Read the book: «По обе стороны океана»

Моему отцу,

память о котором навечно со мной

Мы не можем изменить то, откуда мы пришли. Но мы можем выбрать, куда идти дальше.

Шарль де Голль

Следуй своей дорогой, и пусть другие люди говорят что угодно.

Данте Алигьери.

Путь в тысячу ли начинается с первого шага.

Лао-Цзы

Каждое событие в настоящем рождается из прошлого и является отцом будущего.

Вольтер

Для счастья нужен еще и случай.

Аристотель

© Даниил Гуревич, 2025

© ООО «Издательство К. Тублина», 2025

© А. Веселов, обложка, 2025

Предисловие

Считается, что автобиографии пишут либо известные люди, либо люди, просто оставившие после себя хоть какой-то след. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим. Уйдя в мир иной, я оставлю после себя свою жену (надеюсь, она переживет меня), свою дочь, своих внучек и четыре изданные книги. Одна из которых – «Премьера» – самая первая и моя самая любимая. Тема «Премьеры» была мне хорошо знакома. Можно даже сказать, что в ней много личного. Но лишь на четверть. Сейчас же я хочу написать автобиографию полностью. И делаю я это не для потомков и не из тщеславия. Отнюдь. Просто мне уже под восемьдесят, и я прожил насыщенную и интересную жизнь. За эти долгие годы мне повезло повстречаться и даже породниться со многими, если не со знаменитыми, то с довольно известными и очень интересными людьми.

Без какого-либо отношения к сказанному выше я недавно сел писать новый роман. И чувствуя, что у меня ничего, кроме пошлости, не получается, я переслал первую сотню страниц моим родственникам, живущим в Питере. Люди они с яркой и совсем нелегкой судьбой – вот кому следует писать автобиографии! Анатолий Бергер, великолепнейший поэт и необыкновенный человек, еще совсем молодым за свои стихи был осужден, отсидел четыре года в лагере, а затем был направлен на два года в сибирскую ссылку. В ссылку за ним последовала его жена, с которой они поженились буквально перед самым его арестом. Лена окончила факультет журналистики Львовского государственного университета и театроведческий факультет Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии. Печаталась в театральных журналах. Но когда его сослали, не задумываясь все бросила и поехала вслед за мужем в Сибирь. Только не надо сравнивать ее поступок с женами декабристов. В советское время все было намного сложнее и суровее. В наше время и Толя, и Лена много печатаются и довольно известны не только в писательской среде, но и среди петербургской интеллигенции. Мне же они с самого начала редактировали все мои книги, которые без их редакции выглядели бы довольно убогими. Все мною написанное перед тем, как отправить в редакцию, я посылал им. Вот и сейчас, прочитав мои посланные сто страниц, они сказали, что у них огромное количество претензий, и они пришлют мне свои правки. По тону их письма я понял, что написанное мною и гроша ломаного не стоит, и решил на этом поставить точку. А скорее всего, поставить точку на своем сочинительстве.

Обдумывая это решение, я вспомнил, как много лет назад, написав свою первую и единственную пьесу, я показал ее главному редактору театрального журнала «Балтийские сезоны» Елене Алексеевой. То, что свое творчество я решил начать с пьесы было естественно и легко объяснимо. Еще с детства я проводил много времени в театре, которым руководил мой отец. Я сидел на репетициях, ездил с труппой по области на гастроли, даже помогал осветителю в его будке. Я знаю, мой папа в душе лелеял надежду, что я пойду по его стопам. Каково же было его разочарование и огорчение, когда он дома задал мне, тогда еще подростку, простейший этюд, который я с треском провалил. Кто мне посоветовал обратиться к Алексеевой, я уже не помню, да это и неважно. Я тогда уже давно с семьей жил в Америке, и после того, как рухнул железный занавес, мы с женой каждые несколько лет старались приезжать в Питер, где у нее оставалась вся семья: мать, сестра и брат. Самым близким для меня человеком, по-прежнему жившим в Питере, был Илюша Штемлер, уже тогда довольно известный писатель и муж моей сестры. Первой после меня в эмиграцию отправилась их дочка Ириша. За ней сразу потянулась моя сестра Ленуся. Илюша эмигрировать категорически отказался. Ему, популярному советскому писателю, в Америке делать было абсолютно нечего. Штемлер был хорошим, даже талантливым писателем, пишущим на советские темы. Он имел своего обширного советского читателя. По его книгам ставились фильмы; папа по его первому роману «Гроссмейстерский балл», напечатанному в журнале «Юность», написал инсценировку, которая шла во многих театрах СССР. Так, для того, чтобы эмигрировать вслед за дочкой, Ленусе пришлось с ним развестись. Эмиграция тех лет была сложным переплетением множества судеб, которые или следовали друг за другом, или расставались. Причем в те времена семидесятых и восьмидесятых эти расставания были навечно.

Алексеева, узнав, что я сын главного режиссера Ленинградского драматического театра Григория Израилевича Гуревича, спросила, не хочу ли я написать воспоминания о нем. Ведь он был таким незаурядным и талантливым человеком. Сейчас я уже не помню, почему тогда не ухватился за эту идею. Скорее всего, почувствовал, что у меня не хватит для этого мастерства. Не знаю, обладаю ли я сейчас достаточными способностями, но с тех пор у меня издано уже четыре книги, а та пьеса была все-таки поставлена. Вот тут-то и пришла идея об автобиографии. То есть о попытке вернуться в прожитый мною путь, который я начал, много лет назад. Проследить его с раннего детства, которое я, кстати, не очень хорошо помню, и до сегодняшней старости, которая у меня вся в голове, слава Б-у, не затронутой Альцгеймером. А так как мой отец занимал в моей жизни очень важное место, описать и его жизнь как можно полнее и ярче. Я прекрасно понимаю, что задача эта совсем непростая, но попробовать я обязан. Хотя бы для себя самого. И в память о нем.

* * *

И еще я считаю себя обязанным внести некоторое разъяснение. Как я уже писал выше, моя первая книга «Премьера» была в какой-то степени автобиографична. Поэтому в этой книге вы, при условии, что читали первую, иногда будете сталкиваться с событиями и описаниями, встречавшимися вам в «Премьере». Но главное, я хочу заверить читателя, что, в отличие от «Премьеры», все описанное в этой книге в действительности происходило в жизни ее героев. Если же я в чем-то сомневался, то я сразу на это и указывал.

Часть первая
В России

Глава первая
Семья отца

В жизни мне везло с самого рождения. Мой отец, Григорий Израилевич Гуревич, к моменту моего рождения работал главным режиссером Малого драматического театра. Человеком он был не только большого ума и профессионализма, но и интеллигентным и добрым. Об уме и профессионализме писать я не буду – подтверждением этому его звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР, а вот в подтверждение его доброты приведу несколько примеров.

Известнейший киноактер Георгий Жженов, будучи совсем молодым актером на киностудии «Ленфильм», был арестован в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Обвиняли его в шпионаже в пользу США. Причиной обвинения был его разговор в поезде из Ленинграда в Москву с американским дипломатом, с которым они вместе вышли покурить в тамбур. Жженов, проведя пять лет в лагерях, после освобождения работал в Магаданском драматическом театре. Затем был опять арестован и выслан в город Норильск, где стал работать в местном драматическом театре. Наконец, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году был реабилитирован и вернулся в Ленинград. Стал искать работу в театрах, но ему, несмотря на полную реабилитацию, всюду отказывали. И только Гуревич, не размышляя, сразу принял его в свой театр. Распознав талант актера, он стал распределять его на главные роли. Жженов стал его большим другом и ко мне, мальчишке, относился, как к родному сыну. Вскоре Жженов уехал в Москву и начал сниматься в кино. Но с отцом они навсегда остались друзьями.

А вот еще небольшой пример великодушия моего отца. Папа принял на работу молодого театрального художника, только что окончившего институт, Эдуарда Кочергина, который впоследствии стал ведущим театральным художником России. Буквально в этом же году отца вызвали в горком Ленинграда, где ему поручили отобрать спектакль самодеятельного коллектива для Всесоюзного конкурса самодеятельности в Москве. Партийное начальство обратились именно к нему по той причине, что отец, кроме работы в театре, ставил спектакли самодеятельности в разных коллективах и дворцах культуры города. Занимался он этим по двум причинам.

Во-первых, ему нравилось работать с непрофессиональными актерами, влюбленными в театр. Он получал удовольствие, создавая с ними спектакль, в котором они изо всех сил старались хотя бы приблизиться к игре профессионалов. Он чувствовал глубокое удовлетворение, когда работа над спектаклем была завершена, и он видел их счастливые лица, когда они выходили на поклон. Все это было несравнимо с премьерой в его театре. Там это была работа, а здесь – пристрастие. Но кроме получаемого им удовольствия в работе с самодеятельностью была еще одна маленькая, но существенная деталь. Моя мама очень любила тратить деньги. Неважно на что. Сколько я помню, мама старалась скопить деньги на дачу, правда у нее это никогда не получалось. Потом на машину – с тем же результатом. А работа с самодеятельностью приносила какие-то деньги. Но подробнее о маме я буду писать дальше. Просмотрев несколько самодеятельных спектаклей, папа отобрал один, по пьесе Маяковского «Клоп». В горкоме папе сказали, что на оформлении спектакля ему экономить не надо. Узнав об этом, Кочергин, начинающий художник, решил превзойти самого себя и заказал для задника парашютный шелк. Поработав над спектаклем, отец повез его в Москву. На конкурсе спектакль получил первое место. В горкоме по возвращении папе дали грамоту и сказали, что он может просить все, что захочет. Вплоть до новой квартиры. С жильем у нас было действительно туговато. Жили мы довольно большой семьей в двухкомнатной квартире. Папа, мама и я обитали в восемнадцатиметровой комнате, а моя сестра с мужем и шестимесячной дочерью теснились в девятиметровой клетушке. Но папа на предложение председателя горкома сказал, что художник Кочергин с женой и маленьким ребенком живут в общежитии, и им квартира нужнее. Художнику дали двухкомнатную квартиру, а мама устроила папе скандал. Какой – я описывать не стану.

Мой отец родился в тысяча девятьсот пятом году в Перми в семье женского портного по верхней одежде Израиля Лазаревича Гуревича. Портным он считался лучшим в городе и обшивал всю пермскую знать, включая жену губернатора. Семья была большая, очень дружная и очень верующая. Все дети ходили в хедер. Старшей из детей была Кейла, родившаяся в тысяча девятьсот втором году; за ней, в тысяча девятьсот пятом, родился мой папа, которого звали Гершель; за ним средний брат Давид, родившийся в тысяча девятьсот седьмом; и, наконец, младший брат Мойша, родившийся в тысяча девятьсот девятом. Бабушка умерла сразу после рождения Мойши. Звали ее Эсфирь. Фотографии ее я не видел, но папа говорил, что была она невероятно красивой, яркой, с прекрасной фигурой, а самое главное – добрейшим человеком. Добрее он в своей жизни не встречал. Дедушка боготворил ее, и ни о какой повторной женитьбе после ее смерти не могло быть и речи, хотя он был красив и со своей бородкой и пенсне чем-то походил на Чехова, но уж никак не на еврейского портного.

Жили они в одном из самых больших домов в еврейском квартале. В доме всегда было чисто и уютно. На заднем дворе цвел небольшой яблоневый сад, и его сладкий запах свежего меда, проникая в дом, кружил голову. После смерти матери роль хозяйки дома, как само собой разумеющееся, взяла на себя Кейла, которая характером – добрым, мягким, отзывчивым – как и своей красотой, пошла в мать. Сыновья были похожими на отца, кроме, пожалуй, Давида, который не был красив, но своим обаянием и мягким характером от других в этой семье не отличался. Когда дети стали из хедера перебираться в обычную школу, отец поменял им имена. Гершель стал Григорием, Давид – Даниилом, Кейлу переименовал в Катю, а Моисея – в Мишу.

Отношения в семье Гуревичей всегда были настолько дружелюбные, что не только ссор, но даже разговоров на повышенных тонах в их доме никогда не случалось. Особенно были дружны между собой Гриша и Даня. Хотя Гриша был на два года старше, и их характеры и интересы были совершенно разными, можно сказать, даже противоположенными, они были не разлей вода.

Даня, неукротимый среди детей на улице и на школьных переменах, на занятиях сразу преображался, полностью погружаясь в то, что говорил или писал на доске учитель. Правда, это относилось только к точным наукам. У Гриши же все было наоборот: мальчишеские игры ему были неинтересны, как были неинтересны и школьные занятия (кроме литературы), на которых он витал где-то в облаках, чаще всего воображая себя героем читаемой им книжки или недавно увиденного им спектакля или фильма. Читать Гриша научился рано, где-то лет в пять, и самостоятельно: по Катиному букварю. С тех пор он читал запоем. Театр он тоже полюбил еще в детстве – сразу после первого семейного похода на детский спектакль. Посмотрев спектакль, Гриша уже ни о чем другом думать не мог. Немного позже он стал ходить в театр самостоятельно, покупая билеты на скопленные деньги, которые отцом выдавались всем детям на их личные расходы. У Кати своих увлечений не было – она полностью отдалась семейным делам, с которыми, несмотря на свой юный возраст, справлялась как взрослая женщина. И все трое, тоже со взрослой ответственностью, опекали младшего брата Мишу.

Невозможно было представить, что эта семья когда-нибудь разъедется и распадется. Она и не распалась. Даня, считавшийся лучшим учеником в классе, сказал отцу, что в Пермском университете нет подходящего для него факультета, и он хочет поехать учиться в Московский или Ленинградский институт. К этому времени Гриша уже два года как работал в Пермском драмтеатре актером вспомогательного состава. Но его уже тогда интересовала режиссура, и он тоже изъявил желание перебраться в Москву или в Ленинград, где собирался поступать на режиссерский факультет театрального института. Израилю Гуревичу ничего не оставалась делать, кроме как переехать вместе с детьми в Ленинград, где жила его двоюродная сестра. Решение это для него было нелегким. Он никогда из Перми не выезжал, а главное – он должен был оставить могилу своей обожаемой жены. Но разорваться между покойной женой и будущим своих детей Израиль не мог, и он выбрал детей. В Ленинграде, пожив пару дней всем кагалом у своей двоюродной сестры, Израиль Лазаревич, как и предполагал, без труда устроился закройщиком в ателье в самом центре города, на Владимирском проспекте, и снял маленькую, но трехкомнатную квартиру на Загородном, совсем недалеко от работы.

Мой отец без труда поступил в театральный техникум, который потом преобразовался в театральный институт, а через два года после него Даня поступил в Политехнический. Катя в институт поступать не стала: она по-прежнему считала своей обязанностью заниматься домашним хозяйством. Миша заканчивал школу уже в Ленинграде.

Учась в театральном, папа одновременно работал руководителем Ансамбля песни и плясок Ленинградского военного округа. Вот насколько разнообразно он был одарен. На втором курсе института его послали на производственную практику в Большой драматический театр имени Горького. По окончании практики его оставили в театре режиссером. В тысяча девятьсот тридцать четвертом году мой отец женился. О том, как это произошло, он мне рассказал много лет спустя.

