток. Примерился. И нанёс удар по голове куклы — резкий, короткий, чтобы заткнуть крикуна.

Но Дрейвен не заткнулся. Он стал кричать ещё громче. Удар только добавил боли — словно череп треснул изнутри, и мозг залило чем-то горячим. Он завыл, захлёбываясь собственной слюной.

Удар. Ещё удар. Кукла пошла пузырями, растворяясь в зелёной жиже. Дрейвен дёрнулся в последний раз — и затих. Его тело обмякло. Глаза закатились. Сознание погасло, не выдержав перегрузки.

Кукла полностью растворилась в жидкости, оставив после себя лишь мутный осадок.

Остался только Сарет. Он стоял последним. Единственный, кто всё ещё был в сознании. Его глаза, расширенные и блестящие, смотрели на карателя с холодным, изучающим интересом. Он видел, что сделали с остальными. Он знал, что сейчас сделают с ним. Но в его сердце не было страха. Было что-то другое. Что-то, похожее на восхищение.

Каратель достал из ящика несколько длинных гвоздей с крупными шляпками. Он поднёс их к металлической ёмкости, где ещё догорал огонь после куклы Торна. Пламя лизнуло металл, и гвозди начали накаляться. Медленно. От серого — к тёмно-вишнёвому. От вишнёвого — к ярко-оранжевому. Раскалённые до предела, они светились в полумраке, как адские светляки.

Каратель положил куклу Сарета на стол. Взял молоток. Взял первый гвоздь щипцами — раскалённый добела, пышущий жаром, — и приставил его к груди куклы.

Удар. Гвоздь вошёл в ткань с отвратительным шипением. Запахло палёным.

Сарет рухнул на землю мгновенно, словно невидимая рука сбила его с ног. Он испытал боль такого уровня, о существовании которой даже не подозревал. Словно раскалённый штырь пронзил его грудь насквозь, раздвинул рёбра, прожёг лёгкое и вышел из спины. Он захрипел. Из горла вырвался сдавленный, булькающий стон.

Удар. Второй гвоздь — в живот. Сарет выгнулся дугой, его рот открылся в беззвучном крике. Голос пропал — связки не выдержали. Он только хватал воздух, как выброшенная на берег рыба.

Мысли в его голове неслись бешеным потоком.

Он думал об убийстве этого карателя. О том, как он сам будет пытать этого урода, когда станет достаточно сильным. Он представлял, как вонзит нож в его горло — не быстро, не насмерть. Медленно. Чтобы тот чувствовал. Чтобы тот понял, что такое настоящая боль. Чтобы молил о смерти.

Удар. Третий гвоздь — в плечо. Сарет забился в судорогах, его спина выгнулась так, что позвонки затрещали. Пена выступила на губах.

Удар. Четвёртый гвоздь — в бедро. Он уже не кричал. Он не мог. Только хрипел, пуская кровавые пузыри из прокушенного языка.

Каратель взял последний гвоздь — самый длинный. Раскалённый до ярко-белого свечения. Примерился. Приставил его к голове куклы — туда, где у человека лоб. И начал вбивать.

Сарет почувствовал, будто его череп и мозг пробило что-то насквозь. Раскалённый металл вошёл в голову, прожигая кость, проходя через мозговую ткань, выходя из затылка. Перед глазами вспыхнул ослепительный белый свет. Боль была такой силы, что мир перестал существовать. Не было ни Логова, ни наказания, ни карателя. Была только она — чистая, всепоглощающая, абсолютная.

Ужасающий крик разнёсся по округе. Последний крик Сарета перед тем, как его сознание погасло. Его тело обмякло, цепи звякнули. Он лежал на каменных плитах и только слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что он ещё жив.

Человек в костяной маске закончил свою работу. Он отложил молоток. Вытер руки о тряпку. Собрал инструменты обратно в ящик — неспешно, методично, словно не он только что пытал семерых детей.

Гримм удовлетворённо смотрел на семерых ребят, лежащих без сознания на земле. Грязь, кровь, рвота, моча — всё смешалось на каменных плитах. Он обвёл взглядом толпу учеников, что стояли вокруг. Их лица были бледными. Многие отводили глаза. Кто-то дрожал.

— Запомните, — произнёс Гримм, и его голос разнёсся над двором. — Если вы не хотите оказаться на их месте, не смейте нарушать правила Логова. Свободны.

Ученики начали расходиться. Медленно. Молча. Никто не сказал ни слова. Только тихий шорох шагов по каменным плитам.

Тела тех, кого покарали, подняли надзиратели. Каждого — за руки и за ноги, как мешки с мусором. Их потащили прочь из двора. Вниз. В подземные карцеры. Холодные, тёмные, пропитанные вековой сыростью. Их бросили туда и тяжёлые двери закрылись с глухим стуком. Двухнедельный срок. Четырнадцать дней во тьме. На хлебе и воде. С болью, которая ещё долго будет пульсировать в каждой клетке тела.

Ночь опустилась на Логово. В карцерах было темно — ни факелов, ни окон. Только холодный камень, жёсткие нары и запах сырости, что проникал в самую душу. Но ребята уже пришли в себя. Боль от наказания всё ещё пульсировала в теле — глухая, ноющая, — но сознание вернулось.

Двое старших сидели в одном карцере. Торн и Каэль — в другом. Дрейвен, Сарет и Рейн — в третьем. Толстые каменные стены разделяли их, но не настолько, чтобы не слышать друг друга.

Сарет сидел в углу, привалившись спиной к холодной стене. Его глаза, как всегда, блестели в темноте. Он смотрел в пустоту и о чём-то думал. О чём-то тёмном. О чём-то, что не давало ему покоя.

— Эй, Рейн, — позвал он негромко. — А как наставники узнали про труп Мары? Мы точно никому не рассказывали. Нас сдала Ила?

Рейн, сидевший на нарах, скрестив ноги, пожал плечами.

— Скорее всего. Но я ничего не говорил им про труп.

Он посидел ещё немного, поболтал ногами. Скучно. Темно. Холодно. Он не любил скучать.

— Эй, парни, — оживился он вдруг, — может, во что-то сыграем, пока нечего делать?

Тишина. Дрейвен лежал на нарах лицом к стене и не реагировал. Сарет продолжал смотреть в пустоту. Рейн не отчаялся.

— О! Давайте в "Данетку". Я начинаю.

Он сел, скрестив ноги, и начал.

— Великий волшебник годами пытался создать идеальное существо, которое никогда не будет грустить, испытывать боль, завидовать или страдать от одиночества. Наконец, после многих попыток, ему это удалось. Существо было создано. Но когда волшебник увидел это существо, он горько заплакал, уничтожил все свои свитки и зарёкся больше никогда не возвращаться к этой идее. Почему он так поступил?

Тишина. Никто не хотел играть. Каждый думал о своём. Дрейвен лежал лицом к стене, пытаясь уснуть. Сарет переваривал мысль о том, что их сдала Ила, и его пальцы едва заметно подрагивали. Двое старших в своём карцере молчали, погружённые в собственные страхи.

Но в соседней камере Торн, уже уставший корить себя за убийство соклановца, решил отвлечься от этих мыслей. Он поднял голову и посмотрел в сторону решётки.

— Может, он создал безмозглое чудовище?

Рейн оживился. Кто-то поддержал его игру.

— Нет.

Торн думал дальше. Он лежал на нарах, закинув руки за голову, и глядел в тёмный потолок.

— Может, существо получилось слишком идеальным, и оно превзошло волшебника во всём, и он стал ему завидовать?

— Нет.

Торн задумался глубже. Что же волшебник мог такого создать, что оно его разочаровало? Хотя он пытался создать, наоборот, что-то хорошее. Идеальное. Совершенство без изъянов. Что-то, что не будет страдать так, как они страдали сегодня утром. Что-то, что не будет...

— Кажется, я понял, что он создал, — произнёс Торн медленно. — Что-то, что не может страдать, грустить, испытывать боль, завидовать или страдать от одиночества. Это может быть только неживой предмет. Думаю, он создал что-то вроде камня.

Рейн хлопнул в ладоши.

— Да, правильно, Торн. Только какой-нибудь камень ничего не может чувствовать. А мы с вами — можем. Значит, мы ещё живы, парни.

Он помолчал, а затем продолжил — уже без игрового задора, а с той странной, философской задумчивостью, которая накатывала на него в самые неожиданные моменты.

— Только вот проблема: какой смысл вообще в жизни как таковой? В бесконечном размножении? Тогда для чего нам размножаться — чтобы что? Какова конечная цель? Или цель в том, чтобы испытывать чувства и познавать мир? Или в чём-то другом? И зачем вообще это нашему мирозданию? Зачем делить существ на живых и неживых? Каково наше предназначение и смысл? Или мы просто нелепая случайность?

Дрейвен, лежавший на нарах, начал ворочаться. Его нервы, и без того натянутые до предела после сегодняшнего, не выдержали.

— Ты, блин, философ хренов, дай поспать! Ты задрал уже своим трепом!

Рейн ничуть не обиделся.

— Ну, я не хочу спать. Мне скучно. Что мне — сидеть молча? Давай вместе с нами сыграешь.

Дрейвен резко повернулся к нему лицом. Даже в темноте было видно, как блеснули его глаза.

— Нахрен твою игру, понял? Спать ложись.

Он снова отвернулся к стене и пробормотал в камень.

— Сука, почему меня не закрыли в отдельную камеру? Хоть бы поспал нормально.

Рейн вздохнул. Но спорить не стал. Вместо этого он уставился в потолок и начал насвистывать какую-то мелодию.

Торн тем временем перевёл взгляд на Каэля. Тот лежал на нарах, уставившись в потолок. Его лицо было спокойным, но глаза — слишком сосредоточенными для человека, который просто отдыхает. Он смотрел в одну точку и не двигался.

— О чём думаешь, Каэль? — спросил Торн.

Каэль очнулся от размышлений. Помолчал. Затем ответил.

— Думаю над тем, как нас поимели.

Торн нахмурился.

— Ты о чём?

— Я про вчерашнюю ситуацию. С якобы попыткой изнасилования.

— А что не так? — Торн приподнялся на локте. — Мы не дали старшим ребятам изнасиловать Киру. Да, конечно, произошёл несчастный случай. Но мы не хотели этого. Мы сделали то, что от нас требовали правила Логова. Мы предотвратили насилие над нашими же соклановцами.

Каэль медленно покачал головой.

— На первый взгляд — да. Но на самом деле, я думаю, всё немного сложнее. Мы стали просто фигурами на игровом поле. Мы стали инструментом в чужих руках.

Торн сел, свесив ноги с нар. Теперь он смотрел на Каэля в упор.

— Объясни.

Каэль перевёл взгляд с потолка на Торна.

Его голос звучал тихо, но в нём слышалась та особая, холодная ясность, которая появлялась у него всегда, когда он распутывал сложный узел.

— Помнишь, когда к нам подбежала Элис в коридоре и сказала, что Киру хотят изнасиловать?

Торн сидел на краю своих нар.

— Да.

— Мне ещё тогда показалось странным: зачем старшим насиловать девушку, если они лучше нас знают про наказание, которое за это последует?

Торн почесал голову. Он помнил тот момент. Элис, запыхавшаяся, с расширенными глазами. Её дрожащий голос.

— Ну, может, их желание было на тот момент сильнее, и они думали, что никто не узнает.

— Ага, ну как же, — Каэль хмыкнул. — Дальше. Следующая странность. Почему она побежала к нам, а не сразу к надзирателям?

— Мы были ближе.

— Да нет. Я думаю, мы и были изначальной целью. — Каэль повернул голову, хотя в темноте всё равно не мог видеть лица Торна. — Элис же является лидером у девочек. Так почему она не позвала их на помощь?

У Торна не было ответа на этот вопрос. Он молчал.

— Только мы нужны были ей, — закончил Каэль.

Торн медленно кивнул в темноте.

— Продолжай.

— Когда мы забежали в зал, помнишь картину, как всё выглядело?

— Ну, тот парень придавил её к полу и хотел что-то с ней сделать.

— Да, он придавил её к полу. Но он не пытался её изнасиловать. Не срывал одежду. Он что-то говорил ей. — Каэль сделал паузу. — Тебе не кажется странным, что Кира — девушка, которая на спаррингах швыряет даже парней об пол, — тут выглядела неестественно слабой? Будто нарочно. Она не кричала и толком не сопротивлялась.

Торн задумался. Он вспомнил тренировочный зал, полумрак, фигуры на полу. Кира действительно почти не двигалась. Просто лежала и смотрела на старшего с этим странным выражением лица.

— Ну, старшие парни тоже были магами. Они тоже тренировались, как и мы, только больше. Естественно, они лучше нас в бою.

— А вот я думаю, Кира сама спровоцировала его нападением. Или, может, даже ударила первой.

Торн нахмурился.

— Что за бред? Зачем это ей?

— Вот это правильный вопрос, — голос Каэля стал твёрже. — Когда ты налетел на парня, я спросил у ребят, что тут происходит. Они мне ответили, что они пришли забрать своё. Я только сейчас стал понимать масштаб картины.

Торн подался вперёд.

— Каэль, давай уже ближе к делу.

Каэль сел, свесив ноги с нар. Теперь он говорил медленно, методично, словно зачитывал приговор.

— Ну, в общем, когда старшие парни пришли в сознание, я успел задать им пару вопросов. И выяснилось, что у них в казарме, так же как и у нас, есть разделение на мужское и женское сообщество со своими негласными лидерами. Так вот, тот, кого ты случайно убил, был лидером парней. А лидером девушек у них является некая Вайс.

Торн потёр переносицу. Он не понимал, при чём здесь вообще они и Кира с Элис.

Каэль продолжил.

— Так вот, группы старших учеников иногда посылают на какие-нибудь лёгкие задания, чтобы они привыкали к работе за пределами Логова. Они, естественно, выбравшись из Логова, первым делом чем займутся?

Торн подумал.

— Попробуют раздобыть запрещёнку?

— В точку. Всё под запретом, а тут у ребят есть возможность достать то, что им очень хочется. Ну грех же этим не воспользоваться. — Каэль помолчал. — Как я понял из рассказов старших, лидер девушек Вайс была недовольна очередной делёжкой запрещёнки с тем парнем, с которым ты сцепился. И она, естественно, решила его подставить, тем самым избавившись от лидера конкурирующей группы парней.

— Не понимаю, — Торн покачал головой. — При чём здесь Кира и Элис? Они же из совсем другой казармы. Мы почти не пересекаемся со старшими.

— А вот тут самое интересное. — Каэль поднял палец. — Как избавиться от конкурента чужими руками, да так, чтобы на тебя не было подозрений?

— Каэль, хватит наводящих вопросов. Говори как есть.

— Эх, ладно. — Каэль вздохнул. — Я думаю, было так. Вайс знала, где тайник с запрещёнкой этого парня. Она выкрала часть его запасов и оставила какой-нибудь след, намекающий на то, что украли девочки из нашей группы. После чего она подговорила наших девочек помочь ей разыграть сценку с якобы несчастными жертвами — Кирой и Элис, которых хотят просто так изнасиловать злые парни.

Он перевёл дыхание.

— Тем самым она подставила тех парней, наказала их и избавилась от них на время, что позволило укрепить Вайс своё влияние внутри группы. По её плану, я полагаю, мы должны были выступить в роли жертв — тех, кого или сильно изобьют, или убьют, и старшие парни понесут наказание. Но всё вышло даже лучше, чем предполагала Вайс.

Торн сидел, переваривая услышанное. Затем нахмурился.

— Что-то тут не сходится, Каэль. А как она смогла подговорить Элис и Киру участвовать в её плане?

Каэль кивнул — он ждал этого вопроса.

— Это тоже легко объясняется. Ты и сам знаешь, что Элис — лидер у наших девушек. Так вот, Вайс, как лидер более старшей группы, обладает определённым авторитетом и влиянием. Как ты думаешь, она смогла бы подкупить Элис, пообещав ей часть запрещёнки, которую добудет в следующем задании? Или замолвить слово перед наставниками за Элис, чтобы взять её с собой за пределы Логова?

Он сделал паузу, чтобы слова улеглись.

— Да, я думаю, сама Элис понимает, что чем меньше неподконтрольных ей людей в казарме, тем лучше. Таким образом она убивает сразу двух зайцев. Получает доступ к запрещёнке, связи со старшими учениками и возможность ходить с ними за пределы Логова — и избавляется от нас как от нежелательных, неподконтрольных людей.

Торн был в шоке от того, что услышал. Слова Каэля звучали как невозможно хитроумное действие для детей и подростков. Но в то же время всё это звучало логично. Слишком логично. Каждый шаг был просчитан. Каждая деталь становилась на своё место, как кусок мозаики, который он раньше не мог найти.

— Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросил он.

— Понимаю, — ответил Каэль. — Мы не просто нарушили правила. Мы не просто убили. Мы стали разменной монетой в чужой игре. Нас использовали. Как инструмент.

Торн сжал кулаки. Ему было тяжело поверить, что сёстры по оружию могли так поступить с ними. Что Элис — та самая, что стояла рядом на построении, что делила с ними еду и холод казармы, — могла вот так, хладнокровно, подставить их под удар. Но аргументы Каэля были слишком убедительны.

Торн сидел, уперев локти в колени. Его лицо было мрачным.

— Когда выберемся отсюда, нужно будет доложить об этом сговоре наставникам.

Каэль покачал головой.

— Не думаю, что это поможет. Они все будут отрицать. Да и доказать это будет крайне сложно. Всё подстроено так грамотно, что, не зная всех деталей, распутать этот коварный план не получится.

Он помолчал, глядя в темноту.

— Женщины от природы неплохие манипуляторы. А здесь, в Логове, их умения оттачивают до предела.

— И что ты предлагаешь делать?

— Для начала мы поговорим с Элис. И если всё подтвердится — тогда будем думать.

Торн поднял голову.

— Ты хочешь разобраться с ней в обход наставников?

— Если всё подтвердится — да. — Голос Каэля стал жёстче. — Потому что здесь уже будет стоять вопрос следующим образом: либо она нас, либо мы её.

Из соседней камеры раздался голос Сарета. Он, оказывается, всё это время слушал.

— Слушай, Каэль, так, может, она и Илу заставила рассказать про труп Мары? Может, она нас и там подставила?

Каэль помолчал.

— Не знаю. Но труп, как я понял, вы сами организовали.

— Это был несчастный случай, — быстро ответил Сарет.

Каэль ничего не сказал. Он не поверил Сарету. Но сейчас это было неважно. Разговор с Элис всё равно предстоял.

Две недели спустя их выпустили.

Тяжёлые двери карцера отворились, и холодный воздух подземелий сменился спёртым теплом казарм. Ребята вернулись в общую казарму — исхудавшие, бледные, с тёмными кругами под глазами. И сразу заметили перемены.

Элис, Кира и прочие девочки уже заняли лучшие места на нарах. Верхние ярусы, те, что у самых стен, откуда открывался обзор на всю казарму. Те самые места, которые раньше занимали Каэль, Торн и остальные. Теперь там лежали чужие вещи, сидели чужие люди.

Было видно, что они не слишком-то и огорчились наказанию ребят. Скорее наоборот. Возвращение парней ни у кого не вызвало ничего, кроме разочарования и косых взглядов. Ила, сидевшая в углу, при виде Сарета побледнела и отвернулась. Кира демонстративно не смотрела в их сторону. Остальные девочки перешёптывались.

Каэль переглянулся с остальными и кивнул в сторону Элис. Они подошли к ней впятером — Каэль, Торн, Дрейвен, Сарет и Рейн. Элис сидела на верхних нарах, свесив ноги, и что-то обсуждала с Кирой. Заметив их, она замолчала.

— Элис, давай отойдём, поговорим, — произнёс Каэль ровно.

Элис спрыгнула с нар. Она улыбалась — спокойно, приветливо, как будто ничего не произошло. Они отошли в дальний угол казармы, подальше от лишних ушей. Кира проводила их взглядом, но не пошла следом.

— Приятно вас видеть, ребят, — произнесла Элис, и её голос был мягким, почти ласковым.

— И нам очень приятно видеть тебя, Элис, — ответил Каэль. Его тон был таким же ровным, но в нём слышался холод. — Скажи, как там Кира? С ней всё в порядке?

— Да, конечно. Она первое время пребывала в шоке от того, что парни хотели с ней сделать. Но спасибо вам. Вы просто наши спасители. Мне очень жаль, что вас тоже наказали за то, что вы пытались нас защитить.

— Это правда, — кивнул Каэль. — Слушай, а как старшие ребята вообще проникли к нам в тренировочный зал?

Элис слегка пожала плечами.

— Думаю, они влезли в незакрытое окно. Или зашли через дверь — может, её забыли закрыть?

— Так они зашли в зал и как раз застали вас с Кирой во время медитации?

— Да, всё верно.

Каэль чуть склонил голову набок. Его глаза, тёмные и внимательные, не отпускали лицо Элис.

— Так получается, что старшие парни видели вас обеих?

Элис напряглась. Её улыбка стала чуть менее уверенной.

— Ну да.

— Тогда как же тебе удалось сбежать из зала? И при этом они не стали тебя останавливать? И сами не остановились, зная, что ты приведёшь надзирателей?

Элис нервно улыбнулась. Каэль прижал её аргументами, и его логические вопросы загнали её в угол.

— Что ты хочешь сказать, Каэль?

Каэль выдержал паузу.

— Я думаю, тебя не было в том зале. Там была только Кира. И она ждала парней. Она знала, что они придут. И вы разыграли эту сценку с якобы попыткой изнасилования. Ты стояла около двери и ждала, когда Кира спровоцирует парней, а сама в это время побежишь и позовёшь на помощь — не надзирателей, а нас. Чтобы завязалась потасовка и нас всех наказали.

Элис засмеялась — нервно, слишком высоко.

— Ты что, бредишь, Каэль? Зачем мне это?

— О, у этого действа очень много выгод для тебя. Например, лояльность некой Вайс.

По лицу Элис было видно, что она знает, о ком говорит Каэль. Её улыбка дрогнула.

— Через которую ты сможешь получать запрещёнку и другие выгоды. Ну и заодно избавишься от нас.

— Глупости всё это. Сдались вы мне. Много о себе думаете.

Дрейвен, стоявший чуть позади, не выдержал.

— Поэтому вы позанимали наши нары, да?

Элис перевела взгляд на него. Её улыбка исчезла. Теперь она смотрела холодно, оценивающе.

— На твоём месте, рыжий, я вообще бы молчала. Вы убили Мару. Вы понесли заслуженное наказание.

Дрейвен злобно посмотрел на неё и уже хотел броситься вперёд, но Торн придержал его за плечо.

— Закрой свой рот. Я никого не убивал.

— Закрыть рот — или что? — Элис приподняла бровь.

Сарет, стоявший в стороне, произнёс тихо.

— Или может произойти несчастье.

Элис повернулась к нему. Она подошла близко — почти вплотную, — и посмотрела Сарету прямо в глаза. Её лицо было спокойным, но в глубине зрачков плескался лёд.

— Лучше следи за тем, с кем ты разговариваешь. А то вновь будешь лежать на земле и визжать от боли, как маленькая девочка.

Сарет улыбнулся. Это был ужасный, хищный, предвкушающий оскал. Он уже представлял, как убивает Элис. Медленно. Очень медленно.

Торн шагнул вперёд. Его голос был тяжёлым.

— Как ты могла так поступить с нами? Ты подставила нас, своих соклановцев. Из-за тебя погиб человек.

Элис повернулась к нему, и её лицо стало жёстким.

— Не нужно меня в чём-то обвинять, Торн. Это ты убил того парня. А не я.

Она ухмыльнулась и обвела взглядом всех парней.

— Ладно, мальчики. Не обижайтесь. Давайте забудем всё и будем жить как прежде.

— Как прежде уже вряд ли получится, — произнёс Торн.

Элис пожала плечами. Её улыбка вернулась — милая, почти невинная.

— Ладно, мне надо идти. Потом ещё поболтаем.

Она развернулась и пошла прочь — спокойно, неторопливо, словно ничто в мире не могло ей угрожать.

Дрейвен смотрел ей вслед, сжимая кулаки.

— Нужно что-то делать с этой стервой. Иначе она нас со свету сживёт.

Каэль проводил Элис взглядом и медленно кивнул.

— Торн, как я уже сказал: либо мы её, либо она нас. Теперь, когда она понимает, что мы знаем — что она нас подставила, — мы для неё стали ещё более опасны. Нужно что-то делать. Иначе мы станем её жертвами.

Торн не хотел решать вопрос с соклановцами таким способом. Всё его существо противилось этому. Но он понимал: по вине этого человека уже погиб один ученик. А сколько ещё может погибнуть? В том числе они сами.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно. Что ты предлагаешь, Каэль?

Каэль обвёл взглядом остальных. Дрейвен, всё ещё кипящий от ярости. Сарет, с его хищной улыбкой. Рейн, задумчиво потирающий подбородок под маской. Торн, мрачный и решительный.

— Что ж. Мы постараемся сделать всё грамотно...

Спустя несколько недель казарма проснулась как обычно — под грохот гонга, под крики надзирателей, под топот босых ног по холодному камню. Но в это утро на одного человека в ней стало меньше.

Элис не было.

Её нары пустовали. Одежда, аккуратно сложенная с вечера, осталась нетронутой. Никто не видел, как она уходила. Никто не слышал ни звука. Она словно растворилась в ночи — бесследно, беззвучно, как тень, что исчезает с первым лучом солнца.

Логово снова встало на уши. Надзиратели прочесали каждый коридор, каждую каморку, каждый тёмный угол. Перевернули казармы, склады, тренировочные залы. Обыскали мусорные телеги перед вывозом. Заглянули даже в старые, давно заброшенные подземелья, куда не спускались годами. Ничего. Ни тела. Ни следов борьбы. Ни капли крови.

Словно её никогда и не было.

Торна, Каэля, Рейна, Сарета и Дрейвена заподозрили первыми. Это было очевидно: у них был мотив. Все знали о конфликте с Элис и о их взаимных обвинениях. Надзиратели допрашивали их — сначала по одному, потом вместе. С пристрастием. Снова и снова. Их даже пытали. Но все усилия были тщетны.

У пятёрки было железное алиби. В ночь исчезновения Элис их видели в казарме. Они спали на своих нарах — свидетелей хватало. Их руки были чисты. Их одежда — без следов крови. Никаких улик. Никаких доказательств. Никто не мог связать их с пропажей.

В конце концов их оставили в покое. Не потому, что поверили. А потому, что не смогли найти ни единой зацепки.

Девочки и другие ученики стали ещё больше опасаться пятёрку. Когда они шли по коридору, разговоры стихали. Когда они садились за стол, соседи отодвигались. На них смотрели с подозрением, со страхом, с тихим, липким ужасом. Все знали: Элис исчезла. И все догадывались, чьих это рук дело. Но прямых доказательств не было.

Элис так и не нашли. Она пропала — и уже никто никогда не узнает, что же произошло с ней на самом деле. Эта тайна осталась погребённой за стенами Логова. Может быть, её тело замуровали где-то в стене. Может быть, порубили на куски и куда-то дели. Может быть, растворили в кислоте, как куклу Дрейвена. А может, она просто ушла — сбежала, подкупила стражу, исчезла в ночи. Никто не знал. И уже не узнает.

Иногда по ночам, когда кто-то из пятëрки просыпался он смотрел в темноту. И думал о том, что справедливость в Логове вершится не наставниками. И никогда не вершилась.

Тайна исчезновения Элис осталась нераскрытой. Но ответ на неё знали пятеро. И они унесут его с собой — каждый в свою могилу.

Десять лет спустя.

Утро в монастыре Палачей начиналось с тумана. Он поднимался с горных склонов и стелился по внутреннему двору, точно клубы пара из пасти спящего зверя. Каменные стены почернели от времени, и лишь звон стали, доносившийся с тренировочной площадки, разрушал гробовую тишину этого места.

Тренировочный зал наполнялся гулким эхом шагов, дыхания и ударов. Гул металла о металл, скольжение ног по шершавому полу. Запах пота и магии — терпкий, чужеродный, но уже привычный для каждого из выживших. Здесь не было места сочувствию — только расчёт, выдержка и постоянное напряжение. Уже взрослые. Почти мужчины. Почти палачи.

Торн стоял на тренировочной площадке, разминая плечи. За десять лет его тело стало подобием огромной, живой скалы — не только из-за природной силы, но и благодаря упорству, с которым он подходил к каждому занятию. Он никогда не размахивал руками зря, не тратил сил на бессмысленные рывки — каждый его шаг, каждый удар был выверен и точен, словно заранее просчитан.

Трое подростков стояли напротив. Не из магов — те, кто не прошёл испытание с кристаллами, те в ком не было магического дара. Их готовили иначе: стражи, разведчики, шпионы. Выносливые, ловкие, упорные. В любой другой ситуации они были бы опасны. Но не здесь. Не против него.

Старший тренер — сухой, жилистый, с вечно недовольным лицом — бросил коротко.

— Начинайте.

Первый кинулся сразу. Выпад был хорош — резкий, с хорошо поставленной техникой. Клинок пошёл в голову. Торн почти не сдвинулся с места. Лёгкий уклон, едва заметный поворот бедра — и его кулак, тяжёлый, как кузнечный молот, врезался противнику в грудь. Хрустнуло. Воздух вылетел из лёгких парня со свистом, он согнулся пополам и рухнул на колени, хватая ртом пустоту.

