Read the book: «Между строк»
Посвящается «Братьям Эйвитт». Их песни помогли мне «решить, каким человеком быть, и быть им».
© Романова Е., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2026
Часть 1
Глава 1
Мы с Келом ставим последние две коробки в арендованный фургон, я опускаю дверь и запираю на задвижку восемнадцать лет воспоминаний, каждое из которых неразрывно связано с папой.
Прошло полгода с тех пор, как его не стало. Срок вроде бы немалый: мой девятилетний брат Кел уже не заливается слезами при каждом упоминании об отце. И все же пока наша семья не сумела справиться с финансовыми последствиями потери кормильца. Жизнь в родном Техасе – другого дома я никогда не знала – больше нам не по карману.
– Лейк, ну же, не будь такой пессимисткой, – говорит мама, вручая мне ключи от дома. – Тебе ужасно понравится Мичиган, вот увидишь!
Она никогда не называет меня полным именем. Все девять месяцев беременности они с отцом спорили, как меня назвать. Маме нравилось имя Лейла – как в песне Эрика Клэптона, а папа настаивал на Кеннеди – в честь Кеннеди. «Любого Кеннеди, – говорил он. – Я их всех обожаю».
На третий день после моего рождения их вынудили определиться, и они пошли на компромисс: взяли первые слоги от обоих имен и соединили. По документам я стала Лейкен, но никто никогда так меня не называл.
– Мам, ну же, не будь такой оптимисткой! – передразниваю я ее. – Мне ужасно не понравится Мичиган, вот увидишь!
У мамы есть особый дар: один малюсенький взгляд на тебя бросит, а уже кажется, что целую лекцию прочитала. Сейчас этот красноречивый взгляд достается мне.
Поднимаюсь на крыльцо и напоследок еще раз обхожу дом, прежде чем навсегда запереть дверь. Все комнаты опустели. Выглядит жутковато. Не верится, что я иду по дому, в котором родилась и выросла. Последние полгода нас крутит в вихре совершенно неожиданных – и исключительно скверных – эмоций. Переезд был неизбежен, я понимаю. Просто я надеялась, что хотя бы школу успею окончить.
Заглянув в теперь уже бывшую кухню, я вдруг замечаю на полу под навесным шкафчиком, там, где раньше стоял холодильник, пластмассовую фиолетовую заколку. Подбираю, стираю с нее пыль и верчу в руках, сгибая и вновь разгибая.
В голове звучит папин голос: «Отрастет твоя челка!»
Мне было пять, когда мама случайно забыла на столешнице в ванной парикмахерские ножницы. И я, конечно, сделала то, что делают в этом возрасте почти все дети: подстригла себе челку.
«Мама будет злиться!» – безутешно рыдала я. Почему-то мне казалось, что если я сама себя постригу, то волосы немедленно отрастут и никто ничего не заметит. Я отхватила добрую треть челки и села к зеркалу. Просидела так больше часа: волосы не росли. Подобрав с пола прямые каштановые пряди, я стала вертеть их в руках и соображать, как приделать их обратно к голове, но ничего не придумала и зарыдала в голос.
Папа вошел в ванную, увидел, что я наделала, со смехом подхватил меня на руки и усадил на столешницу. Потом достал что-то из шкафчика. «Смотри, как раз на такой случай я припас для тебя одну волшебную штуку», – сказал он и раскрыл ладонь. Там лежала фиолетовая заколка. «Пока ты ее носишь, мама ничего не заметит! – Он зачесал мою бедную челку набок, заколол и развернул меня к зеркалу. – Ну, видишь? Как новенькая!»
Я изумленно глядела в зеркало, не веря своему счастью. Еще бы, мне ведь страшно повезло: мой папа – волшебник!
Ту заколку я проносила, не снимая, ровно два месяца, и мама в самом деле ничего не заметила. Теперь-то я, конечно, понимаю, что папа наверняка рассказал ей о моей выходке. Но в свои пять я еще твердо верила в волшебство.