Глава вторая
Женитьба отца

Поздним летом тысяча девятьсот тридцать четвертого года мой отец поехал с театром на гастроли по Украине. В Днепропетровске театр давал три спектакля. На первом же спектакле отец, сидя, как всегда сидят режиссеры на еще не обкатанных спектаклях, в конце зала, на поставленном для него билетершей стуле, обратил внимание на худенькую девушку с короткой стрижкой блестящих черных волос. Войдя в зал, она приостановилась рядом с его стулом и восторженно оглянулась по сторонам. Задержав на нем взгляд, она широко улыбнулась ему, затем наклонилась к вошедшей вместе с ней подружке и что-то шепнула ей на ухо. Потом они уже обе повернули к нему головы и, широко улыбаясь, кивнули ему и пошли дальше по проходу. Мой отец настолько растерялся, что кивнул им в ответ, когда они уже отошли от него – им в спину. И покраснел. Их места были всего через ряд и слегка наискосок от его приставленного стульчика. Перед тем как сесть, худенькая брюнетка опять повернулась в его сторону. Глаза ее искрились озорством и беззаботностью, а с припухлых губ не сходила такая же озорная улыбка. Она, продолжая улыбаться, помахала ему рукой и села. Когда она села на свое место, он опять запоздало помахал ей в ответ – в спину, и опять покраснел от своей тупости.

В зале погас свет, поднялся занавес, и на сцене началось действо. Обычно внимание моего отца сразу переключалось на сцену, на игру актеров – для этого он и сидел на своем стульчике. Но сейчас он смотрел не на сцену, а на девушку: на ее узенькие плечи, на ее головку, даже в темноте зала блестевшую своими жгуче-черными волосами, и представлял себе ее лицо, которое он хоть и видел всего каких-то несколько секунд, но которое продолжало ярко стоять перед его глазами. Потом он стал думать, как ему подойти к ним, когда начнется антракт, и что ему сказать. А еще он думал, что ему скоро тридцать, что у него было достаточно много девушек, с которыми он встречался, и достаточно много женщин, с которыми он спал, но никогда не было ничего даже отдаленно похожего на ощущение, какое он испытывал сейчас, перед этой девчонкой – он был уверен, что ей еще нет и двадцати… Вдруг закрылся занавес, и в зале вспыхнул свет. Отец даже вздрогнул от неожиданности. Он встал со стула, вышел в фойе и стал их ждать около двери. Когда они появились, у него тотчас пересохло во рту и заторопилось сердце. Увидев его, девушка улыбнулась и, потянув за собой подругу, отошла в сторону, пропуская идущих сзади зрителей. Отец глубоко выдохнул, словно собирался прыгнуть в ледяную воду, и направился к ним, чувствуя, как наливается свинцом его голова.

– Здравствуйте. Я видел, как вы входили в зал и вот… – Отец на секунду замялся, подбирая слова, но так и не подобрав, протянул ей руку. – Меня зовут Григорий Гуревич. Я режиссер этого спектакля.

– Серьезно?! – Глаза девушки широко раскрылись. – Нинка, представляешь, сам режиссер! Вот это везуха! А вы в программке есть? – Она раскрыла программку и пробежала по ней глазами. – Ну да! Вот: постановщик – Г. И. Гуревич. Ничего себе! – Она торжествующе посмотрела на подругу и сразу впилась взглядом в моего отца. – А вы подпишете? Пожалуйста. – Девушка протянула ему программку с таким умоляющим выражением лица, что смущение отца сразу сменилось ликованием.

– Конечно. С удовольствием. – Отец взял у нее протянутую ему программку. – Как вас зовут? То есть кому подписать? – словно оправдываясь, спросил он.

– Женя.

– И Нине, – присоединилась подружка.

– Ага. Прямо сейчас. Иди свою купи, – сурово заявила Женя и для убедительности отодвинула ее рукой.

– Хорошо, я быстренько, – заторопилась Нина и побежала к стоявшей вдалеке билетерше.

– Ты не спеши, – сказала ей вслед Женя. – Еще та жадюга. – Повернулась она к отцу. – За десять копеек задавится. Вы думаете, она сама себе билеты в театр купила? Ага, ждите. Все на дармовщинку! А ваша жена тоже в театре работает? – вдруг без перехода с невинным выражением лица спросила Женя. – Она актриса?

– Нет, нет. Что вы! Я не женат, – испугался отец. И добавил для убедительности: – И никогда не был.

– Ну конечно. Чего вам жениться. За вами, наверное, все актрисы бегают.

– Нет, – заулыбался отец. – Не бегают. А вы, скорее всего, в школе учитесь?

– Да ну, скажете тоже. Мне уже восемнадцать, и я учусь на курсах кройки и шитья, – гордо заявила Женя.

– Это, должно быть, очень интересно, – сказал отец, хотя совсем так не думал. – А хотите, я после спектакля вас с подругой за кулисы проведу? С актерами познакомлю? – неожиданно для самого себя предложил он и замер в ожидании ответа.

– Еще бы хочу! – вскрикнула от удовольствия Женя. – Только без Нинки. Нафиг она нам, – доверительно сказала девушка и для убедительности махнула рукой.

– Вот и прекрасно, – облегченно улыбнулся отец. – Только я вас хочу предупредить: «Бесприданница» – очень длинный спектакль и закончится поздно. Вам от родителей не попадет?

– Да они и знать-то не будут, – отмахнулась Женя. Отец обратил внимание на то, что при разговоре она постоянно жестикулирует. Но это, как и все в ней, его не раздражало, а скорее даже умиляло.

– Они рано в постель, – продолжала она. – Мадмуазель – вот та меня, конечно, будет ждать. Она ни в жисть не ляжет, пока я домой не вернусь.

– Мадмуазель? Очень странное имя. У французов это означает «девушка».

– Да это не имя! – расхохоталась Женя. – Просто мы ее так все зовем. А она и есть француженка. Она и по-русски-то почти не говорит. Зато я сначала заговорила по-французски, а уж потом по-русски. И мои сестры. Мы между собой говорим только по-французски. Мама тоже немного понимает, а папа ни бельмеса. Я когда начинаю с ним ругаться, всегда ему по-французски отвечаю. Он аж белеет от злости. Да он вообще чуть что – злится…

* * *

У Самуила Радвинского был действительно довольно тяжелый характер. Как и Израиль Гуревич в Перми, купец второй гильдии Самуил Радвинский был довольно известной личностью в Днепропетровске, правда, только в еврейской общине. До революции он был богат и имел в центре Екатеринослава (как тогда именовался Днепропетровск) большой двухэтажный дом, куда он и привел молодую, небесной красоты жену – Марию Воловик. Была она из беднейшей еврейской семьи, и брак с богатым купцом Радвинским был для семьи Воловик посланием с небес, тем более что они только что лишились сына Лазаря, который в свои семнадцать лет сбежал во Францию, чтобы стать художником. Со временем он им и стал – и даже очень известным. Дружил и выставлялся с Сутиным. Был женат на Гржебиной, владеющей балетной труппой «Балет Рус». Но надежды Воловиков на то, что зять хоть как-то облегчит их непроходимую бедность, оказались беспочвенными: Самуил Радвинский никогда не был склонен к благотворительности. Когда в Днепропетровск пришла революция, и Радвинский потерял все свое достояние, он собирался рассчитать француженку, которую все звали Мадмуазель и которую Самуил нанял, когда родилась старшая дочь Алиса, а сам он еще был преуспевающим купцом второй гильдии. За время пребывания в их доме она настолько к ним привыкла, что, отказавшись от зарплаты, упросила Радвинского ее оставить. На ее руках выросли все три дочери Радвинских: Алиса, Женя и младшая Ира. И она, будучи старой девой, считала семью Радвинских своей семьей.

Самуил всегда отличался сварливым характером, а после того, как советская власть, ненависть к которой у него осталась на всю жизнь, лишила его всего, он превратился в скандалиста и деспота. Мария, мягкая и добрейшая женщина, все скандалы мужа переносила спокойно и молча, а когда очередной скандал затихал, делала все по-своему. Муж этого не замечал, потому что уже был занят следующим скандалом. Женя пошла характером в отца: она всегда была инициаторам ссор со своими подругами, с соседскими детьми, а особенно часто ругалась с отцом. Правда, Женя довольно быстро остывала и сразу забывала про ссоры, как будто их и вовсе не было. Младшая Ира тоже пошла в отца, правда, в отличие от Жени, отходчивой никогда не была и свою злость могла держать в себе бесконечно. Старшая же дочь, красавица Алиса, и внешностью и характером пошла в мать. Женю красивой нельзя было назвать, но было в ее внешности какое-то невинное очарование и притягательность, которые совсем не соответствовали ее характеру, но перед которыми трудно было устоять и которые с первого взгляда поразили моего отца. Даже если бы он и знал о сумасбродстве Жени, то это вряд ли бы его оттолкнуло: он бы убедил себя, что это девичье и скоро проходящее…

* * *

После окончания спектакля мой отец привел Женю за кулисы. Увидев собравшихся в группы спокойно разговаривающих между собой актеров, которые буквально несколько минут назад были на сцене совсем другими людьми из совсем другой далекой жизни, Женя сначала растерялась. Но когда они стали подходить к ней и приветливо с ней здороваться, она успокоилась. Когда же один из них, играющий мерзкого Кнурова, даже галантно поцеловал ей руку, что случилось с ней впервые в жизни и заставило покраснеть, она с восторгом представила, как завтра она будет всем рассказывать о том, что с ней произошло в театре, и как они ей все будут завидовать…

Когда мой отец с Женей наконец вышли из театра, было уже ближе к полуночи. Они еще долго, не торопясь, шли до ее дома: отец рассказывал ей о театре, о сказочно красивом Ленинграде и – с гордостью – о своей семье. Женя примолкла, хотя ей это было совсем несвойственно, и очень внимательно его слушала, сравнивая все, что он рассказывает, со своей жизнью, такой убогой и жалкой, даже несмотря на большую квартиру в их бывшем доме и на совершенное знание французского, которому ее с сестрами научила Мадмуазель, продолжавшая с ними жить, опекать и учить их хорошим манерам, что, конечно, ей совсем не удавалось. Слушая моего отца, Женя все больше и больше убеждалась, что сейчас перед ней, может быть, единственный шанс изменить эту свою никчемную жизнь, и нельзя, ни в коем случае нельзя этот шанс упустить. В том, что он в нее влюбился с первого взгляда, Женя нисколько не сомневалась. И как он постоянно, не отрываясь, смотрит на нее, и какое восхищение в этом его взгляде, и поход за кулисы, и вот эти дальние проводы. Конечно, влюбился по уши. И в том, что он рано или поздно сделает ей предложение, она тоже нисколечко не сомневалась, как и в том, что она, ни секунды не думая, примет его. А то, что он намного ее старше – ну и пусть! Он очень симпатичный и даже, можно сказать, красивый. Мужчина и должен быть старше. А то, что она его не любит, тоже ничего не значит. Что же ей, сидеть в своем вонючем Днепропетровске и ждать, когда любовь свалится с неба? Нет уж. Ей так опостылела жизнь с отцом, что даже в своих снах она видела, как садится на поезд, увозивший ее куда-то далеко-далеко, на самый край света. Вот, кажется, сны и сбылись – не верь после этого в вещие сны.

По дороге они договорились, что она завтра опять придет в театр – они показывают «Ричарда Третьего» Шекспира. Мой отец предупредил ее, что пьеса прекрасная, но очень тяжелая. «Ну и что?» – отмахнулась Женя. Она не маленькая. А Шекспира она уже видела в Киеве: «Ромео и Джульетта». И она даже плакала. Только завтра она придет одна, без всякой Нинки. Правда, если он хочет видеть Нину, то, конечно, пускай, ей все равно, но сама она уже не придет – чего ей тогда в театре делать. Отец стал уверять ее, что ему хочется видеть именно ее и никого больше, и если она против Нины, то ему это совсем безразлично, вернее, даже лучше. Когда они подошли к ее дому, она приблизила к нему свое лицо – ей даже не пришлось приподниматься на цыпочки (они были одного роста), – быстро коснулась губами его щеки и скрылась за большими тяжелыми дверями. У моего отца от этого неожиданного поцелуя перехватило дух, и он со счастливой улыбкой зашагал к себе в гостиницу.

* * *

Они теперь встречались каждый день, и отец окончательно поверил в то, что он влюбился, а Женя окончательно поверила в его влюбленность. Теперь они только ждали. Отец нервничал и не находил себе места от того, что он никак не может решиться сделать ей предложение, а Женя – от этой его нерешительности.

Через четыре дня театр, продолжая гастроли на Украине, переместился в Киев. Перед самым отъездом отец, не спавший перед этим всю ночь, наконец решился и предложил ей выйти за него. Женя, взвизгнув от восторга, бросилась ему на шею и прокричала: «Да, да, да!» Они договорились, что как только закончатся гастроли, он вернется в Днепропетровск, и они распишутся. Но сначала отец предложил пойти к ее родителям и попросить ее руки, на что Женя бурно запротестовала. С матерью никаких проблем не будет: она у них семейный ангел, а вот ее отец – это совсем другое. Он у них деспот и самодур. Ничего ему говорить не надо. Распишемся и все тут. Чего он потом сможет сделать? Мой отец был с этим не согласен, но противоречить ей не стал, как и потом не противоречил ей всю свою жизнь. Женя настояла на том, что после того, как они распишутся, она сама поговорит с родителями. А потом она им его представит. Отец лишь пожал плечами: такие отношения в семье ему были незнакомы и непонятны, но больше всего ему была непонятна сама Женя. Ее постоянные перепады настроения, ее неуравновешенность и необоснованная, совершенно необъяснимая вспыльчивость, которая быстро заканчивалась и забывалась: она так же моментально отходила, как моментально вспыхивала. Отец это прекрасно сознавал, но поделать с собой ничего не мог. Он был без памяти влюблен. Единственная надежда была на то, что восемнадцатилетняя Женя повзрослеет и под его влиянием и влиянием его семьи изменится, успокоится и станет той Женей, которую он себе вообразил и на которую надеялся.

Самуил Радвинский принял новость о женитьбе своей дочери на режиссере Ленинградского театра с радостью. Он сам уже давно подумывал о переезде в Ленинград. Там жил его младший брат Геся, который, в отличие от Самуила, даже при советской власти сумел сохранить свои деньги, скупив на них драгоценности, которые по необходимости сбывал нужным людям. Но вот как Геська (так пренебрежительно звал его Самуил) своими деньгами распоряжался, вызывало у него даже не насмешку, а самый настоящий гнев. Геська был большим любителем искусств, чем он также отличался от Самуила, который и читать-то не очень любил. Особенно Геська любил оперу и считался в Днепропетровске, да и в самом Киеве, известным меценатом, жертвующим чуть ли не все свои деньги талантливым, но неимущим музыкантам, певцам и актерам. Еще до революции он перебрался в Петербург, где, как и в близлежащей Москве, были лучшие в России опера и театр, и несравненно больше возможностей для его меценатства. Когда драгоценности у него кончились, а с ними, соответственно, кончились деньги, он стал буквально нищенствовать, и о меценатстве своем ему пришлось забыть. Но в театрах и в опере Ленинграда и Москвы он был настолько известен всем администраторам, контроллерам и билетерам, что его всюду пропускали бесплатно. Если свободных мест не было, ему ставился стул в конце зала. И долгие-долгие годы, до глубокой старости, когда он уже с трудом передвигался, его можно было увидеть на Невском проспекте, направляющегося своей шаркающей походкой в какой-нибудь театр. Причем в любую погоду и в любое время года на нем был его единственный потрепанный пиджак (пальто у него уже давно не было), через плечо был перевешен огромный бинокль, а в руке он всегда держал яблоко – видимо, его обед и ужин.