Второй бросился следом — и это было ошибкой. Он не стал ждать, не стал оценивать. Его клинок скользнул по предплечью Торна, но даже не рассёк кожу — магия тела сделала её плотной, как поверхность железного доспеха. Торн шагнул вперёд и ударил плечом в челюсть — коротко, без замаха. Парень отлетел к стене, выронив оружие, и сполз на пол. Не встал.

Третий не бросился. Он пятился, удерживая дистанцию, и в его глазах плескался откровенный страх. Он знал, что бесполезно. Знал, что проиграет. И всё равно не атаковал.

— Сражайся! — рявкнул тренер. — Или я сам тебя отхреначу!

Парень закричал — то ли от страха, то ли от отчаяния, — и рванулся вперёд. Торн поймал его руку, заломил за спину и уронил на пол. Не сломал. Просто прижал к камню с такой силой, что тот закричал. А потом затих.

Торн отпустил. Выпрямился. Дышал он ровно — не от усталости, а от сдержанности. Внутри него бурлила сила. Не дикая — управляемая. Он мог бы убить всех троих. Мог бы переломать кости, разорвать сухожилия, впечатать в камень так, что не собрали бы. Но правила Логова врезались в него глубже, чем любая магия: убивать без приказа нельзя.

Наставник долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Неплохо.

Торн не ответил. Только взглянул на упавших. Не с жалостью. Не с презрением. С пониманием. Так смотрят на неизбежность.

День клонился к вечеру. Тёплый, тусклый свет масляных ламп заливал тренировочные залы, и по стенам метались длинные тени. В воздухе стоял всё тот же запах — пота, пыли, старого дерева и металла. Запах дома.

Торн сидел в стороне от арены, опершись спиной о деревянную колонну. Дыхание давно выровнялось, но мышцы ещё помнили утренний спарринг — приятная, глубокая усталость. Он смотрел, как другие ученики вяло отрабатывают связки. Некоторые двигались через силу, едва скрывая изнеможение. Некоторые дрались так, будто от исхода боя зависела их жизнь.

Торн запоминал. Каждое слабое колено. Каждый неровный шаг. Каждый взгляд — испуганный, злой, пустой. Это была старая привычка, въевшаяся в кровь. Он всегда оценивал. Кто сильнее, кто слабее. Кто прячет страх за уверенностью. Кто станет союзником, а кто будет путаться под ногами.

Внутри клана всегда кипела конкуренция — тихая, скрытая, но оттого не менее жестокая. Торн принял это как закон. Он родился здесь. Он был частью этого мира. И он знал, как в нём выжить.

Позади него, в тени колоннады, стояли двое наставников. Они не шумели. Просто смотрели. Один — тот самый, со шрамом через всё лицо, Гримм. Второй — лысый маг в чёрном балахоне, что когда-то вёл их первый урок магии тела.

— Что думаешь про него? — спросил Гримм.

Лысый наставник помолчал, глядя на Торна.

— Хороший боец. Сильный. Стойкий. Ответственный. И самое главное — преданный клану. Такому можно доверить командовать отрядом. Он не сбунтуется, — добавил маг задумчиво. — Он — один из нас. В его крови нет памяти другого мира. Нет сомнений.

Гримм кивнул.

— Что ж. Дадим ему отряд. Посмотрим, как он проявит себя, когда начнётся их посвящение.

Наставники всё чаще упоминали его имя в разговорах. Не открыто, не на построениях. Но с оттенком ожидания. Возможно, когда придёт время, именно он встанет впереди других.

Торн открыл глаза. Поднялся. Кто-то позвал его на спарринг. Он кивнул и шагнул в круг. Снова сосредоточенность. Снова сила. Снова выверенный, точный удар. Он не был самым быстрым. Но каждый его выпад достигал цели. Простой. Тяжёлый. Безжалостный. Как молот. Как сама судьба.

***

Под сводами тренировочной залы воздух был густой, как мёд, — от жара тел, расплавленной магии и старых чар, впитавшихся в камень. Свет струился сквозь узкие бойницы, ложась полосами на круг арены. Там стояли трое: Рейн, Сарет и Дрейвен — все уже подростки, почти юноши, с телами, выточенными годами тренировок и переплавленными магией.

Сарет первым сделал шаг внутрь круга — вольный, неторопливый, будто всё происходящее уже проиграно им заранее в голове. Его тёмные глаза не мигая обвели соперников и остановились на Дрейвене. Он чуть склонил голову, и на его лице мелькнула тень улыбки — той самой, от которой даже спустя десять лет окружающим становилось не по себе.

Рейн стоял напротив. Его лицо скрывала маска — самодельная, из тёмного дерева, с узкими прорезями для глаз и изогнутой нижней частью, что напоминала насмешливую ухмылку. Под ней по-прежнему скрывалась искажённая плоть, которую он давно перестал кому-либо показывать. Маска стала частью его самого — символом, отражающим его натуру: холодную, насмешливую, непредсказуемую.

Дрейвен молча занял третью сторону круга. Он не разогревался, не прыгал на месте — стоял как камень, но внутри уже кипела сила. Его мускулы, туго натянутые под кожей, напоминали плети. На лбу блестели капли пота, что испарялись, едва выступив, — от его тела исходил жар, как от печи, готовой взорваться.

— Готовы? — бросил Рейн сквозь маску, и голос его эхом прошёлся по стенам.

Ответа не потребовалось.

Сарет двинулся первым. Его шаг был быстрым, почти смазанным — в один миг он стоял на месте, в другой уже оказался возле Дрейвена. Прямой удар в солнечное сплетение, резкий, хлёсткий, почти неуловимый. Рука мелькнула — и тут же локоть пошёл в висок.

Но Дрейвен даже не пошатнулся. Он будто пропустил удар сквозь себя, а затем всем телом толкнул вперёд, отбрасывая Сарета назад. Пыль взметнулась. Каменные плиты под ногами треснули от удара его пятки — движения Дрейвена были резкие, массивные, пропитанные магией тела, утяжелённые до абсурда. Он не уворачивался — он шёл вперёд, как таран.

— Ты стал сильнее, — усмехнулся Сарет, поднимаясь с пола.

— А ты всё такой же мягкий, — прорычал Дрейвен, и его голос был низким, как гул земли перед обвалом.

Рейн не вмешивался. Он стоял в тени круга, голова чуть наклонена, наблюдая, как двое сражаются. Когда Сарет снова рванулся вперёд, уходя в рывок, — Рейн сдвинулся. Тень дрогнула.

Пинок в колено Сарету — сбоку, откуда никто не ждал. Локоть под рёбра Дрейвену — коротко, сухо, почти беззвучно. Как скольжение ножа. Рейн двигался так быстро, что даже эти двое, с их реакцией обострённой магией тела, не всегда успевали заметить его перемещение.

— Падла, — процедил Дрейвен, поворачиваясь. — Иди сюда и сражайся как нормальный человек.

Голос раздался из-за спины — почти шёпот, почти в самое ухо.

— А кто сказал, что я человек?

Дрейвен среагировал мгновенно — удар локтем назад, мощный, прямой, способный проломить каменную кладку. Но воздух лишь дрогнул. Рейна уже не было.

— Ух, как грубо. А я всего-то хотел обнять, — донёсся насмешливый голос из другого конца зала.

Он стоял на краю круга, покачиваясь на пятках, руки за спиной. Лёгкий, почти беззаботный. Как будто не участвовал в бою, а смотрел спектакль.

Сарет усмехнулся. Не обидно, не зло — в его глазах загорелся огонёк азарта. Он рванул вперёд, но в последний момент ушёл вбок, скользнув по плитам. Его движение напоминало воду — размытое, гибкое, неудобное для восприятия. Он ударил Рейна снизу — из тени, словно укус змеи, короткий, быстрый.

Рейн отпрыгнул, но не полностью. Ладонь Сарета вспыхнула горстью пыли, и он швырнул её прямо в прорези маски.

— Ты серьёзно? Песочек? — кашлянул Рейн, уворачиваясь и протирая глазницы. — Что дальше? Камнями в меня кидаться начнёшь?

Пока он говорил, Сарет исчез. Зашёл сбоку, метнулся за спину, пытаясь схватить за шею.

Только Рейн не был таким уж лёгким.

Он не стал уворачиваться. Он провалился вниз, скользнул под рукой Сарета, и в следующую секунду уже оказался у него под ногами, вытягивая опору.

— Опа, скользко тут. Кто-то забыл убрать амбиции с пола.

Сарет рухнул, но пружинисто оттолкнулся и в воздухе, перекрутившись, приземлился на руки, а затем снова на ноги. В его глазах промелькнуло лёгкое раздражение.

— Когда-нибудь, Рейн, ты схлопочешь прямо по своей дурацкой маске.

— О, прошу, только не по маске. Я её сам вырезал. Искусство, между прочим.

Он поклонился — шутовской, издевательский поклон, — и круг снова пришёл в движение.

Бум! Оба обернулись. Дрейвен врезался кулаком в каменный пол, и плита под его костяшками раскололась — осколки брызнули в стороны, пыль взметнулась столбом. Глаза его горели. Но не гневом. Он просто хотел, чтобы на него наконец обратили внимание.

— Закончили болтать? — прорычал он, и голос его прокатился по залу низким гулом. — Сражайтесь. Или идите нахрен отсюда, балаболы.

— Неплохая идея, кстати, — отозвался Рейн, даже не запыхавшись. — Но одно другому не мешает.

Сарет не стал ждать. Он рванул к Дрейвену, используя всё, что попадалось на пути, — колонны, стены, даже трещины в полу, — как укрытие. Он не нападал в лоб: бил из слепых зон, резко, точечно, будто яд входил в тело. Удар в живот — исчез. Удар в плечо — снова исчез. Его движения были дёргаными, рваными, и уследить за ним мог далеко не каждый.

Но Дрейвен держался. Удары приходились — в бок, в рёбра, по почкам, — но он не падал, не отступал, даже не шатался. Только молчал, стиснув зубы, и шёл вперёд. Его тело, усиленное магией, принимало удары, как скала принимает дождь.

Один раз он всё же вцепился в руку Сарета — пальцы сомкнулись на запястье, как капкан. Но Сарет вырвался, понимая: малейшее промедление — и Дрейвен вышвырнул бы его с арены одним движением. Он отскочил, растворился в тенях, и только частое дыхание выдавало его присутствие.

Рейн же прыгал вокруг, словно не был частью боя, а наблюдал за происходящим откуда-то сверху. Его маска — с этой вечной, насмешливой ухмылкой — поворачивалась то к одному, то к другому. Он то возникал за спиной Дрейвена, то проносился мимо Сарета, и каждый раз с его губ слетала очередная колкость.

Они кружили друг друга уже несколько минут, как хищники, оценивающие добычу. Или других хищников. Воздух в зале был насыщен потом, жаром тел и искрами магии, что пробегали под кожей бойцов.

— Ты бы идеально подошёл для охраны сортира, — лениво бросил Рейн, отбивая удар Дрейвена локтем. — Грозный, тупой и всегда на своём месте.

— Я тебя на этом месте закопаю, — прорычал Дрейвен и пошёл в лобовую — прямо, грубо, с полной самоотдачей. Он знал, что Рейн провоцирует. Знал, что это ловушка. Но ему было плевать.

Сарет появился словно из тени — удар сзади, в рёбра. Рейн едва успел уклониться и, хохоча, сделал кувырок назад, мгновенно поднявшись на ноги.

— Ай-ай-ай, меня змея укусила, — усмехнулся он. — Или это ты, Сарет? Я уж не различаю, где тени, отбрасываемые предметами, а где ты.

Сарет ничего не ответил. Его удары были точными, стремительными — как жалящие укусы, приходящие из ниоткуда. Он перемещался тихо, стремясь обойти, зайти за спину, ослепить, запутать. Его глаза, не мигая, следили за каждым движением Рейна.

Дрейвен тем временем медленно, но верно сокращал дистанцию. Он не был быстрым, но держался — выносливый, устойчивый, с тяжёлой поступью. Его кулаки были как каменные гири, и даже одно попадание могло выбить Рейна из боя. Но Рейн продолжал играть — дразня, ускользая, коля словами и движениями, словно напрашиваясь на удар, чтобы потом снова исчезнуть.

Тренировочный круг уже был изрядно истоптан. Пыль висела в воздухе, как лёгкий туман, сквозь который едва виднелись силуэты бойцов. Рейн скользил, крутился, петлял между соперниками, словно его тело было сделано не из плоти, а из дыма. Его маска, с этой застывшей зловещей ухмылкой, будто дразнила противников — и тех это злило.

— Ну давайте, — насмешливо бросил он, делая очередной кувырок и прячась за учебным столбом. — Налетайте вместе. Хотя бы шанс будет меня поцарапать.

Он вынырнул из-за укрытия и подпрыгнул, швыряя в сторону Сарета горсть мелких камешков. Те рассыпались веером, не причинив вреда, но сам жест был унизительным.

— Сарет, ну ты же вроде умный. Представь: я — надоедливая муха, Дрейвен — яростный булыжник, ты — злобный слизняк. У вас отличная команда. Но чего вы ждёте? Чтобы я сам полез под ваши удары?

Дрейвен сжал кулаки. Каждая мышца на его теле ходила ходуном, но дыхание оставалось ровным. Сарет молча скользнул ближе, едва шевелясь, как призрак. Они обменялись коротким взглядом — и этого хватило.

В следующий миг оба рванули к Рейну одновременно.

— Вот это я понимаю! — засмеялся тот, резко уходя в сторону. — Вперёд, мои зверюги, станцуем напоследок!

Первым налетел Дрейвен. Его удар был предельно прямолинеен — и потому Рейн вовремя ушёл вниз, скользя прямо под предплечьем. Но в то же мгновение из тени метнулся Сарет. Его руки двигались, как клыки змеи, — быстрые, точные.

Рейн едва успевал ускользать. Пятился, падал, крутился, не давая себя зажать. Один удар всё же прошёл вскользь по боку — острый, обжигающий, — но ничего серьёзного. Он сделал подсечку, ушёл в перекат и снова оказался на ногах.

Сбоку послышался громкий, ленивый хлопок.

— Хватит.

Лысый наставник шагнул вперёд из тени. Его голос, как всегда, звучал без эмоций, но в нём чувствовался хребет стали — такой, что не гнётся.

— Вы показали, что умеете. Не переусердствуйте. Мы не растим болванов, которые калечат друг друга без приказа.

Дрейвен не остановился сразу — довёл ещё один удар до конца, разметав пыль, — и только после этого отступил. Его грудь тяжело вздымалась.

Сарет выпрямился, глядя на Рейна тяжёлым, немигающим взглядом.

— Он издевается, но не дерётся. Не сражается по-настоящему. Слишком скользкий.

Рейн остановился, отряхнулся от пыли, поправил маску.

— Называется "эффективная трата вашей ярости", — фыркнул он. — А если серьёзно — вы классные. Реально. Я бы вас нанял, будь я каким-нибудь лордом. Только не для охраны. Для устрашения. Заходите такие в таверну — и все уже под столом.

Ни Сарет, ни Дрейвен не ответили. Просто молча разошлись в разные стороны. Пыль понемногу оседала. Тренировка подошла к концу.

Рейн остался стоять один посреди круга. Он поправил маску — привычным, почти машинальным жестом — и усмехнулся.

— Интересно, кто бы победил, если бы нас не остановили, — пробормотал он себе под нос.

Он покачал головой и медленно пошёл прочь, уже строя в голове план для следующей тренировки. Или новой выходки. Или и того, и другого сразу.

***

Дождь не унимался. Потоки воды стекали по каменным стенам замка — сплошные, серые, бесконечные, — словно пытались стереть с камня следы прожитых лет. Но камень помнил всё. Камень не забывал.

Каэль стоял в тренировочном дворе один. Как и всегда. Дождь барабанил по его плечам, по натянутому капюшону, по деревянному настилу под ногами, но он не замечал его. Его движения были точны, спокойны, почти медитативны — будто он не стрелял, а выводил тонкие каллиграфические строки на пустом холсте мира. Стрела за стрелой уходили в цель, и каждая ложилась точно в яблочко, туда, где уже торчали три предыдущие. Ни одного промаха. Ни одного лишнего движения.

Он любил тишину. Любил, когда ничто не мешает — ни шум, ни слова, ни чужие шаги за спиной. Только ветер, дождь и натянутая тетива.

Шарф закрывал нижнюю часть его лица, прятал скулы, подбородок, линию рта. Лишь глаза оставались открытыми — холодные, внимательные, как лезвие клинка, что блестит в сумраке. Он выдохнул, прицелился — и вдруг услышал голоса. Чёткие, звонкие, непривычные для этого места.

— Я же говорила, эту настойку нельзя трясти! Она станет горькой и бесполезной!

Девушка спешила через двор под дождём, придерживая у груди плетёную корзину, полную флаконов, повязок и пучков сушёных трав. Тёмный плащ с выцветшим капюшоном хлопал по ветру, волосы выбились наружу — светлые, почти пшеничные, мокрые и тяжёлые от дождя. Она была года на два старше него, и в её походке чувствовалась уверенность человека, который знает, куда идёт. За ней семенил младший помощник — парнишка лет десяти, растерянный, с корзиной поменьше.

Каэль отвёл взгляд от мишени и наблюдал исподтишка.

Она прошла мимо, даже не замедлив шага. Только мельком взглянула на него — спокойно, без тени страха, будто знала, кто он такой. Её глаза задержались на нём на мгновение: ясные, зелёные, внимательные. И в этот короткий миг он уловил нечто странное. Не страх, не почтение — интерес. Она не смотрела на него как на оружие. Она смотрела на него как на человека.

Каэль чуть приподнял бровь. Странное тепло прокатилось по затылку, и он резко отвернулся, снова натянув тетиву. Но рука дрогнула — на одну, едва заметную долю секунды.

Стрела ушла в сторону и с глухим стуком вонзилась в деревянный столб в паре пальцев от мишени.

Он опустил лук. Посмотрел на дрожащее древко.

— Что это было?.. — прошептал он, ни к кому не обращаясь.

Не дождь. Не усталость. Не ветер.

Тренировка закончилась. Плечи налились привычной тяжестью, но он чувствовал не усталость — скорее странную, непривычную сосредоточенность на чём-то постороннем. Мысли ещё витали вокруг последних выстрелов: траектория, дыхание, угол наклона. Но где-то на краю сознания застряло что-то ещё.

Он шёл через внутренний двор, когда снова увидел её. За старым деревянным столом, придвинутым к стене под навесом, сидела та самая девушка. Она перебирала травы, раскладывая их по холщовым мешочкам, и что-то тихо бормотала себе под нос — не песню, не молитву, а какой-то рабочий речитатив, понятный только ей одной. Светлые волосы были собраны в небрежный узел на затылке, и несколько прядей выбились, прилипнув к влажному лбу.

Каэль остановился. Сам не зная зачем.

Она подняла голову. Зелёные глаза встретились с его глазами — ясные, спокойные, без тени испуга.

— Ты долго будешь стоять? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Или всё же подойдёшь?

Он подошёл. Медленно. Остановился напротив, по другую сторону стола.

— Что ты делаешь?

— Разбираю травы. — Она кивнула на груду зелени перед собой. — Эти сушу, те пойдут в отвар, а из этих сделаю мазь. Целительская работа.

Она вытерла руки о передник и подняла на него глаза уже без усмешки — просто, открыто.

— Меня Лианна зовут.

— Каэль, — ответил он и, поколебавшись мгновение, сел напротив. Сам не понимая, зачем. — Ты из деревни?

— Я родилась здесь. Не в Логове, конечно, но недалеко. Когда мать умерла, меня забрали в монастырь. А потом уже сюда. — Она пожала плечами. — Целители нужны везде. Даже вам.

Он молча кивнул, оценивая еë слова.

— Ты стрелок, да? — она кивнула на его наручи, тёмные от пота.

— Да.

— И тебе не страшно?

— Чего?

— Жить так. Стрелять. Убивать.

Он посмотрел на неё так, словно она задала странный вопрос. Потому что вопрос и правда был странным. Его никто никогда не спрашивал о таком.

— Это же наша работа. Ты лечишь — я убиваю.

— Ну, звучит так, будто ты при этом не чувствуешь ничего.

Каэль помолчал. Потом ответил — медленно, тщательно подбирая слова.

— Я чувствую. Просто стараюсь воспринимать это как порой неприятную, но необходимую работу.

Лианна прищурилась. Её пальцы, перебиравшие травы, на мгновение замерли.

— Ты говоришь, как старик.

— А выгляжу?

Она усмехнулась — открыто, без тени насмешки.

— Как тот, кто тренируется слишком много и спит слишком мало.

Потом наклонилась к корзине и достала небольшой свёрток — грубую ткань, перевязанную бечёвкой.

— На, вот. Это для мышц. Снимет боль, если всё болит. — Она протянула ему свёрток. — Но не думай, что я раздаю снадобья всем, кто мимо проходит.

Каэль взял. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — тёплое, короткое касание, почти искра.

— А я особенный? — спросил он.

— Ты единственный, кто не уставился мне на грудь при первой встрече. — Она хмыкнула. — Это уже достижение.

Каэль не ответил, только сжал свёрток в ладони.

— Спасибо.

— Приходи ещё. У меня много трав. Может, и ты найдёшь что-то своё.

— Я не разбираюсь в травах.

— Тогда будешь разбираться во мне, — сказала она легко, без заигрывания, просто — как будто это само собой разумелось.

Каэль посмотрел на неё чуть дольше обычного. А потом, не говоря больше ни слова, встал и ушёл. Но его шаги, всегда такие ровные, выверенные, теперь звучали чуть иначе.

Дождь продолжал стучать по камням. Лианна проводила его взглядом и снова склонилась над травами. Её губы тронула едва заметная улыбка — тёплая, как та искра, что проскочила между пальцами.

Каэль шёл через двор, сжимая в руке свёрток с мазью, и не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то смотрел на него так. Не как на оружие. Не как на убийцу. А просто — как на человека.

Посвящение.

В подземельях Логова царила тишина — такая густая, что, казалось, она давила на уши. Старые каменные стены были покрыты копотью и плесенью. Воздух стоял холодный, пах горелыми травами и железом, а тусклый свет масляных ламп отбрасывал на пол дрожащие, неверные тени.

Пятеро стояли молча. Без слов, без лишних взглядов — как учили все эти годы.

Каэль — высокий, темноволосый, коротко стриженный, словно вытесанный из ночи. Шарф плотно обвивал нижнюю часть его лица, скрывая черты, оставляя на виду лишь глаза — тяжёлые, задумчивые, будто нёсшие на себе груз невысказанных мыслей. Он стоял неподвижно, как тень, забытая светом.

Рядом — Дрейвен. Рыжеволосый, жилистый, будто сплетённый из корней и молний. Его борода казалась опалённой огнём, а лицо пересекала боевая раскраска — кровавые полосы и чёрные штрихи, делавшие его похожим на дикого зверя, что лишь на время прикинулся человеком.

Сарет — темнокожий, гладко выбритый, с кожей, отливающей матовым блеском, будто отполированной самой тьмой. Его безумный взгляд сверкал из-под капюшона, а тканевая маска, плотно прилегающая к лицу, делала его скорее призраком, чем живым существом. Он почти не моргал.

Рейн — с небольшой косой на голове, обнажённый по пояс, демонстрируя шрамы, словно сама война оставила на нём свои автографы. Маска на его лице была всё той же — деревянной, с прорезями для глаз и изогнутой нижней частью, что напоминала насмешливую ухмылку. Казалось, он улыбался даже сейчас. Возможно, так и было.

Торн — крупный, накачанный, его тело — груда мышц, выкованных в горне бесконечных тренировок. Железная маска, закрывающая нижнюю часть лица, придавала ему вид древнего воина из мифов. Капюшон довершал образ — казалось, этот человек не ходил, а двигался, как живые доспехи.

Их лица, освещённые сполохами пламени, были спокойны. Почти равнодушны. Кто-то из них был спокоен по природе, кто-то — нет. Но под масками этого не было видно. Все понимали, куда пришли. Все понимали, зачем.

Перед ними возвышались тяжёлые двери — массивные, окованные почерневшим металлом. Из-за них доносилось тихое, едва уловимое шипение — не то пламени, не то голосов, не то самого воздуха, что сочился сквозь щели. За этими дверями заседал Совет Мастеров. Те, кто не имел имён в устах учеников. Их никто не видел вне этих стен, никто не знал, как они выглядят без капюшонов, и, возможно, уже никто не знал, сколько им лет.

Двери открылись бесшумно.

Внутри царил полумрак. Алые лампы в нишах под потолком давали слабое багровое свечение — будто кровь сочилась сквозь камень. По кругу, в глубокой тени, сидели силуэты. Они не двигались. Только один — в центре, напротив входа, — чуть наклонил голову.

— Вы закончили своё обучение.

Голос был низким, как гул в пещере. Он не звучал громко, но проникал в самую глубь, отдавался в костях.

— И теперь настало время показать, чему вы смогли научиться. Доказать, что вы не простые головорезы, а Палачи.

Никто из пятёрки не ответил. Это был не диалог.

— Сегодня вы получите задание, равное посвящению. Его успех — допуск в элиту. Его провал — не допустим.

Голос обволакивал, словно яд в тёплом вине. Медленный. Тягучий. Смертельный.

— Объект: Вальтес Ренкард. Один из уважаемых лордов Империи. Богат. Влиятелен. Приближён к верхушке. Обитает в своём поместье.

Один из силуэтов подал вперёд свиток. Кожаный, с тёмной печатью. Его положили на каменный постамент перед входом.

— Задача: устранение. Тихо. Чисто. Без огласки и свидетелей. Но…

Голос стал тише, и пятёрка неосознанно подалась вперёд.

— …в доме цели может находиться нечто более ценное, чем его жизнь. Документы. Компромат. Записи. Что бы это ни было — забрать. Мы решим, что с этим делать.

Пауза. Долгая. Затем.

— После выполнения задания вы получите то, что заслужили. Магическое оружие. Личное. Связанное с вами. И станете элитой Клана Палачей.

Торн слегка выпрямился. Рейн усмехнулся краем губ. Остальные молчали, как и прежде.

— Связной встретит вас в Империи. Отправная точка — портовая таверна. Имя, пароль, командир отряда — всё указано в свитке, что перед вами.

Один из силуэтов поднял руку. Двери позади вновь заскрипели, приглашая к выходу.

— Да падёт тень на того, кто вас увидит, — завершил голос.

Пятеро забрали свиток с постомента и молча ушли в темноту коридора.

Шаги пятерых эхом отдавались по каменным плитам коридора, когда массивные двери зала Совета захлопнулись за их спинами. Тишина, наполнившая воздух, давила сильнее, чем слова мастеров. Каждый шаг вперёд казался тяжелее предыдущего — не от страха. От осознания: теперь всё по-настоящему.

Сарет первым нарушил молчание. Хрустнул пальцами, размял шею.

— Ну вот и всё. Наконец-то убийство высокопоставленного ушлёпка.

Он хмыкнул, не скрывая предвкушения. Глаза горели — тот самый, знакомый огонь, что всегда загорался в них при мысли о крови.

— Интересно, вернёмся ли мы все живыми с этого задания, или кто-нибудь из нас сдохнет? — протянул Рейн, запрокидывая голову к потолку, будто разговаривал с невидимым собеседником. — Делайте ставки, господа. Я ставлю на тебя, Дрейвен. Ты ведь вечно лезешь в самую гущу.

— Ну, ты, Рейн, точно первым не умрёшь, — лениво бросил Каэль. — Во всей Империи не найдётся человека, способного заставить тебя замолчать.

Рейн отвесил шутовской поклон.

Торн шёл молча, как обычно. Только сжатая челюсть говорила о том, что он внимательно слушает. Каждое слово. Каждую интонацию.

Дрейвен фыркнул и сплюнул на каменный пол.

— Надо будет раздобыть запрещёнки.

Они свернули в сторону оружейной. Гримм уже ждал их там — широкоплечий, с мрачным, ничего не выражающим взглядом и длинным шрамом, что перерезал лицо от виска до подбородка. Один из старших наставников, ветеран клана, человек, который учил их с первого дня. Он стоял у стола, скрестив руки на груди, и при виде пятёрки лишь коротко кивнул.

— Подходите.

Голос его, как всегда, звучал глухо — ни приветствия, ни лишних слов. Когда они обступили стол, он протянул руку и взял с него пять браслетов. Тонкие, тёмного металла, без единого украшения.

— Эти браслеты созданы мехамантами Союза. Работают на вложенной магии. Позволяют держать связь — только на короткой дистанции. До пятисот шагов.

Он бросил взгляд на каждого по очереди — тяжёлый, испытующий.

— Никакой связи с базой. Только вы. Только задача.

Браслеты пошли по рукам. Металл холодил кожу, мягко сжимался на запястье, подстраиваясь под владельца. Ни кнопок, ничего — лишь тусклое, едва заметное свечение в момент активации, которое тут же гасло, оставляя на руке простое чёрное кольцо.

— Совету известно, что это задание — не просто зачистка, — продолжил Гримм, и его голос стал чуть тише. — В округе уже пропадали разведчики. Без следа. Никто не вернулся. — Он выдержал паузу, и в его глазах скользнула тень. — Поэтому Совет решил: это не просто контракт. Это ваше посвящение. В элиту.

Он обвёл их взглядом — медленно, по очереди.

— Или станете убийцами — или погибнете, как и остальные, так и не став никем.

— Прекрасно, — прошептал Рейн, прикладывая руку к груди. — Я всегда мечтал стать никем.

— Наконец-то нам дали шанс проявить себя, — негромко произнёс Торн, и в его голосе прозвучало что-то, чего раньше не было. Не радость — скорее мрачное удовлетворение.