Внешне я больше похожа на маму, чем на отца. Мы обе среднего роста. В мои джинсы она уже не влезает – все же двоих родила, – зато остальными вещами мы запросто меняемся. У обеих каштановые волосы, прямые в сухую погоду и волнистые в дождь. У мамы глаза более изумрудного оттенка, чем мои, хотя, возможно, они кажутся ярче из-за более светлой кожи.
В остальном я пошла в папу. У нас одинаковый характер, одинаковый сухой юмор, одинаковые музыкальные предпочтения, даже смех одинаковый. Кел – совсем другая история. Он унаследовал папины светло-русые волосы и мягкие черты лица. Для своих девяти он, пожалуй, мелковат, зато все недостающее с лихвой компенсирует харизмой.
Я подхожу к мойке и сую заколку под струю воды, смывая с нее скопившуюся за тринадцать лет грязь. Когда я вытираю ее насухо полотенцем, на кухню, пятясь, заходит Кел. Он странный ребенок, но я души в нем не чаю. Раз в месяц он придумал устраивать себе «День наоборот»: ходит и говорит задом наперед, а обед и ужин начинает со сладкого. Должно быть, так сказывается большая разница в возрасте между нами и отсутствие других братьев и сестер: надо же ребенку как-то развлекаться.
– Поторопиться тебе велит мама, Лейкен, – говорит он, коверкая порядок слов.
Я прячу заколку в карман джинсов, выхожу из дома и в последний раз запираю за собой дверь.
Следующие несколько дней мы проводим в дороге. Я за рулем своего джипа, мама – за рулем арендованного грузового фургона фирмы «Ю-хол». Время от времени мы меняемся. Дважды ночуем в придорожных гостиницах. Кел едет то со мной, то с мамой; последний утомительный девятичасовой перегон с одной-единственной остановкой посередине проводит со мной в фургоне. Когда мы подъезжаем к нашему городку – Ипсиланти, – я начинаю осматриваться и обращаю внимание на тот факт, что на дворе сентябрь, а у меня уже вовсю шпарит печка. Похоже, придется обновить гардероб.
Наконец я сворачиваю направо, на нашу новую улицу, и навигатор бодро сообщает, что мы «у цели».
– Тоже мне «цель»! – смеюсь я. – Что ты знаешь о моих целях, навигатор?
По обе стороны от короткой улочки, заканчивающейся тупиком, выстроилось около восьми кирпичных одноэтажных домов. В одном из дворов я замечаю баскетбольное кольцо – есть надежда, что Келу будет с кем поиграть. Да и вообще район выглядит прилично. Газоны аккуратно подстрижены, тротуары чистые. Вот только бетона многовато. Нет: его очень много. Меня уже тянет обратно.
Новый хозяин скидывал нам по почте фотографии дома, поэтому я замечаю его издалека. Он маленький. То есть очень маленький. В Техасе у нас был дом-ранчо и несколько акров земли. А крошечный участок вокруг этого домика почти целиком занят бетонными дорожками и садовыми гномами. Входная дверь распахнута настежь, а на крыльце стоит, помахивая рукой, пожилой мужчина – очевидно, наш новый хозяин.
Я проезжаю мимо, чтобы потом сдать задом и поставить грузовик дверями к входу. Прежде чем включить заднюю передачу, трясу Кела за плечо: он дрых с самой Индианы.
– Кел, просыпайся, – шепчу я. – Мы у цели!
Он потягивается, зевает и, прижавшись лбом к стеклу, смотрит на наш новый дом.
– О, во дворе какой-то мальчик! Он будет жить с нами?
– Надеюсь, что нет, – отвечаю я. – Сосед, наверное. Иди познакомься, пока я тут паркуюсь.
Заехав во двор, я перевожу коробку в режим паркинга, опускаю стекла и глушу двигатель. Мама на моем джипе тоже подъезжает к дому и выходит поздороваться с хозяином. Я немного сползаю вниз по сиденью и упираюсь ногой в приборную доску, наблюдая, как Кел и его новый приятель бьются на воображаемых мечах. Завидую брату: он легко смирился с переездом, а я никак не выйду из роли обиженного ребенка.