Отношения между братьями всегда оставляли желать лучшего, но Самуил все же надеялся, что кровь родная не водица, и хотя бы на первых порах брат, пусть немного, но поможет. Брат, конечно же, не помог. Правда, через много лет, когда старый Самуил серьезно заболел и впервые в своей жизни попал в больницу, Геська стал навещать его, принося с собой в кармане «маленькую» водки, до которой оба всегда были большими охотниками.

* * *

Ленинград настолько потряс Женю, что она долго не могла прийти в себя и целыми днями бродила по его улицам, набережным, паркам. Жила она с моим отцом в самом центре города на Владимирском проспекте, в двух минутах ходьбы от Невского. Семья Гуревичей занимала три комнаты в большой коммунальной квартире. В центральной и самой маленькой комнате жил глава семьи Израиль с младшим сыном Мишей, а по бокам от них расселились Гриша и Даня, который довольно скоро тоже женился. Катя к этому времени уже вышла замуж за Абрама Наравцевича, работавшего театральным администратором. Жила она с мужем недалеко от своих братьев, на Загородном проспекте, где у ее мужа так же в коммунальной квартире была огромная мрачная комната с единственным окном, выходящим во двор. Абрам Наравцевич оказался довольно суровым человеком, жизнь с которым была для нее просто невыносима. Но она родила ему двоих детей – сына Борю и дочку Хилю, ради которых, пока они были маленькие, она оставалась с ним жить. Когда же дети подросли, и Катя наконец решила оставить мужа, у него один за другим случились два инсульта, в результате которых его разбил полный паралич, и он оказался прикованным к своей постели. Бросить его в таком состоянии она, конечно, не могла. Когда ему что-то требовалось, он мычал или нечитаемым почерком писал записки. И его мычание, и нечитаемый почерк не были для нее проблемой: она научилась их понимать. А вот ухаживать за ним – мыть, менять постельное и нательное белье – было для нее очень тяжело, и привыкнуть к этому она не могла. Тетя Катя работала приемщицей в фотографии с соответственно мизерной зарплатой, и о том, чтобы нанять сиделку для своего парализованного мужа хотя бы на несколько часов в день, не могло быть и речи, а от помощи братьев, которые на этой помощи постоянно настаивали, она категорически отказывалась: не позволяла присущая всем Гуревичам гордость, которая даже перевешивала присущую им же необходимость поддерживать и заботиться друг о друге. Несмотря на это, они все равно довольно часто ходили к ней в гости с полными авоськами продуктов. Тем временем старший сын Боря окончил школу-студию при ленинградском БДТ, в котором сдружился с Копеляном и Стржельчиком. После этого работал режиссером, затем главным режиссером ТЮЗов в нескольких крупных городах страны. В тысяча девятьсот семидесятом году он переезжает в Горький, где с того же года становится главным режиссером Горьковского ТЮЗа, сделав его одним из лучших в стране. Приезжая в Ленинград, Боря всегда навещал нас. Был он очень веселым, жизнерадостным человеком. К сожалению, очень рано его не стало.

Сразу после женитьбы Гриша стал поговаривать о своем желании иметь ребенка, но Женя и слушать об этом не хотела. «Мне еще и девятнадцати нет, и в жизни своей я ничего еще не видела, а ты – самый настоящий эгоист! Сам-то пропадаешь в своем театре, а меня хочешь запереть дома? Нетушки!» Гриша знал, что все разговоры с ней бесполезны, что он ее никогда не переубедит по той простой причине, что он в своей любви к ней всегда отступал перед ее взбалмошным характером. И разговоры эти он прекратил, зная, что жизнь все равно возьмет свое. Так оно и получилось, и десятого апреля тысяча девятьсот тридцать шестого года Женя родила дочку, которую они назвали Еленой. В августе этого же года Алиса родила тоже дочку, которую назвали Жанной. Уже через год стало видно, что Ленуся, как ласково звал ее Гриша, становится очень похожей на свою бабушку – необыкновенную черноглазую красавицу Марию Йосифовну Радвинскую. Лена росла ребенком неугомонным, шумным и требующим бесконечного внимания. Женя от нее безумно уставала, раздражалась и была с ней холодна. К тому же она не могла забыть, какие тяжеленные у нее были роды. И от всего этого беззаветной материнской любви к ней не испытывала. Девочка это чувствовала и со временем стала отвечать ей тем же. Зато она всем сердце привязалась к отцу, который отвечал ей взаимностью и боготворил дочку.

Незадолго до рождения дочери, в конце тысяча девятьсот тридцать пятого, Григорию Гуревичу поручили организовать Театр драмы и комедии на Литейном проспекте. Одновременно ему выдали ордер на большую, в сорок квадратных метров комнату в огромной коммунальной квартире на улице Жуковского, совсем недалеко от театра на Литейном проспекте, которым он стал руководить. Отец поставил три спектакля: «Хозяйка гостиницы» Карло Гольдони, «Мещане» Горького и «Поздняя любовь» Островского. В январе тысяча девятьсот сорок первого ему было присвоено звание Заслуженного артиста РСФСР. Стать в тридцать шесть лет главным режиссером ленинградского театра, пусть и областного, а затем еще получить звание – дело было нешуточное, и вся семья Гуревичей испытывала чувство для себя непривычной, но совершенно оправданной гордости: сын провинциального портного достиг таких высот. И не где-нибудь – в Ленинграде. Сам отец, конечно, тоже гордился своими успехами, но внешне это никак не проявлялось: как и все Гуревичи, он был скромен и незаносчив. Полной противоположностью Гуревичам был Самуил Радвинский, который теперь на каждом углу гордо объявлял, что он тесть главного режиссера театра. В Ленинград Радвинский с женой переехали меньше чем через год после замужества дочери. Почти перед самым их отъездом скончалась Мадмуазель. На похороны из Ленинграда прилетели сестры. Они вместе с матерью горько плакали на ее могиле, и даже Самуил Радвинский выглядел расстроенным, хотя и не плакал, потому что просто не умел.

* * *

Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года привычная и успешная жизнь отца, как и у всей огромной страны, неожиданно закончилась. Началась война. У папы была бронь, но он на следующий же день записался добровольцем на фронт. В этот же день, тоже имея бронь, на фронт записался и дядя Даня. Судьба свела их в последний раз на улице Некрасова. Два отряда, в одном из которых был мой отец, а в другом – дядя Даня, прошагали рядом, но только в противоположных направлениях. Увидев друг друга, они, заулыбавшись, помахали руками и разошлись. Дядя Даня, который командовал ДЗОТом, погиб в первые же месяцы войны. Хотя официально он считался пропавшим без вести. Папа провоевал всю войну на Ленинградском фронте. До начала Ленинградской блокады он отправил маму с Ленусей в эвакуацию в Куйбышев. Кончил папа войну капитаном. В коробочке он хранил полученный им орден Красной звезды и медали. О войне он говорить не любил, и единственное, чем поделился, – это тем, что за всю войну ни разу не заболел, хотя спал в окопах. И даже избавился от жуткого гастрита, которым страдал до войны.

Глава третья
Беспечные годы

Двадцать седьмого июня тысяча девятьсот сорок пятого года мамина сестра Алиса Брегман родила сына Юрия, который станет мне не только двоюродным братом, но и на всю жизнь близким другом. И благодаря которому через семнадцать лет моя жизнь коренным образом изменится, и наступят годы, ставшие лучшими в моей жизни. Я же родился седьмого февраля тысяча девятьсот сорок шестого, на всю жизнь став его младшим братом, о чем при случае он до сих пор мне всегда напоминает. То, что папа назовет меня в честь своего погибшего брата – Даниилом, стало ясно, как только я появился на свет. Мама возражать не стала. По словам мамы, в отличие от Ленуси, я родился легко и быстро. Может быть, это и определило ее дальнейшую безумную любовь ко мне. А может быть, то, что она шла делать аборт и на Невском встретила свою старую знакомую, которую очень давно не видела. Узнав от мамы, что та идет делать аборт, знакомая возмутилась и стала маму отговаривать. Не знаю, какие она нашла доводы, но мама развернулась и пошла домой. В любом случае любовь мамы ко мне была требовательной и бескомпромиссной. Я был всей ее жизнью, и длилось это долго, до тех пор, пока Ленуся не вышла замуж и не родила Иришку.

* * *

Как я уже говорил раньше, детских воспоминаний у меня сохранилось немного. Те же, что остались, совсем расплывчатые и неточные. Помню свою кроватку, которая стояла рядом с родительской. Помню, что каждый год я болел воспалением среднего уха. Наша комната была на последнем, пятом этаже, и во время войны на крышу упал снаряд. Пробоину залатали, но сырость в комнату проникала, а вместе с ней приходили болезни.

В мае тысяча девятьсот пятьдесят третьего года Ленинградский горком надумал соединить Театр драмы и комедии, которым раньше руководил отец, с Областным драматическим театром. Театр назвали Областным театром драмы и комедии, а руководить им назначали отца. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году ему присвоили звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР. К началу шестидесятых годов у театра был уже солидный репертуар. Львиную долю спектаклей ставил сам отец. Среди них – нашумевший, вызвавший огромный отклик у прессы и публики «Сын рыбака» по роману Вилиса Лациса и не менее признанный спектакль «Каменное гнездо» по финской пьесе Хеллы Вуолийоки. Огромнейшим успехом пользовался поставленный им спектакль «Три мушкетера» по роману Александра Дюма, инсценировку которого папа написал сам. Я тоже вложил свои две копейки в эту инсценировку. В середине июля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года папа взял меня с собой на гастроли в Выборг. Днем мы с папой сидели в гостинице. Я читал книжку, а он писал ту самую инсценировку. Он как раз писал сцену, где гвардейцы кардинала устраивали засаду мушкетерам. Папа попросил меня придумать какие-нибудь смешные имена этим трем гвардейцам. Я сразу предложил: Бородавка, Заноза, Прыщ. Папа рассмеялся и использовал эти имена в пьесе. Среди актеров труппы были народная артистка СССР Антонина Павлычева, Георгий Жженов, о котором я уже упоминал в начале моего повествования, Николай Горин. Театр много ездил с гастролями по Ленинградской области, где его всегда ждали. В Ленинграде спектакли театра тоже проходили с успехом.

В конце августа пятьдесят третьего года театр поехал на длительные гастроли в Крым. Папа взял меня и маму с собой, а Ленуся, которая только что перешла в десятый класс, переехала к маминой старшей сестре Алисе Брегман. Гастроли начались в Ялте. Поселили нас в многоэтажной гостинице из белого камня с огромными террасами, смотрящими на бухту, в которой располагался пассажирский морской порт. С нашей террасы было прекрасно видно, как швартовались или отходили большие белые с красными трубами пассажирские пароходы. Пароходы гудели, причем каждый гудок имел свой голос – от звонкого разухабистого гудка до мягкого баритона или густого протяжного баса. Все это время на причале стояли или провожающие, или встречающие. И те и другие радостно размахивали руками. Как и сама гостиница, набережная перед ней была выложена белыми плитками, по которым прогуливалась праздная толпа, в основном одетая в белое. Женщины в белых платьях, белых широкополых шляпах, мужчины в белых хлопковых костюмах с белыми хлопковыми шляпами или панамами. Среди гражданской белой публики было множество моряков в белых матросках или в белых кителях. От всего белого на набережной у меня словно кружилась голова, и тогда я задирал ее и рассматривал чистое бирюзовое небо, на котором было невозможно отыскать хотя бы крошечное беленькое облачко. Огненный, в легкой дымке солнечный шар не подпускал к себе даже маленькие перистые облачка, иногда возникающие как по мановению волшебной палочки где-то далеко по краям бесконечного неба. Дождя в Ялте не было еще задолго по нашего приезда, и по несколько раз в день по улицам и паркам ездили моющие грузовики, поливая пыльные улицы и освежая поникшую траву на газонах и в скверах. Нашим любимым детским занятием было бежать перед этими грузовиками, промокая до нитки и заглатывая бьющую из них соленую морскую воду. Но главной, ни с чем не сравнимой радостью были походы с мамой на пляж. Море было теплое, очень соленое и огромное. Далеко-далеко оно сливалось с небом. Но походы на пляж скоро кончились. Наступило первое сентября, и я пошел в школу. Память о моих первых школьных днях не сохранила ничего. Абсолютно все стерлось. Помню только, как мы с мамой долго поднимались по идущей в гору петляющей улице. Но длилось это недолго.

Вскоре гастроли закончились и мы вернулись в Ленинград, в свою сорокаметровую комнату в огромной коммунальной квартире на Жуковского. Квартира была на последнем этаже пятиэтажного дома. На весь дом был всего один балкон, и принадлежал он нашей комнате. Так как молодые в нашей квартире не жили, то и нового пополнения детей производить было некому. Насколько помню, в коммуналке было двенадцать комнат. Кто в них жил – начисто забылось. Но хорошо помню саму квартиру с длинными коридорами, которые несколькими уровнями спускались к огромнейшей кухне. По меньшей мере там было три плиты, кухонные столики на каждую семью, на стенах висели полки с кухонной утварью и посудой. Там же, на кухне, была одна раковина, и рядом с ней – дверь в туалет. По утрам там выстраивались две длинные очереди. Учился я в двести двадцатой школе, которая находилась в пяти минутах ходьбы от нашего дома в унылом, из серого кирпича здании. Вход в школу был со двора, который, как и все дворы в этой части Ленинграда, напоминал колодец. Точно такой же двор был и в нашем доме. Ни зелени, ни детских площадок в таких дворах не было, и дети в них не играли. Там всегда стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь доносившимися с улицы гудками машин и криками точильщиков, призывающих наточить ножи.

Школу я ни тогда, ни позже не любил и учился, соответственно, очень посредственно. Единственным, что мне нравилось в школе, были переменки с пацанами из моего класса. Но в пятьдесят шестом году у нас в школе стали учиться девочки, и в нашем третьем классе появилась Марина Аршинова. Она была самой красивой из всех пришедших в наш класс девочек. Да и вообще она была самой красивой из всех, кого я когда-либо видел. У Марины Аршиновой были огромные черные глаза, а над ними – густые черные брови. Ее толстая и очень блестящая черная коса была переброшена через плечо, наверное, чтобы мальчишки за нее не дергали. Естественно, я в нее сразу влюбился. И меня совсем не смущало, что она была на голову выше меня. У меня сохранилась классная фотография тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Когда берешь ее в руки, твой взгляд сразу задерживается на Марине Аршиновой. На фотографии я сижу внизу, в первом ряду, а она стоит во втором ряду сверху. Я сейчас смотрю на эту фотографию и понимаю, почему у меня на ней такое грустное лицо. А как я еще мог себя чувствовать после того, как фотограф распределил наши места на фотографии? Если же говорить об успеваемости, то Аршинова была круглой отличницей, а я – круглым троечником. В общем, что и говорить – никаких шансов у меня не было, и мне пришлось переносить свою любовь молча. Я не мог пригласить ее в кино или просто прогуляться в садике на Восстания. Точно так же я буду переносить свою следующую любовь, но это уже произойдет в новой школе, после того, как мы наконец покинем комнату на Жуковского. А пока что я стал учиться все хуже и хуже. Видимо, моя влюбленность не шла мне на пользу, и у меня в дневнике стали мелькать уже двойки. Папа очень серьезно относился к моим занятиям и каждый день просматривал мой дневник. Конечно, удовольствия это ему не доставляло. Однажды, получив очередную двойку в дневник, я грустно брел из школы домой. Уже темнело. Вокруг меня деловито шагали взрослые прохожие, торопились домой, размахивая портфелями, школьники. С мрачного неба начали падать пушистые хлопья белого снега, создавая радужное настроение. Но только не у меня. Меня ожидал серьезный разговор с отцом. Я не помню, бил ли он меня когда-нибудь ремнем. Очень в этом сомневаюсь. Но его расстроенное лицо, его такие убедительные разговоры о моей никчемности, о том, что меня ожидает будущее неудачника, очень угнетали меня. И мне казалось, что лучше бы он меня побил моим же форменным ремнем. И вдруг я решился на то, что раньше мне никогда не могло даже прийти в голову. Не доходя до дома, я остановился, отошел к стене и, достав свой дневник, вырвал из него страницу со злосчастной двойкой. Потом я долго думал, куда мне ее выбросить. Я стоял рядом с мусорным баком, но решил, что это опасно: вдруг найдут. Тогда я пропихнул страницу через решетку уличного стока. И пошел домой. Сейчас уже не помню, чем тогда закончилась эта история с дневником, но хорошо помню, что больше она не повторялась.