В дальнем углу оружейной их ждали столы, заставленные оружием. Ничего выдающегося: короткие мечи, кинжалы, арбалеты, топоры, кунаи. Простая сталь. Без магии. Без украшений.

— Возьмите, что хотите, — бросил Гримм. — Это не ваши основные орудия. Просто то, что может пригодиться. Основное оружие вы получите позже. Когда заслужите.

Гримм вытянул руку и указал Торну на плотно свёрнутый свиток, запечатанный тёмно-красным воском.

— Распечатайте свиток и прочтите, что в нём, — обязательно. Только вместе.

Они вышли в узкий коридор, где горели тусклые лампы, и опустились на грубые деревянные скамьи. Торн аккуратно сломал печать, развернул пергамент. Глаза пробежали по строкам. Затем он начал читать вслух — ровно, без эмоций, как привык.

— Задание №47-Э. Цель: Вальтес Ренкард. Статус: аристократ Империи, подозревается в шантаже высших чинов, причастен к пропаже информаторов. Местоположение: поместье Ренкарда, город Кайн. Связной: Мерий, трактир "Гремящий котёл". Пароль: "Куда идут ваши пчёлы?" Ответ: "Улетели на юг". Особые условия: устранить цель без привлечения внимания. Забрать бумаги. Главный в операции: Торн.

На секунду воцарилась тишина. Рейн перестал насвистывать. Сарет медленно поднял глаза на Торна.

— Значит, ты за главного, — усмехнулся он. — Интересный выбор командира.

Торн не поднял взгляда. Он всё ещё смотрел на свиток, хотя строчки уже давно были прочитаны.

— Я не командир, — буркнул он. — Я тот, с кого спросят Мастера, если мы провалим задание.

— Тогда не подведи нас, — сказал Каэль спокойно. — Не хочется видеть, как тебя снова пытают.

Рейн встал, потянулся, хрустнул шеей.

— Бал, аристократия, тонкие словечки. Прекрасно. Я надену свой лучший костюм.

Дрейвен рассмеялся — низко, раскатисто.

— Заявимся на их праздник жизни, — бросил он и первым направился к выходу. — И расхреначим им черепа.

Пятёрка вышла из оружейной. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. Стало тихо. Так тихо, как бывает только перед бурей.

***

В глубине Министерского комплекса Империи, скрытая от глаз и ушей, находилась малая комната для тайных совещаний. Без окон. Без гербов. Без символов власти. Только голые каменные стены, что помнили шёпот сотен заговоров, да тусклый свет, льющийся с одинокого фонаря над массивным дубовым столом.

Там, в полумраке, сидел Таддеус Варро — военный советник, приближённый к самому Императору. Его лицо редко покидало маску спокойствия. Глаза — сухие, серые, будто потускневшее серебро. На пальцах — кольца с печатями домов, что давно стёрлись с лица земли. В его голосе была сталь, в осанке — неподвижность механизма, который никогда не ошибается.

Дверь отворилась бесшумно. Из тени у входа выступила женщина. Чёрный комбинезон облегал её фигуру, на плечах — расшитая мантия с высоким воротом, что скрывала очертания тела. Селайна Нокс. Она поклонилась — ровно на столько, сколько позволяли протоколы, не больше и не меньше.

— Ты опоздала, Селайна, — произнёс Варро тихо, не поднимая взгляда от бумаг.

— Прошу прощения.

Он наконец поднял глаза.

— Докладывай.

Селайна опустилась в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась собранность хищника, готового к прыжку.

— Как мы и предполагали, генерал Стерн незаконно сбывает новое имперское оружие, закупленное у Союза.

Варро поднял глаза. Сцепил пальцы в замок.

— Что по доказательствам?

— В порту есть склад, принадлежащий мелкому купцу. Но этот купец, как выяснилось, очень тесно сотрудничал с родным братом генерала Стерна. — Она сделала паузу, поправила манжету. — Проникнув на склад, я обнаружила, что он полон имперского оружия. Хорошее место: близко к морю, легко транспортировать. К тому же явной связи между генералом и владельцем склада нет.

Варро медленно кивнул.

— Хорошо. Я доложу имперскому фискалу, что для него появилась новая работа.

Селайна молча наблюдала, как он откладывает бумаги в сторону. Тишина в комнате стала гуще.

— У тебя новое задание. — Он откинулся на спинку кресла. — Слышала что-нибудь о Вальтесе Ренкарде?

— Да. Какая-то новая яркая фигура при имперском дворе. Внезапно появился из ниоткуда и быстро достиг высокого положения. Говорят, у него есть связи в самых неожиданных кругах.

— Всё верно. — Варро подался вперёд, и свет фонаря упал на его лицо, сделав морщины резче. — Так вот, через два дня в его поместье в Кайне состоится бал. Он давно перегибает палку, и многим людям он уже встал поперёк горла. Но теперь у нас есть подозрения, что он ведёт свою игру. Против самого Императора.

Селайна не шелохнулась. Только глаза её стали чуть острее.

— Он собирает компромат на людей, приближённых к Императору?

— Имперская политика — как змеиный клубок. — Голос Варро упал до шёпота. — Все безостановочно копают друг под друга, пытаясь найти рычаг влияния. Но Ренкард в этой игре перешёл уже все границы. Я посылал в его поместье шпионов, чтобы найти на него управу. Но все они бесследно исчезли.

Он передвинул к ней через стол конверт. На нём был герб — мелкий дворянский дом, не из тех, что привлекают внимание.

— Ты должна попасть внутрь. Как приглашённая гостья.

Селайна взяла конверт. Подняла глаза на Варро.

— А цели?

— Добудь всё, что сможешь. Любой компромат. Чего он боится. Что скрывает. Всё, за что я смогу отдать его под суд. — Варро помолчал, и его голос стал жёстче. — Но главное — не попадись ему в руки. Он не глуп. Если он схватит тебя, то, думаю, запытает до смерти. Не становись очередным пропавшим шпионом.

Селайна чуть приподняла бровь.

— Я разве когда-нибудь вас подводила?

— По этой причине я и взял тебя к себе, — ответил Варро. — Ты умеешь выкрутиться из любой ситуации. Но излишняя самоуверенность может погубить. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Не хотелось бы потерять своего лучшего агента.

Селайна чуть склонила голову — в знак принятия.

— Ступай. И без результата не возвращайся.

Она поднялась. Конверт исчез в складках мантии. Шаги — бесшумные, как всегда, — унесли её к двери. Та отворилась и закрылась, не издав ни звука.

Таддеус Варро остался один. Он проводил её взглядом, затем снова склонился над бумагами. Его пальцы вернулись к папкам, к докладам, к бесконечным нитям имперской политики.

***

Имперский город, в который прибыли убийцы, в сумерках казался зыбкой тенью самого себя. Каменные стены домов покрыты налётом веков, фонари шипели и коптили, отбрасывая расползающиеся пятна света на грязную брусчатку. Повсюду — движение, суета, рваные крики уличных торговцев, визг повозок, запах перегретого масла и мокрых сапог. Город жил, кипел, но в этом кипении не чувствовалось тепла.

С первых шагов стало ясно: это не витрина Империи, а её пульс — место, где богатство и гниль жили бок о бок.

Главная улица была мощёной и вычищенной, предназначенной для карет знати. По ней скользили экипажи с гербами, запряжённые холёными лошадьми. Изнутри на улицу глядели лица вуалированных женщин и мужчины в кафтанах, расшитых серебром. Их обувь не касалась земли. Их взгляд не касался нищих.

Чуть в стороне — ряды торговцев, что кричали о своих товарах так, будто от этого зависела их жизнь. Пряности, ткани, украшения, амулеты — всё смешивалось в лавину цвета и шума. Рядом стояли охранники в бронзовых нагрудниках, следящие, чтобы никто не пересёк черту дозволенного.

Но стоило свернуть в переулок — и город показывал своё настоящее лицо.

Грязные дети с впалыми щеками, босиком на булыжнике. Старики, сидящие у стен, протягивающие руки. Бандиты в плащах, с жёсткими глазами, глядящие исподлобья. Куртизанки, раскрашенные и уставшие, предлагающие себя тем, кто был готов заплатить хоть чем-то. Ремесленники, гнутые над столами, портные, оружейники, кожевники — работающие до крови, чтобы оплатить налоги. Их лавки теснились на второстепенных улицах, зажатые между трактирами и гнилыми домами.

Над всем этим возвышались административные здания — со знамёнами и стражей. Из окон выглядывали чиновники, следящие за порядком, а может, и просто от скуки. Именно здесь творился настоящий закон — закон, что защищал сильных и карал слабых.

Структура была проста. На вершине — знать, чиновничество, военные командиры. В середине — ремесленники, торговцы, слуги. Внизу — нищие, сироты, преступники и все, кто больше никому не нужен. Такой была Империя. Не лоск, не порядок. А жёсткая система выживания, где красота и богатство служили стенами, отгораживающими от боли.

Пятеро убийц шли по улице к месту назначенной встречи.

Когда они подошли к таверне, вывеска скрипнула на ветру. "Гремящий котёл". Название выгорело от времени, но не исчезло — как старая рана, что уже не болит, но ноет к непогоде.

— "Гремящий котёл", — фыркнул Рейн. — Прекрасное название. Прямо как моя голова после разговора с орущим наставником: шумно, непонятно что в ней и скоро взорвётся.

— Кто эти дурацкие названия вообще придумывает? — буркнул Дрейвен.

Рейн повернулся к нему.

— А ты бы как назвал?

Дрейвен задумался ровно на секунду.

— "Жратва и бухло". Нормальное название.

— Неплохо. Надо будет сказать владельцу — пусть переименует.

— Соберитесь, парни, — отозвался Торн, не оборачиваясь. — Мы здесь не для развлечений.

Он первым подошёл к двери и толкнул её.

Внутри было тепло, душно и шумно. Воздух трещал от голосов, вонял жареным луком, потом и кислым вином. Вдоль стен сидели местные — купцы, торговцы, подозрительные фигуры с глазами, полными недоверия. Где-то в углу кто-то храпел, уронив голову на стол. У стойки две девицы в потёртых платьях лениво переругивались с трактирщиком.

— Садимся у стены, — коротко бросил Торн.

Они заняли стол в углу, где спина была прикрыта каменной стеной, а обзор охватывал весь зал. Заказали немного еды, не снимая капюшонов, стараясь не привлекать внимания. Каждый понимал: ночь только начинается.

Рейн глянул на окно, где мутное стекло запотело от дыхания дождя.

— Какая уютная атмосфера… Прямо чувствую: через час кто-то будет лететь через это окно. И, надеюсь, это не я.

Дрейвен заметил, что Торну выдали немного денег, на которые тот заказал еду, и подался вперёд.

— Слышь, Торн, давай закажем какого-нибудь бухла. Когда ещё нам выпадет возможность выпить не прячась, как нормальные люди?

— Какое, к чёрту, бухло? Мы на задании.

Дрейвен был зол. Ему хотелось наконец-то выпить и отдохнуть — как нормальный человек, в его понимании. Он огляделся по сторонам и заметил соседний стол, за которым, уронив голову на руки, спал изрядно пьяный посетитель. На столе перед ним стоял кувшин с недопитым вином.

Дрейвен аккуратно встал. Подошёл к столу, спокойно взял кувшин, вылил его содержимое в свою кружку и вернулся обратно с таким видом, будто ничего не произошло. Он понимал: они на задании. И за его провал всех может постичь жестокая кара. Но себя он успокаивал тем, что заслужил эту небольшую радость. От одной кружки ничего не случится.

Каэль разглядывал лица вокруг, выискивая угрозу. Его взгляд скользил по залу — от стойки до тёмных углов, от пьяных моряков до подозрительных одиночек. Что-то не давало ему покоя.

Таверна "Гремящий котёл" гудела, как прокисший улей. Воздух пропитался потом, алкоголем и дымом — смесью, которую Рейн определил бы как "аромат дешёвой смерти". Пятёрка уже заканчивала трапезу, ожидая связного, когда в зал вошли шестеро.

Люди в плащах. С оружием на поясе и злобой в глазах. Они двигались целеустремлённо, не оглядываясь по сторонам, и сразу направились к столику у дальней стены. Там, в одиночестве, сидел мужчина — одетый скромно, почти бедно, но с какой-то неуловимой осанкой. Он спокойно доел тушёное мясо, вытер руки о край скатерти и закурил самодельную самокрутку, выпуская клубы дыма.

Каэль, всегда внимательный, прищурился. На руках незнакомца поблёскивали кольца.

— Смотрите, — тихо сказал он. — Десять колец на руках. И светятся необычно.

Рейн склонился вперёд.

— Может, он модник. Или женился десять раз и выжил.

Но Каэль не усмехнулся. Он изучал мужчину напряжённо, взглядом следопыта, будто что-то в нём тревожило.

Люди в плащах подошли к столу незнакомца.

— Мы знаем, кто ты, — произнёс один из них. — Поднимайся, пойдёшь с нами.

Тот не обернулся. Лишь выдохнул дым.

— Это плохая идея, — спокойно ответил он. — Вам стоит уйти. Пока ещё можете.

— Ты пойдёшь с нами сам, или мы срубим твою сраную башку и засунем её в мешок, — рявкнул другой. — Разницы нет.

Тогда мужчина поднял голову. Глаза его были пустыми. Спокойными. Словно он смотрел не на шестерых вооружённых людей, а на облака за окном.

— А если не получится? — спросил он. — Что тогда?

Секунда — и в зал врывается скрежет стали. Лезвие отрубает ему голову одним чистым движением. Она падает на пол с глухим стуком, как мячик, катится к стойке. Тело опрокидывается, разливая вино. Один из нападавших ухмыляется.

— В мешок голову. Тело — на улицу.

Он поворачивается, делает шаг — и тут всё замирает.

Отрубленная голова начинает рассыпаться.

Прямо на глазах у оцепеневших наёмников плоть теряет форму, распадается мельчайшей пылью — серой, мерцающей, как пепел на ветру. Частицы поднимаются в воздух, закручиваются вихрем и мчатся обратно — к обрубку шеи, что ещё мгновение назад фонтанировал кровью. Треск костей. Хруст шейных позвонков, вставших на место. И вот он уже цел — лежит на полу, моргает, будто только что проснулся.

В воздухе раздаётся треск. Кольца на его пальцах начинают светиться ярче, сильнее. Одно за другим они раскаляются докрасна. Тёмный металл растёт, расползается по рукам, формируя поначалу кастеты, затем — массивные, покрытые гравировками магические пистоли. Громоздкие, но идеально сбалансированные, они будто обросли вокруг его рук, став с ними единым целым.

— Мой черёд, — хрипло произносит он.

БАХ! Первый выстрел — как удар грома в каменный колодец. Голова ближайшего наёмника просто взрывается, сожжённая энергетическим зарядом. На её месте на долю секунды вспыхивает облако пара, а затем на стену за ним оседают ошмётки мозга, перемешанные с осколками черепа. Обезглавленное тело стоит ещё мгновение, прежде чем рухнуть в лужу собственной крови.

Второй выстрел. Заряд входит в грудную клетку следующего наёмника, и та разлетается, как гнилой арбуз под ударом кувалды. Рёбра — в стороны, словно обломки дерева под топором. Внутренности выплёскиваются на пол — парящие, дымящиеся, тошнотворно-розовые. Он даже не успевает закричать.

Остальные пытаются вытащить оружие. Поздно. Незнакомец наводит ствол, и один выстрел прошивает сразу троих — разрывая тела, выбивая зубы, ломая челюсти. Осколки костей брызжут во все стороны, как шрапнель. Кровь заливает столы, стекает по ножкам, капает с потолочных балок.

Один из нападавших, успевший вскочить на стол, получает заряд в живот. Его разрывает на две половины — верхняя летит в одну сторону, нижняя в другую. Кровавый дождь омывает деревянные балки, заливает свечи, и в зале становится темнее.

Последнего он не убивает сразу. Магическая плазма, выпущенная из пистолей, отрывает ему обе ноги — ниже колен просто ничего не остаётся, только дымящиеся обрубки. Тот падает, ползёт, скользя в крови товарищей, захлёбываясь визгом. Его пальцы скребут по залитому полу, оставляя кровавые борозды.

— Пощади… пожалуйста… — хрипит он, и изо рта у него течёт кровавая слюна.

Незнакомец подходит ближе. Неторопливо. Его шаги гулко отдаются в мёртвой тишине таверны.

— Слишком поздно для вежливости, — отвечает он.

Щелчок. Заряд летит в голову, снося её с плеч. Она откатывается к стойке и замирает, уставившись в потолок остекленевшими глазами.

Гробовая тишина.

Вся таверна оцепенела. Хозяин спрятался за стойку, и только его трясущаяся макушка едва виднелась над краем. Певец в углу молчал, прижав лютню к груди, будто та может его защитить. Кто-то из посетителей забился под стол. Кто-то тихо, очень тихо молился.

И только Рейн вдруг выдохнул — громко, восхищённо.

— Вот это… вот это, я понимаю, шоу-программа в этом заведении.

Незнакомец прошёлся между телами, не торопясь. Похлопал одного по карманам — вытащил амулет. У другого забрал кошель, подвесил на пояс. Подобрал чей-то кинжал, крутнул в руке, оценил баланс и отбросил в сторону — не понравился. Вернулся к своему столу, осушил бокал до дна, бросил на пятерых убийц короткий, хмурый взгляд — и вышел за дверь. За ним остались только кровь, шёпот и запах гари.

Каэль продолжал смотреть на дверь.

— Очень странный тип, — произнёс он.

Рейн хмыкнул.

— А мне он понравился. Поел, попил, устроил локальный геноцид — всё как мы любим.

Дрейвен откинулся назад, сложив руки за головой, словно увиденное было для него вечерним представлением.

— Ну и штуковины… — протянул он. — С виду кольца, а на деле — смертоносное оружие.

Он повертел головой, разминая шею с хрустом.

— Я бы, конечно, предпочёл всё по-старинке сделать — подойти вплотную и разорвать. Но, чёрт возьми, даже я должен признать: он убил их красиво. Спокойно. Быстро.

Он прищурился, будто пытался представить, каково это — драться с таким.

— И ведь не шумел зря. У него ни один мускул не дёрнулся, пока ему башку не снесли. Я бы так не смог. Я бы орал на них с первой секунды.

Сарет буквально подался вперёд. Его глаза сияли, губы растянулись в восторженной, почти болезненной улыбке.

— Кольца… — прошептал он. — Эти кольца. Они как будто живые. Видели, как они меняют форму? Кастеты, пушки… Во что ещё они способны собраться?

Он провёл рукой по столу, будто ощупывал оружие, которого здесь не было. В его голове уже крутились мысли — быстрые, тёмные, жадные. "Мне нужно это. Я должен это получить. Если такие вещи существуют в этом мире — значит, мне нужно их найти и заполучить. Даже если придётся их у кого-то отнять". Но что ещё больше поразило Сарета — это воскрешение незнакомца после того, как ему отрубили голову. Никто не мог объяснить, как такое возможно. И именно это завораживало его сильнее всего.

Каэль опёрся локтем на стол, глядя в опустевший дверной проём.

— Я заметил кольца ещё до того, как всё началось, — произнёс он негромко, скорее для своих, чем в голос. — Они слабо светились, но… как будто дремали.

Он перевёл взгляд на остальных.

— Когда ему отрубили голову, кольца не загорелись. Они не зашевелились, не засветились сильнее. Это не они его воскресили.

Каэль откинулся назад и щёлкнул пальцем по столу.

— Но вот когда он встал — тогда кольца вспыхнули. Начали превращаться в кастеты. Потом — в стрелковое оружие. Впечатляющее, кстати: он стрелял не целясь. Будто знал заранее, куда попадёт. Или будто оружие само вело его руку к цели.

Он сжал пальцы в кулак и пробормотал, почти сам себе.

— Значит, кольца — это не источник его бессмертия. Это инструмент. Артефакт. Живой, возможно, разумный. И весьма опасный.

Поднял взгляд.

— А вот что делает его бессмертным — пока остаётся вопросом. Может, какой-то вид магии, о котором мы не знаем?

Торн с лёгким напряжением следил, как тело последнего нападавшего распласталось на полу с дымящейся дырой в груди. Вокруг гулко звенела тишина. Странно, но никто из посетителей таверны не вмешался — кто-то сделал вид, что ничего не заметил, другие испарились вглубь зала, словно тени. Торн выдохнул, провёл взглядом по товарищам: все на месте, никто не сорвался.

"Хорошо. Ни одного резкого движения, ни одного лишнего слова. И главное — действия этого типа не поставили под угрозу нашу задачу. Это главное", — думал он, стараясь сохранить спокойствие.

Он уже собрался сделать шаг к выходу, как из полутени у дальней колонны отделилась фигура. Мужчина в потёртом дорожном плаще, невысокий, с немного хриплым голосом и сухим лицом. Он остановился, глядя прямо на пятёрку.

— Куда идут ваши пчёлы? — спросил он глухо, будто невзначай, будто просто говорил себе под нос.

Торн сразу повернулся к нему. Взгляд — твёрдый. Голос — спокойный.

— Улетели на юг.

Незнакомец слегка кивнул, бросил быстрый взгляд на тела, что всё ещё дымились на полу, и сказал вполголоса.

— Хорошо, что вы не вмешались. Странный тип. Но трогать — себе дороже.

Он сделал жест рукой.

— За мной. Здесь слишком много ушей. Разговор о деле — в другом месте.

Торн коротко кивнул и первым двинулся за связным, не оборачиваясь. Пятёрка поднялась из-за стола и направилась к выходу — мимо трупов, мимо крови, мимо оцепеневших посетителей. Ночь только начиналась. И где-то впереди их ждало поместье Ренкарда.

***

Тусклый рассвет заливал улицы туманом, как вуалью скрывая очертания величественного поместья Ренкарда. Каменные стены, высоченные кованые решётки, вооружённые стражи у ворот — всё выглядело спокойно, но отточено до мелочей. Поместье дышало золотом, властью и высокомерной уверенностью в собственной неприкосновенности.

Пятеро убийц стояли в узком переулке напротив, скрытые за пологом тени. Связной показал рукой на западное крыло.

— Здесь есть старый служебный вход в подвал. Его почти не охраняют, особенно во время бала.

Торн кивнул, окинув взглядом фасад поместья. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовался металл.

— Надо разделиться. Вальтес не дурак. Уверен, у него есть план побега на случай опасности — нужно подстраховаться. Сарет, Рейн — идёте через подвал. Перекройте возможный путь отступления. Держите ухо востро — если что, вы ближе всех и сможете вмешаться быстро. Заодно осмотрите подвал: вдруг он хранит компромат или другие секреты в подземных помещениях.

Рейн хмыкнул, проверяя метательные лезвия, что веером рассыпались в его пальцах.

— Ну вот. А я так хотел попасть на бал. Никогда там не был.

Сарет с довольной ухмылкой поправил клинки на поясе.

— Да к чёрту все эти пляски напыщенных индюков. К тому же ты себя-то видел, Рейн? С таким видом тебя даже на порог не пустят.

Торн не обратил внимания на реплики — его взгляд был цепким, сосредоточенным.

— Нам нужен кто-то внутри, чтобы следить за Ренкардом и обстановкой в целом. Изнутри бала. Без шума, без лишнего внимания.

— Я знаю, где можно достать форму прислуги, — вмешался связной. — Я проведу. Главное — выглядеть скромно, неприметно.

Торн медленно повернулся к Каэлю.

— Ты пойдёшь. У тебя подходящее лицо. Тихий, незаметный. Войдёшь как один из слуг и будешь следить за Ренкардом. Запоминай всё, что может быть полезно. Если что — сигнализируй.

Каэль кивнул, не возражая. Его взгляд скользнул к поместью — спокойный, оценивающий.

— Понял. Я найду его. И буду следить из зала.

— Мы с Дрейвеном обыщем кабинет, хранилища — всё, что можно. Документы, схемы, связи, компромат — Клану пригодится всё. Этот лорд слишком влиятелен, не просто так его хотят устранить.

Дрейвен усмехнулся, сжимая кулаки в боевых шипастых перчатках.

— Надеюсь, хоть кто-то будет охранять эти бумажки. Иначе будет совсем скучно.

Торн бросил последний взгляд на здание и сказал глухо.

— Работаем быстро. Чисто. Никакого героизма или самодеятельности, если не требуется. Сообщайте мне всю важную информацию по связи. Пошли.

Сырой туман полз по земле, сливаясь с каменными плитами заднего двора. Туда, куда гости не зашли бы случайно, поставили троих стражников — насупленных, усталых, но всё ещё начеку. Один зевал, опираясь на алебарду, другой нетерпеливо стучал ногой, озираясь на тьму у дальней стены, третий жаловался им на свою жизнь.

— …а я ему говорю: не буду я работать за такую плату! — раздавался негромкий голос в полутёмном проулке.

Стражник, сутулый мужчина лет сорока с изрядным животом, стоял, облокотившись на алебарду, и ковырял ногтем засохшую грязь из-под ногтя.

— Жена ноет: "Принеси рыбы", а где я тебе возьму рыбу, если всю неделю на сменах как проклятый? — продолжал он, обращаясь к товарищу, который только вздыхал в ответ. — А сын всё твердит, что хочет в гильдию вступить, стать казначеем или торговцем. Хочет шуршать золотом и соваться в счета лордов. А ты попробуй туда попади — там чужих не пускают. Я, когда в его возрасте был, тоже думал, что у меня всё ещё будет, что я стану какой-то важной шишкой. А сейчас вот стою тут за гроши. Без имени, без связей ты — никто.

Он потёр шею, сплюнул в сторону и снова заговорил, уже глуше.

— А этот наш лорд… Ренкард. Сидит себе в тепле, жрёт винцо и девок меняет как перчатки, пока мы тут гниём. Скажи, вот это справедливо, а?

Другой охранник промолчал. Он как раз заметил какое-то движение в темноте впереди. Щурясь, всматривался в тень… но было уже поздно.

Сарет шагнул из мрака, как призрак из кошмара, и мгновенно оказался рядом. Его рука, усиленная магией тела, пробила стражнику горло, словно копьё. Пальцы сомкнулись на кадыке и рванули наружу с влажным, отвратительным хрустом. Трахея, мышцы, ошмётки кожи — всё вышло одним кровавым комком. Стражник даже не успел понять, что умер. Он просто захрипел, закашлялся кровью, что хлынула фонтаном, забрызгивая каменную стену, и осел на землю.

Второй дёрнулся, разворачиваясь с криком, но крик тут же оборвался. Лезвие кинжала Сарета вошло ему под челюсть, пронзило нёбо, пробило глазницу и вышло наружу, увенчанное глазным яблоком. Тело задёргалось в конвульсиях, но Сарет уже не смотрел на него.

Рейн появился с другой стороны — бесшумно, как собственная тень. Его клинок рассёк горло третьему, зевающему, не дав тому даже вскрикнуть. Кровь залила ворот, стражник захрипел, схватился за шею, из-под пальцев запузырилась алая пена, и он рухнул навзничь, уставившись в туманное небо.

Сарет не торопился. Он наслаждался. Схватив ещё живое тело — то, с пробитой глазницей, — он медленно опустил его на каменные плиты. Стражник бился в конвульсиях, захлёбываясь собственной кровью, разодранное лицо дёргалось в последних, бессмысленных попытках вдохнуть. Сарет наклонился ниже, почти касаясь лицом лица умирающего, и смотрел. Его глаза горели, губы дрожали в неясной полуулыбке. Он вдыхал их смерть, как аромат свежесваренного чая, — медленно, смакуя.

Рейн остановился над телом первого стражника — того, что жаловался на жену и мечтал о лучшей доле для сына. Секунду он молчал, глядя на перекошенное от ужаса лицо, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом пробормотал, почти задумчиво.

— Мечты… Один хотел, чтобы сын вырос и стал кем-то важным. А теперь лежит мёртвым в грязи. Забавно.

Он вытер клинок о плащ убитого и добавил, уже тише.

— В Империи мечты наследуются вместе с нищетой — как проклятие по крови. Надеюсь, судьба его сынишки будет лучше, чем у папаши.

Сарет распахнул узкую деревянную дверь, ведущую в подвал. Изнутри пахнуло затхлостью и сырым камнем. Он обернулся через плечо и бросил Рейну — с той же жуткой, застывшей ухмылкой.

— Радуйся, что мы не на их месте.

Каменные ступени уходили вниз, вглубь, туда, где полутьма прятала тайны этого замка. Рейн шагнул следом, и дверь за ними закрылась, отсекая туман, кровь и три остывающих тела во дворе.

Тем временем связной провёл Каэля через боковой вход, скрытый за разросшимся плющом. Несколько коридоров — и они оказались возле помещения прислуги. Связной показал на деревянную дверь с тусклой лампой над ней.

— Там хранят форму. Дальше — сам.

Каэль кивнул и бесшумно скользнул внутрь.

В помещении было душно. Одежда, развешанная по стойкам, блёклые зеркала, запотевшие окна… и один человек. Молодой работник, одетый в халат, лениво развалился на скамье, потягивая из фляги и разглядывая паутину на потолке.

Каэль замер в дверях, затем начал двигаться — как вода, мягко, без звука. Один шаг. Второй.

Работник вздрогнул, услышав едва различимый скрип половицы, но не успел повернуть головы. Каэль метнулся вперёд, перехватил его за горло и заломил руку за спину — быстро, точно, без единого лишнего движения. Тот попытался вырваться, но потерял сознание быстрее, чем понял, что происходит.

Минутой позже работник был связан, рот заткнут тканью, тело аккуратно уложено в тени между ящиками. Никаких следов борьбы. Никакого шума.