Вообще-то поначалу, узнав о решении мамы перебраться в Мичиган, он тоже расстроился. В основном из-за того, что ему пришлось уйти из Малой лиги посреди игрового сезона. Друзья у Кела тоже были, но будем честны: лучший друг девятилетнего мальчика – обычно воображаемый и живет за океаном. Мама легко уломала Кела, пообещав на новом месте отдать его в хоккей – об этом он мечтал еще в Техасе, только на сельском юге с хоккейными командами туговато. Получив согласие мамы, Кел повеселел и стал чуть ли не с нетерпением ждать переезда.
Конечно, я понимаю, почему нам пришлось уехать. Папа был директором магазина красок и неплохо зарабатывал. Мама при необходимости брала смены в местной больнице, когда там требовались дополнительные медсестры, однако в основном занималась домом и нами. Примерно через месяц после смерти отца она смогла устроиться на полноценную работу. Я видела, что маме нелегко: папина смерть – и вдобавок новая роль главы семьи – оказались для нее очень серьезным испытанием.
Однажды за ужином она объяснила нам, что ее заработка не хватает на оплату всех счетов и ипотеки. Старая школьная подруга Бренда предложила ей место получше, но в другом городе – в мамином родном городке Ипсиланти под Детройтом, где она родилась и выросла. Платить обещают достойно, куда больше, чем на любой другой работе в Техасе, поэтому она вынуждена согласиться. Я действительно ее понимаю. Бабушка с дедушкой давно умерли, и помощи нам ждать неоткуда. К сожалению, от понимания ситуации мне не легче.
– Лейкен, умри! – кричит Кел в открытое окно грузовика, вонзая мне в шею воображаемый меч; я должна рухнуть наземь, но ограниваюсь закатыванием глаз. – Я тебя пронзил! Умирай!
– Я и так практически труп, – ворчу я, выбираясь из кабины.
Кел, понурившись, опускает глаза на свой воображаемый меч, волочащийся по бетону. У его нового приятеля вид не лучше. Пожалев, что сорвалась на детях, я решаю исправить положение.
– Я не просто труп, – рычу я самым жутким-прежутким голосом, – я зомби!
Вытянув руки перед собой, я склоняю голову набок и ковыляю к мальчикам. Те с визгом бросаются наутек.
– Мозги! – булькаю я. – Мне нужны ваши мозги-и-и!
Обогнув таким манером грузовик, я вдруг замечаю, что кто-то поймал обоих сорванцов за шкирки и несет ко мне.
– Поймал! – вопит незнакомец, показывая добычу.
Он на пару лет старше меня и гораздо выше. «Красавчик» – так его описали бы на моем месте большинство девчонок. Малыши изо всех сил сучат руками и ногами, но хватка у незнакомца крепкая: мышцы так и перекатываются под футболкой.
Если мы с Келом внешне совершенно разные, то эти двое – явно братья. При немалой разнице в возрасте они похожи друг на друга как две капли воды. Гладкая смуглая кожа, иссиня-черные волосы, одинаковые короткие стрижки. Кел наконец вырывается из хватки незнакомца и начинает рубить его воображаемым мечом, а потом оборачивается ко мне с беззвучным призывом на губах: «Помоги!» Только тут до меня доходит, что я до сих пор стою в позе зомби.
Первое желание: забраться в кабину и до конца дней прятаться там под ковриком. Вместо этого я с криком: «Мозги-и!» набрасываюсь на младшего из ребят и делаю вид, что пытаюсь откусить ему макушку. Потом хватаю обоих и щекочу до тех пор, пока они не валятся от смеха на бетонную подъездную дорожку.
Наконец я встаю. Старший брат уже приветливо тянет мне руку.
– Привет, я Уилл. Мы живем вон там. – Он указывает на дом напротив.
Я жму ему руку и оглядываюсь на свое новое жилище.
– Я Лейкен. Судя по всему, мы теперь живем здесь.
Он улыбается, по-прежнему держа меня за руку. Оба молчим. Терпеть не могу такие неловкие моменты.
– Ну, добро пожаловать в Ипсиланти! – Он наконец прячет руку в карман. – Откуда переехали?