* * *

На зимние каникулы папа брал меня с собой на гастроли по области. Они проходили в самых больших городах: Гатчине, Всеволожске, Тихвине. Показывали всегда один спектакль. Театр выезжал на двух автобусах и с одним грузовиком для декораций. Я всегда сидел рядом с папой, но иногда меня забирал и сажал с собой Жженов. Его преданность и любовь к отцу распространялись и на меня. Помню, как однажды я стоял с папой за кулисами и смотрел, что происходит на сцене. Не вспомню уже, какой шел спектакль. Был выход Жженова: он, проходя мимо нас, подмигнул папе и, подхватив меня на руки, вышел со мной на сцену. Я сначала обомлел, а потом стал вырываться.

– Не хочешь, малыш? – улыбаясь, спросил Жженов.

Я энергично замотал головой.

– Ну тогда брысь отсюда. – Он опустил меня на пол и, шлепнув по попке, подтолкнул в сторону кулис.

Я опрометью выбежал со сцены, где, раскинув руки, меня ждал папа, а в зале раздались смешки.

В другой раз он во время разгоревшейся на сцене ссоры вдруг воскликнул:

– Тише, Данька спит!

* * *

Первый раз папа взял меня на репетицию, когда мне было лет девять. Но увидев, что мне скучно, что я еще слишком мал, он больше этого не делал. В конце же лета пятьдесят седьмого года, когда театр только вернулся с гастролей в Выборге, на которые папа брал меня с собой, он решил, что я уже достаточно подрос и можно попробовать.

– Хочешь пойти на репетицию «Трех мушкетеров»? – спросил он меня. – Ты все же принимал участие в написании инсценировки. Помнишь?

– Да, помню. Прыщ, Бородавка, Заноза. Так ты оставил эти имена?

– Конечно оставил. Пошли со мной, я как раз репетирую эту сцену.

Когда мы вошли, в пустом зале было темно, и только где-то ряду в десятом стоял маленький столик, на котором горела настольная лампа. На сцене, собравшись в кучку, оживленно разговаривали актеры. Папа, держа меня за руку, направился к столику.

– Здравствуйте, Григорий Израилевич, – разом поздоровались актеры, увидев папу.

– Здравствуйте. Не возражаете, что я сына привел? Он мой соавтор, – сказал папа, обнимая меня за плечи.

– Привет, Даня, – поздоровался один из актеров. – Я, между прочим, играю Бородавку.

– Здравствуйте, Бородавка, – сказал я.

Актеры на сцене и папа засмеялись.

– Ну что, товарищи, начнем, – сказал папа, садясь за столик, и показал мне на сиденье рядом с ним.

И репетиция началась. Когда я раньше смотрел какой-нибудь спектакль, я никогда не задумывался, как происходит его подготовка. Как актеры, выучив текст пьесы, делают на сцене то, что я и все зрители видят, сидя в зале. Почему они, произнося слова пьесы, движутся по сцене именно так, а не по-другому. Теперь, на репетиции, я понял, почему все происходит определенным образом. Это решает и говорит актерам, что им нужно делать на сцене, режиссер спектакля. Мой папа. И актеры беспрекословно его слушаются.

– Стоп, стоп, стоп! – мог посреди происходящего на сцене действия вдруг воскликнуть отец, и актеры сразу замирали. А папа, вскочив со своего стула, подбегал и, несмотря на свой довольно солидный вес и возраст, буквально взлетал по боковым ступенькам на сцену.

– Николай Филиппович. Дорогой мой. Вы же Атос. Аристократ. Из мушкетеров самый благородный, самый загадочный, задумчивый. А вы сейчас вошли на сцену, словно герой Зощенко в баню направляется. Вам же вот так надо.

И отец показал, как надо было входить. И я, двенадцатилетний мальчишка, сразу почувствовал разницу. Как будто я увидел настоящего Атоса. Из книжки.

Когда отец вернулся на свое место, я почувствовал, как всего меня захватил прилив гордости и счастья. Этот человек, который делает такие чудеса на сцене и которому беспрекословно подчиняются актеры, взрослые люди – мой отец. Я с ним сижу дома за одним столом, он меня с интересом расспрашивает о моих делах. Возвращаясь из театра, он всегда подходит к моей кроватке и целует меня в голову. А я в полудреме всегда его поцелуй чувствую. Как же я любил его! Как же я им гордился и был счастлив, что у меня такой отец.

После репетиции папа повел меня в пельменную. Находилась она в соседнем с Домом искусств здании. Заказав свои пельмени, мы продолжили разговор, который начали еще выходя из театра. Папа объяснил мне, что прежде чем начать репетировать пьесу, ее сначала выбирают. Для этого в каждом театре есть заведующий литературной частью. Сам режиссер тоже может выбрать для постановки пьесу. Так, например, он сам решил написать инсценировку, а затем поставить «Трех мушкетеров». Но сначала он должен был согласовать свое решение с худсоветом. Получив его одобрение, он написал инсценировку – с моей помощью, конечно. Во время работы над инсценировкой он уже представлял, кто из актеров будет играть ту или иную роль. После того, как роли были распределены, началась застольная читка пьесы. Только потом занятые в спектакле актеры перебрались на сцену, и начались репетиции. Когда репетиции закончились, пошли прогоны всего спектакля. Завершается этот долгий процесс генеральной репетицией. И, наконец, премьерой. Закончив свой рассказ, папа положил свою большую руку на мою ладошку и, слегка сжав ее, сказал:

– Я очень надеюсь, что ты пойдешь по моим стопам.

– Конечно, пап. Вот увидишь.

Но папу ждало разочарование. Как я уже писал в самом начале своего повествования, когда пришло время поступать в институт, папа дома задал мне простейший этюд, который я с треском провалил. Но до всего этого было еще очень далеко. А пока мы еще жили на Жуковского, и я ходил в начальную школу, где очень плохо учился.

* * *

К великому огорчению отца, моя старшая сестра в школе тоже звезд с неба не хватала и училась немногим лучше меня. Но все же лучше. Ленуся была на десять лет старше и школу закончила в тот год, когда я в нее пошел – в тысяча девятьсот пятьдесят третьем. В год смерти Сталина. Я помню, как ее заплаканные подруги собрались у нас, и они пошли на улицу скорбеть со всем народом. Скорее всего, на Дворцовую площадь. Ни папа, ни мама, по-моему, особенного горя не испытывали. Ленуся к этому времени превратилась в красивую девушку, очень похожую на бабушку Марию Йосифовну, и так же, как она, слегка полноватую. Несмотря на это, отношения с мамой у нее не сложились с ранних лет. Своим детским чутьем Ленуся ощущала, что была для матери нежеланным ребенком, и всю свою детскую любовь перенесла на отца, а когда родился я, разделила ее между нами. Была Ленуся веселая, беззаботная, обожала компании, где всегда была в центре внимания. Также обожала отца и меня. И отец делил свою любовь между нами. И тревогу за нас тоже. Небрежное отношение к учебе коснулось обоих его детей. Школьные занятия Ленуся не любила: они были ей скучны, и результаты были соответствующими. Но зато она твердо для себя решила, что ее будущее – в театре. Где-то в девятом классе Ленуся, заявив, что она дочка Гуревича, довольно легко прошла конкурс в самодеятельный театр Дома культуры Промкооперации. Взяли ее не только из-за отца. На сцене она была яркая, бойкая, хотя эта бойкость таланта ей не заменила. Когда пришло время поступать в институт, Ленуся заявила папе, что хочет поступать в театральный. Папа, посмотревший ее на сцене Промкооперации, ответил, что она вольна делать что хочет, но для профессиональной сцены у нее нет способностей, и в театральный ее не примут. А помогать ей он, естественно, не станет. Тут мама, может, впервые вступилась за дочку: закатила скандал, назвав мужа бездушным отцом. Отец промолчал. Ленуся долго рыдала, но смерилась и поступила в педагогическое училище, готовящее воспитателей детских садов.

* * *

Наша дружба с Юрой Брегманом началась с детских лет, но продолжается до сих пор. Юрка на семь месяцев меня старше и периодически мне об этом напоминал. Но напоминать мне об этом нужды не было: он и выглядел старше, и вел себя как старший. Почему же, несмотря на эту разницу, мы стали близкими друзьями, не знаю. Скорее всего, повлияло то, что у нас было много общих интересов. Как бы то ни было, мы подружились. Жили Брегманы на Колокольной, где-то в минутах двадцати ходьбы от нашего дома на Жуковского. В отличие от нас, у них была отдельная трехкомнатная квартира с огромной кухней. Наши матери были родными сестрами. Алиса была самая красивая, самая спокойная и рассудительная из трех дочерей. Она преподавала английский язык в Военной академии связи имени Буденного. Отец Юрки, Лазарь Брегман, высоченный красавец, очень похожий на американского актера Грегори Пека, занимал должность начальника отдела оборудования в объединении «Светлана». Их квартира была на последнем этаже четырехэтажного дома. Квартиру эту я почему-то запомнил до деталей. Скорее всего, из-за того, что мы с Юрой проводили там больше времени, чем в нашей коммуналке. Первую комнату Брегманы сдавали двум грузинским студентам, приятелям старшей дочери Жанны. Она была с ними в одной компании. Но они у них задержались ненадолго. Лазарь как-то застал их в комнате целующимися. Лазарь, который был довольно взрывным человеком, дал им по морде и выставил на улицу. В те времена за гомосексуализм¹ давали не только в морду, но и реальные сроки.

У меня с маминой стороны был двоюродный дядя Юра Белинский. Необычный, талантливый человек с очень несчастной судьбой. Он был сыном польского аристократа Белинского, которого отец послал по каким-то делам в Санкт-Петербург. Там тот случайно повстречался с очень красивой еврейской девушкой. Это была двоюродная сестра моей бабушки, жившая в столице. Поляк влюбился мгновенно и с такой страстью, что не раздумывая отказался от своего прошлого и женился на еврейской красавице. Вскоре у них родился сын. Юра Белинский, закончив архитектурный факультет уже Ленинградского университета, стал очень талантливым архитектором. Он построил в Ташкенте здание академии наук, а в Ленинграде – одну из самых красивых станций метро «Маяковская». Кроме любви к архитектуре у него была страстная любовь к старым американским фильмам. Он был общественным директором Кинотеатра старого фильма при Дворце культуры имени Кирова. И все это: и карьера архитектора, и Кинотеатр старого фильма в одночасье было уничтожено. Его соседи по коммуналке донесли, что к нему приходят молодые мужчины, и они там занимаются непотребством. Пришла милиция, сделала у него обыск, во время которого они нашли фотографии голых мужчин. Был суд, и Белинскому дали три года «химии». Оттуда он вернулся ослепшим, постаревшим и сломленным человеком. Чем он занимался потом, я уже не помню.

* * *

До сих пор в памяти: у нас на Жуковского во время какого-то праздника мы с Юркой, якобы играя, прячемся за висящими на вешалке пальто и достаем из карманов мелочь. Посчитав монеты, мы увидели, что там вполне достаточно на один дневной билет в кино. Мы решили пойти и посмотреть нашумевший тогда фильм «Следы на снегу». Чтобы пройти в кино по одному билету, мы решили разыграть спектакль. Не берусь утверждать, кому эта идея пришла раньше, но все же, думаю, мне. Ведь мой отец был главным режиссером театра, и ставить спектакли было его профессией. Мы купили один билет и направились в зал. Юрка предъявил свой билет билетерше, она надорвала его и протянула руку ко мне. Не получив билета, она замерла с вытянутой рукой.

– Тетенька, – жалобно заныл я, – мама нам дала на два билета, но я потерял тридцать копеек.

– Ничего не знаю, – равнодушно сказала билетерша. И твердо добавила: – Без билета не пропущу.

И тут я проявил свое несостоявшееся ремесло. Я горько заплакал. Плакал я громко, из глаз текли настоящие слезы. Юрка тоже попытался подвывать, но у него это получалось очень плохо, и он перестал. Билетерша долго смотрела на нас, и сердце ее наконец растаяло.

– Ладно, идите, – сказала она и сурово добавила: – Но сядете в одно кресло.

Фильм нам с Юркой не понравился. Как-то, уже давно, войдя в свою взрослость и обзаведясь профессией, которую я сейчас ни на какую другую не променял бы, я рассказал папе эту историю о походе в кино: и как я, войдя в образ, со слезами на глазах разыграл билетершу, и как она мне поверила и, сжалившись над нами, пропустила в кино. Закончив рассказ, я подытожил: «Значит, были во мне задатки, а ты их прошляпил, когда поручил мне разыграть этюд». Папа сначала изобразил, что по-настоящему расстроился. А потом расхохотался. «То, что ты разыграл перед билетершей – это, скорее, в тебе раскрылся хороший жулик, но никак не артист. Не воры, а именно жулики – прекрасные артисты, как и следователи в милиции, которые их ловят, тоже частенько играют свои роли. Но это другое мастерство. Они разыгрывают свои спектакли в жизни, перед людьми, которых собираются провести, заставив им поверить. В этом их работа. А дай такому роль и выпусти его на сцену перед сотнями зрителей – он и слова произнести не сможет. Его моментально освистают. Так что не расстраивайся, сынуля. В тебе нет актерского дарования. А очень жаль».

* * *

Теперь несколько слов о нашем младшем двоюродном брате. Его мать и младшая из дочерей Радвинских Ира родилась в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Закончила восточный факультет Ленинградского университета по специальности «персидский язык». Но преподавала французский. На одной из постоянных вечеринок, которые Ира обожала, она познакомилась с Яном Рабиновичем, закончившим Ленинградскую военно-медицинскую академию. Военная форма и излучающее доброту лицо приглянулись ей, и когда он сделал ей предложение, она сразу согласилась. В пятьдесят четвертом году у них родился Сережа, наш с Юркой младший двоюродный брат. Выйдя замуж, Ира оставила свою девичью фамилию и дала ее родившемуся сыну. Ян Рабинович не возражал. Он вообще никогда не возражал своей доминирующей жене.

* * *

В двенадцать лет Юра сказал своей маме, что хочет учиться музыке. Мама ответила ему, что у него совершенно нет слуха, но все же повела его во Дворец пионеров. В музыкальном кружке ей сказали, что у него абсолютный слух. С тех пор Юрка стал учиться играть на пианино. Но он мечтал играть на трубе и поступил в музыкальную школу по классу трубы. В недалеком будущем это его пристрастие изменило наши с ним жизни.