Каэль снял с вешалки подходящий комплект: жилет, чёрные брюки, белую рубашку — скромно, но опрятно. Примерив и убедившись, что вид соответствует общепринятым нормам, он поправил волосы, сунул за пояс скрытый кинжал, вышел в коридор… и растворился в потоке слуг, сновавших по залу.

Он шагнул из полутёмного коридора в главный зал, будто пересёк границу между мирами. Мирами, где один — это тень и тишина, а другой — блеск, маски и смех. Он вошёл уверенно, не торопясь, сохраняя ту особую манеру движения, которой обучали в Клане: слиться с толпой, быть фоном, быть никем.

Огромное помещение утопало в роскоши. Потолки терялись в высоте, и хрустальные люстры преломляли свет сотен свечей в тысячах блестящих осколков, отчего весь зал казался залитым мягким золотом. Мраморный пол, инкрустированный редкими породами дерева, отражал силуэты танцующих пар. По кругу, как в театре, стояли колонны, обвитые тканями и гирляндами из живых белых цветов. Вино лилось рекой, музыка разливалась в воздухе, как аромат, а смех и гул голосов звенели, будто часть какого-то грандиозного спектакля.

Знать Империи — вычурная, одетая в дорогие ткани — кружилась в танцах и беседах. Маски, перья, украшения: здесь каждый стремился выглядеть величественнее соседа. Каэль не отвёл взгляда, но и не позволил эмоциям вырваться наружу. Он был тенью.

Незаметно коснувшись браслета, спрятанного под рукавом, он включил передачу и, будто вздыхая себе под нос, тихо произнёс.

— Зал вижу. Богачи блещут сильнее люстр. Шесть охранников в обычной форме по периметру. Трое других — стоят ближе к центру. Одеты иначе. Броня тёмная, эмблемы нет — личная охрана лорда, похоже. Пока всё спокойно.

Он сделал крюк, чтобы подойти ближе к краю зала, где начинался балкон. Мимоходом прошёл рядом с мужчиной, чья форма походила на охранную, но была облегчённой — почти как у дуэлянта. Перчатка на руке с символом магической академии, незаметное мерцание гравировки на ткани, иной, более цепкий взгляд.

Каэль тихо добавил.

— Есть и маг в охране. Один, по крайней мере. Одёжка облегчённая, но боевая. Слишком внимательно смотрит.

Он медленно скользил вдоль колонн, ловя обрывки бесед. Один столик, уставленный бокалами и позолоченными фруктами, собрал особенно красноречивую группу.

— Говорю вам, влияние Церкви Света растёт слишком быстро, — произнёс лорд с сединой у висков. — Уже не только в провинциях, но и в самом сердце Империи. Сенаторы, военные, даже некоторые префекты — все шепчутся о Создателе.

— А вы слышали про их знаменитое Святое Дитя? — ответила женщина в узком тёмно-бордовом платье. — Ребёнок, что творит чудеса, как будто дышит ими. Толпа в восторге. Армия в смятении. Аристократия в растерянности.

— В этом и опасность, — вмешался третий. — Народ хочет верить. А когда вера сильнее логики — рушатся державы. Мы это уже проходили.

— А теперь взгляните на Железный Союз, — бросил первый с лёгкой насмешкой. — Ни религии, ни сословий, ни даже личной собственности. Всё распределяется Эйдосом.

— Эйдос, — повторила женщина задумчиво. — Сверхмеханизм, которого они почитают как божество… но не в мистическом смысле. Они верят в его расчёт, в его волю как абсолютную логику.

— И он, как говорят, управляет ими напрямую. Распределяет ресурсы, назначает роли, формирует цели. Всё рационально, без эмоций. Неживой механизм-правитель.

— Это не государство. Это огромная тюрьма, — усмехнулся третий. — Общество без элиты. Без бедных. Без богатых. Только винтики и шестерни. Всё на службе системы.

— В их Союзе, — заметил один лорд, не отрывая взгляда от танцующих, — все трудятся ради всех, блага делят поровну.

— Поровну? — переспросил другой с ленивой усмешкой. — И зачем тогда вообще напрягаться? Стараться, расти, рисковать — если твой хлеб одинаков с хлебом того, кто едва шевелится?

— Они называют это справедливостью, — вставила женщина в серебристом платье.

— Справедливость, — усмехнулся первый, — когда твои усилия стоят не больше, чем леность соседа. Забавно.

— И в этом их сила, — тихо сказал седой лорд. — Ни предательства, ни коррупции, ни ревности. Только исполнение функции.

— Вопрос в том, — добавила женщина, — когда этот механизм решит, что Империя — угроза его равновесию. Что тогда?

Каэль, проходя мимо, мельком глянул в их сторону. Люди в шелках, обсасывающие государственные катастрофы, как виноград на серебряной вилке. Он ничего не сказал — только запомнил.

Сделав несколько шагов к дальнему краю зала, где за аркой начинался небольшой балкон с видом на танцующих, он заметил её. Там, словно часть самого вечера, стояла она — Селайна Нокс.

Высокая, грациозная, в вечернем платье из чёрного атласа с алыми вставками, она напоминала хищницу, замаскированную под благородную даму. Лицо прикрывала утончённая маска, но глаза — острые, внимательные — ничто не могло скрыть.

Когда шум бала чуть стих, а оркестр замер после очередного пафосного вальса, слуга взошёл на небольшое возвышение в конце зала и трижды ударил в серебряный гонг.

Голоса затихли.

Все повернулись к лестнице, где показался лорд Вальтес Ренкард. Он спускался неспешно, с лёгкой, почти танцующей походкой, и каждый шаг будто отдавался в сердцах гостей лёгким напряжением. Он остановился у перил, позволив всем насладиться паузой, а затем заговорил.

Голос его был глубок, бархатист и странно ровен — будто он не говорил, а читал давно написанный текст, выверенный до последнего слова.

— Друзья, союзники… соперники. — Он позволил себе мягкую усмешку. — Сегодняшний вечер — это не просто праздник роскоши и красоты. Это напоминание. О нашей силе. О нашей ответственности. О хрупкости порядка, в котором мы все существуем.

Он сделал небольшой шаг вперёд.

— В мире, где боги уходят в молчание, а железо начинает думать за человека, где храмы Света проникают в самое сердце Империи, а народы отдалённых границ тянутся к старым пророчествам, — именно нам, наследникам благородной крови и власти, суждено сохранить равновесие.

Каэль, стоя у стены с подносом в руках, чувствовал, как в зале нарастает напряжение. Слова Ренкарда были сказаны как комплимент, но в них звучал вызов.

— Некоторые верят, что в равенстве — спасение. Другие — что в вере. А я верю в стабильность. Сильные должны держать мир от распада. Именно мы. Здесь. Сегодня.

Он поднял бокал, который уже каким-то образом оказался в его руке — то ли передали, то ли возник сам собой.

— За Империю. Пусть же никто и ничто не посмеет затмить величие Империи Вечной Короны и нашего Императора.

Он выпил.

В зале раздались аплодисменты — осторожные, но бурные. Кто-то переглянулся. Кто-то улыбался слишком натянуто. Несколько человек, наоборот, смотрели с восхищением — искренним или хорошо разыгранным.

Селайна Нокс стояла у мраморной колонны, небрежно держа бокал вина, когда лорд Ренкард закончил свою речь.

"Хищник среди скота", — мелькнуло у неё в голове, когда она вновь взглянула на него. Его голос, движения, выражение лица — всё казалось безукоризненным. Он говорил уверенно, размеренно, как человек, который знает: его слушают не потому, что обязаны, а потому, что боятся не услышать.

Слова были правильными. Торжественными. Даже вдохновляющими.

Но Селайна не слышала в них сердца.

"Власть в его голосе, но не в его словах. Он не обещает. Он предупреждает".

Она чуть наклонила голову, наблюдая, как он неспешно отходит от перил, будто выполнив формальность. Рядом кланялись, льстили, улыбались.

"Он не ищет поддержки — он напоминает, кто здесь хозяин. Напоминает, что Империя не делится. Не советуется. Она диктует свою волю".

Глаза Селайны на миг прищурились.

— В чём же твой секрет, Вальтес Ренкард?

Сама она играла в эти игры давно. Знала цену притворству и цену молчания. Но в лорде Ренкарде было что-то иное. Не просто надменность — что-то глубже. Тяжесть. Сила, которую трудно было описать, но невозможно не почувствовать.

Она сделала глоток вина, не сводя с него взгляда. И улыбнулась. Не себе — Ренкарду. Хотя он, вероятно, даже не заметил.

Пока в зале продолжались разговоры под звуки вальса и бокалы наполнялись вновь и вновь, далеко от света хрустальных люстр двое убийц уже растворялись в тени. Торн и Дрейвен не слышали фанфар и речей — им была отведена своя сцена, лишённая зрителей, но полная смысла.

Тишина в коридоре нарушалась только приглушёнными звуками музыки с нижнего этажа. Где-то далеко доносились голоса — вино лилось рекой, благородные танцевали, думали о престиже, интригах и выгодных браках. А здесь, на верхних уровнях поместья, начиналась настоящая работа.

Торн и Дрейвен скользили по полутёмному коридору, как два призрака — один тяжёлый, как молот, другой опасный и бесстрашный, словно стихийное бедствие. Они остановились у поворота, где впереди, у двери, дежурили двое охранников. Один прислонился к стене, с явной скукой разглядывая позолоченные детали интерьера. Второй, более собранный, держал руки за спиной и явно относился к делу серьёзнее.

Торн ударил. Обычный прямой удар — но с такой мощью, что шлем охранника вогнулся внутрь. Хрустнул череп, кровь брызнула из прорезей забрала, тело рухнуло мешком, даже не дёрнувшись.

Второй успел повернуться. Увидел лишь мимолётную тень — Дрейвен обошёл его сбоку, скользнул за спину, коротко и уверенно дёрнул. Шея хрустнула под руками.

— Спи спокойно, герой, — прошептал Дрейвен, подхватывая умирающее тело, чтобы оно не грохнулось на пол. — Не стоило тебе сегодня выходить на смену.

Когда второй стражник осел на пол, Торн уже налёг на дверь. Один мощный толчок плечом — дерево затрещало. Второй — и створка вылетела внутрь с оглушительным треском.

В покоях было тихо. Ни одного дыхания, кроме их собственных. Золото, красное дерево, стекло. Пространство выстроено как ловушка: красиво, бездушно, рационально. Всё слишком идеально — как будто здесь не живут, а играют роль человека.

Они двинулись внутрь. Торн — к столу, к шкафам, к потайным нишам. Дрейвен — к комоду, вытаскивая ящики с лёгкостью человека, которому плевать на тонкую отделку. Бумаги, документы — всё летело на пол.

— А вот это интересно, — протянул Дрейвен, разглядывая отчёты. — Поставка вин — тридцать две штуки, партия отправлена. Штуки? — он фыркнул. — Такой знатный и богатый лорд торгует вином поштучно? Получатель — какой-то Шааргул. И оплата не указана, будто поставки были бесплатными.

Дрейвен продолжал рыться в бумагах, пока Торн обшаривал ящики под письменным столом. Они уже нашли достаточно, чтобы понять: лорд — не просто чиновник. Он — узел власти, чья паутина уходит глубже, чем можно представить. Имя Шааргула, повторявшееся в накладных и письмах, висело в воздухе, как предчувствие чего-то древнего и голодного.

Внезапно браслет связи затрещал, и сквозь шум пробился голос Сарета — приглушённый, напряжённый.

— Мы внизу. Подвал под основным крылом. Тут камеры. Целые ряды. Внутри много людей.

За Саретом послышался голос Рейна — насмешливый, но с ледяной ноткой.

— Некоторые ещё шевелятся. Дети, взрослые, вонючие, как месяц в выгребной яме. Сюрприз: бездомные, нищие, пара наших разведчиков. Очень… разношёрстная коллекция.

Пауза.

— У некоторых на руках татуировки… следы пыток. Кто-то мёртв, кто-то почти. Похоже, наш лорд любил тишину — особенно ту, что доносится из закрытой клетки.

Торн задумался, сопоставляя полученную информацию. Винные поставки. Камеры с людьми.

— Это не вино, — сказал он спокойно. — Это люди.

Он взглянул на Дрейвена, и тот кивнул.

— Вытаскивайте наших разведчиков и детей. Отведите их к связному, пусть ждут нас за поместьем. Остальных — зачистить. Не должно остаться лишних глаз. Мы заканчиваем здесь.

Браслет снова вспыхнул, и на этот раз раздался спокойный голос Каэля.

— Ренкард покинул бал. Без объявлений и церемоний. Вышел через северную арку. Идёт быстро… прямо к вам. Будьте готовы. Такое чувство, будто он что-то учуял.

Дрейвен усмехнулся и глянул на дверь.

— Пора готовиться к приёму. Как думаешь, он любит сюрпризы?

Торн встал, сжимая найденные бумаги в кулаке.

— Это будет последний сюрприз в его жизни. Кончаем его — и уходим.

Раздавшийся снизу глухой топот оборвался внезапно — будто кто-то прыгнул вверх, минуя лестницу. Торн резко поднял взгляд к пустому дверному проёму. Ни стука, ни шагов — только резкий порыв ветра.

В комнату вошёл Ренкард.

Он шёл неторопливо, будто не замечал трупов охранников у стен, бумаги, разбросанные по полу, и двоих незваных гостей. Его сапоги хлюпнули по крови у входа, но он даже не опустил взгляда.

— Я умею слышать. И чувствовать. Особенно запах чужаков в моих покоях.

Он остановился в паре шагов от Торна, глядя с ледяным спокойствием.

— Вижу, вам удалось пройти мимо моих людей. Неприятно. Но я не злопамятен.

Он развёл руками — широкий, почти радушный жест.

— Предлагаю сделку. Назовите, тех кто вас послал, — и я дам вам уйти. Тихо и даже с деньгами.

Торн не ответил сразу. Он шагнул вперёд, убирая бумаги под броню.

— Нам не нужны твои деньги, лорд Ренкард. — Голос его был ровным. — Нас устроит только твоя смерть.

Дрейвен усмехнулся.

— Да и уходить тихо мы не любим. Короче, хана тебе, напыщенный петух.

В следующий миг он рванулся вперёд — быстрый, как хищник, вся ярость в одном рывке. Удар кулаком в челюсть — но…

Рука Ренкарда взметнулась и перехватила Дрейвена за горло с такой силой, будто тот был ребёнком. Он поднял его, с лёгкостью прижимая к стене. Дрейвен зашипел — не от боли, от злости.

Лицо Ренкарда изменилось. С него исчезла вся вежливость. Глаза вспыхнули алым, клыки блеснули в полумраке.

— Тупые псы. Вы не представляете, с кем связались.

Он сдавил сильнее. В глазах вампира сверкнул голод.

Дрейвен, захлёбываясь яростью, вцепился обеими руками в кисть Ренкарда — ту самую, что сжимала его горло. Пальцы его сомкнулись на вампирской плоти, и он рванул в стороны. С хрустом ломающихся костей, с мокрым треском разрываемых связок кисть лопнула надвое. Кровь хлынула на пол, пальцы разжались, и Дрейвен рухнул на ноги, освобождённый.

Ренкард зашипел от боли, но не закричал. Его кровь — тёмная, густая — капала на мрамор. Но уже через мгновение кости начали двигаться под кожей, срастаться — медленно, липко, неестественно.

— Ах ты вампирская падла… — прорычал Дрейвен, отпуская изувеченную руку. — Не зря ты мне с первого взгляда не понравился.

Торн, не тратя времени, врезался в лорда всем телом, как движущийся таран. Кулак — прямо в челюсть. Плоть и кость хрустнули. Ренкард, казалось, сминается под напором — но в последний миг извернулся, как змея, и выскользнул, оставляя на кулаке Торна липкие ошмётки кожи и зубов.

— Тварь скользкая! — зарычал Торн, вжимая плечи, готовясь к следующему удару.

В этот момент в комнату ворвались трое в тëмных одеждах. Личная стража лорда.

— Низшие вампиры, — прошипел Торн.

От них пахло смертью. Красноватые глаза, оскал зверя. Обращённые, по-видимому, самим Ренкардом — недавно, но уже достаточно сильные, чтобы идти в бой.

Ренкард, с перекошенным лицом, указал окровавленным пальцем на убийц.

— Убить. Без пощады.

— О, наконец-то… — Дрейвен повернулся к ним с широко распахнутыми глазами, словно в его сердце ударили колоколом восторга. — А то я уж подумал, что вечер будет скучным.

Он шагнул вперёд, весь в крови, склонив голову набок, как пёс перед боем.

— Торн, за ним! Он не уйдёт! Эти трое — мои!

— Не умри, — бросил Торн, уже метнувшись в коридор за убегающим лордом.

Один из бойцов попытался перехватить Торна, но был отброшен плечом так, что пролетел в стену, оставив в ней глубокую вмятину. Остальные двое рванулись к Дрейвену.

Тот прыгнул навстречу с диким воплем — не отступая, вперёд, навстречу опасным врагам. И смех его заполнил покои: бешеный, хриплый, жуткий. Смех человека, для которого боль — не препятствие.

Коридоры особняка гудели эхом шагов и криков. Торн, тяжело дыша, мчался по следу Ренкарда. Тот скользил по мраморному полу, словно тень, — двигался неестественно быстро, по-звериному выгибая тело в поворотах. Он был чересчур быстр даже для Торна.

— Чёртова пиявка! — рявкнул Торн, сбивая плечом бронзовую стойку со знаменем. — Каэль! Бал! Он бежит туда! Перехвати!

Ответ не заставил себя ждать. Голос Каэля прорвался сквозь треск браслета.

— Принято. Увижу — остановлю.

Массивные двери зала были уже близко. Ренкард обернулся через плечо — лицо перекошено, кровь всё ещё струится по подбородку от удара Торна, но уже не капает: раны затягивались прямо на ходу. И всё же он замедлился.

Торн, не теряя темпа, выдернул из-за пояса лезвие — тяжёлое, клиновидное, массивное. Метнул. Воздух зазвенел, как струна. Клинок врезался в спину Ренкарда, между лопаток, глубоко, с визгом разрываемой плоти.

— Сдохни уже, тварь! — зарычал Торн.

Ренкард взвыл, качнулся, но удержался на ногах — и пробил плечом двери в бальный зал, распахнув их с таким грохотом, что музыка остановилась. Гости в масках обернулись в ужасе.

Торн влетел следом, как буря. Из спины Ренкарда всё ещё торчало лезвие, кровь стекала по роскошному плащу.

— Это… это что… спектакль?.. — пробормотал кто-то из аристократов, пятясь.

Ренкард выпрямился, как ни в чём не бывало, и с диким рыком вырвал клинок из собственной плоти. Кровь — чёрная, густая — разбрызгалась по мраморному полу. И вот тогда началась паника. Женские крики. Маски слетают, как листья в бурю. Столы опрокидываются. Кто-то спотыкается о подол платья и падает, и по нему бегут другие. Гости бросились к выходам, давя друг друга. Стражники в зале инстинктивно потянулись к оружию, пытаясь сообразить, кого хватать, кого защищать.

Каэль, стоявший у колонны, бросил взгляд на главный вход и включил браслет.

— Сарет, Рейн. К чёрту осторожность. Ренкард — вампир. Срочно сюда, в зал.

Подвал вонял старой кровью, гнилью и страхом. Каменные стены будто впитывали крики — и сейчас они отдавались глухим эхом из темноты.

Сарет стоял, согнувшись над телом. Мужчина в цепях уже почти не двигался — только дёргался в судорогах, и его глаза закатывались, как у забитой скотины. Последние секунды жизни — самые чистые. Самые настояшие. Сарет провёл ножом по вспоротому животу — медленно, смакуя, будто не человека разделывал, а наслаждался любимым блюдом. Кишки, ещё тёплые, выскользнули наружу и заструились по каменному полу.

Браслет-передатчик вспыхнул. Из темноты позади раздался хриплый смешок. Рейн.

— Кажись, на балу началось веселье, — сказал он, облокотившись на стену. — И нас наконец-то пригласили. Правда, не потанцевать, а утихомирить вампира.

Сарет даже не посмотрел в его сторону. Он медленно вытянул кишку, обмотал её вокруг руки и резко дёрнул. Тело выгнулось дугой и затихло.

— Иди. Поиграй с ними. Я… скоро присоединюсь. — Он провёл пальцем по шее мужчины и лениво перерезал горло. Кровь выплеснулась ему на руку, горячая, почти чёрная в полумраке. — Я сам тут закончу.

Рейн усмехнулся, уже разворачиваясь к лестнице.

— Вот же лентяй. Лишь бы не работать. — Он бросил взгляд через плечо. — Только не задерживайся надолго, а то без тебя лорда прикончим.

И побежал вверх — лёгкий и быстрый, как зверь, почуявший охоту. Позади в подвале остались только хлюпанье крови и хриплый выдох умирающего. В дальнем углу, за прутьями, ещё теплилась жизнь в одной из клеток.

Гости разбежались, оставив после себя разбитые бокалы, шлейфы дорогих духов и запах страха. В зале остались лишь охрана, убийцы, лорд и надвигающаяся смерть.

Огненный рёв вспорол тишину. Пиромант из личной стражи лорда Ренкарда стоял посреди зала с вытянутыми руками, а из его ладоней хлестали языки пламени — бурлящие, хищные, живые. С треском вырвался первый поток огня — горящий столб, сжатый в руках пироманта. Мужчина в багровом плаще закричал безумно и обрушил пламя прямо на Торна.

Пламя облизало его, с рёвом сорвавшись с тела. Одежда загорелась моментально, кожа задымилась. Но он не сгорел. Его плоть, усиленная внутренней магией, шипела, но не трескалась. Торн, скрипя зубами, рванулся в сторону и рухнул за каменную колонну, ставшую его укрытием. Камень потемнел от жара, в воздухе пахло палёными волосами и расплавленным железом. Но он был жив.

Пиромант засмеялся. Он взвёл руки к потолку — и вокруг зала поднялось пылающее кольцо. Огонь обволакивал стены, будто у зала выросли пылающие клыки. Выхода больше не было. Они оказались в ловушке пламени.

Каэль, скрывшийся в тени каменной арки, метнулся вперёд. Беззвучно, точно призрак, подкрался к ближайшему стражнику, схватил за голову — и резким, точным движением свернул шею. Хруст — и тело обмякло.

Каэль не задержался. Он достал метательные ножи и впился взглядом в пироманта. Тот ещё смеялся — пока первый нож не вошёл в его плечо с такой силой, что вышел с другой стороны. Второй нож вошёл под рёбра, вызвав короткое, пронзительное рыдание. Пиромант пошатнулся, струя огня дрогнула, выжгла часть потолка, обвалила люстру — хрустальный дождь посыпался на мрамор.

Каэль, не теряя времени, подхватил ногой алебарду, что валялась возле убитого им стражника. Прицелился — и с хищной точностью швырнул её в другого охранника. Железо с хрустом влетело ему в грудь, пробив пластинчатый доспех, как топор в мокрое бревно. Лезвие раздробило рёбра, прорвало лёгкое, и торчащее из тела древко повалило его на спину. Стражник захрипел, захлёбываясь собственной кровью, брыкался, пытаясь выдернуть алебарду, — но вместо этого разрезал себе внутренности изнутри.

Оставшиеся в зале стражники, видя, как их товарищи становятся трупами за секунды, начали отступать в панике. Кто-то выронил оружие. Один побежал к двери. Другой просто застыл, глядя на мёртвого с пробитым торсом.

— Стоять. — Голос лорда Ренкарда прорезал гул зала, как нож разрезает живот.

Тело лорда задрожало. Из спины и груди начали расти толстые, покрытые тёмной кровью отростки из плоти, вен и артерий. Они разлетелись в стороны, вонзаясь в ближайшие тела — в живых и мёртвых.

Мёртвые стражники, лежащие в крови, дёрнулись, как будто в последний раз в них ударило сердце. Их кровь, густая, тёмная, хлынула в отростки, потекла по ним, струясь по венозной сети, как по сосудам гигантского существа. Кровь текла от мёртвых к живым.

Жгуты пульсировали — громко и влажно, как мясные насосы. Ренкард, весь залитый собственной и чужой кровью, казался пауком в центре кровавой паутины. Его тело изогнулось, голова откинулась назад — он дышал, как будто испытывал наслаждение, пока кровь перекачивалась.

Стражники, в которых вливалась кровь, завыли, задрав головы. Их лица раздувались, кожа покрывалась трещинами, вены лопались, мышцы набухали, выталкивая кожу изнутри. Мясо пульсировало, будто живое, — тела увеличивались вдвое, конечности растягивались, выгибались, ногти превращались в длинные костяные шипы. Они стали двуногими чудовищами из сырого мяса, будто человеческие туши, на которых забыли надеть кожу. Лиц не осталось — только кровавые дыры, искажённые хари, сочащиеся паром и красной слюной.

А потом отростки отсоединились, змеёй втягиваясь обратно в тело Ренкарда, оставляя за собой шрамы — будто порталы, захлопнувшиеся в обратную бездну. Он стоял в центре, залитый кровью, на фоне выживших стражей, превращённых в ходячие обрубки боли.

— Убейте их, — выдохнул он с хриплым удовлетворением.

И они пошли вперёд, издавая не рёв — а звук, похожий на тот, что бывает, когда выдавливают кишки из живого тела. Тяжёлые груды мяса двигались неуклюже, но быстро — как если бы мертвец научился бегать, обмазывая пол зала кровью и слизью, стекавшей с их обнажённых тел.

Торн вышел из-за колонны, разрывая на себе обгоревшие остатки одежды. Его кожа — обожжённая, дымящаяся, — плотно обтягивала мышцы, как броня. В глазах — ничего, кроме спокойной ярости.

Первая тварь прыгнула — неуклюже, всем телом, как мешок с кишками, бросающийся в бой. Торн ударил её в грудную клетку, и рука ушла по локоть внутрь. Мясо разошлось, как сырая говядина, но существо даже не дёрнулось. Оно, захрипев, вцепилось костяными отростками в его бока, пытаясь проткнуть, ввинтиться в плоть. Торн разорвал тварь пополам, и вылетевшие внутренности хлестнули на пол, словно ведро с супом.

Вторая, уже сбоку, вгрызлась зубастым ртом ему в плечо — зубы скрежетнули по бронированной коже, не прокусив. Торн рявкнул, схватил её за позвоночник и оторвал, одним рывком выломав позвоночный столб, как цепь из мяса и костей.

Третья налетела — и тут же встретила своего товарища, которого Торн поднял за ногу и с силой швырнул, как обглоданный таран. Тела столкнулись с хрустом, обрушившись в одну мешанину. Но они встали вновь.

Они не чувствовали боли. Не боялись. Не колебались. Не думали.

Мясные монстры зашевелились, как ожившие куски ада, — снова пошли на Торна, сочась паром и жутким, гниловатым дыханием, с безглазыми лицами и рвущимися наружу внутренностями. Один, уже с пробитой грудью, всё ещё полз, цепляясь руками без пальцев, чтобы добраться и вгрызться хоть в ногу.

Торн стоял. Из его рук капала густая, чёрно-красная кровь — не его. Лицо было спокойной маской ярости, а тело уже покрыто царапинами и ожогами, но всё ещё непробито. Он вдохнул, будто насытился запахом смерти, расправил плечи и рванулся вперёд, чтобы размозжить всех, кто ещё шевелился.

С глухим, мясистым визгом чудовище набросилось на Каэля, размахивая конечностями, усеянными костяными лезвиями, как у какого-то мёртвого богомола. Каждый взмах был смертельно точен — воздух резало, оставляя позади искривлённые завитки дрощего воздуха.

Каэль, ни на миг не теряя хладнокровия, скользнул вбок — движения точные, отточенные. Прыжком ушёл в тень, развернулся и резко рванул твари за спину. Схватил за искривлённые лодыжки, дёрнул — чудовище грохнулось мордой об пол, размазывая кишки по мрамору. Один резкий удар ногой в череп — и голова треснула, как гнилая тыква, заливая пол вязкой тёмной массой с кусками мозга, что ещё дёргались в конвульсиях.

Каэль поднял взгляд — и увидел Ренкарда. Лорд, позабывший о гордости, в панике метнулся к выходу. Кровь отростков уже высохла, пепел осыпался с плеч. Всё рушилось вокруг: зал полыхал, как костёр, вздымаясь языками огня до самого потолка.

Каэль прыгнул за ним, настигая, но…

Фш-ш-ш-ш! Поток ослепительно-жаркого пламени хлынул сбоку.

Пиромант, раненный, еле живой, стоял на одном колене, и из его ладони хлестал поток огня, как из пасти дракона. Его лицо было чёрной маской боли и упрямства, но он всё ещё жил, всё ещё палил, защищая хозяина. Огонь запер Каэля, не давая сделать ни шага.

Ренкард перескочил через кольцо пламени, выбрался на улицу. Он улыбнулся, оборачиваясь, с облегчением…

И вдруг земля ушла у него из-под ног.

Что-то схватило его за лодыжку.

— Что?.. — выдохнул он, не успев осознать.

И тут же его дёрнуло назад, как куклу, — резко, жестоко, кости затрещали от усилия. Он взлетел, и в следующую секунду его тело врезалось в мрамор зала. Грохот. Хруст. Брызги крови.

Ренкард корчился, когда его бросили на пол, как игрушку, обратно в горящий зал. Из огня выступил силуэт. Медленно. С ухмылкой. Рейн.