– Из Техаса?
Не представляю, откуда взялась эта вопросительная интонация в конце моего ответа. И зачем я вообще пытаюсь анализировать свою попытку это проанализировать… Бред какой-то. Недосып и усталость не прошли для меня даром.
– Ого, правда?
Он покачивается туда-сюда на пятках, не зная, что еще сказать. Я не в состоянии выдавить ни слова, и от этого неловкость момента только усиливается. Наконец Уилл наклоняется к младшему брату и, схватив его за щиколотки, непринужденно закидывает себе на плечи.
– Ладно, мне пора везти эту мелочь в школу. Вечером будет похолодание, так что советую разгрузиться по максимуму. Если понадобится помощь, могу прийти потаскать вещи. Мы вернемся где-то к четырем.
– Ага, спасибо большое.
Они переходят улицу, и я все еще провожаю их взглядом, когда Кел втыкает меч мне в поясницу, пронзая меня насквозь. Падаю на колени, схватившись за живот, потом пытаюсь отползти, но Кел забирается на меня верхом и добивает. Перед «смертью» я украдкой бросаю взгляд через дорогу и вижу, что Уилл за нами наблюдает. Усадив брата в машину, он подходит к водительской двери и еще раз машет нам на прощание.
На разгрузку фургона уходит большая часть дня. Самые тяжелые вещи, которые нам с мамой вдвоем не поднять, помогает перетащить хозяин. Выбившись из сил, мы принимаем единодушное решение оставить джип на завтра. Гляжу на опустевший кузов «Ю-Хола» не без грусти: эх, теперь у меня нет уважительного повода позвать на помощь Уилла.
Когда моя кровать собрана, я принимаюсь таскать из коридора в комнату коробки с пометкой «Лейкен». Распаковав большую их часть и застелив постель, я замечаю, что мебель в спальне уже отбрасывает длинные тени. Выглядываю в окно: солнце вот-вот сядет. Или дни здесь существенно короче, или я потеряла счет времени.
На кухне мама и Кел расставляют посуду и утварь по шкафчикам. Залезаю на один из шести высоких табуретов у барной стойки и по совместительству обеденного стола (полноценной столовой здесь нет). Дом у нас и впрямь не бог весть что. Сразу за входной дверью маленькая прихожая, переходящая в гостиную. От кухни ее отделяет только узкий коридор слева и окно справа. На полу лежит бежевый ковер, а во всех остальных комнатах – просто паркет.
– Здесь так чисто, – говорит мама, продолжая расставлять посуду. – Ни одной букашки еще не видела!
В Техасе все кишит насекомыми. Ни дня не проходит без убийства мухи или осы.
– На этом плюсы Мичигана, похоже, заканчиваются, – отвечаю я, открывая коробку с пиццей и изучая ассортимент.
– Неужели? – подмигивает мне мама, беря из коробки кусок пепперони и отправляя его в рот. – А я думала, есть еще по крайней мере один плюс.
Делаю вид, что не понимаю, на что она намекает.
– Я видела, как ты с утра болтала с соседским парнем, – с улыбкой произносит она.
– Ой, я тебя умоляю! – как можно непринужденнее отмахиваюсь я. – Совершенно уверена, что Техас – не единственный штат, где обитают человеческие особи мужского пола.
Иду к холодильнику и беру банку содовой.
– Что значит «убитают»? – спрашивает Кел.
– Обитают, – поправляю его я. – «Обитать» значит «населять, водиться, селиться, пребывать», словом, «жить»!
Есть все же толк от курсов подготовки к итоговым экзаменам, думаю я.
– А, понял! Это как мы теперь убитаем в Ипсиланти? – спрашивает Кел.
– Обитаем, – поправляю я его во второй раз и запиваю содовой кусок пиццы. – Ладно, ребятки, я без сил. Пойду спать.
– Будешь обитать в своей комнате?
– Ты все схватываешь на лету, кузнечик.
Целую его в макушку и ретируюсь к себе.