* * *

В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году у нас в семье произошло два знаменательных события: в нашу жизнь вошел Илюша Штемлер, и мы переехали в отдельную двухкомнатную квартиру на улице Гагарина в Московском районе. Когда точно Ленуся познакомилась со Штемлером, я уже не помню. Как и не помню, когда он переехал в Ленинград из Баку, столицы Азербайджана. В Баку он закончил геофизический факультет местного университета, в Ленинграде же устроился инженером в объединение «Геологоразведка». Как-то Ленуся заявила, что она хочет нас познакомить со своим молодым человеком.

– И, пожалуйста, мама, без твоих штучек, – попросила она.

– Каких еще штучек?! – сыграла возмущение мама.

За полчаса до его прихода мы с мамой и Ленусей стояли на балконе.

– Вон он идет! – вскрикнула Ленуся, показывая вниз на высокого молодого человека в сером, довольно убогом плаще.

– Красивый, – сказала мама. – Но одет как носильщик.

– Причем здесь носильщик?! – возмутилась Ленуся. – Он геофизик и из приличной семьи. Его папа работает в Бакинском театре завлитом.

– Так он еще и азербайджанец, – уже всерьез возмутилась мама.

– Никакой он не азербайджанец. Он еврей, и зовут его Изя Штемлер. Но он всегда представляется как Илья.

– Ну что ж, пошли встречать твоего Илью, – сказала мама, когда Штемлер вошел в нашу парадную.

Через несколько месяцев счастливая Ленуся примчалась домой, размахивая над головой газетой. Это был номер газеты «Смена» с напечатанным рассказом Штемлера «Разговор с уведомлением» о том, как он пробирался в пургу, чтобы позвонить своей девушке. Этой девушкой была наша Ленуся. К концу года рассказ получил какую-то премию и положил начало писательской карьере Штемлера. В двухкомнатную квартиру на проспекте Гагарина, которую дали папе, мы переехали летом пятьдесят седьмого года. Вскоре после переезда мы сыграли Ленусину свадьбу. В квартире было две комнаты: одна – восемнадцатиметровая, где жили мы с папой и мамой, вторая – девятиметровая, где поселились Ленуся с Ильей. И главное – у нас теперь был отдельный туалет и ванная. Прощай, наконец, баня. Семиэтажный дом был построен огромным прямоугольником вокруг большого двора-сада. В этом доме находился детский сад, куда устроилась Ленуся, а через дорогу была школа, куда я перевелся в пятый класс. По другую сторону от школы стоял точно такой же дом, как наш. Не помню номер школы, а спросить некого – все уже давно ушли из жизни. Школа находилась в пятиэтажном здании желтого цвета. В классе нас было тридцать в чем-то похожих, но в большинстве своем совершенно разных ребят. Среди них был и Стас Румянцев. Дружба с ним, несмотря на разделивший нас через много лет Атлантический океан, продолжалась всю жизнь, пока он не скончался буквально через несколько дней после бурного возлияния на свое шестидесятилетие.

Передо мной фотография того первого года в новой школе. Я на ней опять в нижнем ряду, но к тому времени я стал потихоньку расти и был уже далеко не самым низкорослым мальчиком в классе. Многие из нашего класса жили в наших двух домах, между которыми школа находилась. Стас же жил на Московском проспекте в одном из огромных, сталинской постройки домов. Во втором таком же доме-близнеце через много лет поселится моя будущая жена, а еще через какое-то, уже короткое время к ней ненадолго поселюсь и я. Но вернемся к школьной фотографии. Стас был самым высоким и привлекательным пацаном в классе и сразу бросался в глаза. Светловолосый Стас, повзрослев, стал очень похож на актера Янковского. Из девочек сразу обращает на себя внимание, конечно же, Галя Жук, стоящая во втором ряду в центре. Наша вторая красавица, Ленка Кузнецова, стоит в первом ряду. В центре фотографии находится наш классный руководитель и преподаватель русского языка и литературы. Звали ее Плана Васильева. Мы долго обсуждали, в честь какого плана ей дали такое романтичное имя. Она была очень мягкой женщиной, и мы ее любили, хотя и насмехались над ее волосатыми ногами. У меня были постоянные проблемы с русским языком, но по литературе была твердая четверка. В нашем доме всегда был культ книги. Папа подписывался на все издававшиеся собрания сочинений, и стены его кабинета были заставлены книжными шкафами.

Я был единственным евреем в классе, но никогда даже намека на еврейство я не ощущал. С первого же школьного дня я влюбился в Галю Жук. А потом в Лену Кузнецову. Или в обеих одновременно. Но это неважно. Разве беспокойное детство в состоянии избежать такой влюбленности? Я просто не знал, в кого влюблен сильнее: в Галю Жук или в Лену Кузнецову. Жук была примерно одного со мной роста и не то чтобы полноватой, но и худенькой она тоже не была. Лена Кузнецова была стройной и выше и меня, и Жук как минимум на полголовы. Если у Жук были темные каштановые волосы, то Ленка была яркой блондинкой с серыми постоянно улыбающимися глазами. Взгляд карих глаз Жук всегда был серьезен, да и вообще я не помню ее улыбающейся. Так что выбрать между ними было совсем непросто. Мы только перешли в восьмой класс. Однажды мы с Леной, каким-то образом оказавшись вдвоем, сидели на скамейке в садике, примыкающем к школе. Наверное, обсуждали школьные дела, как вдруг Ленка на полном серьезе мне сказала:

– Знаешь, Данька, ты симпатичный. Был бы ты повыше…

Что бы случилось, если бы я был повыше, она не уточнила. Но я еще долго продолжал об этом думать. Дальнейшая судьба Лены Кузнецовой мне неизвестна. Судьба же Гали Жук, имеющей, казалось бы, все, что могла пожелать любая девушка в нашей не избалованной благополучием стране, оказалась несчастной. Я уже описал историю ее жизни в своем романе «Ошибка каскадера». Но там это было описание пьесы, написанной героем романа о Гале Жук. Естественно, там, наряду с реальными событиями, было много вымысла. Сейчас же я расскажу, как все происходило на самом деле.

Галя жила в доме по другую сторону от школы. Кем были ее родители, я не знал, но у них была точно такая же квартира, как у нас. Только в нашей жило четверо человек, и должен был вот-вот появится пятый – Ленуся была на шестом месяце. В квартире Жук жило трое и огромная немецкая овчарка. Собака в квартире тогда была редкостью, а потому говорила о благополучии своих владельцев. Вообще, в те времена мы понятия не имели, кто из какой семьи происходит; да нас это и не интересовало. Правда, весь класс и учителя знали, что мой отец был главным режиссером театра. Но и то только потому, что однажды папа посадил бесплатно весь наш класс с учителями на детский утренник.

Жизнь Гали Жук текла благополучно, легко, без препятствий, пока в нашем классе не объявился Ленька Трепалин. До прихода в нашу школу он отсидел два года в детской колонии. Довольно скользкий тип и жуткий болтун – он словно соответствовал своему имени, но тем не менее ко всем набивался в друзья. В нашем классе у него это не получалось, но получилось с учеником десятого класса Славой Репальдом (в фамилии я могу ошибаться). Славка был полной противоположностью Трепалина: высокий, молчаливый красавец, он хорошо учился и играл в сборной школы по волейболу. Как он мог дружить с Трепалиным – оставалось полной загадкой. В нашем классе ни для кого не было секретом, что Трепалин был влюблен в Галю Жук. Перед началом занятий он встречал ее около парадной и следовал за ней в школу. На переменках он, прислонившись к стенке, не отрывал от нее глаз. После школы он шел за ней. Галя Жук его полностью игнорировала, как будто он и не существовал. Но когда Ленька подружился со Славой, то встречать и провожать Галю они стали вдвоем. Был ли Ленька влюблен в Галю – мы не знали, но в том, что он нравился Гале, мы не сомневались. Потому что все девчонки нашего, да и всех старших классов вообще, были в него влюблены.

И вот однажды произошла трагедия. Как всегда Трепалин со Славкой ожидали Галю на площадке между вторым и третьем этажом. Галя жила на третьем. В сетчатой шахте лифта была довольно большая дыра, и Ленька со Славой поочередно просовывали сквозь нее голову и плевали вниз, пытаясь во что-то попасть. Была Славкина очередь. Он увлеченно прицеливался и не заметил, как противовес приближается к его голове. Когда он наконец приподнял голову, было уже поздно, и обезглавленное тело рухнуло на пол. Что происходило потом, я уже не помню. И как отреагировала Галя, когда она вышла из квартиры и увидела тело Славки, и что было с ней потом, я тоже не помню. Не помню даже, осталась ли она в нашей школе или перевелась в другую. Больше я ее никогда не видел.

Спустя много лет я, оказавшись в Питере, решил пройтись по местам своего детства. Посмотрел на свою бывшую школу, зашел и во двор своего старого дома. В нем также жила Таня Цейтлин, самая близкая школьная подруга Гали. Что меня толкнуло зайти к Тане Цейтлин (а вдруг она еще там живет), я тоже не помню. Но я зашел, и она оказалась дома. Мы с трудом узнали друг друга, а узнав, обрадовались. Мы, как принято в России, пили на кухне чай и рассказывали о своих жизнях. Потом я поинтересовался, что стало с Галей Жук. Таня ответила, что не дружит с Галей, но они иногда созваниваются. О ее жизни она, конечно же, все знает. Вот что она мне рассказала. После всего произошедшего Трепалин продолжал преследовать Галю. Когда она стала учиться в Педагогическом институте, он так же встречал ее утром около парадной и следовал за ней до института. Уже на третьем курсе Галя познакомилась с курсантом Высшего военно-инженерного училища. Они встречались около года и собирались пожениться, как только тот окончит академию. Однажды, очень холодной зимой, стоявший в карауле курсант каким-то образом прихватил с собой бутылку водки для согрева. Когда бутылка была опустошена, а сам он уже еле держался на ногах, он увидел двух других курсантов, проходивших по территории училища. Среди них был его давний враг, который отбил у него девушку. Часовой, недолго думая, поднял автомат и прошил этих двоих очередью. Вторым курсантом оказался Галин жених.

Оканчивая институт, Галя познакомилась с молодым инженером на фабрике, где она проходила практику. Молодой инженер чем-то напоминал погибшего Славу Репальда, и Галя в него, конечно, влюбилась. Инженер, которого звали Филипп, эту Галину влюбленность почувствовал и стал за ней ухаживать. Филипп признался девушке, что он женат, но жена его бросила, ушла к его другу, и он подал на развод. Как только они разведутся, он сразу женится на Гале, если она, конечно, будет согласна. Галя, конечно, согласилась и стала ждать. Ждала она совсем недолго. На одну из их встреч Филипп пришел с опущенной головой и сказал, что жена вернулась к нему, потому что она беременна его ребенком, и теперь он не может с ней развестись. Никак не может – он же порядочный человек. Галя сказала: «Конечно», и тут же вышла замуж за Леньку Трепалина, который все эти годы не переставал вокруг нее крутиться. К этому времени он окончил милицейское училище. Так, после всех ударов судьбы, хорошо образованная красавица Галя Жук стала женой недалекого и очень болтливого младшего лейтенанта милиции Леньки Трепалина.

* * *

Жизнь наша на Гагарина, можно сказать, протекала безмятежно. Моя весьма посредственная учеба вошла уже в привычку; Ленка счастливо жила в браке и ожидала ребенка. Папа продолжал работать в театре, не забывая о работе с самодеятельностью. Мама периодически на несколько месяцев устраивалась в очередное пошивочное ателье, которое вскоре оставляла. Однажды наша семья познакомилась с семьей Вершловских, дружба с которыми продолжалась всю нашу жизнь. Произошло это совершенно случайно и неожиданно. Как-то Ленуся проснулась с очень высокой температурой и воспаленным горлом. Илюша перед уходом на работу позвонил в поликлинику и вызвал участкового врача. Где-то часов в десять раздался звонок входной двери, и мама пошла открывать. Участковым врачом оказалась совсем молодая женщина – очень высокая и очень худая.

– Здравствуйте, я ваш врач, Эмма Александровна Вершловская, – сказала высокая женщина, обаятельно улыбаясь. – К Елене Штемлер вызывали?

– Вызывали, – пропуская врача в квартиру, сказала мама. – Но по-настоящему здесь больна только я. У меня рак. Меланома, – с гордостью добавила мама и протянула участковому свою руку, на внешней стороне кисти которой была маленькая голубая горошинка.

– Что вы говорите!? – с уважением сказала участковая. – А что говорят врачи?

– Как будто они что-то понимают, ваши врачи.

Наша мама кроме рака других болезней у себя не признавала. У нее была меланома на кисти и довольно большой жировик сзади на шее. Но самым любимым раком у нее был рак желудка. После каждой большой застолицы маме делалось дурно с желудком. Папа вызывал врача из частной клиники в Максимильяновке. Тот осматривал маму, прописывал легкую диету, велел вставать с постели и идти в кино. Что мама незамедлительно и делала. После визита участкового врача Ленуся с Илюшей стали близкими друзьями Эммы Вершловской и ее мужа Семы. Благодаря Эмме моей маме стало известно об эпизоде, который я хочу описать. Об этом я уже писал в свой книге «Ошибка каскадера», но в ней я использовал свое авторское воображение; сейчас же я хочу описать, как все происходило на самом деле.

Точную дату я не помню, но думаю, что произошло это где-то в начале лета шестидесятого года. Моя мама узнала от Эммы, что в их поликлинике проходила медицинский осмотр семья, эмигрировавшая из Италии в СССР, которую поселили в наш дом. Случай эмиграции из капиталистической страны в страну социалистическую был беспрецедентным настолько, что ему посвятили целую передачу на радио. Моя мама моментально загорелась идеей с этой семьей познакомиться. Она объяснила Эмме, что если та даст ей адрес этой семьи, то это не будет должностным преступлением, да и в любом случае она даже под пыткой Эммочку не выдаст. Все эти ее объяснения были пустой тратой времени, так как Эмма не видела в этом никакой проблемы. Мама не была бы собой, если бы сразу после разговора с Эммой не побежала к приезжим итальянцам. Не знаю, что мама там говорила, но, вернувшись домой, она быстро собрала еду и побежала обратно. Вернулась она уже под вечер. Все, кроме папы, были дома, и мама пересказала нам историю итальянской семьи.

Нина и Лоренцо (фамилии я их не помню) познакомились во время Второй мировой войны в белорусском партизанском отряде. Нина бежала в отряд из совхоза, когда в нем начали забирать молодежь для отправки в Германию на работы, а Лоренцо наткнулся на партизан, когда отстал от своего итальянского взвода, блуждающего в нескончаемых снегах Белоруссии. Его русский язык состоял из нескольких слов, но он все же смог объяснить партизанам, что хочет воевать вместе с ними. Так они с Ниной познакомились. Нина была очень мила, а Лоренцо был неотразим, так что любовь между ними была неизбежна. Если Нина, живя в совхозе, была обычной крестьянской девушкой, то красавец Лоренцо был родом из итальянского города Римини на побережье Адриатического моря. Работал он гимнастом в цирке. Когда советские войска стали возвращать Белоруссию, их партизанский отряд вышел из леса и присоединился к армии. Нина с Лоренцо оставались в рядах советской армии до захвата Берлина. Уже в самом Берлине командир их роты, который был молча влюблен в Нину, предупредил ее, что Лоренцо скоро арестуют особисты. И ее, возможно, тоже. Так что им с Лоренцо не оставалось ничего другого, кроме как бежать в Западный сектор.