— О, лорд Ренкард, — прохрипел он, подходя. — А я ведь даже не пригубил вина. Как невежливо с вашей стороны… сбегать с собственного бала.

Ренкард, поняв, что бегство невозможно, рванулся на Рейна, зарычав, как израненный зверь. Его тело дёргалось в судорогах, но ярость и страх придали ему безумную силу. Лицо искажено, глаза вылезали из орбит, рот раскрыт, обнажая кровоточащие клыки.

— Ты не убьёшь меня! Ты — ничто! Ты…

Он не договорил. Рейн молча стоял, склонив голову набок. Маска закрывала лицо, но смех вырвался сквозь щели — короткий, почти ленивый, будто он зевнул.

— Чур не кусаться. Я не хочу заразиться вампирским бешенством.

Ренкард метнулся, пытаясь вцепиться в шею, но Рейн легко шагнул вбок, развернулся, нанёс удар ребром ладони под кадык. Хруст. Ренкард захрипел. Пока тот хватался за горло, Рейн метнулся за спину, взял его за волосы — и с силой вогнал лицо аристократа в мраморный пол. Раз. Два. Череп дал трещину, кровь забрызгала плиты, но Ренкард ещё шевелился.

— Дорогие гости, на столе у нас сегодня — паштет из Ренкарда! Подаётся горячим, с щепоткой паники.

Тем временем пиромант раз за разом выпускал волны огня, пытаясь достать Каэля. Каэль двигался, как змея, — между колонн, сквозь обломки, уклоняясь от струй пламени так, что жар лишь касался его. Одежда прислуги, что была на нём, уже сгорела, обнажив снаряжение убийцы, но сам он оставался невредим. Кунаи один за другим летели в пироманта. Один воткнулся в плечо, другой в шею, третий — прямо под глаз, пробив глазницу и угодив в мозг. Пиромант зашатался, закричал без звука.

Каэль сделал рывок навстречу, схватил его за рёбра — и со звериной силой рванул в стороны. Рёбра хрустнули, грудная клетка лопнула, как вскрытая пасть, кишки и лёгкие вывалились на пол. Пиромант рухнул. Каэль молча наклонился, схватил его за голову обеими руками — и дёрнул. Позвонки лопнули, как тростник. Голова оторвалась, повиснув в пальцах. Он посмотрел на неё, словно на ненужный трофей, и отбросил в сторону.

Топот. Со всех сторон бежали стражники — десятки. Кто с мечом, кто с арбалетом, кто в броне и с алебардой.

— Защитить лорда! Убить нападавших!

Но тут в воздухе раздался лёгкий хлопок. Один. Второй. Третий. Из теней полетели металлические шарики, словно детские игрушки, — блестящие, никем не замеченные. Они ударялись о землю, разрываясь глухим шипением, выпуская едкий серый дым, что наползал, как туман. Стражники закашлялись, теряя ориентацию. Дым застилал глаза. Кто-то в панике воткнул меч в своего, кто-то споткнулся, упал, другой выронил факел — и тень заплясала по дыму.

Из этой тьмы вышел он. Сарет. Среди клубов дыма он выглядел как демон в танце — силуэт чёрный, изломанный, в руке поблёскивал изогнутый клинок, оставляющий за собой след из крови и вспоротых глоток.

Первый стражник даже не успел крикнуть — Сарет вырезал ему язык прямо во рту, одним движением лезвия, прошедшим сквозь щёку. Кровь хлынула на землю, а клинок тут же вошёл через глазницу — глубоко, до рукояти. Тело рухнуло на спину, в агонии сжимая воздух пальцами.

Второго он встретил снизу — лезвие впилось в пах, разрубило до позвоночника, а затем взмахнул вверх, разрывая брюшину, грудную клетку, выпуская наружу всё, что было внутри. Кровь брызнула фонтаном, разлетаясь по округе.

Третий пытался бежать. Сарет поднырнул под него, рассёк ахиллы одним движением — тот рухнул с воплем вниз и тут же получил лезвие в ухо. Клинок вошёл глубоко, провернулся, и Сарет крутанул голову стражника так, что шея хрустнула, ломаясь в трёх местах одновременно.

Двое пытались отмахиваться мечами. Первому Сарет рассёк горло: лезвие вошло под кадык и вышло из-под затылка, отделив голову от тела почти полностью. Та повисла на лоскуте кожи, и тело ещё шагнуло вперёд, прежде чем рухнуть. Второму он вогнал пальцы в рот, схватил за челюсть изнутри и рванул вниз. Челюсть разошлась, как старая книга, с влажным треском разрывая связки, мышцы, кожу. Язык вывалился наружу, кровь хлынула потоком, и стражник упал, захлёбываясь собственным криком.

— Ничтожества! — выдохнул Сарет, облизывая губы, весь в крови. — А-ха-ха-ха!!!

Он влетал в дым, исчезал, появлялся за спиной, вспарывал, ломал, душил. Один из стражников выстрелил наугад — болт просвистел мимо. Сарет вцепился ему в лицо, вдавил пальцы в глазницы, сорвал скальп, как мокрое полотенце. Кожа с волосами оторвалась с тошнотворным звуком, обнажив белый череп, что тут же окрасился алым.

Дым начинал рассеиваться, а на земле остались только тела. Мёртвые. Вспоротые. Залитые кровью. Сарет стоял среди них, весь в чёрно-красной жиже, с горящими глазами, заплывшими от кровавой эйфории. Он тяжело дышал — не от усталости, а от наслаждения.

Пламя поглощало стены. Дым клубился у потолка, и всё в зале расплывалось — в жаре, копоти, крови. Внутри бушующего ада Торн вгрызался в последний кусок плоти, добивая очередную тварь, созданную Ренкардом. Она хрипела, цеплялась когтями за пол, оставляя на мраморе глубокие борозды, но Торн сломал грудную клетку, погружая кулак ей в то место где должно было быть сердце. Мышцы лопнули, рёбра хрустнули, и тварь затихла.

Он поднял голову, тяжело дыша. И увидел, как в центре зала, среди разрухи и жара, Рейн продолжал драться с самим лордом Ренкардом.

Рейн был в движении — быстрая тень, очертания ударов, точные рывки. Его руки и ноги были в крови по локоть, но сам он выглядел почти весёлым.

— Эй, лорд! Ты злишься на меня потому, что я веду себя неподобающим образом с такой важной персоной? Или потому, что я пришёл на бал без костюма?

Он пнул Ренкарда в бедро, переламывая сустав с влажным хрустом, но тот уже в следующую секунду отращивал плоть заново — будто был не живым существом, а мешком с красной жижей и злобой.

— Он не умрёт просто так! — крикнул Торн, подбегая. — Хватай его!

Рейн поднырнул под удар, схватил Ренкарда за ноги и повалил. Торн вскочил сверху, вцепился в руки вампира, и вместе они начали тянуть его тело в стороны, как будто пытались разорвать мешок с кишками голыми руками. Мышцы трещали. Позвонки гнулись. Кровь лилась, как из бочки, заливая пол. Но вампир всё ещё сопротивлялся — хрипел, плевался кровью, отращивал жилы и кости заново, боролся за каждую секунду своей гнилой жизни.

Каэль наблюдал со стороны. Его взгляд упал на алебарду, что валялась на полу среди обломков. Он молча поднял её, взвесил в руке, будто прикидывая баланс. Сделал шаг — и прыгнул высоко в воздух, занося лезвие над головой.

Всплеск крови. Треск кости. Вопль — нечеловеческий, раздирающий глотку. Алебарда разрубила тело Ренкарда пополам. Позвоночник лопнул, внутренние органы выплеснулись на пол, клубясь в пламени. Кишки разлетелись веером, брызги крови окатили пол и стены.

Они втроём начали разрывать и разрубать останки, не давая Ренкарду ни шанса.

— В огонь! — рявкнул Торн, хватая то, что осталось от груди. — Сжечь его. До последней части тела.

Они принялись бросать мясо, кости и органы в костёр, в очаг, в горящие обломки колонн, в пылающие кресла. Всё, что когда-то было лордом Ренкардом, — его руки, его сердце, его кости, его череп, — всё обратилось в дым, золу и жирную гарь, смешавшуюся с запахом горящего шёлка и крови.

Пламя пожирало тело. Оно дёргалось, корчилось, сгорала каждая часть, каждая клетка, — и наконец всё стихло. На мгновение повисла тишина — только треск горящих балок да капли крови, что шипели, падая в огонь.

Раздался грохот — распахнулась одна из боковых дверей, и в зал вошёл Дрейвен. Его броня была изодрана в клочья, спина иссечена ранами, а шипастые перчатки сломаны и вбиты в плоть врагов до последнего зубца. Он стоял в крови, словно только что вырвался из самого сердца бойни, и взгляд его был спокоен — ледяной, уставший, но удовлетворённый.

— Готово. Все. Ни один не ушёл.

С другой стороны, из клубов дыма, появился Сарет. Его лицо было запачкано, руки — по локоть в крови, и на губах всё ещё играла та самая, жуткая полуулыбка. Он ничего не сказал — только обвёл взглядом зал, запоминая каждую деталь.

Торн встряхнул руки, оглядел четверых.

— Дело сделано. Он мёртв. Пора уходить.

Снаружи была ночь — гудящая ветром, и где-то вдали крики, беготня, паника среди оставшихся в живых слуг и гостей. В стороне, у разрушенного южного выхода, их уже ждали освобождённые разведчики клана и дети, которых они вытащили из затачения, — испуганные, избитые, но живые. Они сбились в кучу возле связного, что скрывал лицо под капюшоном.

Торн подошёл первым, глядя на спасённых — молча, с усталостью и облегчением вперемешку.

— Всё. Уходим отсюда. Быстро. Мы сделали то зачем пришли.

— Да уж, — пробормотал Рейн, оглядываясь на горящее поместье. — Зажгли на балу не по-детски.

Они двинулись прочь от пылающего здания. Дети — молча, испуганно — плелись следом, кутаясь в обрывки одежды. Один из мальчиков, самый младший, не выдержал и дёрнул Сарета за край плаща.

— А… а куда мы идём?

Сарет обернулся. Его лицо, всё ещё перепачканное чужой кровью, растянулось в кровавой ухмылке.

— Туда, где из вас сделают настоящих убийц.

Рейн, заливаясь смехом, подошёл ближе и раскинул руки, словно обнимая всё вокруг.

— И если выживете — станете почти такими же крутыми, как я. Ну, или у вас поедет крыша, и вы начнёте получать удовольствие от кромсания людей, как вот этот мрачный тип. — Он указал пальцем на Сарета и подмигнул детям. Одна из девочек побледнела ещё сильнее.

Каэль хмуро бросил через плечо.

— Они не обязаны быть похожими на нас. Но к сожалению будут.

Торн поднял взгляд к небу, где гарь смешивалась с облаками, и сказал просто, без эмоций.

— Мы отведём вас туда, где начнётся ваша новая жизнь. Назад дороги нет.

Дрейвен шёл последним, тяжело дыша сквозь кровь и пепел. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными.

— Хватит трепаться. Вперёд.

Пятеро убийц и спасённые ими люди скрылись в темноте. За спиной у них полыхало поместье, внутри которого осталась только смерть. Пламя поднималось к небу, пожирая остатки роскоши, и чёрный дым застилал звёзды. Впервые за много лет Палачи вместе вышли в мир — и мир содрогнулся.

***

Поздняя ночь. Кабинет Таддеуса Варро в Имперском штабе разведки тонул в полумраке. Слабый свет из настольной лампы заливал грубую карту столицы, усыпанную метками, значками и перекрестьями. За столом, тяжело опершись на подлокотники кресла, сидел Варро — высокий, седовласый, с тонкими пальцами и холодным взглядом, способным заглушить желание говорить у любого офицера. Он не шевелился. Только глаза двигались по карте, выискивая что-то, чего ещё не было видно.

Дверь отворилась без стука.

— Разрешите?

Голос был уверенным, но сдержанным — голос человека, который знает цену словам.

Варро поднял глаза.

— Проходи, Нокс. Что тебе удалось раздобыть про Ренкарда?

Селайна шагнула внутрь. Она была всё в том же чёрном комбинезоне, но плащ уже сняла — он висел на сгибе локтя. Сняла перчатки, положила на стол свиток с отчётом, но заговорила вслух — не для протокола, а для него.

— Поместье лорда Ренкарда уничтожено пожаром. Большая часть стражи мертва. Остальные в панике, разбежались.

Варро нахмурился.

— Что? Что произошло?

— Нападение. Точное число нападавших неизвестно. Действовали быстро, точно и… профессионально.

— Хм.

— Они убили Ренкарда. И… — она запнулась на полуслове, — Ренкард оказался вампиром.

Варро подался вперёд. Его глаза сузились.

— Ты уверена?

Селайна кивнула — коротко, жёстко.

— Абсолютно. Я видела, как он восстанавливается от полученных ран — таких, которые не пережил бы обычный человек. И я видела его кровавую магию. Она действительно поражала своей мощью. Я не знаю, сколько веков он прожил, но силы в нём было немерено.

— Значит, вампиры уже настолько обнаглели, что проникли в высокие правящие круги Империи и ведут здесь свою игру, — пробормотал Варро, и его пальцы сжались в кулак.

Селайна чуть склонила голову. Её голос стал задумчивым.

— Они очень интересны как вид. Вам так не кажется?

— Что ты имеешь в виду?

— Невероятная физическая и магическая сила. Долголетие. Отсутствие всех человеческих недугов. — Она сделала паузу. — Эти создания действительно вызывают зависть своими характеристиками.

Варро скептически изогнул бровь.

— Ага. Только добавь к этому безграничную жажду людской крови и прочие прелести вампирской жизни.

— За любую силу нужно чем-то платить, — пожала плечами Селайна.

Варро посмотрел на неё пристально — слишком пристально, — но развивать тему не стал.

— Ладно, не отвлекайся. Удалось выяснить, кто убил Ренкарда?

— Нет. Всё произошло слишком быстро. Похоже, это были маги, но весьма необычные. Больше походили на профессиональных убийц, но чересчур сильных и… прочных.

— Маги?

— Возможно. Я видела таких бойцов впервые. Они не уступали вампиру в силе или скорости. А один из них дрался с Ренкардом врукопашную. Я не знаю ни одной школы магии, которая позволяет такое.

— Значит, в наших землях появилась новая сила. — Варро откинулся в кресле, сцепив пальцы под подбородком. — Это явно какие-то наёмники. Вот только кто их нанял и где находится их гнездо — вот что важно выяснить.

Он усмехнулся. Без радости.

— Итак, что мы имеем. Вампир среди аристократии, неизвестные убийцы, сожжённое поместье Ренкарда и паника среди людей вокруг. Одна проблема исчезла — но на её место уже пришла другая.

Он подумал мгновение и махнул рукой.

— Ладно, ступай пока, отдохни. Скоро это происшествие в подробностях дойдёт до самого Императора, и тогда у нас появится очень много новой работы.

Селайна поклонилась — ровно на столько, сколько требовали протоколы.

— Работать с вами, господин Варро, для меня и есть самый лучший отдых. Всё во благо Империи и Императора.

Она развернулась, готовая выйти, но Варро бросил ей вслед.

— И ещё. Думаю, нам скоро понадобятся новые умелые агенты. Прошвырнись по магическим академиям и принеси списки самых талантливых выпускников.

— Поняла, — коротко бросила Селайна и скрылась за дверью.

Варро остался один. Тишина кабинета давила на уши. Он всматривался в карту, и его палец легонько постучал по месту, где недавно находилось поместье Ренкарда. Чёрное пятно на пергаменте. Крошечное. Но сколько за ним стояло.

— Новые фигуры на игровой доске. — Он усмехнулся. — Кто вы такие, чёрт подери?..

Возвращение.

Они шли молча, разбившись на вытянутую колонну. Дети — верхом, на лошадях по двое, закутанные в обрывки плащей и одеял, что удалось наскрести в поместье перед уходом. Разведчики и палачи — пешком. Убийцы шагали без видимой усталости, хотя прошли уже немало. Взрослые разведчики то и дело оборачивались на детей — большинство всё ещё не пришло в себя. Их глаза были пустыми, а лица — серыми, как дорожная пыль.

Дрейвен пил вино. Бутылка с гербом Ренкарда — золотой вензель на тёмном стекле — поблёскивала в его руке. Он не скрывал этого, наоборот: держал на виду, будто гордился добытым трофеем. Отхлебнул, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Надо отдать должное, — бросил он негромко, — сукин сын знал толк в вине.

— Ты серьёзно пьёшь прямо сейчас? — спросил Каэль, не оборачиваясь.

— А когда ещё? Жизнь коротка. Особенно у тех, кто пересекается с нами.

Рейн, шедший сзади, щёлкнул пальцами — звонко, как будто ему в голову пришла особенно удачная мысль.

— Эй, пока мы не дошли до Логова… У меня к вам вопрос.

Каэль бросил на него взгляд, но шага не замедлил.

— Вы вообще как к Империи относитесь? — продолжал Рейн.

Никто не ответил сразу. Он шёл, закинув руки за голову, будто на прогулке, и насвистывал что-то себе под нос. В глазах — лукавство.

— В каком смысле? — буркнул Торн, не оборачиваясь.

— В философском, друг мой. — Рейн широко улыбнулся под маской. — Ты там, в башке своей, никогда не пытался понять, в каком мире мы живём?

Сарет сплюнул в пыль.

— Империя — сборище ублюдков в мундирах. Мы — такие же, но в отличие от них мы это не скрываем.

— Интересная мысль, — произнёс Рейн. — А по-моему, Империя — как природа. Выживают и плодятся те, кто лучше адаптируется. Кто хитрее, умнее и кому больше повезло.

— Или кому повезло родиться в богатой семье, — тихо добавил Дрейвен.

Каэль усмехнулся, но не вмешивался. Он слушал.

— Вот и я о том, — Рейн покивал. — Поэтому у меня к вам вопрос, господа философы-головорезы. Выбирайте: стать самым богатым человеком на свете, иметь всё, что захочешь, но сдохнуть через двадцать лет… Или — ты живёшь хоть тысячу лет, но проклят вечной бедностью. Есть крыша, еда и всё. Никакого золота, власти, влияния. Только выживание.

Тишина. Дрейвен первым заржал — низко, раскатисто.

— Да это ж даже не вопрос. Богатство, конечно. За двадцать лет я бы всё прокутил: бабы, еда, бухло, ещё бабы. Ушёл бы весело, под музыку и вопли. Это лучше, чем сдохнуть в холодной, сраной землянке.

Сарет покачал головой. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо.

— Долголетие. Деньги — мусор. Ренкард был богатым, и что? Сгорел в огне, разорванный на части. В этом мире деньги ничего не значат. Только сила. И я хочу стать сильнее. Разжечь больше резни. Возможно, разрушить пару городов. А сдохнуть через двадцать лет? Пф. Несерьёзно.

Каэль задумался. Его голос прозвучал мягче, тише, чем обычно.

— Если бы можно было… разделить долголетие с кем-то. С тем, кого любишь. Тогда — да, второе. А если в одиночку — не знаю.

Рейн усмехнулся.

— Как трогательно. Словно ты веришь, что любовь выдержит проклятие.

— А ты нет? — спросил Каэль, не глядя на него.

Рейн шёл чуть позади, бросал взгляды на спутников и, как часто бывало, разговаривал больше с воздухом, чем с кем-то конкретным.

— Я верю только в то, что наши решения, поступки, выборы обусловлены обстоятельствами, которые сформировали нас как людей.

Он помолчал, подбирая слова.

— Знаешь, я не думаю, что на такие вопросы можно ответить по-настоящему. Ну, вроде того: богатство на двадцать лет или бедность навечно. Мол, выбор, да? Но… это ведь не мы выбираем. Это то, что нас слепило, говорит за нас.

Он кивнул в сторону Сарета, который в это время хмуро разглядывал пейзаж, словно подбирал, на чём бы наточить нож.

— Посмотрим на Сарета. Он одержим силой, жаждой крови, расправой. Насколько я помню, он с детства был таким. Что-то в его жизни сломалось, перекосилось. Может, травма. Может, болезнь, которую мы не умеем понимать. Его выбор — лишь голос той боли, которая поселилась в нём ещё до того, как он осознал себя.

Он перевёл взгляд на Дрейвена, потом на Каэля.

— Ты, Каэль, сдержанный и тихий. Но если бы ты рос в яме с голодными псами, стал бы таким же? А ты, Дрейвен, если бы тебя с детства холили и лелеяли, стал бы ты задирой, по колено в чужих кишках? Или пил бы вино, лёжа на мягкой постели?

Рейн усмехнулся, поправил маску, скрывающую лицо, искажённое магией, которое никто не мог запомнить.

— Я сам не выбирал быть тем, кем стал. Мир, обстоятельства, чужие руки слепили меня. Шаг за шагом. Как горшечник лепит вазу — без её согласия. Так что, когда мы отвечаем на такие вопросы, как будто у нас есть выбор… мы просто озвучиваем то, что в нас выковали обстоятельства. Мы — отражения мира, в котором выросли. Мы — просто ходячие последствия.

Он затих на пару шагов, а потом добавил, почти весело.

— Не мы такие — жизнь такая. А если всё же выбирать… — он хмыкнул, глядя куда-то в сторону, — я бы выбрал долголетие. Хочу посмотреть, до какой степени всё это может испортиться. Мне любопытно, что станет с этим миром, когда от него ничего не останется. Кто выживет. Кто сломается. Кто будет смеяться последним.

Когда Рейн договорил, все на мгновение притихли. Только приглушённые шаги по размокшей дороге да фырканье лошадей нарушали тишину.

— А ты что бы выбрал, Торн? — хмуро спросил Сарет, явно раздражённый длинной речью Рейна.

Торн не сразу ответил. Он шёл ровным шагом, придерживая вожжи лошади, на которой сидел один из спасённых детей. Потом пожал плечами.

— Всё равно. Я не делаю выборов, которые не имеют смысла. Кто из нас доживёт до старости? Да и кто предложит нам такое наяву? Мы убиваем. Это и есть наша жизнь. Бедный или богатый — если ты полезен клану, ты жив. А если ты бесполезен для клана — значит, ты уже мёртв. Вот и всё.

И замолчал.

— Значит, выбрал бы третье, — хмыкнул Дрейвен.

Рейн усмехнулся.

— Третий путь. Без выбора.

— Или путь того, кто никогда не сомневался, — пробормотал Каэль. — Может, в этом и есть сила.

Торн холодно произнëс.

— Меньше философствуй, Рейн. Больше смотри по сторонам. Не хватало, чтобы нас прижали по дороге.

— Мы только что убили сильного и опасного вампира, а также его охрану. Кого ты боишься? — усмехнулся Рейн, и в его голосе прозвучало искреннее веселье.

Торн не ответил. Он смотрел вперёд, туда, где за холмами, скрытое от посторонних глаз, лежало Логово. Их Дом. Родной замок, чей облик вызывал у каждого из них разные чувства.

Торн подал короткий знак рукой. Убийцы подошли ближе к лошадям, выровняв колонну. Дрейвен вытер пот со лба тыльной стороной ладони, допивая последние капли вина из бутылки с гербом Ренкарда. Пустая стекляшка звякнула, улетевши в кусты.

— Дом, мать его, — пробормотал он, глядя на возвышающиеся впереди чёрные стены.

Они подошли ближе. Сверху, на стене, появился силуэт часового — тёмная фигура на фоне серого неба. Стражник вскинул арбалет, не узнав прибывших сразу.

— Стоять! — крикнул он, и голос его эхом разнёсся над двором. — Назовите пароль!

Торн сделал шаг вперёд, не повышая голоса, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо.

— Серый Ворон.

Небольшая пауза. Часовой переступил с ноги на ногу. Затем произнёс.

— Неверно. Это старый пароль.

Дрейвен шагнул вперёд, прищурился, узнав фигуру на стене. Его рыжие волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, но глаза горели прежним огнём.

— Ты что, издеваешься, Кроу? — прорычал он. — Ты же знаешь нас всех в лицо!

— Приказ есть приказ, — крикнул часовой, явно нервничая. Он перехватил арбалет поудобнее, но ствол уже дрожал. — Только по действующему паролю впускаем. Без исключений.

Дрейвен сжал кулаки. Его шипастые перчатки, все ещё покрытые засохшей кровью, скрипнули.

— Если ты сейчас не откроешь эти чёртовы ворота, — он шагнул вперёд и поднял голову, — я поднимусь на стену, сломаю тебе руки, ноги и скину, тебя нахрен вниз!

Торн положил руку ему на плечо — тяжёлую, спокойную.

— Дрейв. Не сейчас.

Он поднял голову к часовому.

— Позови начальника караула.

Над воротами послышались тяжёлые шаги. Через пару мгновений на стене появился человек — высокий, в кольчужной рубахе с потёртым кожаным доспехом поверх неё. На поясе болтался меч, на лице застыла смесь усталости и недовольства. Он оглядел стоящих у ворот, глаза сузились, задержались на детях, потом на разведчиках.

— Это что?.. — хрипловато спросил он, показывая на детей. — Новое пополнение в клан?

— Да, — ответил Торн, глядя прямо вверх. — Это дети, которых мы освободили в поместье Ренкарда.

— Хм… — мужчина повёл плечами, будто не знал, что и сказать. Он перевёл взгляд на разведчиков, нахмурился сильнее. — А это кто ещё?

— Наши, — коротко бросил Дрейвен. — Разведчики клана. Видимо, ты уже и своих забывать начал.

Часовой поморщился, пробормотал что-то себе под нос, потом крикнул вниз.

— Открыть ворота!

С глухим грохотом начали сдвигаться внутренние засовы — тяжёлые, окованные железом. Через минуту створки раскрылись, впуская колонну внутрь. Группа вошла в Логово. За их спинами ворота закрылись с тем же гулким звуком, отрезая внешний мир и снова вверяя их серым каменным стенам.

По коридорам шаги отдавались гулким эхом. Дети шли молча, сбившись в плотную группу. Некоторые держались за одежду разведчиков, другие просто смотрели в пол, будто всё, что с ними происходило, было сном, от которого они никак не могли проснуться. Одна девочка — та самая, что побледнела от слов Рейна, — шла последней, и её босые ноги бесшумно ступали по холодному камню.

Тренировочный зал оказался всё таким же, как и много лет назад: каменные стены, стойки с деревянным оружием, пыльный пол и тот самый взгляд. Стальной. Пронзающий. Наставник Гримм стоял у входа, скрестив руки на груди. Его лицо не изменилось — то же бесстрастное, как маска, без единого проблеска сочувствия, с огромным шрамом через всё лицо.

— Сколько? — спросил он, не глядя на Торна, а сразу на детей.

— Восемь, — коротко ответил Торн. — Разного возраста. Пугливы, но не глупы. Некоторые с потенциалом.

Наставник медленно подошёл, осмотрел каждого из детей. Один сжался под его взглядом, другой — наоборот, поднял голову и упрямо встретил его глаза. Гримм задержался на нём чуть дольше, но ничего не сказал.

— Посмотрим, — пробормотал он наконец. — Через месяц будет ясно, кто из них выживет и сможет быть полезным.

Торн мельком посмотрел на то, как дети исчезают за спиной наставника, уводимые вглубь зала. Когда-то он и сам стоял здесь — не привезённый, не спасённый, а рождённый в этих стенах. Но суть была та же.

Он выдохнул.

— Я сделаю доклад об операции, — сказал он, обернувшись к остальным. — Остальные могут идти. Отдыхайте, залечивайте раны. Скажите лекарям, пусть проверят вас.

— Мне бы душу залечить, но, ты знаешь, наши лекари на такое не способны, — усмехнулся Рейн и направился в сторону казармы, насвистывая что-то себе под нос.

— А я иду спать, — заявил Дрейвен, потирая шею. — Разбудите, если чё интересное будет. Ну, или на ужин.

Сарет не сказал ни слова — просто повернулся и ушёл вслед за ними. Его шаги были такими же тихими, как в подвале Ренкарда, и тень его скользила по стене, как призрак.

Каэль задержался. Он посмотрел на Торна, затем перевёл взгляд в сторону, где находился корпус лекаря.

— Я… пойду проверюсь, — тихо сказал он.

— Иди, — кивнул Торн, уже разворачиваясь к лестнице, ведущей в помещение Совета Мастеров.

Травничья комната лекаря была наполнена запахами высушенных листьев, мазей и варева. Пучки трав свисали с потолочных балок, на полках теснились банки с мутными настойками, и в углу тихо булькал котелок над слабым огнём. Лианна стояла у стола, перемешивая что-то в керамической чаше. Услышав шаги, она повернулась — и тихо улыбнулась.

— Вернулся, — сказала она без удивления, словно он просто вышел на час и вот теперь зашёл обратно.

— Как видишь, — мягко ответил Каэль, входя и прикрывая за собой дверь.

Они не бросались друг к другу в объятия. Здесь, в Логове, чувства не выражались так. Здесь они были во взгляде, в том, как долго ты смотришь, как осторожно касаешься чужой руки, проверяя бинт, будто не рану лечишь, а сердце.

Она подошла ближе, провела пальцами по его предплечью. Взгляд задержался на свежем ожоге — кожа покраснела, вздулась волдырями, но уже начинала затягиваться.

— У тебя ожог. — Голос её прозвучал ровно, но в нём проскользнула тень беспокойства. — Тебе стоит лечь. Я помажу мазью.

Каэль посмотрел на свою руку, пожал плечами.

— Я сам виноват. В пылу боя перепутал противника с камином.

Она покачала головой, подходя ближе с банкой целебной мази. На губах её играла лёгкая улыбка.