Как же приятно наконец забраться под одеяло! Ладно хоть кровать знакомая, и на том спасибо. Закрываю глаза и пытаюсь представить, что я в своей старой спальне. В своей старой и теплой спальне. Здесь матрас и подушка просто ледяные. Накрываюсь с головой, чтобы хоть немного согреться. Делаю себе мысленную заметку: с утра первым делом обнаружить в доме регулятор температуры.
Наутро эта мысль приходит мне первой, как только я выбираюсь из-под одеяла и ставлю ноги на ледяной пол. Достаю из шкафа свитер и, натянув его прямо на пижаму, тщетно ищу в комоде носки. Затем на цыпочках крадусь по коридору – чтобы никого не разбудить и в то же время свести к минимуму площадь соприкосновения голых стоп с холодным паркетом. Проходя мимо комнаты Кела, я замечаю на полу его тапочки с Дартом Вейдером. Тихонько подхожу к кровати, влезаю в тапки и с облегчением направляюсь на кухню.
Там я первым делом ищу кофеварку. Ее нет. Осталась в джипе! Джип, увы, на улице. А там жуткий, просто зубодробительный холод…
Курток в прихожей тоже нет. В это время года в Техасе еще не ходят в куртках. Схватив с полки ключи от машины, я набираюсь храбрости для смертельного броска к джипу, распахиваю дверь… и обнаруживаю, что весь двор засыпан чем-то белым… До меня не сразу доходит, что это. Снег?! В сентябре?.. Нагибаюсь, беру немного снега в ладонь и внимательно его изучаю. В Техасе вообще редко идет снег, а такого не бывает вовсе. Там с неба летят не снежинки, а крошечные твердые градинки. Мичиганский снег прямо как из сказки: мягкий, пушистый и холодный! Я быстро стряхиваю его с ладони, вытираю руку о штаны и устремляюсь к джипу.
Впрочем, далеко уйти мне не удается. Как только дарт-вейдеровские тапки встречаются с припорошенным бетоном, джип моментально уходит из виду. Я лежу на спине и смотрю на ясное голубое небо. Правое плечо простреливает резкая боль: похоже, я упала на что-то твердое. Пошарив левой рукой по земле, я вытаскиваю из-под себя бетонного садового гномика с отбитым красным колпаком. Тварь злорадно ухмыляется. Я со стоном замахиваюсь, чтобы отшвырнуть ее подальше, но меня останавливают.
– Это ты зря!
Голос Уилла я узнаю сразу. Мягкий, успокаивающий, как у папы, и в то же время с властными нотками. Я резко сажусь и вижу, что он уже спешит ко мне по дорожке.
– Ты как? – со смехом спрашивает Уилл.
– Нормально. Хотя мне станет гораздо лучше, когда я разобью к чертям эту штуковину! – отвечаю я, безуспешно пытаясь встать на ноги.
– Не стоит. Гномы приносят удачу, – говорит Уилл, протягивая мне руки. Сперва он забирает у меня гнома и бережно ставит его на заснеженную лужайку.
– Ну-ну, – цежу я, осматривая свое раненое плечо: на рукаве свитера уже выступило красное пятнышко.
– О господи, прости, пожалуйста! – Уилл перестает смеяться, увидев кровь. – Я не знал, что ты так сильно ушиблась, иначе не стал бы шутить. – Он берет меня за здоровую руку и помогает подняться. – Надо заклеить пластырем.
– Если честно, пока я не имею ни малейшего представления, где аптечка, – говорю я, вспоминая груду нераспакованных коробок в коридоре.
– Пойдем, у нас на кухне точно что-нибудь найдется.
Он снимает куртку, накидывает ее мне на плечи и за руку ведет меня через дорогу к своему дому. Чувствую себя немного жалкой – зачем мне его помощь? Сама прекрасно дойду. Впрочем, я все-таки не возражаю и от этого прямо чувствую на себе гнев всех феминисток мира. Тоже мне, дева в беде! Без прекрасного принца никуда?..
Снимаю куртку, кладу ее на спинку дивана в гостиной и иду за Уиллом на кухню. В доме еще темно – видимо, все спят. Сам дом попросторней нашего. Планировка похожая, но комнаты кажутся немного шире. В гостиной есть большое эркерное окно с мягким подоконником и подушками. Оно выходит на задний двор.