Они перебежали к французам, а в начале сентября тысяча девятьсот сорок пятого года уже были в Италии. В Римини Нина впервые увидела море. Оно было гладкое, как зеркало, и голубое, как небо над ним. Также она впервые увидела не разрушенный войной город и улыбающихся людей на улочках. И жить она стала не в однокомнатной избе, а в большой трехкомнатной квартире. Но самое главное – через два месяца у нее должен был появиться ребенок. Сандрино родился в сорок шестом году. В том же, что и я. Через несколько лет после рождения сына Лоренцо стал учить Нину своему мастерству. У нее для этого были все данные: она была тоненькой и очень гибкой. После беременности, как и ожидал Лоренцо, все это к ней вернулось. А еще через несколько лет, увидев, что их сын Сандрино любит слушать музыку, они купили ему аккордеон. Вскоре Сандрино тоже стал работать в цирке, подыгрывая артистам на арене.

Для Нины наступили долгие годы безоблачного счастья. Но, видимо, такова природа человека – он не умеет долго радоваться своему счастью. В конце концов ему такая жизнь приедается, ему делается невмоготу, и тогда он начинает думать о переменах, искать какой-то новизны. Только Нина не стала искать новизны. Она, пресытившись настоящим, стала тосковать по своему прошлому. Правда, вспоминая свое прошлое, она не видела его таким, каким оно было. Она не видела своей жалкой избы с одной комнатой, где они ютились всей семьей, деревенские улицы, покрытые непроходимой грязью, не чувствовала запах навоза и собачьего дерьма, который, проникнув в их избы, овладел всей деревней. В своих воспоминаниях она видела танцульки под гармошку в их убогом клубе, ухаживания парней, которые всегда волочились за ней, слышала смех своих подружек. В конце концов она видела свое счастливое девичье лицо в мутном зеркале, висевшем в их избе. Вот эти-то счастливые воспоминания своей молодости слились у нее в одно обширное понятие – Россия. Для нее Россия стала сопоставимой с домом. И она захотела вернуться домой. В Россию.

Начались бесконечные разговоры с Лоренцо о возвращении в ее дом. Но она не была настолько глупа, чтобы проситься в свою родную деревню. Она понимала, что ее приход в советское посольство с прошением об эмиграции в СССР будет воспринят там как сенсация, и она может поехать в любой город в стране. Хоть в Москву, хоть в Ленинград. И она оказалась права. Но Лоренцо ни в какую не соглашался возвращаться. Он помнил свои дни в советском партизанском отряде, а затем и в советской армии. Он помнил людей и их взаимоотношения, помнил, с какой легкостью они доносили друг на друга, их идолопоклонничество перед Сталиным и советской системой. Он не мог забыть, что его собирались арестовать в захваченном советской армией Берлине. Он знал, что ждет в России его, познавшего в своей прошлой жизни свободу. И что ждет маленького Сандрино, который не знал никакой другой жизни, кроме свободной.

Когда уговоры Нины перешли в выкручивания рук, и замаячила перспектива потерять не только ее, но и сына, Лоренцо сдался и признал свое поражение. Нина в знак благодарности предложила ему самому выбрать город проживания: Москву или Ленинград. Лоренцо выбрал Ленинград. Прожив всю жизнь в приморском городе, он не представлял, как можно жить вдали от воды. А со своим переплетением рек и каналов Ленинград назывался Северной Венецией. Да и построен был этот красавец город в основном итальянскими архитекторами. Все это хоть как-то будет напоминать ему о его любимой Италии. И Лоренцо выбрал Ленинград.

В Советском посольстве им открыли визу в СССР в начале февраля. Но Нине не хотелось, чтобы Лоренцо, а особенно Сандрино начинали свою новую жизнь в разгар лютых февральских морозов. И она под любым предлогом оттягивала отъезд. Наконец, когда тянуть уже больше было невозможно, они в начале июня вылетели в Ленинград. Им повезло, и город встретил их солнечной погодой. Нина никогда не была в Ленинграде. Она вообще ничего, кроме своего совхоза, в России не видела. В аэропорту их встречала партийная делегация, теле- и фоторепортеры и небольшая толпа граждан с советскими и итальянскими флажками. Что интересно, Лоренцо сразу подумал, что все это типичная советская пропаганда; Нина же была уверена, что вся встреча – это искренняя радость тому, что она наконец вернулась на родину. После того, как пара чиновников произнесли краткие приветственные речи (что подтвердило теорию Лоренцо о пропаганде), их вместе с одним из тех самых чиновников посадили в автобус и повезли в их новый дом, где жила и наша семья. Когда автобус въехал под арку нашего огромного дома, у Нины загорелись глаза, и она победоносно посмотрела на мужа. Как я уже описывал раньше, наш дом был выстроен в форме огромного прямоугольника, внутри которого был разбит большой сад. Их завели в парадную, где они поднялись на лифте на четвертый этаж. Чиновник открыл ключом дверь, и они вошли в квартиру. Чиновник включил свет, и перед ними открылся длинный коридор. По правую сторону было три двери, за которыми он поворачивал налево. Нина опять торжествующе посмотрела на мужа. Чиновник прошел по коридору, остановился около второй двери и открыл ее. Перед ними распахнулась довольно большая, метров в двадцать комната, в которой стояли две кровати и диван. Напротив дивана на тумбочке – маленький телевизор, по той же стенке – платяной шкаф, и посредине – обеденный стол с тремя стульями.

– Добро пожаловать в вашу новую квартиру, – широко улыбаясь, сказал чиновник.

Нина удивленно посмотрела на него.

– А остальные две комнаты? – спросила она.

– А это ваши соседи, – ответил чиновник. – Очень хорошие люди. Вы с ними подружитесь. Там, налево по коридору, будет туалет с душем и вход на кухню. Завтра вам завезут маленький холодильник. Вот вам десять рублей: пойдите в магазин, купите себе что-нибудь поесть.

После слов чиновника о соседях Нина уже не слушала его. Она почувствовала, как у нее застучало в висках и подкосились ноги. Чтобы не упасть, она вцепилась в руку Лоренцо и с ужасом посмотрела на него. Сам Лоренцо решил, что он неправильно понял слова чиновника, и переспросил у Нины о соседях по-итальянски. Нина лишь кивнула головой, а из глаз у нее потекли слезы. И только Сандрино, который вообще ничего не понял, радостно улыбаясь, смотрел в окно, выходящее во двор.

– Как я вам уже говорил, – продолжил чиновник, – приходите в себя, а на следующей неделе мы поедем в Ленинградский цирк. Будем устраивать вас на работу.

Закончив говорить, чиновник широко улыбнулся и вышел из комнаты. Когда он ушел, Нина обняла Лоренцо за шею и прижалась к нему дрожащим, словно от лихорадки, телом.

– Calmati cara!² – поглаживая Нину по спине, тихо говорил Лоренцо.

Затем Нина вдруг оторвалась от мужа и метнулась на диван к Сандрино. Она обхватила его, вжала в себя и от охватившего ее отчаяния завыла во весь голос, повторяя и повторяя одну и туже фразу на итальянском:

– Perdonami ragazzo mio! Perdonami! Per favore!³

– Non piangere, mamma. Non farlo,⁴ – все еще не понимая, что происходит, успокаивал Нину Сандрино.

Лоренцо подсел к ним и обнял Нину.

– Calmati, tesoro. Non darti la colpa. Volevi ciò che era meglio. Hai appena dimenticato cos’è la Russia.⁵

Прошло несколько минут, прежде чем Нина смогла побороть свою истерику. «Я не имею права терять голову! Я должна собраться! – приказывала она себе. – Лоренцо прав: я забыла, что такое моя страна. Какая идиотка! Как я могла такое забыть!» И сразу с ее глаз словно спала пелена. И она мгновенно вернула в свою память все, что так долго из нее вычищала. И как ее прорабатывали на комсомольском собрании за то, что она однажды намазала губы помадой. И как доставали ее отца за то, что он не вступил в партию. И как посадили ее дядю за то, что он завернул селедку в газету как раз на фотографию Сталина. И то, что колхозники – единственные граждане страны, у которых не было паспортов. И в городах в большинстве своем люди жили в коммунальных квартирах. И можно было еще перечислять и перечислять. Ну что об этом сейчас думать. Сейчас уже поздно. Нужно приспосабливаться к жизни.

– С этой минуты мы говорим только по-русски. Ты меня понял, Сандрино?

– Si Mamma, – ответил Сандрино и тут же поправился: – Да, мама.

«Единственное, чего нельзя будет исправить – это будущее моего Сандрино, – с нежностью глядя на сына, подумала Нина. – Он еще ребенок и будет взрослеть в этой стране. И станет таким, как они. Нет, мы обязаны не допустить этого. Мы с Лоренцо должны будем сделать все возможное, чтобы воспитать его нормальным, свободным человеком».

– Интересно, что можно купить на десять рублей? – уже вслух сказала Нина. – Мальчики, начните распаковывать чемоданы, а я схожу в магазин.

– Мы с тобой. – предложил Лоренцо.

– Нет, спасибо. Хочу пройтись одна, – сказала Нина и, взяв оставленный чиновником на столе ключ, вышла из комнаты.

Внизу около парадной сидели две старушки, одетые в настоящую ветошь. «Так одевалась моя бабушка», – вспомнила Нина, и у нее защемило сердце.

– Скажите, пожалуйста, где здесь магазин? – спросила у них Нина.

Они подняли к ней головы и ошарашенно на нее уставились.

– Иностранка, что ли? – наконец почти беззубым ртом прошамкала одна из них.

– Не-а, – выжав из себя улыбку, покачала головой Нина. – Своя. Русская.

– Одета уж больно не по-нашему, – засомневалась вторая старушка с рябым лицом и хитренькими узенькими глазками.

– У меня блат хороший, – продолжала улыбаться Нина.

– Блат это дело нуженное, – согласилась беззубая. – У меня соседка на карандашной фабрике работает, так она мне стоко их таскает, хучь…

– А на кой леший они тебе нужены? – прервала ее рябая.

– Такы же бесплатно, – оправдалась беззубая любительница блатных карандашей.

– А вы, бабушки, местные? Ленинградки? – поинтересовалась Нина.

– Не, мы обе деревенские, а сюды после войны попали. Меня сын привез. Он на Ленинградском фронте воевал. А потом на ленинградке женился. Ее родителев блокада, будь она проклята, одолела, так она на мова сына навалилась. Тягай, говорит, свою мамашу в Ленинград, пусть с внучкой сидит. Вот я усе бросила и прикатила.

– Так где же магазин, бабули? – Нина уже пожалела, что затеяла этот разговор.

– Так вона тама. – Махнула рукой любопытная бабушка. – Вон туды под арку, и тама пройди маленько, и такей же дом как наш. Тольки наш двадцать первый, а ихний двадцать пятый. Вот тама гастроном и буде. Тольки вход с Гагарина.

– Спасибо, бабушки, – поблагодарила Нина и пошла по направлению к арке. Потом вдруг остановилась и, повернувшись к старушкам, спросила:

– А церковь здесь есть недалеко?

– Есть. Вона там, сразу за углом, на Ленсовета стоить. Святителя Николая Чудотворца. Красивая, аж дух берет. Тольки без службы и батюшки. Эти ироды несчастные там склады разные смастерили.

Почему Нина вдруг спросила про церковь, она и сама не знала. В Б-а она не верила и в церковь никогда не ходила. Да в их деревни и не было церкви. Ее разрушили большевики, когда окончательно укрепили свою власть. Деревенские старики горевали, а молодежи было наплевать. В Римини они с Лоренцо смотрели красивые соборы, но он сам был неверующим. И на этих экскурсиях ее отношения с Б-м и закончились. Но сейчас, неожиданно для самой себя, она вдруг подумала о Б-е. Вероятнее всего, она впервые в своей жизни почувствовала настоящую опасность. Не ту, которая была во время войны и которая могла произойти в любое мгновение; другую – когда в мирное время она неожиданно обрушивается не только на тебя, но и на всю твою семью. Пример такой внезапной потребности в общении с Б-м мне знаком.

* * *

Я уже вскользь упомянул о своей двоюродной сестре Хиле, дочери тети Кати. Сейчас я расскажу о ней и о ее муже поподробнее. Хиля вышла замуж по любви с первого взгляда. Но не по собственной, а по любви своего мужа к ней. Давид (так его звали) впервые увидел Хилю на вокзале, куда он пришел встречать своего фронтового друга. Самого Давида тоже недавно демобилизовали из-за ранения в легкое. На вокзал пришла и девушка друга со своей подругой. Вот эта самая подруга и была Хиля. Давид, увидев Хилю, влюбился мгновенно и больше ни на кого смотреть не мог, хотя девушки за ним увивались. Хиля же отнеслась к нему не просто спокойно, а даже равнодушно. Хотя он был не только очень привлекательным мужчиной, но и невероятно интересной личностью. Я не знал в своей жизни более начитанного и эрудированного человека. Он мог за столом часами читать стихи, но вместе с тем и с удовольствием выпить рюмку-другую водки. И еще он был спокойным, не воинствующим атеистом. Однажды у него случился инсульт. Давид долго и тяжело болел, а когда почувствовал, что наступает конец, попросил Хилю позвать раввина. Через несколько дней после прихода раввина Давид скончался.

* * *

У Нины потребность общения с Б-м не была связана со смертью. Но ее ожидала жизнь, не предвещающая ничего хорошего ни ей, ни ее семье. И вина в том, что с ними произошло, была на ней. И только она одна могла хоть как-то это изменить. У нее здесь не было ни единой души, у кого она бы могла попросить помощи или хотя бы совета. Единственный, кто у нее был – это лишь еще более несчастный итальянец муж, жизнь которого она сломала и который понятия не имел о жизни в советской России. И маленький сын. Поэтому-то ей и была нужна Его помощь. Она не знала, как она должна будет об этом просить. Она не знала ни одной молитвы, если священник предложит ей помолиться. Она вообще была уверена, что это ни к чему не приведет. Но больше у нее ничего не было. А теперь оказалась, что и этой помощи нет. Церковь превращена в склад, и священника там, естественно, нет. Но Нина все равно направилась к ней. Церквушка действительно была сразу за углом. Маленькое, словно игрушечное, здание нежно-розового цвета с белыми, слегка выступающими вертикальными полосками. О том, что это церковь, говорили лишь три башенки с небольшими крестами наверху. «Как можно такую сказочную церквушку превратить в склад?! – с возмущением подумала Нина. – Что за Б-м проклятая страна!» Нина подошла к зданию и на всякий случай подергала дверь. Та не поддалась. Правы были старушки: церкви больше нет. Осталось только здание. Нина приложила руку к двери, почему-то закрыла глаза и вслух произнесла:

– Господи, помоги, пожалуйста, моей семье перенести все трудности. А еще лучше – помоги нам выбраться отсюда. Из этой страны, которая сделала в твоем храме склад, – сказала она и не сразу добавила: – и прости мне грехи мои.

Нина открыла глаза и замолчала, не зная, что делать дальше. Затем так же, как впервые помолилась, она впервые в своей жизни перекрестилась, и сказала: «Аминь». И пошла в магазин.