— Ты когда-нибудь перестанешь отпускать свои дурацкие шутки?

— Перестану, когда они уже не смогут вызвать у тебя улыбку.

Она еле сдержала улыбку от дальнейшего расползания по лицу, опустила глаза и принялась аккуратно намазывать ожог. Пальцы её двигались мягко, привычно, и от их прикосновений боль уходила куда-то далеко.

— Я видела… вы снова детей привели. — Голос её стал тише. — Совсем маленьких.

Каэль помолчал, глядя на неё. В свете масляной лампы её волосы отливали золотом, а на лбу пролегла едва заметная морщинка — та, что появлялась всегда, когда она думала о чём-то тяжёлом. Каэль знал эту морщинку. Знал каждую чёрточку её лица.

Он отвёл взгляд к окну, за которым серый свет едва пробивался сквозь тучи.

— Мы нашли их запертыми в подвале одного лорда, что оказался вампиром. Не знаю, что он собирался с ними сделать — выпить сам или продать. Думаю у большинства родителей уже нет. Либо они уже проданы кому- то. Мы спасли тех, кто остался жив и от кого будет прок.

— И Клан снова получит свежую кровь, — глухо сказала Лианна. Её рука, державшая стебель растения, замерла на мгновение, а затем снова пришла в движение — размеренное, привычное.

— Клану нужны новые люди. — Каэль посмотрел в сторону, будто видя за стенами тех детей, что шли по коридору. — Да что тут говорить. Мы такие же. Нас тоже когда-то давно привели сюда другие люди.

Лианна замерла. Она словно хотела сказать что-то — важное, тёплое, слишком человеческое для этого места. Но сдержалась. Только пальцы её скользнули по его виску, стирая след мази.

— У тебя мазь на бровях.

Каэль усмехнулся и чуть склонил голову.

— Думаешь, она поможет заглушить боль от плохих воспоминаний?

— Если бы на свете было такое средство… — тихо сказала она. — Но его, к сожалению, нет.

Он смотрел на неё дольше, чем обычно раненные смотрят на своего лекаря.

— Тогда, может, ты сможешь заглушить мою боль? Хоть ненадолго. Я просто хотел… побыть здесь.

Несколько секунд тишины. Только потрескивание углей в маленькой жаровне да шорох трав, что сушились под потолком. Потом она тихо сказала.

— Останься. Здесь. Сегодня.

Он смотрел на неё, как на нечто совершенно не отсюда, — как на тонкую трещину в камне, из которой пробивается свет. В этой комнате было по-другому. Мягко, уютно, тепло. Без команд, криков, оружия. Его пальцы на мгновение коснулись её руки, и она не отстранилась. Не произнеся ни слова, она позволила ему остаться.

За стенами травничьей — долг, смерть и кровь. Здесь — редкая тишина. Настоящая. Такая, в которой можно просто быть. И в этой тишине Каэль остался — хоть ненадолго, чтобы побыть собой, без клана. Хоть на один вечер.

Когда шаги остальных стихли в коридорах Логова, Торн остался один в зале перед камином. Тлеющие угли отражались в его глазах, и он молча смотрел, как искра за искрой умирает в золе, — будто выдыхалась напряжённая тишина, наступившая после боя.

Он ещё раз проверил остатки украденных бумаг: обгоревшие страницы, немного пепла, пропитанная кровью записка, пара знаков с личной печатью. Бумаг почти не осталось, но в памяти у него сохранилась часть информации с них. Он знал, что скажет.

Не спеша, Торн направился по длинному коридору к нижнему ярусу монастыря — туда, где собирался Совет Мастеров. Шаги его отдавались глухо, словно стены знали, кто идёт, и расступались перед ним.

За массивной дверью царила полутьма. Там ждали те, кто принимал решения, — те, кто ставил задачи и требовал их исполнения. Он вошёл и предстал перед ними. Торн стоял перед Советом Мастеров: массивные кресла, строгие силуэты, лица в тенях. Свет ламп под потолком давал лишь тусклое мерцание. Они ждали отчёта.

— Объект: Вальтес Ренкард — устранён, — начал он спокойно. — На месте мы обнаружили, что он — вампир. Достаточно сильный. Имел в своей охране как обычных людей, так и низших вампиров. В его поместье мы нашли подвал с пленниками — детьми, нашими разведчиками и другими, которых, по всей видимости, он собирался использовать как источник крови или переправить кому-то ещё. С нашей стороны потерь нет. Вот документы что нам удалось раздобыть.

Он положил на стол остатки уцелевших документов. Один из Мастеров поднял бровь, разглядывая обгоревшие клочки.

— Это всё, что осталось?

— Это всё, что удалось спасти. Большая часть сгорела в ходе боя. Один из его людей выпустил поток пламени в меня. Но часть документов сохранилась. И самое главное — я запомнил их содержание.

— А вот это уже интереснее, — произнёс один из старших, подаваясь вперёд.

— В записях была указана регулярная отправка "вина", — продолжил Торн. — На деле — живой товар. Люди. Место назначения — бухта без названия, координаты прилагались. Получатель: некий Шааргул. Имя упоминается несколько раз. Были и другие документы — списки, даты, подписи. Некоторые печати имперских родов. Но они почти все уничтожены.

Наступила пауза. Тишина в зале стала гуще.

— Насколько тихо прошла операция? — спросил один из Мастеров, глядя на него из-под капюшона.

Торн не отвёл взгляда.

— Не так тихо, как планировалось. У Ренкарда был праздник. Гости. Слуги. Большинство в панике сбежали. Мы ликвидировали охрану, зачистили дом, но свидетели остались.

— Задание было — устронить без шума. Без свидетелей, без следов. А вы разгромили всё имение.

— Разведка не сообщила нам, что Ренкард — вампир. Вы хотели, чтобы мы просто перерезали дворянина в собственной спальне. А на деле мы влезли в логово монстра — укреплённое и полное охраны. Мы адаптировались по ходу дела.

— Это вас не оправдывает, — отрезал другой Мастер. — Скрытность — основа нашей работы. Бесшумный удар в сердце в темноте, а не пожар и крики.

— Я не оправдываюсь, — сказал Торн. — Я докладываю. Главная цель устранена. Часть бумаг сгорела, да. Но, как я сказал ранее, я запомнил, что в них было.

Совет переглянулся. В полумраке мелькнули едва заметные жесты — кто-то кивнул, кто-то лишь чуть шевельнул пальцами.

— Ты говоришь, что главная цель устранена, — наконец произнёс один из Мастеров. — Хорошо. Это факт. Но теперь у нас могут появиться новые враги. Если вампиры потеряли одного из своих, вряд ли они оставят это просто так.

— Хорошо, — сказал наконец старший. — Мы примем это к сведению. На первый раз мы простим тебе то, что ты не смог устранить цель без шума. Но запомни, в следующий раз поблажек не будет.

Он откинулся в кресле, и тень капюшона скрыла его лицо.

— Я осознаю свою ошибку. В следующий раз такого не произойдёт, — спокойно ответил Торн. Он понял: не стоит полагаться всецело на разведку или на данные, полученные от наставников и Мастеров. Нужно всегда думать самому и просчитывать все возможные варианты событий.

— Ты можешь идти — произнес сурово один из мастеров.

Торн кивнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел. За спиной у него осталась тяжесть чужих, мрачных и холодных взглядов, но шаги его были ровными и твёрдыми. Он сделал всё, что мог. И он знал: в следующий раз сделает лучше.

***

Мрачное, сырое помещение — руины давно заброшенного древнего зала. Каменные стены, изъеденные временем, были исписаны символами, напоминающими когти зверей. Сквозь провалы в потолке пробивался тусклый лунный свет, дрожащий на зловонной влаге, что стекала по стенам, собираясь в чёрные лужи на потрескавшихся плитах пола.

Сквозь черноту вбежал человек в изодранном плаще. Его глаза горели нездоровым голодом, движения были дёргаными, будто тело отказывалось повиноваться остаткам рассудка. Он был вампиром — низшим, обращённым, — и страх гнал его вперёд быстрее, чем жажда крови. Он рухнул на колени, едва не поскользнувшись на мху, что покрывал камни, и замер, втянув голову в плечи.

— Владыка… — прохрипел он. — Владыка Шааргул… Вальтес Ренкард… он мёртв. Его убили.

Тьма вверху, под самым потолком, зашевелилась. Из неё проступили два нечеловеческих, налитых кровью глаза — они загорелись, как угли, и смотрели прямо на вестника. В них была злоба, голод и ярость.

В следующее мгновение тварь рухнула вниз. Тяжёлый удар — и каменные плиты пола лопнули под её весом, брызнув осколками. Воздух содрогнулся от этого приземления. Из темноты предстал Шааргул — не человек, чудовище.

Ростом под три метра, большое, мощное тело с выпуклыми жилами, что пульсировали под плотной кожей. Его ноги были слишком длинными и изогнутыми в разные стороны, словно пружины, готовые распрямиться в любой миг. Руки — мощные и звериные, с когтями вместо пальцев, каждый из которых был длиной с человеческое предплечье. Пасть огромна, как у дикого пса, а клыки выступали наружу даже в спокойном состоянии, влажно поблёскивая в лунном свете. Из-за его спины вытянулись кожистые, изодранные крылья — они расправились с хрустом, заслоняя собой половину зала.

Это был не просто вампир. Это был высший, древний вампир. Чистая ярость и могущество в форме плоти.

Шааргул зарычал. Его голос был искажён — будто звериный рёв шёл сквозь человеческое горло, ломая его изнутри.

— Кто посмел?

Тишина сгустилась. Даже вестник отшатнулся, поджав плечи, вжимая голову в грудь.

— Мы… мы не знаем. Похоже, это были какие-то наёмники. Свидетели говорят — их было несколько. Они были очень сильными. Сильнее простых людей. Двигались быстро и слишком слаженно. Но… не вампиры.

Шааргул опустил голову. Его когти впились в камень, оставляя глубокие борозды. На миг показалось, что он молчит от скорби, — но затем его грудь затряслась, и зал наполнился глухим, растущим гулом, будто дышало пламя из глубин.

— Мой… сын… — прошипел он. — Я дал ему кровь. Я дал ему силу. Я забрал его у людей, чтобы сделать чем-то большим. Он был моими глазами и ушами в Империи. Через него мы знали, что творится в дворцах и подвалах, кто умирает, кто восходит к власти… Он снабжал нас информацией и плотью, как и положено.

Камни под ним треснули — не выдержали напряжения его когтей.

— Найдите тех, кто это сделал, — зарычал он, и в его голосе звучал хрипящий звериный приказ. — Я хочу знать, кто это был.

Он развернулся и одним резким движением взлетел вверх, обратно под потолок пещеры. Крылья сомкнулись, как плащ из тьмы, и скрыли его целиком. И когда он исчез в глубине потолочного мрака, в воздухе ещё долго дрожал его последний, почти шепчущий приказ.

— Они заплатят за кровь Ренкарда. Своей кровью.

Оружие.

Прошло около месяца с последнего задания. Утро было пасмурным — привычный для гор туман сползал по склонам, цепляясь за острые башни монастыря, и серый свет едва пробивался сквозь узкие бойницы. Пятерых собрали в знакомом им зале — том самом, где стены помнили кровь, крики и боль. Пятеро убийц стояли в молчаливом ожидании. Перед ними — мужчина с выбритой головой. Не из Совета Мастеров, но тот, к чьим словам прислушивались даже старшие наставники. Грубый, жилистый, с глазами, в которых не отражалось ничего лишнего.

— Совет Мастеров рассмотрел ваше последнее задание, — произнёс он. Голос его был спокоен, как у человека, который давно не нуждается в громких словах. — И даже с учётом провала скрытности принял решение, что вы прошли его успешно и достойны получить особое индивидуальное оружие.

Он прошёлся вдоль строя, и его взгляд цеплял каждого — не оценивающе, а скорее изучающе, словно он видел их насквозь, до самых костей.

— Вам будет выделено оружие. Не простое. Не просто зачарованное. А созданное так, чтобы откликаться на вашу магию внутри тела. Оно будет не просто инструментом для убийств, а продолжением вас самих.

Дрейвен усмехнулся, скрестив руки на груди, и в тишине зала его смешок прозвучал особенно громко.

— А это, получается, награда за выполнение задания, да? Дали бы нам это оружие сразу — мы бы покромсали вампирюг тише и быстрее.

Мужчина качнул головой. Он не повысил голоса, не нахмурился — лишь пристально посмотрел на Дрейвена, и в этом взгляде было что-то такое, от чего ухмылка сползла с лица рыжего сама собой.

— Если ты силён только с оружием, а без него — ничтожество, то ты не достоин даже держать его в руках.

Тишина повисла в воздухе, как остро заточенный клинок. Дрейвен осёкся, желваки заходили на скулах, но возражать он не стал.

Каэль, стоявший чуть поодаль, нарушил молчание первым. Его голос прозвучал ровно, без вызова — просто вопрос, требующий ответа.

— А где его делают?

— Здесь. Под нашими ногами. — Мужчина с выбритой головой едва заметно усмехнулся, словно ждал этого вопроса. — Глубже, чем даже камеры для допросов. Кузня старая, основана ещё первыми Мастерами. Туда допускают не всех. Кузнецы, что там работают, не просто бьют по железу. Они знают, как слышать магию, и умеют вплетать её в металл. Они умеют читать твоё внутреннее нутро, твою суть.

Он развернулся, не говоря больше ни слова, и повёл их по коридору вниз, вглубь крепости. Стены становились всё более грубыми, каменными, пахло металлом, гарью, углём. Воздух делался тёплым, вибрирующим, будто дышал. С каждым шагом вниз привычные звуки Логова стихали, сменяясь низким, утробным гулом, что шёл из-под земли, — словно сама гора имела сердце и оно билось где-то глубоко внизу.

Сарет оглядывался по сторонам, и его глаза блестели в полумраке с тем же голодным любопытством, что и всегда.

— За столько лет жизни в Логове никогда не слышал про это место.

Мужчина даже не обернулся.

— Это одна из самых охраняемых секций в Логове. Вам и не положено было знать о ней. Здесь располагается кузня.

Каэль замедлил шаг и провёл пальцами по стене. Камень был грубым, холодным, но под подушечками пальцев ощущались едва заметные борозды — следы магической энергии, выжженные прямо в породе. Их можно было перепутать с трещинами, но они слабо светились, отзываясь на прикосновение.

— Получается, тут изготавливают помимо обычного оружия ещё и специальное, магическое. — Он убрал руку и посмотрел на проводника. — Почему таких кузен нет в других местах?

Мужчина замедлил шаг и наконец обернулся через плечо. Его лицо было наполовину скрыто тенью.

— Потому что магическое оружие — не редкость. Любой имперский арсенал забит зачарованными клинками. Но оружие, связанное напрямую с магией тела… — он обвёл взглядом всех пятерых, — такое делают только здесь. Потому что только здесь знают, как это работает. Потому что только здесь есть те, кто этим действительно владеет.

— То есть кузнецы тоже из Клана? — уточнил Торн, и в его голосе прозвучала тень.

Мужчина покачал головой. Медленно. Весомо.

— Нет. Но и чужаками их не назвать. Это не простые кузнецы. Это люди, которых мы искали, переманивали из разных мест, некоторых сами готовили десятилетиями. Подбирали по редким признакам: особая чувствительность к магии, терпение, отсутствие амбиций. Обычный кузнец не способен выковать оружие, способное соединиться с магией тела. Это не зачарованный меч из имперского арсенала — это продолжение вас самих.

Он прошёл ещё несколько шагов, и пламя ближайшего горна осветило его лицо, выхватив из темноты глубокие морщины у глаз.

— Таких кузнецов больше нет. В других странах и кланах просто не существует понимания, как работает внутренняя магия. Все магические школы заточены на внешний выплеск силы. А здесь… мы создали мастерскую с нуля. Ошибались. Теряли людей. Но в итоге научились.

Снизу донёсся глухой звон молота — ритмичный, тяжёлый, как сердцебиение. В пламени горна мелькнуло полуголое тело кузнеца, и на его коже, покрытой потом и копотью, виднелись выжженные знаки — знаки контроля магических потоков, вплавленные прямо в плоть.

Они шли по холодному, гулкому коридору кузни, не сводя глаз с рядов дымящихся печей, зачарованного инструмента и массивных цепей, что свисали с потолка, позвякивая в такт ударам молотов. Где-то в глубине что-то шипело, остывая в масле. Где-то искры разлетались веером, озаряя стены на мгновение. Казалось, сама каменная плоть горы дышит рядом с ними — и дышит тяжело.

Торн первым заметил нечто сбоку. Он остановился так резко, что Дрейвен едва не врезался ему в спину. За толстыми стеклянными перегородками, словно в саркофаге из прозрачного камня, стоял меч.

Огромный. Лезвие почти с человеческий рост. Не сияющее, не хищно острое — наоборот: тупо-плоское, широченное, покрытое выплавленными уродливыми лицами, будто люди кричали, когда металл формировался, и навечно застыли в агонии на его поверхности. От него несло внутренним жаром, как от углей, что давно уже снаружи потухли, но внутри всё ещё пылают.

Торн стоял, не отрывая взгляда от меча, и тишина вокруг него сгустилась. Остальные тоже остановились, почувствовав — что-то в воздухе изменилось.

— Это… тоже ваше оружие? — спросил он наконец.

Человек, что шёл рядом, на секунду замолчал. Его лицо, освещённое багровым отблеском горна, стало жёстче. Он кивнул чуть в сторону меча, но сам не сделал к нему ни шага — будто отказываясь даже приближаться.

— Нет. Мы не ковали это оружие никогда.

Торн нахмурился. Его глаза всё ещё были прикованы к мечу, к этим застывшим лицам на клинке.

— Тогда откуда оно?

Проводник обвёл взглядом всех, но говорил, глядя почему-то на Торна — словно именно он должен был это услышать.

— Мы нашли его много лет назад. Далеко отсюда… Там, где магия искажается особенно сильно. Одно из мест, где сама реальность… трескается.

Каэль прищурился, скрестив руки на груди.

— Он просто лежал там?

— Не просто. — Кузнец покачал головой. — Мы его заметили, когда камень начал плавиться вокруг. Он был… как язва на теле мира. Мы забрали его, пытались исследовать. Но…

Он обернулся и постучал пальцем по бронированной перчатке, что лежала рядом на столе.

— Эти перчатки способны выдержать жар раскалённого камня. Но меч прожигает их. Медленно, но неотвратимо. Все кто прикасался к нему — получал ожоги. Не просто от температуры. От чего-то другого, магического, потустороннего. За это мы его прозвали Адским мечом.

Дрейвен фыркнул, нарушив тишину.

— А может, он просто проклят.

— Возможно. — Человек ответил без тени насмешки, и от этого его слова прозвучали ещё тяжелее. — Но проклятие не объясняет… остального.

Он снова посмотрел на меч — и в его взгляде промелькнуло что-то, чего эти стены не видели уже давно. Страх. Настоящий, древний, тщательно скрываемый.

— Он… слишком тяжёл. Не только для фехтования, а вообще. Словно меч увеличивает свой собственный вес, когда его берут в руки. Он неудобен. Центр тяжести — в клинке, рукоять не под человеческую руку. Он не предназначен для обычного бойца-человека. Даже если бы кто-то и смог удержать его — он бы не смог им сражаться. Это не оружие. Это… как будто… наказание.

Все промолчали, ощутив тяжесть этого артефакта даже через стекло. Пламя в горне позади дрогнуло, будто сам воздух в кузне отозвался на эти слова. А меч стоял в своём саркофаге — неподвижный, молчаливый, ждущий.

Торн не сказал ни слова. Он смотрел на меч — и тот будто смотрел в ответ. Шум кузни остался за спиной: голоса кузнецов, звон металла, гул горнов — всё отдалилось, стало неважным. Остальные уже перешли в главный зал, где обсуждали материалы и баланс будущего оружия. Там царила активность. Торн же задержался — будто сам не до конца понял почему.

Перед ним возвышался постамент, защищённый толстым стеклом. Внутри лежал меч. Огромное, плоское лезвие почти с человеческий рост. По всей поверхности — уродливые, искажённые гримасы человеческих лиц: они корчились в муке, изогнутые, застывшие в беззвучном крике. Каждое лицо было уникальным — мужские, женские, молодые, старые, — но всех их объединяло одно: агония. Вечная, запечатанная в металле.

Торн положил ладонь на стекло. Жар прошёл сквозь пальцы — не обжигающий, но настойчивый, словно дыхание чего-то живого, спрятанного внутри. Что-то в груди отозвалось на этот жар — глухо, незнакомо.

Торн не колебался. Он открыл защитное стекло.

Воздух сразу стал другим. Тяжёлым. Горьким. Плотным. Будто кто-то незримый встал за спиной и смотрел — пристально, не моргая. Но Торн не оглянулся. Он шагнул к мечу, чувствуя, как каждый шаг даётся с усилием, словно сама реальность здесь была гуще.

Меч стоял неподвижно. Он подошёл, поднял руку — и сжал рукоять.

Тут же ударила тяжесть: мышцы вздрогнули, позвоночник застонал под невидимой ношей. Жар окутал ладони — лезвие будто пыталось прожечь его насквозь, добраться до костей, до самой сути. Но жар вдруг стал спадать. Он не отступил полностью, а просто сделался терпимым — будто меч позволил Торну держать себя в руках. Будто признал.

Торн напряг плечи и поднял меч. Медленно. С усилием. Но без боли. Без ожога. Без крика. Он смотрел на оружие и чувствовал, что оно живое. Не враждебное. Не дружелюбное. Просто — живое.

— Ты...

Удивлённый голос разорвал тишину. Человек с выбритой головой, что сопровождал их, стоял в дверях, поражённый до онемения. Его рот был приоткрыт, глаза расширены. Он медленно подошёл ближе, будто не верил собственным глазам, и выругался сквозь зубы, оглядывая рукоять, руки Торна, пустой постамент, разблокированные замки.

— Это… это оружие не должно было быть в обращении. Его десятилетиями не могли тронуть. Оно опасно. Оно… — Он осёкся, не находя слов.

— …подошло, — спокойно сказал Торн.

Человек смотрел на него с тревогой. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Я… не могу сказать, что ты имеешь право его взять. Это не просто оружие. Мне надо доложить Совету. Только они могут решать, можно ли тебе его оставить.

— А если Совет одобрит? — спросил Торн, глядя в стальное, изуродованное лезвие. Лица на клинке, казалось, замерли в ожидании.

Бритоголовый проводник помолчал. Затем медленно выдохнул.

— Тогда сможешь взять его себе. От него всё равно никакого прока. — Он бросил короткий взгляд на меч и отдёрнул глаза, словно обжёгся. — Но если оно тебя не покалечило и не убило — может, и вправду это оружие для тебя.

Бритоголовый оторвался от наблюдения за Торном, всё ещё сжимающим в руках Адский меч, и махнул остальным рукой.

— Вы четверо. За мной.

Он оглядел Каэля, Сарета, Дрейвена и Рейна. Те переглянулись, бросили последний взгляд на Торна, что остался стоять с мечом в руках, и двинулись следом.

— Пора начинать.

Убийцы прошли за ним через полутёмный коридор в другую часть кузни. Здесь было ещё жарче, воздух дрожал над горнами, а стены были покрыты слоем копоти. Посреди зала на каменной платформе лежали заготовки — одинаково тёмные, с непонятным отливом, будто металл впитывал в себя свет, не отражая ни луча. Мастер-кузнец, сухой старик с обожжёнными руками, подошёл к одной из заготовок и провёл по ней ладонью — почти нежно, как гладят дорогого коня.

— Мы называем его Морнель. Довольно редкий. Он плотнее стали, тяжелее, но не поддаётся обычной ковке. Только под магией он становится податливым. Особенный, живой можно сказать.

Он посмотрел на них поочерёдно — долгим, изучающим взглядом, словно видел не лица, а что-то глубже.

— Этот металл будет основой для вашего оружия. Он реагирует и запоминает ваш магический пульс. Это ваш след. Как отпечаток узора пальца — только из силы. Ваш стиль, ваша сила, даже ваш характер. Всё это будет снято с вас и направлено в заготовку.

Рейн усмехнулся. Его маска качнулась в полумраке, и в прорезях блеснули глаза.

— Как будто он сам выберет, кому какое оружие подойдёт.

— В каком-то смысле — да, — ответил мастер, не отрывая взгляда от заготовок. — Также по "пульсу" определится характер способности, даруемой оружием.

Он выпрямился и обвёл рукой помещение.

— Сначала мы снимем с вас магический пульс. Не больно, но чувствительно. Это даст нам представление о вашей энергии. Потом вы расскажете, с чем вы чаще всего тренировались. Что удобно, что естественно. Мы не подгоняем металл под вас. Мы позволяем самому металлу принять форму, подходящую вам.

— И когда мы его получим? — спросил Дрейвен, нетерпеливо потирая ладони. Его глаза горели предвкушением.

— Это не быстрый процесс. — Мастер покачал головой, и в его голосе прозвучала спокойная, уверенная тяжесть. — Изготовление такого оружия не терпит спешки. Заготовки будут спать, пока мы не пробудим их вашей силой. Потом будем работать с тем, что получится. Это может занять несколько месяцев. С каждым по-разному.

Сарет подошёл первым. Он шагнул в центр магического круга, что уже был вычерчен на каменном полу, и замер. Мастер активировал символы — бледный свет охватил тело Сарета, пробежал по рукам, груди, позвоночнику. Свечение было холодным, но внутри него что-то пульсировало — живое, ритмичное.

— Стой спокойно.

Свет зафиксировал ритм его магии — тёмный, рваный, голодный, — и отступил. Сарет вышел из круга, и на его губах играла та самая полуулыбка.

— Готово. Следующий.

Один за другим они начали снимать магический пульс. Каэль вошёл в круг, и свет стал ровным, спокойным, как его дыхание. Дрейвен — и символы вспыхнули ярче, яростнее, будто отражая его внутренний огонь. Рейн — и свечение заплясало, заколебалось, словно не могло решить, какую форму принять. Каждый оставлял в круге след своей сущности — невидимый, но навсегда запечатлённый в камне.

Когда процесс завершился, кузнецы не стали сразу что-либо объяснять. Они лишь обменялись краткими взглядами, сверились с записями в толстых, закопчённых журналах, и затем один из них — старик с седыми бровями и морщинистым лицом, — жестом пригласил четвёрку пройти в соседнее помещение.

Комната была меньше, но тише. Здесь не слышно было даже звона молота — только мягкий гул. Посреди стоял высокий стол, за которым сидел человек в простом тёмном одеянии. На его лбу поблёскивал металлический обруч с вкраплениями магических рун — они слабо светились, реагируя на присутствие гостей. Перед ним лежал пустой лист тёмного пергамента и тонкое перо.

Он поднял глаза — спокойные, внимательные, ничего не упускающие. Свет магических рун на его обруче мягко пульсировал, отбрасывая бледные блики на тёмный пергамент.

— Мы сняли ваш магический пульс. Теперь осталось только понять, что вы предпочитаете в бою. Оружие будет формироваться на основе пульса, но точность форм можно усилить, если знать ваши склонности.

Он кивнул Каэлю, сидящему ближе всех. Тот сидел прямо, сложив руки на коленях, и его лицо, как всегда, было спокойным.

— Начнём с тебя.

Каэль чуть опустил голову, собираясь с мыслями. Он не любил говорить о себе, но здесь это было необходимо.

— Я много тренировался с луком. Чувствую себя с ним увереннее всего. Мне нужно оружие, с которым я смогу действовать на расстоянии, но не терять точности. Я не люблю долгую возню — один выстрел, один труп. Всё.

Человек с обручем быстро заскрипел пером по пергаменту. Его рука двигалась чётко, без колебаний.

— Принято. Следующий.

Дрейвен усмехнулся и положил обе руки на стол — так, что тот слегка дрогнул. В его глазах горел знакомый огонь.

— Мне всё равно. Я не думаю, я иду вперёд. Вплотную к врагу, в самую гущу, туда, где мясо и кровь. Если оружие сможет убивать — мне подойдёт любое.

Перо не колебалось ни секунды. Писец записал его слова — коротко, без прикрас.

— Понятно. Следующий.

Сарет откинулся на спинку стула, запрокинув голову к потолку. Его пальцы легонько постукивали по столу, а в голосе прорезалась та самая, тягучая интонация.

— Мне нравится убивать… находясь в непосредственном контакте с жертвой. Видеть её бегающие от страха глаза. Ощущать, как её дыхание становится рваным. Я не спешу. Я… люблю поиграть. Чем больше вокруг целей — тем интереснее. Я не люблю стоять на месте, но и не бегаю. Предпочитаю танец. Смертоносный.

— Это можно было бы сформулировать короче, — пробормотал писец, но перо уже бежало по пергаменту, записывая каждое слово.

— Следующий.

Рейн поднял глаза. Он уже улыбался — этого не было видно под маской, но чувствовалось в голосе, в лёгкости, с которой он произносил слова, в той опасной расслабленности, что всегда его окружала.

— Ну, в целом я не нуждаюсь в предпочтениях. Оружие — это лишь вспомогательный инструмент. Оно не важнее меня. Не важно, что у меня в руках, — важно лишь то, как я это использую. Руки мастера делают оружие смертоносным, а не наоборот.

Писец обдумал его слова, нахмурился, затем коротко записал — уже на свой лад.

Человек в тёмной одежде посмотрел на них всех по очереди. Его взгляд задержался на каждом — спокойный, изучающий.

— Ваши пожелания учтены. Металл Морнель получил ваш пульс. Изготовление начнётся немедленно… но завершится не скоро.