На стене напротив кухни висит несколько семейных фотографий. На них запечатлены в основном Уилл и его младший брат, но есть и несколько фото с родителями. Пока Уилл ищет лейкопластырь, я их изучаю. Похоже, сыновья пошли в отца. На одном из снимков – видимо, самом свежем, но все равно сделанном несколько лет назад, – отец крепко обнимает двух мальчиков за плечи. В его иссиня-черных волосах уже видна проседь, а широкая улыбка тонет в густых черных усах. Он очень похож на Уилла: те же черты лица, те же безупречные белые зубы и лучистые глаза.
Мама Уилла – настоящая красавица. Высокая (по крайней мере, так кажется на фото), с длинными светлыми волосами. Внешне мальчики совсем ничего от нее не унаследовали. Возможно, Уиллу достался ее характер. Глядя на фотографии, я понимаю: это настоящий дом, не то что наш.
Прохожу на кухню и сажусь за стойку.
– Надо сперва промыть ранку, а потом уже клеить пластырь, – говорит Уилл, закатывая рукава и включая воду.
В ярком искусственном освещении сквозь тонкую ткань его светло-желтой рубашки видна нижняя майка. Обращаю внимание на его широкие плечи и бицепсы, туго обтянутые рукавами. Лбом Уилл прислоняется к навесному шкафчику; поскольку кухни у нас одинаковые, можно предположить, что он дюймов на шесть меня выше. Пока я рассматриваю узорчатый черный галстук, который он перекинул через плечо, чтобы не намочить, Уилл выключает воду и идет ко мне с мокрой салфеткой. Покраснев, я выхватываю салфетку у него из рук, смущенная тем, как бесстыдно только что глазела на его тело.
– Спасибо, – говорю я, спуская рукав с плеча. – Я сама.
Пока я вытираю кровь, он открывает пластырь.
– Интересно, что ты делала на улице в семь утра в одной пижаме? Вы еще не разгрузились?
Мотаю головой и кидаю салфетку в мусор.
– Кофе искала.
– Ясно. Ты, стало быть, не жаворонок. – Это не вопрос, скорее утверждение.
Когда он подходит, чтобы наклеить пластырь, я чувствую на шее его дыхание и растираю свои руки, чтобы по ним не побежали мурашки. Уилл приклеивает пластырь и аккуратно разглаживает.
– Вот и готово. Как новенькая!
– Спасибо. И я, кстати, жаворонок. Когда кофе выпью.
Я делаю вид, что осматриваю пластырь, а сама лихорадочно соображаю, что делать дальше. Поблагодарить его я уже поблагодарила. По идее, можно бы развернуться и уйти, но это будет невежливо. Он все-таки мне помог. А если просто стоять и ждать, когда он заведет со мной светскую беседу, рискну показаться дурой. С какой стати я вообще придаю столько значения тому, что обо мне подумает Уилл? Он просто сосед! Еще один «обитатель» Ипсиланти, не более того.
Когда я оборачиваюсь, он уже наливает мне кофе. Затем подходит и ставит передо мной чашку.
– Сливки, сахар?
Мотаю головой.
– Просто черный, спасибо.
Пока я пью кофе, Уилл стоит напротив и смотрит. Глаза у него темно-зеленые, как у мамы, – значит, что-то он все-таки от нее унаследовал.
– Ладно, я поехал. Брат уже ждет в машине, а мне пора на работу. Я тебя провожу. Кружку оставь себе.
Смотрю на кружку и только тут замечаю крупную надпись на боку: «Лучший в мире папа». Мой отец пил кофе из точно такой же кружки.
– Спасибо, я дойду сама, – говорю я, направляясь к входной двери. – Вроде бы с прямохождением наконец разобралась.
Он выходит из дома следом за мной и запирает дверь, настояв, чтобы я пошла в его куртке. Я накидываю ее на плечи, еще раз благодарю и перехожу дорогу.
– Лейкен! – кричит Уилл мне вслед, когда я уже собираюсь войти в дом.