Она вернулась в свой двор. Издалека увидев по-прежнему сидящих на скамейке старушек, она, помахав им рукой, прошла сквозь дворовый сквер и вышла под арку. Выйдя из арки, она по левую руку от себя увидела желтое здание, похожее на школу, а прямо перед ним – точную копию ее дома. Покупателей в магазине было немного, как немного было и продуктов на его прилавках. Как же убого выглядел этот магазин по сравнению с итальянскими. Нина увидела, как около прилавка покупательница укладывала в авоську купленные продукты.

– Скажите, пожалуйста, а у вас пакетов для продуктов нет? – спросила она у продавщицы.

– Чего?! Вы, милочка, с луны свалились? – воскликнула продавщица. Потом, оглядев Нину, добавила: – Вы чего, из-за границы?

Нина кивнула головой.

– А там чего, пакеты дают?

– Пластиковые сумки с названием магазина, – ответила Нина.

– Ничего себе! Людок, ты слышала? – обратилась продавщица к кассирше. Та в ответ молча кивнула головой.

– Так что же мне делать? – спросила Нина.

– А я почем знаю. Чего покупать-то собирались?

– Макароны, масло, соль. Я думала томатный соус приготовить, но я помидоров у вас не вижу.

– У нас помидоров отродясь не было. Это надо в центр ехать. А для макарон я могу газету дать. Пакет соли и масла в карман положите. Хотите?

– Нет, спасибо. Я домой за сумкой схожу. Я здесь рядом, – сказала Нина.

Вернувшись домой, Нина застала Лоренцо с Сандрино сидящими на диване и безразлично смотрящими в черно-белый экран маленького телевизора.

Увидев Нину, Лоренцо сразу поднялся, подошел к ней и обнял.

– Где ты девала продукты? – удивленно спросил он.

– Продукты в магазине. У них пакетов не бывает, и они, сделав мне как иностранке исключение, предложили завернуть продукты в газету.

– В газету?! – воскликнул Лоренцо и расхохотался.

Вмести с ним засмеялся Сандрино.

– Короче, я пришла за сумкой. Но я решила, что мы пойдем вместе, Лоренцо. Они заявили, что у них нет помидоров для соуса. Но я им не верю. Пойдешь со мной. Ты же у меня настоящий итальянец. И такой красавец! Перед тобой они не устоят.

– Теперь я твой scudo? Как это по русский?

– Щит. Да, ты теперь будешь щитом, – согласилась Нина.

– Тогда мы идем.

– Можно я пойти с вами, мама? – попросил Сандрино. – Пожалуйста.

– Не «пойти с вами», а «пойду с вами».

– Cara⁶, пусть пойдет, – сказал Лоренцо.

Когда они вошли, в магазине, где было пять-шесть человек покупателей, повторилась знаменитая сцена из «Ревизора». Если Нина и была одета как иностранка, то лицо и манера держаться у нее были безошибочно русскими. А вот по Лоренцо и Сандрино было заметно, что они прибыли из-за границы. Особенно по Лоренцо, внешность которого сразу выдавала в нем иностранца с юга. Нина приветливо улыбнулась продавщицам и показала им большую и яркую пластиковую сумку с названием магазина на итальянском. Лоренцо первым подошел к продавщице, с которой до этого разговаривала Нина, и на своем немного ломанном и с сильным итальянским акцентом русском языке попросил те же макароны, соль и масло, что и Нина. Затем, слегка облокотившись на прилавок, понизив голос и неотразимо улыбнувшись, он попросил немного помидоров для свежего томатного соуса. При этом глаза его сверкали от восхищения, словно перед ним была итальянская кинозвезда, а не угрюмая советская продавщица гастронома номер тридцать четыре Московского района. И он с удовольствием приглашает ее к ним на пасту болоньезе, которую жена приготовит из этих помидоров, и лучше которой в их солнечном городе Римини не готовили даже коренные итальянки. Продавщица, окончательно растаяв под натиском неотразимого итальянца, попросила подождать минуточку и выскочила за дверь, которая находилась за прилавком. Вскоре она вернулась и, застенчиво улыбаясь, протянула Лоренцо три маленьких сморщенных помидора. Неожиданное появление столь дефицитного товара она объяснила отзывчивостью заведующей, которая отдала помидоры из своего спецзаказа. Буквально через несколько секунд вслед за продавщицей, свысока поглядывая на всех, сама директриса выплыла в торговое помещение, чтобы поглазеть на иностранцев. Лоренцо, весьма артистично разыгрывая восторг, быстро заговорил на своем певучем итальянском, помогая льющейся речи жестикуляцией своих рук, такой типичной для итальянцев. Не понимая ни слова, директриса тем не менее величаво кивала. Нине этот спектакль надоел и она, расплатившись с продавщицей, потянула мужа и Сандрино к выходу. Как же мало человеку надо, когда после, казалось бы, сокрушительного поражения ему вдруг удается одержать свою, пусть ничтожную, но победу. И вновь почувствовать себя человеком. Почувствовать, что ты вновь обрел свое достоинство.

Они вернулись домой. Нина из коричневых, толстых, самых жестких макарон, какие она когда-либо видела, сделала блюдо, весьма отдаленно напоминающее ее пасту болоньезе. И они, не наевшись, а набив свои животы, попросили Сандрино сыграть им на аккордеоне их любимую песню «В синий, окрашенный в синий», которую пел Модуньо. Они праздновали свою маленькую победу, не зная, что через несколько дней их ждет следующее сокрушительное поражение. Но, не догадываясь об этом, они, пока еще в приподнятом настроении, провели два необыкновенных дня, гуляя по одному из красивейших городов мира. Как потом оказалось, это были лучшие дни в их жизни на родине Нины.

Квартира, в которую их поселили, принадлежала обувной фабрике «Скороход». Одну комнату в ней занимала Рая, студентка Ленинградского института культуры. Ее мама работала на фабрике, но, когда умер отец Раи, она снова вышла замуж и переехала к новому мужу. В другой небольшой комнате жила пара пенсионеров, до пенсии тоже работавших на фабрике. У них был женатый сын, который с женой и ребенком жил с родителями жены в маленькой двухкомнатной квартире. Когда в их коммуналке освободилась большая комната, пенсионеры, будучи верными коммунистами со стажем, сразу побежали в партком «Скорохода» требовать эту комнату для своего сына и его семьи. Но из горкома партии пришел запрос на эту комнату, и в парткоме «Скорохода» на просьбу пенсионеров лишь развели руками. Когда же в такую желанную комнату въехала семья из враждебной капиталистической страны, старики люто возненавидели иностранцев. А когда они увидели, как Рая этих иностранцев обхаживает, то с удовольствием обрушили свой гнев и на нее. Их сын мог бы жить в ее комнате. Казалось бы, ну что пара завистливых стариков может сделать? Но, как потом показала жизнь, очень многое. Зависть – один из страшнейших человеческих пороков. Если не самый страшный.

Рая, довольно миловидная и добросердечная девушка, при знакомстве с Ниной и ее семьей предложила к ней обращаться, если у них возникнут какие-либо вопросы или понадобится любая помощь. Сама она жила очень скромно. Мама тайком от нового мужа посылала ей немного денег, а сама она подрабатывала на почте. Рая сразу же предложила им показать Ленинград, в котором она родилась, который безумно любила и в котором знала каждое здание.

– Вы должны гордиться, Лоренцо. Все самые прекрасные здания в Ленинграде, а вернее, в Санкт-Петербурге, были построены итальянскими архитекторами, – говорила девушка новоиспеченному соседу.

Два следующих дня Рая проводила им экскурсии по Ленинграду. В первый день они прошли весь Невский: от станции метро «Площадь Восстания» до Дворцовой площади. Перешли по Дворцовому мосту Неву. Посмотрели со стрелки Васильевского острова на противоположный берег Невы с его дворцами. Вернувшись обратно, они долго гуляли по Летнему саду. Домой они вернулись без задних ног, но с необыкновенными впечатлениями. На следующий день, в воскресенье, ближе к вечеру они опять поехали в центр города, где Рая показала им церквушки, соборы, особняки, перечисляя построивших их архитекторов: Растрелли, Кваренги, Росси, Фельтен. Она даже подвела их к незнакомой для туристов Мальтийской капелле. «Ее построил итальянский архитектор Кваренги, – пояснила Рая. – Один из моих любимых архитекторов. Кстати, цирк, где вы будете работать, тоже построил итальянский архитектор. Только не помню его фамилию». Они прошлись по набережной канала Грибоедова, полюбовавшись Банковским и Львиным мостами. Уже было около полуночи, но в Ленинграде продолжали властвовать белые ночи, и в городе было светло, как днем. Гуляя по городу, Нина, а вместе с ней и Лоренцо почувствовали, что жизнь в Ленинграде стоит всех лишений, которые им предстоят. Даже их жутких жилищных условий. В конце концов, они еще не старые. Завтра их могут взять на работу в цирк. И они начнут хорошо зарабатывать, в чем Нина не сомневалась, и со временем переберутся в отдельную квартиру. Живут же и в этой стране нормально… Живут. Но очень немногие. Уже на следующий день все ее мечты в одночасье рухнули.

* * *

За ними заехал тот же чиновник, который занимался ими с первого дня. Вымученной улыбки, не сходящей с его лица в день их приезда, как и не бывало. Лицо приобрело свое естественное, безразличное и скучное выражение партийного чиновника. Даже не поинтересовавшись, как они провели эти два дня, он церемонно, словно он их одаривает, вручил им двадцать рублей. Затем прочел им маленькую политическую лекцию. Он объяснил им, что это последняя материальная помощь, которую им оказывает государство. Если по какой-то причине их не возьмут на работу в цирк, государство их сразу трудоустроит. И отказаться от работы они не имеют права: в СССР нет безработных. У нас о людях заботятся. В отличие от загнивающего Запада. Закончив лекцию, он, довольный собой, пошел на выход. Нина с Лоренцо, переглянувшись, сдержали свои улыбки и пошли за ним. Сандрино остался дома.

До цирка они добирались как и раньше, когда ехали с Раей: на метро. В тот самый первый раз оно их поразило. Опускающиеся и подымающиеся ленты эскалаторов, массы пассажиров, деловито заполняющих залитые светом мраморные платформы, к которым каждую минуту-полторы мягко подходили поезда. И все это глубоко под землей. Потом они довольно долго шли по Невскому, затем завернули на Литейный проспект и прошли мимо театра, в котором работал мой отец, не зная того, что где-то через несколько недель жена руководителя этого театра придет к ним в гости. Затем они повернули налево и вышли на набережную широкой реки. То, что река называлась Фонтанкой, а мост, по которому они ее пересекли – мостом Белинского, они, конечно, не знали. Чиновник весь их путь молчал, считая любые комментарии ниже своего достоинства. Но, когда они подошли к мосту, он не удержался:

– Вот это ваш цирк. – Он показал на открывшееся им здание.

Нина с Лоренцо остановились как вкопанные, пораженные его видом. Цирк, в котором они работали в Римини, был обычным небольшим шапито. Здесь же, сразу за мостом, стояло огромное каменное здание с большим фасадом, который был украшен внушительными статуями. Они переглянулись, и Нина, обняв Лоренцо, прижалась к нему.

– Плевать на комнату, – шепнула она ему на ухо, чтобы не слышал чиновник. В ответ Лоренцо поцеловал ее.

Когда они вошли в цирк и через фойе прошли в зал, их ждало очередное потрясение. Огромный зал с бордовыми бархатными сиденьями, рядов в двенадцать, устремлялся вверх над круглой ареной. В зале царил полумрак, и лишь цирковой круг был ярко освещен. Шла репетиция. Чиновник, посадив их, пошел в администрацию. Они же, не отрываясь, смотрели на то, что происходит на арене. А на ней два жонглера работали с кольцами. Делали они это просто виртуозно. Жонглеры в их цирке ни в какое сравнение с этими не шли. Нина почувствовала легкое волнение. Что, если и гимнасты окажутся такими же виртуозами? Волновалась она не зря. Вскоре на арене установили четыре шеста, концы которых были между собой соединены, образовывая четыре трапеции. Вышли четыре акробата – трое мужчин и одна женщина. И они начали вытворять чудеса. Они так перепрыгивали с одной трапеции на другую, с такой скоростью вращались на них, что у Нины закружилась голова. Они с Лоренцо даже близко что-нибудь похожее на это сделать бы не смогли.

– Я хочу уйти, – сказала Нина убитым голосом.

Лоренцо, ничего не ответив, взял ее за руку и поднялся. Нина встала вслед за ним, и они вышли из зала. Они стояли в фойе в ожидании чиновника и молчали.

– Получается, все намного хуже, – сказала Нина со слезами в голосе. – Mi dispiace⁷.

– Hon preoccuparti cara⁸. – Лоренцо приобнял Нину за плечи. – Troveranno un po’ di lavoro per noi⁹.

– Какую?! Мы же ничего другого не умеем. Я уехала из Италии работать дворником?!

– Что такое дворник? – спросил Лоренцо.

– Penso netturbino – перевела Нина.

– Это смешно, – расхохотался Лоренцо.

Наконец, в фойе показался чиновник.

– У меня для вас плохие новости, – сказал он, даже не стараясь изобразить сочувствие. – В цирке у них достаточно отличных гимнастов. Так что они даже смотреть вас не будут. Придется вам подыскивать работу.

– Мы это уже поняли, – таким же равнодушным голосом ответила Нина. – Мы с Лоренцо хотим пройтись вдвоем. Вы езжайте.

– Хорошо, – ответил чиновник, и впервые его лицо выразило хоть какую-то эмоцию. Но длилось это ровно секунду, и, надев свою привычную маску, он добавил:

– Мы думали, что вас возьмет цирк, и вы там пройдете медкомиссию. Но теперь все меняется. С вами завтра свяжутся и сообщат насчет медкомиссии. До свидания.

Выговорив все это, он развернулся и ушел. Они молча смотрели ему вслед. Потом так же молча вышли из цирка и пошли по направлению к мосту.

Они медленно, никуда не торопясь, брели по улицам, не обращая ни на кого внимания, как и никто не обращал внимания на них. Они были просто прохожими среди других прохожих. Но эти прохожие имели где-то семьи, родственников, друзей, сослуживцев. У них же не было никого, кроме только друг друга и маленького Сандрино. В Римини у них остались друзья, и не только по цирку. Они собирались большими шумными компаниями. Много ели спагетти, много пили вина, много и оживленно разговаривали. И звонко пели песни под звуки аккордеона Сандрино. Сейчас же на них опустилась и завладела ими тишина. И окружающее их равнодушие. И самое страшное – впереди их ждало неопределенное будущее среди чужих людей. Чужих по всему: по восприятию жизни, по образу мыслей, по определению хорошего и плохого, по отношению к людям, и по их отношению к тебе. Наверное, все это и определяет родину. А еще родина – это прошлое. В этой стране его почти не было у Нины, и уж совсем не было у Лоренцо и Сандрино. Вот тогда-то у Нины впервые зародилась мысль – даже еще не зародилась, а только мгновенно промелькнула. Она не вернулась домой. Дом остался в Римини. Ее настоящий дом был там. Интересно, что у Лоренцо эта мысль не промелькнула. И не только потому, что Россия никогда и не была его родиной. Его единственной родиной был Римини. Но была еще и другая причина. Лоренцо был очень несерьезным и легкомысленным человеком. Именно по легкомыслию он отстал от своего итальянского отряда во время войны. В то время, когда отряд после короткого отдыха в деревне созвали на построение, он последовал за одной русской девчонкой, которая, как ему показалось, призывно ему улыбнулась. А когда она, входя в свою хату, помахала ему рукой, он, решив, что она его приглашает, пошел за ней. В хате его встретил здоровенный мужик – отец девчонки. Тот одним ударом вырубил истощавшего и промерзшего Лоренцо, который потом долго не мог прийти в себя. Когда он очнулся, хозяин, видимо, пожалев замороченного итальяшку, велел дочери накормить его обедом. Когда, наконец, Лоренцо решил вернуться в роту, той и след простыл. Хозяин свел Лоренцо с партизанским отрядом. Там Лоренцо по легкомыслию сошелся с Ниной. Правда, сойдясь с ней, он в нее влюбился. Потом по легкомыслию серьезно не протестовал против бредовой идеи Нины вернуться в СССР. А приехав в СССР, он сразу понял, куда они попали и во что они влипли. Вот и теперь он легкомысленно решил, что все встанет на свои места и все будет хорошо. Ведь он везунчик. Не повезло с цирком, повезет в другом. Расстраиваться нет смысла. В жизни надо находить радости и уметь получать удовольствие. А иначе зачем тогда жить!