Он поднялся, и перо само легло на стол.

— Вам остаётся только ждать. Возвращайтесь к своим тренировкам. Оружие принесут вам, когда оно будет готово.

Никто из четвёрки не ответил. Они просто встали. Один за другим, без слов, не оборачиваясь, вышли из помещения. Каменные коридоры кузни вновь встретили их жаром и глухим гулом ударов молотов в глубине. Но теперь эти звуки казались чужими — они не принадлежали им. Их дело здесь было окончено. Осталось только ждать.

Проходя мимо той самой комнаты с ограждающим стеклом, где за прозрачной преградой всё ещё покоился Адский меч, Торн на мгновение замедлил шаг. Он бросил короткий взгляд на оружие, которое уже считал своим. Меч не шевелился, не пылал, не звал — но присутствие его ощущалось всем телом, будто углями в воздухе, будто кто-то незримый стоял за спиной и дышал в затылок.

— Пойдём, — бросил Дрейвен, не оборачиваясь.

Торн двинулся дальше, не сказав ни слова.

Они вышли наружу почти одновременно. За пределами кузни царила тишина, нарушаемая лишь ветром, срывающимся с горных уступов. Металлические двери за их спинами захлопнулись с тяжёлым, гулким звуком, и эхо прокатилось по внутреннему двору. Каждый из них чувствовал: следующий шаг в этом мире будет сделан уже с оружием, которое станет частью их самих.

Прошло три месяца.

Тренировочный зал был пуст — высокие потолки из чёрного камня уходили в полумрак, а вдоль стен тянулись ряды старых мишеней и изломанных манекенов, что помнили сотни ударов. Убийц собрали всех вместе. Они стояли в полукруге, будто снова были детьми, как в первый день в замке. Но теперь в их глазах было больше — огонь, любопытство, ожидание.

В центре зала — столы, покрытые чёрным сукном. За ними — трое кузнецов, один из которых шагнул вперёд. Угрюмый мастер, волосы собраны в узел, руки покрыты рубцами от многолетней работы с магическим металлом, а взгляд тяжёлый, но внимательный.

— Ваше оружие готово. Всё, что вы сейчас увидите, не просто сталь. Это отклик вашей сути. Оружие, связанное с вами глубже, чем ваше имя. — Он обвёл их взглядом. — Начнём.

Он жестом подозвал Каэля. Тот шагнул вперёд, спокойный, как всегда. Кузнец взялся за край чёрного сукна и сорвал ткань с первого предмета.

На столе лежал лук. Изогнутый, без лишних украшений, он будто жил — металл мягко переливался пульсирующим светом, идущим изнутри. Никаких драгоценных камней, никакой позолоты. Только чистая, смертоносная форма. Тетива — тонкая и очень прочная нить, напряжённая, как ожидание перед выстрелом.

Каэль взял его осторожно, чувствуя, как лук отзывается на прикосновение — словно узнаёт. Он покрутил его в руках, провёл пальцами по изгибу, нахмурился.

— А где стрелы?

Мастер усмехнулся — коротко, одними уголками губ.

— Этот лук не требует стрел. Хватай тетиву, представь стрелу — и она появится. Любая. Всё зависит от тебя. Ты можешь задать ей эффект: поджечь цель, разорвать её, раздвоится в полёте, отрикошетить и так далее. Всё зависит от твоей воли и предела возможности лука.

Каэль слегка кивнул. Он встал боком, поднял лук. Рука уверенно нашла тетиву — пальцы сжались, и тут же тонкая световая стрела начала формироваться из пустоты, подчиняясь мысли. Она дрожала, наливаясь силой. Он вложил в неё взрыв — просто идею, мысль о грохоте и пламени, — и выстрелил.

Мишень на другом конце зала вспыхнула, как сухая солома. Взрывная волна разлетелась по кругу, сотрясая стены. Осколки дерева разлетелись во все стороны, и в воздухе запахло гарью. Остальные убийцы обменялись взглядами.

Кузнец кивнул одобрительно, не выказывая удивления.

— У тебя хороший контроль. Но это только начало. Если будешь тренироваться, научишься создавать силуэты — проекции, которые появляются из твоего тела на долю секунды. Они будут стрелять вместе с тобой в разные стороны. Не клоны. Но выстрелы будут настоящими.

Каэль опустил лук и посмотрел на мастера. В его глазах мелькнуло что-то, чего раньше не было, — благодарность.

— Большое спасибо. Этот лук — работа настоящих мастеров.

Вторым к столу шагнул Дрейвен. Он двигался как всегда — тяжело, уверенно, с той грубой грацией, что бывает у крупных хищников. Шрамы на плечах, пересекавшие старые боевые отметины, белели в тусклом свете зала. Он не смотрел на кузнеца. Он смотрел только на два топора, что лежали перед ним на чёрном сукне.

Они были одинаковыми — короткие, с массивными лезвиями, будто вырезанными из куска ночного неба. Металл, казалось, дышал жаром и тяжестью, источая едва заметное багровое свечение по кромке. Рукояти обтянуты потемневшей кожей, грубой, но удобной, с выемками под пальцы. Лезвия налиты тусклым магическим светом, что пульсировал в такт сердцебиению — или в такт чему-то более глубинному.

Кузнец заговорил спокойно, но в его голосе слышалось уважение — такое, какое возникает у мастера, видящего, что его работа попала в нужные руки.

— Твои топоры будут усиливать твою выживаемость, особенно в состоянии ярости. Пока ты в бою — они поддерживают тело, удерживают его от падения, не дают тебе сдохнуть, усиливают удары. Магическая заточка — режет обычную броню, будто воздух. Впрочем, как и любое оружие, что мы выковали для вас.

— Неплохо, — бросил Дрейвен. Он уже взял один из топоров, повертел в руке, взвесил, будто проверяя — не игрушка ли. Пальцы сомкнулись на рукояти, и топор будто отозвался — едва заметной дрожью, словно признал хозяина.

— При метании ты можешь использовать проекции. Хочешь — метай настоящий, хочешь — удерживай в руке и запускай магическую копию. Эффект магический, урон реальный.

Дрейвен взял второй топор. Без предупреждения взмахнул — и с хрустом разрубил манекен, стоявший сбоку. Деревянное тело развалилось на две половины, труха брызнула во все стороны.

— Хорошо рубит, — буркнул он с одобрением, и в его голосе прозвучало почти детское удовольствие.

Он отступил на шаг, примерился и метнул первый топор. Тот вылетел из руки, провернулся в воздухе и с глухим ударом вошёл в мишень на другом конце зала, расколов её почти пополам. Дрейвен шагнул вперёд, чтобы забрать его, но кузнец поднял руку.

— Не спеши. Один топор в руке — значит, можешь вернуть второй. Просто вытяни руку вперёд.

Дрейвен нахмурился, но сделал, как сказано. Он вытянул пустую ладонь — и второй топор дрогнул в мишени. Вырвался из дерева, словно сам, скользнул по воздуху и с влажным шлепком влетел обратно в его ладонь. Дрейвен поймал его, не моргнув глазом.

— Ещё раз, — сказал кузнец. — Только теперь не отпускай топор. Представь, что он вылетает, но ты держи его, не выпускай из рук.

Дрейвен выдохнул, ухмыльнулся — и выпустил магическую проекцию. Топор остался в руке, но его точная копия, сотканная из багрового света, вырвалась вперёд и с хрустом врезалась в другой манекен, разорвав его почти пополам. Щепки разлетелись фонтаном.

— Ахренеть! Ну вы даёте, мужики! — буркнул он и сразу — второй бросок, третий. Проекции летели, будто стрелы ярости. Манекены сыпались один за другим, разлетаясь на куски. Дрейвен остановился только тогда, когда всё пространство перед ним было усеяно щепками, дымом и разорванной тканью. Он тяжело дышал, но глаза его горели восторгом.

— Эти штуки обалденные. Чётко чувствуются. — Он посмотрел на кузнеца и добавил с усмешкой — Я думал, вы там только скучно железо гнёте. А вы, выходит, и вправду умеете делать крутое оружие.

Кузнец коротко кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Сочту за благодарность.

Следующим вызвали Сарета. Он появился бесшумно — не шёл, а будто скользил над полом. Тонкая фигура, тёмная кожа, в глазах — хищный прищур. Он остановился у стола, где уже лежали два изящных кинжала с изогнутыми лезвиями. Металл был тёмным, почти чёрным, но по кромке пробегали тонкие алые линии, что пульсировали, как вены.

Кузнец заговорил спокойно, но с осторожностью — будто чувствовал: перед ним кто-то, кто не просто убивает, кто наслаждается убийством.

— Эти кинжалы подстроены под твой стиль. Первый их эффект — пространственный. Метни один, и пока второй у тебя — ты можешь переместиться к первому.

— Мгновенно? — тихо спросил Сарет, не поднимая глаз от лезвий.

— Почти. Сразу после мысли.

— Хм-м-м…

Кузнец продолжил, и его голос стал чуть тише.

— Второй эффект — магические иллюзии. Полноценные визуальные копии, которые ты создаёшь осознанно. Они не могут ранить врага, но движутся, как ты хочешь.

— Сколько? — перебил Сарет. Его пальцы уже тянулись к кинжалам.

— Сколько сможешь создать и контролировать. Зависит от тебя.

Он взял кинжалы. Те будто ожили в его руках — лёгкие, сбалансированные, словно были с ним с рождения. Он провёл большим пальцем по лезвию, и алые линии вспыхнули ярче, отзываясь на прикосновение. Затем метнул один кинжал в сторону — тот вошёл в мишень с почти неслышимым звуком, лишь лёгкое "ф-ш-ш" прорезало воздух.

Сарет исчез — и появился рядом с мишенью. Мгновенно, без вспышки, без звука. Просто был тут — и стал там. Его рука уже сжимала рукоять торчащего кинжала.

Он метнул второй — в другую мишень, дальше, — и снова исчез. Появился уже там, скользнул по полу, будто танцуя между точками. Его движения были плавными, как вода, как тень, как сама смерть, что перетекает от жертвы к жертве.

— Быстро. И точно. Очень хорошо, — прошептал он себе, и его голос был полон удовлетворения.

Затем он остановился посреди зала и закрыл глаза. Воздух вокруг него дрогнул — и на площадке перед ним появилась вторая фигура. Точная копия самого Сарета: тот же изгиб плеч, те же хищные глаза, та же полуулыбка на губах. Копия оглянулась, двинулась по кругу, обошла его, словно охотник, оценивающий добычу, и снова остановилась.

Они оба повернулись к кузнецу — настоящий и его тень. Один из них заговорил, и даже кузнец не сразу понял, который.

— Иллюзия… И такая убедительная.

Сарет щёлкнул пальцами — и копия исчезла, растворилась в воздухе, как дым. В его глазах заблестело что-то острое, опасное. Это был не просто интерес — это был азарт. Чистый, незамутнённый, хищный.

— Можно заманить… Заставить противника ударить в пустоту. А потом самому нанести удар в спину. — Он прошептал это будто не кузнецу, а самому себе, и его пальцы нежно погладили рукоять кинжала. — Или не в спину. В шею. Или в живот. Или…

Он усмехнулся. Тихо. Небрежно. Будто только что придумал идеальное убийство.

— Хорошее оружие, — сказал он наконец, поднимая глаза на кузнеца. — Очень хорошее.

Рейн следующим подошёл к оружейному постаменту. Он не торопился — двигался, как актёр, выходящий на сцену перед началом трагедии, с той особой лёгкостью, что граничит с издевательством. Склонил голову набок, задержал взгляд на катане, лежащей в чёрных ножнах, — и на мгновение замер, будто любовался женщиной в дорогом платье.

Кузнец заговорил. Голос его звучал ровно, но в нём проскальзывала нотка удивления — словно он сам до конца не верил в то, что говорит.

— Твой магический пульс был особенно мощен. Металл это почувствовал… и выбрал форму сам.

— О, как трогательно… — прошептал Рейн, и в его голосе послышалась усмешка. — У меня теперь отношения с куском металла?

Кузнец проигнорировал шутку и продолжил. Его пальцы указали на ножны, на изгиб рукояти, на тонкое лезвие, что пока скрывалось от глаз.

— Эта катана способна искажать твоё восприятие времени. На несколько мгновений ты будешь двигаться быстрее, чем всё вокруг, видеть каждую деталь, каждое дыхание. Лезвие также способно источать поток света, который разрезает пространство. Даже если цель вдали — ты сможешь достать её. Просто взмахни…

— Вау, какая она красивая, — перебил Рейн, уже не слушая. Его пальцы сомкнулись на рукояти, и он вытянул катану из ножен.

В тот же миг всё вокруг замедлилось. Падающая пылинка замерла в воздухе, превратившись в крошечную звезду. Выражения лиц застыли, движение других убийц почти остановилось — Дрейвен замер с приоткрытым ртом, Каэль застыл, не успев моргнуть. Рейн медленно поднял катану и, словно в танце, лёгким, почти ленивым движением взмахнул ею в сторону дальней мишени. Вслед за взмахом, как магический шлейф, потянулся поток ослепительного света — чистого, белого, похожего на след падающей звезды.

Мишень, стоявшая далеко, у дальней стены зала, разлетелась надвое, как бумажный силуэт. Половинки рухнули на пол с глухим стуком, и только тогда время вернулось к своему обычному течению.

Рейн посмотрел на клинок. Провёл пальцем по лезвию, не касаясь его, — просто любуясь. Его лицо под маской, казалось, выражало что-то среднее между восхищением и задумчивостью.

— Клинок, разрезающий пространство и замедляющий восприятие времени… Эх. Бедные мои враги.

Он вложил катану в ножны — медленно, почти нежно, — и отступил на шаг, уступая место последнему.

Последним, как всегда — молча, без спешки, будто уже знал, что его ждут, — подошёл Торн. Его фигура возвышалась над остальными, словно тень башни на фоне заката. Шаги его были тяжёлыми, размеренными, и каждый отдавался глухим эхом в каменной тишине.

Двое учеников выкатывали на тележке огромный, окованный цепями футляр, из которого пробивался жар. Воздух вокруг него дрожал, искажая очертания предметов. Замки были сняты, цепи с лязгом упали на пол, и крышка с грохотом откинулась. Адский меч лежал внутри — тот самый, который Торн однажды уже держал в кузне, когда никто другой не смог даже прикоснуться к нему.

Кузнец отошёл чуть в сторону. Его голос звучал тише, чем прежде, — не из страха, а из уважения к тому, что лежало в футляре.

— Совет Мастеров… после долгих споров разрешил тебе владеть этим мечом.

Он помолчал, подбирая слова, и его пальцы нервно сжались в кулак.

— Его… не может использовать никто, кроме тебя. Ни я, ни другой кузнец не смог даже понять, из чего он сделан, ни как он выкован, ни кто его создал. Магия внутри… не поддаётся анализу, не подчиняется никаким школам или структурам.

Кузнец тяжело выдохнул и посмотрел Торну прямо в глаза.

— Мы не знаем, что он может. Тебе придётся самому научиться и понять, как он работает. Или погибнуть.

Торн не ответил. Он лишь шагнул к тележке, наклонился и без усилия обхватил рукоять ладонью. В тот же миг глухой гул разнёсся по залу — низкий, утробный, будто из самой глубины подземелий. Ткань на его плаще приподнялась от порыва горячего воздуха. Пальцы, сжимавшие рукоять, вспыхнули на мгновение багровым светом, и лица на клинке, казалось, вздрогнули — не от боли, а от узнавания. Меч узнал его. Признал.

Кузнец, стоявший рядом, сделал шаг назад — то ли из уважения, то ли из страха. Он видел этот меч десятилетиями, но никогда не видел, чтобы он вёл себя так.

Торн молча поднял оружие, повернул его в руках. Меч, несмотря на свою гигантскую форму, не казался тяжёлым — скорее, естественным продолжением его тела. Ни слов, ни жестов — лишь один короткий взгляд в сторону кузнеца. И огонь в глазах, отражающий отблески лезвия.

На этом раздача оружия завершилась. Пятеро убийц стояли в полукруге посреди зала, и каждый держал в руках то, что стало продолжением его сути. Каэль — лук, что рождал стрелы из мысли. Дрейвен — топоры, что делали своего владельца почти неубиваемым в бою и возвращались к нему разя врагов даже на расстоянии. Сарет — кинжалы, стиравшие грань между пространством и иллюзией. Рейн — катану, что играла со временем и рассекала саму реальность. Торн — Адский меч, древний и непостижимый, что признал лишь его одного.

Даже без оружия они были опасны. А с таким вооружением они стали настоящими воплощениями смерти.

Новая жизнь, новые задания.

Прошло четыре года. Тела укрепились. Сталь закалилась. Но только в стенах Логова всё оставалось тихо. Тишина здесь — не покой. Она как натянутая тетива, готовая сорваться в любой миг. Как замершее сердце перед ударом. Как дыхание, которое затаили перед прыжком в бездну.

За это время ученики стали настоящими Палачами. Не только по званию — по взгляду, по жесту, по шагу, с которого начинается смерть. Они больше не спрашивали разрешения. Они больше не ждали одобрения. Они просто делали то, для чего были рождены. И делали это так, что даже наставники порой отводили глаза.

Каменные двери зала Совета распахнулись. Тяжёлые створки разошлись беззвучно, и тени пятерых скользнули по полу, вытянулись, задевая изрезанные светом колонны. Зал Совета Мастеров был холоден и нем — будто сам монастырь замер, вслушиваясь. Ни сквозняка. Ни шороха. Только тишина, густая, как вода на глубине.

На возвышении, под тяжёлыми капюшонами, скрывавшими лица, сидели Мастера. Ни один не выказал ни эмоции, ни движения. Только голос Старшего, сидевшего в центре, прорезал тишину, как нож — ткань. Глухой, лишённый интонаций, но наполненный властью.

— Клан Палачей нуждается в помощи. В других землях. В других государствах. Наши руки и клинки раскиданы по всему континенту. В иностранных ячейках клана требуются сильные, опытные и умелые воины. И вы идёте туда, где их не хватает.

Он провёл взглядом по пятерым — медленно, словно ощупывая каждого. Никто не шелохнулся. Никто не отвёл глаз.

— Рейн. Торн. Вы двое отправитесь в восточные земли — в Железный Союз. Страна стали, дыма, алхимического гниения и механизмов, работающих на магической энергии. Найдите Гифтру — она будет вашим командиром. Вы её узнаете. Женщина с механической рукой.

Пауза. Старший перевёл взгляд.

— Сарет. Каэль. Дрейвен. Ваш путь лежит на юг — в земли Церкви Света. Туда, где слепое поклонение высшим силам и пылающий фанатизм. Вы встретите Фасарима. Загадочный человек в чёрном пустынном одеянии. Он будет вашим командиром в тех землях.

Никто не шелохнулся. Мастера не ждали вопросов.

— У каждого из командиров — свои цели. Вы поступаете в их распоряжение и будете выполнять их приказы. Без колебаний. Без возражений. Без самодеятельности.

Старший вытянул руку в сторону теней. Из полумрака выступил молодой послушник — бледный, с опущенными глазами, он двигался бесшумно, словно боялся самого звука собственных шагов. В его руках — два запечатанных конверта. Он молча передал их Торну и Каэлю и тут же отступил обратно в тень, растворившись в ней.

— Внутри — карта, место первой встречи, пароль. И всё, что нужно знать. Ступайте. И пусть тень падëт на ваших врагов.

Пятеро молча, не оборачиваясь, развернулись к массивным дверям зала. Плащи взметнулись, тени качнулись на стенах. Двери закрылись за ними с глухим, окончательным стуком. Палачи покинули зал Совета и разошлись по логову, готовясь к предстоящему походу. Каждый — к своей судьбе.

***

Тёплый свет фонаря дрожал на камне коридора. Подземный проход вёл вниз, туда, где стены покрыты мхом, а воздух пах сыростью и старыми травами. Здесь редко ступали ноги Палачей — это была не их территория. Здесь жили те, кто лечил, а не убивал. Те, кто штопал раны, а не наносил их.

Каэль шёл почти неслышно. Лук висел за спиной, шаг тяжёлый, но беззвучный — годы тренировок сделали своё. У двери он остановился, помедлил мгновение, прислушиваясь к тишине за ней, и тихо постучал: два коротких, один длинный.

Голос за дверью отозвался устало, но тепло — так отзываются не на стук, а на присутствие того, кого ждали.

— Входи. Я не сплю.

Он толкнул дверь и шагнул внутрь.

В каменной комнате пахло лекарствами, сушёной травой и чем-то ещё — чем-то, чему не было названия в Логове. Детством. Теплом. Домом. Лианна сидела у низкой постели, где в тени спала крошечная фигурка, укрытая до самого носа. Одеяло было старым, но чистым, и под ним угадывались очертания маленького тела.

Каэль подошёл ближе, снял перчатки — кожаные, потёртые и опустился на корточки рядом с кроваткой. Несколько секунд просто молчал, глядя на девочку. Мираэль чуть шевельнулась во сне, прижалась к мягкой игрушке — несуразной, сшитой неровными стежками явно руками Лианны, — и затихла. Её дыхание было ровным, спокойным, не знающим, что за стенами этой комнаты — мир, который не прощает.

— Опять тренировался допоздна? — тихо, без укора, но с привычной заботой произнесла Лианна. Её пальцы рассеянно гладили край одеяла.

Каэль присел рядом с кроваткой. Свет фонаря падал на его лицо, и в этом свете оно казалось старше, чем было. Усталее.

— Наши задания становятся всё более сложными. Совет Мастеров, понимая нашу возросшую силу благодаря магическому оружию, кидает нас в самые отчаянные миссии. Поэтому нужно постоянно тренироваться. Даже когда ты стал отцом.

Он провёл пальцами по чёлке дочери — осторожно, едва касаясь, будто запоминая каждую линию, каждый волосок.

— Мы не сможем её прятать вечно. Совет рано или поздно узнает.

— Совет уже знает, — тихо сказала Лианна. Её голос дрогнул, но она справилась с собой. — Просто пока молчит. Потому что я им нужна. Потому что ты — один из лучших убийц.

Она подняла на него глаза, и в них стояло то, чего Каэль не видел даже в глазах умирающих врагов, — глубокая, застарелая боль.

— Я каждый день смотрю на тех, кто возвращается с заданий. С ранами, без рук, без глаз. Но знаешь, что больнее всего? Слышать, как наша дочь лепечет ночью "папа", и видеть, что тебя рядом нет. Я больше не хочу жить как тень. Я хочу уйти, Каэль. С тобой и с ней. Уйти отсюда. Исчезнуть навсегда.

Молчание. Долгое. Густое. Взгляд Каэля стал тяжёлым, как свинец. Он не отвёл глаз — просто смотрел на неё, и в его лице не было ни гнева, ни страха. Только усталое, выстраданное понимание.

— Я тоже хочу. Но уйти просто так не получится. Ты и сама это понимаешь. Клан вложил в меня много времени и сил. Они меня не отпустят. Они будут искать. И найдут рано или поздно.

— Ты — человек. А не их собственность. — Её голос окреп, в нём прорезалась сталь.

— Знаю. Но они думают иначе.

Он вздохнул и опустил взгляд на дочь. Мираэль спала, не ведая, что её судьба решается здесь и сейчас, в этом тихом разговоре, под дрожащим светом фонаря.

— Нас отправляют в другие земли. Задания в других странах. Новые цели, новые враги. Я осмотрюсь и, может, найду место. Деревню, город — где их власть не дотянется. И тогда… инсценирую смерть. Упаду в пропасть или сожгу тело другого человека. Что-нибудь придумаю. Я вернусь за вами. И мы тихо исчезнем.

Лианна смотрела на него — с болью и верой. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. Она научилась этому здесь. Научилась держать лицо. Научилась прятать слабость.

— Я буду ждать. Каждую ночь.

Она помолчала, и её голос стал тише, глуше, словно она говорила сама с собой.

— Знаешь… иногда мне кажется, что этот мир не создан для того, чтобы в нём рождались дети. Он жестокий, суровый и будто сплетён из человеческих страданий. Как можно растить дочь в месте, где каждый день кого-то убивают? Где смерть — это обыденность, а милосердие — слабость?

Каэль встал. Медленно. Тяжело. Обнял её — крепко, как обнимают перед долгой разлукой. Потом наклонился и поцеловал дочку в лоб. Та что-то пробормотала во сне и повернулась на другой бок.

— Всё будет хорошо. Я найду место, где мы сможем жить втроём. Я, ты и Мираэль. Я клянусь.

Он сжал руку Лианны, взглянул в её глаза — и вышел в темноту. Дверь закрылась. Фонарь ещё долго дрожал на камне коридора, прежде чем погаснуть. А Лианна осталась сидеть у кроватки, глядя на дочь и думая о том, сколько ещё ночей пройдёт, прежде чем он вернётся. И вернётся ли вообще.

***

Ворота логова скрипнули — протяжно, низко, словно что-то тяжёлое, древнее и неохотное решилось наконец отпустить своих Палачей на волю. Створки разошлись, и в проёме показался серый мир за стенами: туман, скалы, извилистая дорога, что терялась в предрассветной мгле.

Пятеро вышли наружу и остановились. Впервые за столько лет они пойдут разными дорогами. Их пути расходились — и каждый это чувствовал. Не страх. И не печаль. Скорее, странное, непривычное осознание: то, что было единым целым, теперь разрывается на части. Как клинок, что перековывают в два. Как нить, что разрезали пополам.

Рейн усмехнулся первым. Легко, будто прощание — всего лишь ещё одна сцена в его бесконечной пьесе. Его маска качнулась, и в прорезях блеснули глаза.

— Ну что, друзья… Мы расходимся в разные земли, чтобы сеять смерть, боль и страдания. Мы словно природный катаклизм, словно предвестники горя… будто чума. Только представьте — кто-то в это самое мгновение живёт и не знает, что его судьба уже движется ему навстречу.

Он поправил катану, закреплённую на поясе за спиной. Пальцы скользнули по ножнам — привычно, ласково.

— И от этой мысли у меня мурашки по коже. Приятные, знаете ли.

— Рад, что тебя ко мне приставили, философ, — насмешливо произнёс Торн. Его голос звучал глухо из-под железной маски, но в нём слышалась тёплая, почти дружеская ирония. — Хоть не скучно будет.

Он перевёл взгляд на Каэля, и ирония сменилась чем-то другим — пониманием, что ли. Они столько лет были рядом. А теперь — расходятся.

— А вот вам, ребята, повезло. Тишины наглотаетесь.

Каэль усмехнулся уголками губ. Он стоял, скрестив руки, и ветер трепал край его шарфа. Лук за спиной отзывался на каждый порыв лёгким гулом.

Дрейвен шагнул вперёд и коротко кивнул — скорее самому себе, чем остальным.

— Надеюсь, и нам скучать не придётся. У этих… как их там, святош, — он усмехнулся и почесал рыжую бороду, — есть хоть что-то поинтереснее, чем храмы и проповеди?

— Их называют светоносцы, — пробурчал Каэль. — И да, вряд ли там будет скучно. Если бы там было скучно, нас бы туда не послали.

Сарет, до этого молча разглядывавший горизонт, медленно повернул голову. Его тёмные глаза блеснули, а на губах заиграла та самая улыбка — тонкая, предвкушающая.

— Вперёд. Окрапим песчаные дюны их кровью.

Холодный ветер пронёсся между ними, взметнув края плащей и бросив в лица горсть колючей пыли. Будто сам мир подчёркивал: здесь они разделяются. Здесь их пути расходятся, возможно, навсегда.

Никто не прощался. В Клане это не было принято. Слова прощания — не для них. А для тех, кто не уверен, что встретится вновь. А они — встретятся. Где-нибудь. Когда-нибудь. В этом мире или в следующем.

Торн первым развернулся и зашагал по восточной тропе. Рейн, насвистывая что-то себе под нос, двинулся следом — лёгкий, пружинистый, словно не в поход шёл, а на прогулку. Их фигуры быстро растворились в тумане.

Каэль, Дрейвен и Сарет повернули на юг. Три тени, три силуэта на фоне серого неба. Шаги гулко стучали по камню, и этот звук ещё долго эхом отдавался от стен Логова.

А за их спинами, в тумане, медленно закрывались ворота. Тяжёлые. Древние. Словно сам монастырь знал: он отпустил не просто убийц. Он отпустил тех, кто изменит мир. Или сожжёт его дотла.

Дорога к железным сердцам.

Дорога пролегала сквозь обшарпанные деревни Империи — грязные улицы, обломки былого величия, где нищие и попрошайки протягивали руки, неся в глазах надежду и отчаяние в одном флаконе. Колеи, разбитые телегами, заросшие сорной травой. Стены домов, крытых почерневшей соломой, помнили времена получше, но теперь лишь вздыхали и оседали под собственной тяжестью.

Торн шагал впереди, в броне. Железная маска на нижней части лица и капюшон скрывали его черты, плащ тяжёлыми складками покрывал спину, и со стороны он казался не человеком — живым доспехом, что движется сам по себе. Рейн шёл рядом. Его лицо скрывала маска, из-под плаща виднелся голый торс, испещрённый старыми шрамами, а на поясе за спиной покоилась катана. Его глаза блуждали по измученным лицам прохожих, по сгорбленным спинам, по дрожащим пальцам, что тянулись к ним за подаянием.

— Видишь этих людей? — тихо начал он. — Если бы нас не забрали в клан, какова была бы вероятность, что мы стояли бы здесь, среди них?

Торн от скуки ответил сдержанно, не замедляя шага.

— Никто не знает. Бедные и богатые живут на одной земле, но их восприятие бытия настолько отличается, будто они существуют в разных мирах. И бедных в Империи гораздо больше, чем богатых. Такова жизнь.

Рейн кивнул, но мысли его уже понеслись дальше — он никогда не останавливался на чём-то одном.

— А знаешь, что меня по-настоящему поражает? Вот смотри. Количество живых тел в мире ограничено. Время и пространство не бесконечны — значит, есть предел тому, сколько существ может появиться и прожить. Но души? Их количество, кажется, безгранично.

Торн приподнял бровь, слегка оттягивая слова Рейна в голове. Он не отвечал, и Рейн продолжил — тише, но с нарастающим жаром.

— Я думаю, души бесконечны, потому что каждый раз, когда появляется новый человек, рождается уникальное самосознание. Нет ни одного примера рождения человека без души, без личности. Значит, душ гораздо больше, чем тел.

Он остановился посреди дороги, и голос его стал чуть громче, словно он делился тайной, которую только что открыл.

— А значит, существует бесконечное число душ, которые никогда не смогут родиться, не смогут обрести тело. Наше рождение — настолько невероятно редкое событие, что шансы родиться кем угодно, в любой временной промежуток, стремятся к нулю. Мы — исключение в бесконечном море нерождённых.

Торн молчал, глядя вдаль, где дорога исчезала за горизонтом. Ветер нёс пыль, и она оседала на его наплечниках серой вуалью. После долгой паузы он выдохнул — тяжело, но без раздражения.

— Ты опять слишком много думаешь не о том, Рейн. Мы здесь. А значит, стоит просто жить.

Рейн замолчал на мгновение. Его взгляд снова скользнул по иссохшим лицам прохожих, по пустым глазам, по дрожащим рукам, что тянулись к ним, но уже не надеялись. Когда он заговорил, голос его был тихим, но пронзительным — как лезвие, что входит между рёбер.

— Скажи, Торн… если бы у тебя был выбор — родиться таким, как они: бездомным, нищим попрошайкой, обречённым прожить всю жизнь в муках и страданиях, — или вообще не рождаться… что бы ты выбрал?

Торн, молча глядя вперёд, чуть наклонил голову. Тяжело вздохнул. Его шаг не сбился, но плечи под бронёй напряглись.

— Жизнь сама по себе — это испытание, — сказал он ровно, — и в ней нет смысла искать справедливость. Жизни убийц тяжелы и полны боли и страданий. Тебе ли этого не знать.

Он посмотрел на Рейна, и в его взгляде мелькнул холодный огонь — не злой, и не добрый. Торн продолжил, и его голос звучал как удары молота по наковальне.

— Возможно, для тебя, с твоими мыслями, жизнь — это игра с вероятностями и душами. Для меня — это дорога, по которой нужно идти, не оглядываясь, даже если она усыпана шипами. Я не выбирал, где родиться и кем стать. Но теперь я здесь. И даже если это значит быть бездомным и нищим — я приму и это.

Рейн слегка улыбнулся под маской — улыбка не была видна, но она чувствовалась в том, как дрогнули уголки прорезей для глаз. Он словно нашёл в ответе Торна то, что искал, — подтверждение какой-то своей, одному ему ведомой теории.

— Путь для каждого свой. Но стоит помнить: каждый, кто рождается, выигрывает некую лотерею невозможности — шанс существовать. И в этом — вся трагедия. И вся красота.

Граница между Империей и Железным Союзом не была отмечена стеной. Её выдавал сам воздух.

Когда Палачи пересекли границу, за спиной у них осталась дорога, на обочинах которой прятались худые бродяги и попрошайки, тянувшие руки к проходящим. Здесь же — пустота. Чистые обочины. Никаких шатров, грязных костров или криков о милостыне. Будто сама земля здесь была выметена, вычищена, выскоблена до стерильной гладкости.

Убийцы подходили к городу, в котором должна была состояться встреча с Гифтрой.

— Смотри, Торн, — тихо сказал Рейн, наблюдая, как вдоль дороги проезжает механическая карета. Её колёса двигались без лошадей, и внутри слышался тихий гул магических двигателей — низкий, ритмичный, как сердцебиение. Та же энергия питала уличные фонари: тонкие медные трубы тянулись вдоль мостовых, уводя куда-то в недра города.

Над ними, из громкоговорителей, закреплённых на металлических опорах, звучал ровный, лишённый эмоций голос.

— Железный Союз гордится новыми достижениями под руководством Великого Эйдоса! Запущена третья производственная линия по созданию автоматических артиллерийских платформ. Уровень производства вырос на двенадцать процентов!

По улицам шагали патрули — люди в длинных чёрно-серых мундирах, с широкими ремнями и медными эмблемами на груди. В руках — автомагическое оружие: вытянутое, обтекаемое, явно родственное тому, что продавали в Империю, но с дополнительными стальными обвесами. Патрульные двигались синхронно, как детали одного механизма, и их лица были такими же ровными, как их шаг.

В небе медленно проплывали огромные дирижабли с гербом Союза — шестернёй, внутри которой сиял символ магического ядра. Их винты вращались тихо, почти беззвучно, но с каждым их движением чувствовалась мощь машин, покоривших воздух. Тени от дирижаблей скользили по земле, накрывая целые кварталы.

Городская застройка поражала своей цельностью: дома тянулись ввысь, как стальные пальцы, и внутри каждого жило сразу по нескольку сотен человек. Никаких особняков и хижин — только одинаковые башни, серые, с одинаковыми окнами, одинаковыми дверями. Здесь не было ни бедняков, ни богачей. Все одеты просто, без вычурности, но опрятно — будто никто не имел права выглядеть хуже остальных. Не было и разительных контрастов: никто не выделялся роскошью, но и нищеты не ощущалось. Каждый жил примерно одинаково, в одинаковых помещениях, ел одинаковую еду, работал на одинаковых фабриках.

Рейн, глядя на ровные ряды зданий и одинаково одетых людей, чуть склонил голову.

— Видишь, Торн… Здесь людей сгладили, как камни в реке. Никто не выше, никто не ниже. Удобно, конечно, когда все одного размера… только вот река от этого мертвеет.

Торн прятал взгляд под капюшоном. Его голос прозвучал глухо, но в нём слышалась задумчивость.

— Может, они сами так решили. А может, невольно попали в такие обстоятельства. Разницы для них уже нет.

Они шли по краю города, туда, где последние дома уступали место дымящимся горам металлолома и завалам ржавых механизмов. В воздухе висел резкий запах гари и химикатов — здесь, на окраине, располагался завод по переработке мусора, который никогда не спал. Его трубы чернели под тяжестью сажи, а громыхающие механизмы изредка испускали рёв, напоминая о живом сердце индустриального монстра.

Вокруг валялись обломки сломанных машин и выброшенные детали, которые в руках искусных мехамантов могли обрести новую жизнь. На фоне тёмных конструкций казалось, что сама земля пропитана металлургическим потом и смолой.

Торн и Рейн сняли капюшоны и заняли позицию в стороне от основных проходов.

Прошло несколько минут, когда к ним медленно подошла фигура. Женщина с механической рукой — точно такой, как описывал старший мастер. Полностью чёрный костюм, плотно облегающий тело, был создан из материалов, защищающих от химикатов и отравляющих веществ. По шее выступало металлическое кольцо-воротник, от которого тянулись тонкие трубки к небольшому устройству на поясе. Полуобритая голова была покрыта татуировкой змеи — та петляла вокруг шеи, поднималась к виску и словно кусала глаз, замирая в вечном броске.

Она остановилась перед ними, внимательно оглядела — с ног до головы, не упуская ни одной детали, — и с холодным, но чуть ироничным тоном спросила.

— Ночь без звёзд?

Торн, услышав фразу-пароль, шагнул вперёд и произнёс ровно, без колебаний.

— Ночь для тех, кто видит в темноте.

Гифтра кивнула — коротко, по-деловому.

— Я — Гифтра. Следуйте за мной, тут лучше не задерживаться.

Она развернулась и, не оглядываясь, повела их через узкий, грязный проезд между двумя заброшенными мастерскими. Сырой туман стелился вдоль земли, цеплялся за ноги, а вдалеке гудели огромные перерабатывающие установки. Где-то над головой снова заговорил громкоговоритель — всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом, — но слов уже было не разобрать.

Гифтра остановилась у неприметной двери в стене — едва заметно вдавленной в кирпичную кладку, скрытой слоем копоти. Постучала два раза, потом один, потом ещё два. Дверь приоткрылась, и из щели блеснули настороженные глаза.

— Это я, открывай, — коротко бросила она.

Глаза из щели посмотрели на её спутников, сузились.

— А это кто с тобой?

— Помощь из Империи.

Дверь скрипнула, пропуская их внутрь. На пороге стоял коренастый мужик в плотном рабочем фартуке, с механическим глазом, который тихо щёлкал, фокусируясь на каждом из них по очереди. Линзы в его глазнице вращались, подстраиваясь. Он смерил незнакомцев коротким взглядом и хмыкнул.

— Ну, наконец-то… Нам как раз не хватало сильных магов.

Отступил в сторону, пропуская. Внутри оказалось просторное подземное помещение — низкое, но вытянутое, с потолком, укреплённым металлическими балками. Воздух был тяжёлым от запаха масла и едва уловимого аромата химикатов. Слева у длинного стола двое возились с оружием: один проверял затвор автомагической винтовки, и та тихо гудела, отзываясь на прикосновения; другой протирал клинок с едва заметным фиолетовым свечением, и от лезвия поднимался лёгкий дымок. Дальше, у карты города, трое обсуждали что-то вполголоса, отмечая маршруты на узких улицах и споря до хрипоты.

По углам стояли ящики с припасами, батареи, оружейные стойки. У стены жужжала и посверкивала огнями полуразобранная машина на шести тонких ножках — кто-то её ремонтировал, не отвлекаясь на появившихся гостей. В дальнем конце помещения, за перегородкой, слышался звон посуды и запах дешёвой похлёбки — там был маленький импровизированный кухонный уголок.

Гифтра сбросила капюшон и повернулась к ним. Её лицо было таким же резким, как и всё в ней, — острые скулы, тонкие губы, холодные глаза.

— Добро пожаловать в ячейку Палачей Железного Союза. Здесь мы живём, работаем… и иногда умираем.

Она подвела их к столу, за которым трое спорили, нависая над картами.

— Это Торн и Рейн, — громко сказала Гифтра. — Из имперской ячейки клана Палачей. Маги.

Кто-то из группы поднял брови и оторвал взгляд от карты.

— Маги? Ну и что вы можете? Пламя из ладоней, молнии, даёте благословение или, может, разрезаете людей силой мысли?

Торн слегка повёл плечом. Его голос прозвучал ровно, без тени бахвальства.

— Нет. Этого мы не делаем. Мы работаем с другим видом магии. Обычных магов, которых ты перечислил, очень легко убить — в отличие от нас.

В зале повисла пауза. Несколько человек переглянулись — кто-то с интересом, кто-то с недоверием, а кто-то с непонимаем, зачем тогда вообще нужны такие маги. Гифтра чуть прищурилась и нарушила повисшую тишину.

— В Железном Союзе магию не используют так, как в Империи или Церкви Света, — заговорила она, и её голос стал жёстче. — Здесь она — не фокусы и не благословения. Её применяют исключительно как топливо или боеприпасы для оружия. Ни огненных шаров, ни исцеляющих чудес. У нас она — ресурс. Чистая энергия, которую закачивают в механизмы, оружие, двигатели.

Она обвела взглядом собравшихся. Даже те, кто уже слышал это раньше, слушали внимательно.

— Железный Союз — не Империя. Здесь за всем следит Эйдос. Это машина. Центральный вычислитель, который видит всё, что происходит в городах Союза. Он распределяет работу, ресурсы… и смерть. Если Эйдос посчитает кого-то лишним, приказ на ликвидацию поступит раньше, чем человек успеет осознать, что сделал не так.

Рейн, до этого молча разглядывавший потолок и, казалось, не слушавший, вдруг подал голос.

— Машина, которая решает, кому жить, а кому умирать… Занятно. И как, справедливо хоть?

Гифтра посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.

— Справедливость тут ни при чём. Эйдос не знает этого слова. Он знает только эффективность, порядок, стабильность, результат.

Она снова склонилась над картой и зацепила пальцем длинную линию, ведущую к метке на востоке.

— У нас был человек. Инженер. Он тайно снабжал нас схемами и чертежами — мехапротезов, оружия, боевых модулей. Имел связи с теми мехамантами, которые получают доступ к новейшим образцам. — Её палец скользнул дальше, к красной отметке. — Но про него прознали. Арестовали. Если он попадёт к Эйдосу, машина вытянет из него всё, что он знает. И про наш клан, и про нашу сеть мехамантов, через которую мы получаем технологии.

Она наклонилась ниже, и её голос стал жëстче.

— Его будут перевозить на военном дирижабле. Под усиленным конвоем. Они понимают, что за ним стоит кто-то серьёзный, и охраняют его так, будто везут сердце самого Союза.

Гифтра выпрямилась и обвела взглядом всех собравшихся.

— Наша задача — вытащить его, пока он ещё жив и пока Эйдос не успел дотянуться. Если мы его потеряем — потеряем и все связи, и доступ к технологиям.

Торн, до этого молча изучавший карту, поднял голову.

— Что известно о конвое?

Гифтра провела пальцем по размеченной карте, оставляя на бумаге лёгкий след.

— Конвой преимущественно состоит из стражей с автомагическими ружьями. Это не проблема — мы с такими сталкивались. — Она помедлила. — Но самое неприятное, если в составе окажется много механических големов. Эти твари работают на магической энергии, и броня у них — как у сейфа. С ними придётся тяжелее всего.

Она подняла взгляд, оценивая реакцию собравшихся. Кто-то нахмурился. Кто-то сжал кулаки.

У стола стояли трое из местных убийц клана — те, с кем Торну и Рейну предстояло идти на штурм.

Первый — Дитрих. Он возвышался над остальными, будто кусок крепостной стены, что каким-то чудом встал на ноги. Вместо обеих рук у него из плечевых гнёзд торчали закреплённые прямо в плоти магопитательные блоки, из которых выходили два громоздких ствола. Латунные кожухи, трубы отвода пара, мерное шипение при каждом вдохе — всё говорило о том, что это не просто пушки, а оружие, способное перемалывать отряды врагов в кровавую пыль. Его массивные сапоги скрипели при каждом движении, а внутри корпуса что-то тихо гудело — не то сердце, не то двигатель.

Второй — Конрад. Сухой и жилистый, весь опутанный сетью тонких медных трубок, что проходили по телу, исчезали под одеждой и снова выходили на поверхность у запястий и шеи. Он копался в паукообразном устройстве, с виду напоминавшем детскую игрушку, но явно предназначенном для боевых действий. Каждое движение его пальцев вызывало тихий звон и щелчок — механическое насекомое дёргало лапками и затихало, ожидая настройки.

Третий — Бран. Самый молодой из троих, с нервным блеском в глазах и вечно испачканными сажей пальцами. Он играл небольшой сферой из чёрного металла, перекатывая её между костяшками с ловкостью фокусника. Пахло взрывчаткой — едкой, кислой, как уксус. На поясе болталось ещё с десяток таких же сфер: одни помечены красным, другие чёрным. Вся экипировка Брана была лёгкой, но карманы оттопыривались от гранат и ловушек.

— Итого нас вместе с новичками шесть человек для штурма конвоя, — глухо прорычал Дитрих. Его голос рвался сквозь металлический резонатор в горле, искажаясь в низкий, механический гул. — Не маловато?

— Это и так почти всё боевое крыло клана здесь, — ровно ответила Гифтра. Она не повысила голоса, но каждое слово прозвучало весомо. — Эти двое, — она кивнула на Рейна и Торна, — и есть наша подмога. Поэтому их и прислали сюда.

Рейн облокотился на стол и обвёл взглядом собравшихся. Его маска чуть качнулась.

— Красота. Прямо как сплочённая семья… только с перестрелками, взрывами и оторванными головами.

Гифтра чуть прищурилась. Уголки её губ дёрнулись, но она не улыбнулась — лишь холодный блеск в глазах на мгновение стал острее.

— Здесь, в Железном Союзе, есть поговорка: "Человек без общества — просто лысая обезьяна".

Торн нахмурился. Его бровь поползла вверх.

— И что это значит?

— Это значит, что любой из нас — всего лишь продукт того, что создали другие. — Гифтра оперлась обеими руками о стол и подалась вперёд. — Мы можем быть сильными, быстрыми, опасными… но только потому, что пользуемся оружием, которое придумали не мы. Магией, которой нас обучили мастера в кланах и академиях. Знаниями, которые собирали веками. Выбрось любого из нас в дикую среду — без оружия, без технологий, без помощи других людей, — и мы будем ничем не лучше любого дикого зверя. И так же, как между двумя зверями нет настоящей разницы, так и между нами её не останется.

Рейн тихо хмыкнул. Его пальцы легонько постучали по ножнам катаны.

— Хорошо, что я люблю общество. Оно меня кормит, одевает и даёт оружие. А я, в свою очередь, даю ему… смерть.

Гифтра выпрямилась и обвела всех жёстким взглядом.

— Ладно, хватит болтовни. Готовьтесь к предстоящей миссии.

Слова упали, как приговор, отрезав лишние разговоры.

Путь к Солнцу.

Пески постепенно редели. Красноватая пустыня, в которой застревал каждый шаг, сменялась каменистыми равнинами. Над ними тянулось небо — бледное, словно выжженное солнцем, без туч, без обещания дождя. Воздух дрожал от зноя, и горизонт плыл, искажая очертания дальних скал.

Изредка попадались караваны: длинные вереницы людей и вьючных животных, гружённых бочками с водой, свёртками тканей, металлическими клетками с птицами. Каждый караван сопровождали паломники в серых плащах, лица которых скрывали капюшоны. Они шли босыми ногами по раскалённым камням, и ступни их были покрыты коркой засохшей крови и пыли. В руках они держали тонкие палки с вырезанными на них символами света — круги с расходящимися лучами. Люди приветствовали друг друга коротким поклоном и словами, что звучали как заклинание, как молитва, как последняя надежда.

— Да благословит вас Создатель своим светом.

Эти слова звучали не механически — в них была и усталость, и вера, и надежда. Мужчина в длинной белой накидке, с амулетом в форме семилучевого солнца на груди, произносил фразу старцу, и тот отвечал тем же, прижимая ладонь к сердцу.

Каэль, Сарет и Дрейвен шли по дороге, что вывела их к первым поселениям. Город, словно выросший из песка, предстал перед ними во всей своей суровой красоте. Белые стены из глины и камня отражали палящее солнце так, что больно было смотреть. Арочные дома из светлого камня теснились вдоль улиц, крыши — куполообразные, с маленькими окошками, чтобы прятать прохладу от зноя. Узкие улочки петляли между высоких стен, а в тени аркад прятались торговцы, раскладывая ткани и специи на грубых деревянных прилавках.

Женщины в серых одеяниях скрывали нижнюю часть лица полупрозрачной вуалью; лишь глаза оставались открытыми — тёмные, настороженные, любопытные. Мужчины носили просторные белые рубахи и повязки на головах. Лишь священнослужители выделялись ярко: золотые швы на одеждах, амулеты с символом семилучевого солнца на груди. На каждой площади стояли столбы для публичных наказаний, у подножия которых лежала свежая зола — тёмная, жирная, ещё хранящая запах горелой плоти.

Каэль шёл чуть позади. Его глаза холодно изучали окружающих. Он не отвлекался на молитвы, не вслушивался в благословения — он смотрел на детали. На ржавые цепи, которыми паломники сковывали себе запястья во имя покаяния, и на то, как металл впивался в кожу, оставляя кровавые дорожки. На худых мальчиков, тянущих за собой повозки, где сидели их учителя света — толстые, сытые, с благостными улыбками. На то, как торговцы заворачивали голову белыми тканями, чтобы скрыть шрамы от ожогов — признак участия в церемониях очищения, где плоть прижигали священным светом.

Каэль смотрел на колонну паломников, тянущуюся по песку. Одни шли, сжимая губы в фанатичной улыбке, и глаза их горели огнём, который не имел ничего общего с теплом. Другие — словно тени, шагавшие из страха или привычки, и в их лицах не было ни надежды, ни веры — только пустота.

— Некоторые люди здесь до безумия преданы вере, — сказал он негромко. — А некоторые — всего лишь её жертвы.

Сарет усмехнулся. Его глаза блеснули, как у зверя в темноте, — голодные, оценивающие.

— Они выдумали себе Создателя, потому что сами — ничто. Пустые. Жалкие. Им нужен повод не чувствовать себя грязью под ногами. Вот и цепляются за сказки, молятся Создателю, будто это придаёт вес их существованию. Но сами выглядят как ободранные, полудохлые псы.

Дрейвен фыркнул, поправляя ремень с топорами. Его рыжая борода дёрнулась в усмешке.

— Да какая нахрен разница, во что они верят? Пусть молятся хоть камню. В бою всё равно закричат одинаково, когда сталь будет рвать их плоть.

Каэль покачал головой. Его голос стал тише, но твёрже.

— Нет, Дрейвен. Фанатик идёт в бой с улыбкой. Он верит, что смерть — награда, и в этом его сила. Но в том и трагедия: он даже не понимает, что его жизнь украли.

Сарет тихо рассмеялся, и смех его звучал зловеще — как шорох песка по костям.

— Пусть молятся, пусть умирают с улыбкой. Когда их Создатель не придёт, чтобы их спасти, — я увижу их настоящие лица.

Солнце жгло камни и песок. Воздух колебался в горячих слоях, заставляя видения плясать перед глазами, и каждый вдох был как глоток раскалённого пара. Дрейвен заметил, что их запасы воды подошли к концу — фляги болтались на поясах пустые и лёгкие, — а без воды дальнейший путь грозил опасной усталостью.

— Можно зайти в какой-нибудь кабак и взять чего-нибудь покрепче, — предложил он, скосив глаза на тенистую арку одной из улочек. — Хоть воды, хоть их местной браги.

Каэль покачал головой, опуская взгляд на пустые фляги.

— Местных денег у нас вообще нет. Нам сначала до места встречи с Фасаримом дойти, а там посмотрим.

Сарет усмехнулся. Его взгляд блеснул безумием и холодной решимостью — той самой, что всегда пугала даже тех, кто знал его много лет.

— Деньги нам не нужны. Мы можем всё взять силой. В чём смысл тренироваться, учиться убивать и управлять такой мощью столько лет, чтобы потом расплачиваться, как простые люди?

Каэль посмотрел на него строго, чуть сжав губы. Его голос прозвучал жёстче, чем обычно.

— Сарет, нам не стоит привлекать лишнее внимание. Мы не знаем всех тонкостей здешнего общества, не знаем, какие здесь скрытые угрозы.

— Теперь мы здесь — главная угроза, — сказал Сарет, и улыбка всё играла на его губах. — И никто не сможет помешать нам взять или сделать всё, что мы захотим.

Дрейвен вздохнул, качнув головой. Его терпение иссякло.

— Ладно, харе спорить. Давайте уже хоть где-нибудь наберём воды, чтобы не сдохнуть под этим грёбаным солнцем.

Они спустились в узкий двор, где между двумя зданиями был небольшой колодец. Каменная кладка вокруг него потрескалась от времени, но вода внутри была прохладной — мутноватой от песка, но чистой. Каэль первым опустил флягу в ведро, наполняя еë. Сарет наблюдал за этим молча, стоя в тени арки и не спуская глаз с прохожих. Дрейвен почти с радостью набирал воду, плеская её в пустые сосуды, и тут же пил сам — жадно, захлёбываясь, проливая на бороду.

Сухой ветер шелестел между арок, напоминая, что они — чужие здесь. Что каждый их шаг может быть замечен. Что этот город, пропахший ладаном и кровью, не прощает ошибок.

Рядом появился мужчина в белой одежде, частично закрывающей лицо. Он двигался уверенной походкой — не крадучись, не робея, а с тем спокойным достоинством, что свойственно либо глубоко верующим, либо глубоко заблуждающимся. Остановился в нескольких шагах и заговорил.

— Да благословит вас Создатель своим светом. — Он произнёс это не как приветствие, а как утверждение, словно уже знал, что его слова — истина. — Я вижу, вы не местные. Скажите вы верите в Создателя?

Каэль коротко бросил на незнакомца взгляд и спокойно ответил.

— Нет.

— Тогда позвольте рассказать вам о Создателе. — Верующий не спрашивал разрешения, он его уже получил — в своём собственном представлении. — Он всемогущий, всезнающий и великодушный творец всего. Он создал землю, людей и всё, что вокруг нас. Всё, что вы видите, — его замысел. Мы живём по Его воле, и счастье наше — в следовании Его слову.

Каэль посмотрел на него с прищуром, в котором было больше любопытства, чем враждебности. Он чуть склонил голову, разглядывая незнакомца, как разглядывают редкое насекомое.

— И откуда ты это знаешь?

— Так написано в "Китаб Халиране" — книге, ниспосланной людям самим Творцом много столетий назад, — уверенно ответил верующий, и его рука невольно коснулась амулета на груди.

Каэль чуть склонил голову, словно взвешивая его слова.

— И ты доверяешь тому, что написано в книге?

— Да. Ведь знание в ней свято, оно передано самим Создателем.

Каэль помолчал, глядя на верующего всё с тем же спокойным, изучающим выражением. Затем заговорил — мягко, но каждое его слово било точно в цель.

— Но ты же не был свидетелем этого. Откуда ты знаешь, что это правда? Как можешь утверждать, что всё так, как написано? — Он сделал короткую паузу. — И зачем Создателю было посылать книгу, если Он всемогущ? Почему не донести своё знание напрямую, в более божественной форме? Допустим, составить послание через звёзды на небе — ясное, которое никто не сможет подделать и исказить. Тогда бы каждый мог прочесть Его послание, и сомнения были бы невозможны. Такая форма была бы несравненно сильнее, чем слова, записанные на листах, которые смертные могут изменить или потерять.

Верующий выпрямился, и голос его зазвучал твёрже — так говорят те, кто повторял эти слова тысячу раз и больше не сомневается в них.

— Доказательств Его существования и так достаточно. У всего есть свой создатель. Подумай сам: ты ведь не сам себя создал? У тебя есть родители. И у каждого из нас были родители. Так цепь продолжается в прошлое. Точно так же и любая вещь вокруг нас — у неё есть тот, кто её сделал, или причина, что её породила.

Он поднял палец к небу — туда, где солнце жгло белые стены города.

— Но если отматывать время назад, искать, кто же породил всё и всех, мы придём к главной причине. К первопричине. Она должна быть единственной, изначальной, иначе мы запутаемся в бесконечной цепи причин и следствий. И эта первопричина не может сама иметь причину — иначе она не была бы началом. Это и есть Создатель. Не рождённый, но породивший всё.

Каэль хмыкнул, но ничего больше не ответил. В этот момент Дрейвен, наконец напившись, шумно вытер рот тыльной стороной ладони и выпрямился во весь рост. Его тень накрыла верующего.

— Слушать всю эту хрень у меня нет никакого желания. Шёл бы ты отсюда, чудила, иначе я стану первопричиной переломов твоих костей.

Верующий не испугался. Он только посмотрел на Дрейвена с укором — так смотрят на заблудшую душу, которую ещё можно спасти.

— Отвергнув Создателя, вы сами избрали себе участь. После смерти вас ждёт ад, где мучения не знают конца.

Сарет усмехнулся — безрадостно, холодно. Он медленно вынул из-за пояса кинжал и покрутил его в пальцах. Солнце блеснуло на лезвии.

— Вали отсюда, или я сам отправлю тебя к твоему Создателю.

На миг повисла тишина. Ветер шелестел песком по камням. Верующий отступил на шаг, но голос его был всё таким же уверенным — словно за ним и вправду стояла сила, в которую он верил.

— Вы не избежите кары Творца.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его белые одежды ещё долго мелькали в тени арок, пока не растворились в уличной толпе.

Убийцы, не сказав больше ни слова, наполнили фляги водой. Дрейвен затянул ремень на последней, встряхнул её, проверяя, не протекает ли, и повесил на пояс. Отряд двинулся дальше.

Они покинули город под палящим солнцем. Дорога тянулась между низкими барханами, уходя за горизонт. Песок хрустел под ногами, раскалённый воздух дрожал над землëй. Вдоль дороги изредка попадались высохшие кусты — колючие, мёртвые, цеплявшиеся за жизнь в этой бесплодной земле. Где-то вдалеке кричала одинокая птица, и крик её был похож на скрежет металла.

— Сколько ещё топать до места встречи с Фасаримом? — лениво спросил Дрейвен, подкидывая на ладони камешек, будто проверяя, насколько он удобен для метания.

Каэль достал из-под плаща конверт, разворачивая карту Совета Мастеров. Бумага была плотной, пропитанной воском, и не боялась пота.

— За городом, по этой дороге, есть одинокая скала. Возле неё мы и должны ждать.

Сарет молча шагал рядом, и взгляд его был прикован к горизонту. Он ничего не говорил, но пальцы его правой руки то и дело касались рукояти кинжала — привычка, ставшая второй натурой.

Впереди на дороге показалась группа людей. Десять человек в броне с символом семилучевого солнца — но броня была небрежно скреплённой, местами потрёпана, а на плащах и ремнях виднелись следы самовольной переделки. Они обыскивали путников: кто-то требовал монеты, кто-то — еду, один рылся в сумках, пока другой держал жертву за плечи. Ясно было сразу: это не настоящие светоносцы, а самозванцы, выдавшие себя за церковных воинов.