* * *

На следующий день им позвонили и велели прийти в поликлинику для медосмотра к врачу Вершловской. Поликлиника находилась при больнице, что была прямо напротив их дома. А буквально через несколько дней после этого медосмотра моя мама встретила Эммочку во дворе. Она и рассказала маме о приезжих итальянцах.

Подробно описывать их дальнейшую жизнь я не стану. Лишь вкратце расскажу, чем эта печальная история закончилась. После медосмотра Нину и Лоренцо направили на работу на обувную фабрику «Скороход», которой принадлежала квартира. Лоренцо в свои тридцать девять лет стал учеником мастера, работающего на окантовочной машине отечественного производства, а Нина в тридцать четыре года – ученицей у мастера по затяжке верха обуви, работающего на итальянской машине. Лоренцо отнесся к своей новой профессии как к чему-то неизбежному, и единственным, что он посчитал несправедливым, было то, что его, итальянца, поставили на русскую машину, а Нину – на итальянскую. Нина же неожиданно для самой себя укрепилась в своей мысли, промелькнувшей у нее при выходе из цирка, что они должны вернуться домой. Ее дом остался в Италии. В Римини. И точно так же, как она, казалось, уже вечность тому назад начала свое давление на Лоренцо вернуться в Россию, она стала каждый день вести разговоры о возвращении в Италию. Лоренцо внимательно слушал, улыбаясь, соглашался, но заняться этим предоставил Нине. Но тут неожиданно произошел еще один виток в их жизни, который привел к совершенно неожиданному повороту в их судьбе.

Как-то вечером Лоренцо позвонил его мастер и сказал, что он завтра уезжает на два дня в командировку, и Лоренцо может не выходить на работу, если хочет. Разумеется, за свой счет. Лоренцо с радостью сразу согласился. Нине он сказал, что вынужден завтра не пойти на работу, так как мастер уезжает в командировку. О том, что у него был выбор, Лоренцо, естественно, промолчал. Нина ушла на работу, а Лоренцо и Сандрино, у которого еще продолжались летние каникулы, мирно посапывали. Наконец Лоренцо проснулся, взял полотенце и пошел в ванную. Открыв дверь, мужчина вдруг замер от неожиданности. В ванной стояла совершенно обнаженная Рая и, смотрясь в зеркало, причесывала волосы. Заметив вошедшего соседа, Рая повернулась к нему. Он же так и остался стоять на пороге, не отрывая взгляда от Раи. С тех пор как Лоренцо сошелся с Ниной, у него не было других женщин. И не потому, что он был такой нравственный. Совсем нет. Скорее наоборот: он был приличным бабником. Но когда в его жизни появилась Нина, других женщин он просто перестал замечать. Сейчас же он не мог оторвать взгляда от обнаженного тела Раи: от ее тонкой фигуры, длинных ног и плоского животика. От ее маленькой, по-девичьи налитой груди, изящной длинной шеи и совершенно очаровательного личика с курносым носиком и узенькими проницательными глазками. Светлые волосы, которые она причесывала, были коротко подстрижены, что делало ее похожей на подростка. Увидев застывшего на пороге Лоренцо, она не стала прикрываться, а продолжила молча смотреть на него. Глаза ее не выражали испуг, а смотрели на него дерзко и даже вызывающе. Лоренцо, помедлив еще секунду, сделал шаг в ванную и закрыл за собой дверь. Так началась их связь, которая продолжалась всего несколько недель. Пару раз они ходили к маме Раи, ключи от квартиры которой у нее были. Один раз Лоренцо, сославшись на плохое самочувствие, ушел раньше домой. Несколько раз Нина сама уходила из дома: то в магазин, то поболтать к моей маме. В силу своей обоюдной легкомысленности, предосторожность они соблюдали весьма относительную. Рая выходила первая из своей комнаты и подкрадывалась к комнате стариков, стараясь услышать или звук телевизора, или их голоса. Лоренцо тем временем выглядывал из приоткрытой двери, ожидая сигнала. Поняв, что старики в своей комнате, Рая махала рукой, и Лоренцо чуть ли ни бегом несся в свою комнату. Но один раз они все же попались. Рая, услышав, что у соседей по квартире работает телевизор, сделала отмашку Лоренцо, и когда тот только начал свое движение из комнаты Раи, открылась дверь в ванную и из нее вышла старуха. Увидев стоящую в коридоре парочку, старуха ехидно улыбнулась и прошагала мимо застывшего на месте мужчины. Рая, заметив старуху, отпрянула от ее комнаты. Та кивнула ей головой и победоносно пошла к себе. Этим же вечером, дождавшись, когда Нина пойдет на кухню, она пошла вслед за ней и рассказала все, что она видела днем. Побледневшая Нина молча ее выслушала, поблагодарила и вернулась в свою комнату. Она попросила Сандрино пойти поиграть во двор и, когда он вышел, передала мужу свой разговор со старухой. Теперь настала очередь побледнеть Лоренцо. Он не стал отрицать свою вину, но дал слово, что больше это никогда не повторится. Нина категорически отвергла его обещание. Она сказала, что сама все объяснит сыну. Но главное – она вместе с ребенком попробует вернуться в Италию. Сейчас же Лоренцо должен собрать вещи и перебраться к своей любовнице. Нина говорила все это настолько решительно и твердо, что мужчина понял: переубедить ее будет невозможно. И он переехал.

У Нины состоялся долгий разговор с Сандрино. Говорила она с ним по-итальянски, чтобы он лучше все понял. И мальчик понял, но все равно долго плакал и просил маму помириться с папой. Но глубоко внутри он был рад, что вернется домой, в Римини. Он, как и Нина, не признал Россию своим домом. Нина связалась со своим чиновником и напросилась на прием. Рассказав ему о том, что произошло в их семье, она поставила чиновнику ультиматум: или ее без лишнего шума выпускают с сыном в Италию, или она пойдет в итальянское консульство, там обо всем расскажет и даст интервью всем западным газетам. Чиновник стал уже третьим человеком, побледневшим от услышанной истории. Он, естественно, боялся последствий для своей карьеры. Но видя решительность Нины и зная ее твердый характер, он заверил женщину, что поговорит со своим начальством. После совещания на самом верху горком партии решил выдать Нине и ее сыну их итальянские паспорта и по-тихому выпустить в Италию. Перед их отъездом моя мама устроила прощальный обед. Сандрино играл на своем аккордеоне и пел грустные итальянские песни. Лоренцо перебрался в комнату к Рае, а в их бывшую комнату въехал сын стариков со своей семьей.

Больше мы о Нине и Сандрино никогда не слышали.

* * *

Как я уже писал, жизнь наша на Гагарина, можно сказать, протекала безмятежно. Единственным, что нарушало наш покой, был, мягко говоря, неуравновешенный характер моей матери. Она начинала все больше и больше походить на своего отца. Дома она устраивала скандалы с моим отцом по любому поводу или вообще без повода. Папа во время этих ссор виновато молчал, мы же с Ленусей сразу и безоговорочно бросались его защищать. В такие моменты мать сразу забывала про отца и переносила свой гнев на Ленусю. Мне доставалось меньше. Скандалы с Ленусей прекратились, когда двенадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года она родила Иришу, которая моментально забрала всю любовь нашей мамы, на какую та была способна. В девятиметровую комнатку втиснули детскую кроватку, и места в ней осталось только для того, чтобы сделать пару шагов от дивана до кроватки или до платяного шкафчика. В это же время вдохновленный новорожденным чудом Илья начал писать свой первый роман «Гроссмейстерский балл». Писал он ночами, на кухне, когда все мирно спали. В июле того же года в нашей семье произошло первое несчастье: от рака умерла моя бабушка. Я ее очень любил, как и моя мама, а бабушка любила всех. Мы с мамой частенько садились на девятый трамвай и ехали через весь город на Петроградскую навестить бабушку.

А сейчас я хочу рассказать о своих школьных делах. Я никогда не мог понять, как я, низенький, довольно худосочный еврей, и высокий красавец Стас Румянцев стали лучшими друзьями, ведь у нас было мало общего, и единственным, что нас объединяло, была наша успеваемость, по которой мы плелись в хвосте класса. Среди всех наших одноклассников мы были единственными, кто по-настоящему дружил друг с другом. Со временем наша дружба со Стасом только окрепла, и мы стали не разлей вода. Я часто бывал у него дома, а он у меня. Стас жил с мамой, сестрой и бабушкой – матерью отца, который их давно бросил. Тетя Наташа, мать Стаса, добрейшая, очень спокойная и тихая женщина, работала уборщицей в сумасшедшем доме. Ее муж, отец Стаса, уже давно бросил свою семью и ушел к другой женщине. Он исправно платил алименты, но навещал их крайне редко. За все время нашей дружбы я видел его один раз – на свадьбе Стаса. Его мать, Марья Ивановна, толстая ворчливая старушка, души не чаяла в моем друге и его сестре Тане. Ко мне она тоже относилась как к родному, поэтому тоже на меня ворчала. Жили Румянцевы в небольшой коммунальной квартире, занимая большую, метров в тридцать комнату с двумя окнами. Около одного из них стоял огромный фикус – детище Марьи Ивановны. Стас его ненавидел, и, когда бабушка выходила из дома, мы писали в кадку. Но, кажется, это шло фикусу только на пользу. Жили Румянцевы очень бедно, тесно и дружно. Как живут большинство бедных семей. Насколько я помню, я приходил к Стасу намного чаще, чем он ко мне. Почему так получалось, не знаю. Скорее всего, я чувствовал себя у них комфортней, чем Стас у нас. Он явно ощущал социальную разницу наших семей, и ему от этого было неловко. Со мной он эту разницу не чувствовал. Но как-то он признался мне, что благодаря нашей семье он стал намного правильнее говорить и вести себя. Школу мы закончили с трудом. У меня была всего одна четверка – по литературе. У Стаса же были сплошные тройки. После школы он поступил в строительный техникум, но через год его отчислили за неуспеваемость. Он пошел работать на стройку сварщиком. Довольно быстро он в этом преуспел и стал зарабатывать хорошие деньги. Там же, на стройке, он познакомился с Таней, которая работала в местной комсомольской организации. Вскоре они поженились, и у них родился сын, которого они назвал в честь меня – Даней. Таня уговорила мужа перейти работать к ней. Он перешел, но проработал там меньше года. «Надоело врать», – так он объяснил мне свое увольнение и вернулся к работе сварщиком.

* * *

В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году у нас произошло два знаменательных события. Мы с папой и мамой переехали в трехкомнатную квартиру на улице Орджоникидзе, и осенью того же года моя жизнь навсегда изменилась. Квартиру папе дал театр. Как он ни старался, чтобы Ленуся с семьей осталась в нашей восемнадцатиметровой комнате, театр поселил в нее бухгалтершу с сыном, а Ленуся с Ильей и Иришей остались в своей девятиметровой каморке.

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом роман Ильи вышел в двух номерах самого популярного литературного журнала «Юность», в котором печатали молодых и многообещающих авторов. В тот день Илюша Штемлер заявил о себе как о новом талантливом писателе. Он, стеснительностью никогда не отличавшийся, договорился с секретарем классика советской литературы Ильи Эренбурга и лично принес писателю номер «Юности» со своим романом. Эренбург, как оказалось, роман уже читал, одобрил его и предсказал Илье хорошее писательское будущее. Мой папа написал по этому роману инсценировку и поставил ее в своем театре. После этого пьеса пошла по театрам страны. В шестьдесят седьмом году Илюша купил четырехкомнатную кооперативную квартиру на Московском шоссе в доме номер четыре, буквально в пяти минутах ходьбы от нас. Квартира была очень дорогая, но Илюша был уверен в своих силах. И оказался прав. Уже через пять лет вышел его новой роман «Уйти, чтобы остаться». Затем он, подражая Артуру Хейли с его нашумевшим романом «Аэропорт», переключился на производственную тему, и последовали романы: «Таксопарк», «Универмаг», «Поезд», «Коммерсанты». Причем прежде чем начать писать сам роман, Илья устраивался на работу, соответствующую его теме. Так, прежде чем писать роман «Таксопарк», он проработал несколько месяцев таксистом в одном из таксопарков Ленинграда. Помню, как он, возвращаясь после работы домой, вываливал из кармана груду мелочи. Чаевые. Перед тем как писать «Поезд», он поработал проводником на пассажирском поезде. Имя Штемлера на тот момент уже было известным, и начальство считало за честь взять к себе на работу известного писателя. При этом известность не вознесла Илюшу до небес. Он оставался простым и отзывчивым человеком, готовым прийти на помощь любому, кто в этой помощи нуждается. Илья заставил Ленусю бросить работу в детском саду и пойти учиться в экономический институт. Окончив учебу, Ленуся устроилась на работу экономистом в НИИ городского управления. Моя мама же продолжала сходить с ума по внучке. Чуть ли не каждый день она носила Штемлерам обеды, благо жили мы друг от друга в пяти минутах ходьбы. Но вот отношения между ней и Илюшей оставляли желать лучшего. Несмотря на то, что Штемлер стал известным советским писателем, мама по-прежнему относилась к нему с пренебрежением. Зять, конечно же, ее отношение чувствовал, но, будучи очень добрым и совсем незлобивым человеком, не обращал на это никакого внимания. Отца моего Илюша очень уважал и любил. И у них это было обоюдно.

* * *

Мой переезд в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году на Гагарина никак не отразился на моих встречах с двоюродным братом. Почти каждый выходной я приезжал к нему, и мы шлялись по Невскому, а по вечерам встречались на улице Достоевского, где у Юрки была компания ребят из Дворца пионеров. Иногда мы ходили в кино. Как-то раз он взял с собой девочку, с которой только начал встречаться. Она сидела между нами. И я вдруг краем глаза увидел, как Юрка, положив руку ей на колено, стал его поглаживать, а потом переместил руку под юбку. Девочка, явно не возражая, продолжала смотреть на экран. У меня же сразу вспотели ладони и заколотилось сердце.

Юрка окончил музыкальную школу и играл на трубе в джазовом оркестре в Доме культуры Промкооперации, где в свое время в самодеятельном театре играла Ленуся. Там его услышал Борис Меерзон, руководивший духовым оркестром в Ленинградском мореходном училище. Ему так понравилась Юркина игра, что он предложил ему поступать в мореходку, где готовили морских офицеров дальнего плавания. Юрка сказал, что он посоветуется с родителями, но согласится только в том случае, если тот возьмет и его двоюродного брата.