Оборачиваюсь: он все еще стоит на своей подъездной дорожке.
– Да пребудет с тобой сила! – со смехом восклицает он и запрыгивает в машину.
Сконфуженно опускаю глаза на свои тапочки с Дартом Вейдером. Ну да… я в своем репертуаре.
Кофе помог. Я нашла регулятор температуры, и к обеду дом наконец начал прогреваться. Мама с Келом поехали в компанию, предоставляющую коммунальные услуги, чтобы переписать все на мамино имя, а я осталась разбирать последние коробки (если не считать тех, что до сих пор лежат в джипе). Распаковав часть вещей, я вспоминаю про душ. Самое время его принять, а то сегодня уже третий день, как я хожу замарашкой.
После душа заворачиваюсь в полотенце и, наклонив голову вперед, расчесываю и сушу волосы феном. Потом направляю фен на запотевшее зеркало, чтобы очистить от пара маленький кружок и слегка накраситься. Так, загар уже потихоньку начинает сходить. Похоже, в этих краях позагорать осенью уже не получится: лучше сразу привыкнуть к своей бледности.
Причесавшись, я собираю волосы в хвост, подкрашиваю ресницы и наношу блеск для губ. Без румян вполне можно обойтись: от погоды и пары встреч с Уиллом щеки у меня и так красные.
Пока я была в душе, мама с Келом вернулись и уехали опять. На столе записка: подруга Бренда повезла их в город возвращать арендованный фургон. Рядом с ключами и списком продуктов лежат три двадцатки. Я беру их и иду к машине. На сей раз добираюсь до нее без приключений.
Включая заднюю передачу, я вдруг осознаю, что понятия не имею, куда ехать. Налево или направо? Совершенно не ориентируюсь в этом городе. Заметив во дворе младшего брата Уилла, я паркуюсь у тротуара и опускаю стекло.
– Привет! Можно тебя на минутку? – кричу ему.
Он как-то подозрительно на меня смотрит. Боится, что я опять перевоплощусь в зомби? Наконец он все же делает пару шагов в мою сторону, но в трех футах от машины останавливается.
– Как добраться до ближайшего продуктового?
Он закатывает глаза.
– Серьезно? Мне девять!
Ага. Значит, сходство с братом у него чисто внешнее.
– Что ж, и на том спасибо. Кстати, как тебя зовут?
Расплывшись в озорной улыбке, он выкрикивает: «Дарт Вейдер!» и бросается наутек.
Дарт Вейдер? Я обдумываю его ответ. Хорошо, допустим, он сострил на тему тапочек, в которых я с утра пораньше заявилась к ним домой. Казалось бы, ничего удивительного. Но откуда он мог о них узнать? Получается, Уилл ему про меня рассказал? Невольно пытаюсь представить беседу между братьями и гадаю, что Уилл обо мне думает. Если вообще думает. Я почему-то думаю о нем куда больше, чем следует. Сколько ему лет, на кого он учится, есть ли у него девушка?..
У меня-то, к счастью, парня нет. Последний год я ни с кем не встречалась. Учеба, подработка, развозка Кела по кружкам… При таком напряженном графике не до свиданий. Теперь придется привыкать к новой жизни: если там у меня не было ни минуты свободного времени, то здесь, похоже, все мое время будет свободным.
Достаю из бардачка навигатор и тут слышу голос Уилла:
– Это ты зря.
Он идет от дома к моей машине, а я, изо всех сил сдерживая счастливую улыбку, в которой норовит расплыться мое лицо, спрашиваю:
– Зря что?
Сама тем временем врубаю навигатор и помещаю его в держатель.
Уилл, скрестив руки на груди, заглядывает в салон.
– Зря включаешь навигатор. У нас в последнее время много строек и дорожных работ. С этой штукой точно заблудишься.
Я уже собираюсь ему ответить, когда к дому подъезжают Бренда с мамой. Бренда опускает стекло со стороны водителя, и мама, перегнувшись через нее, просит меня:
– Купи, пожалуйста, стиральный порошок! Не помню, добавила ли его в список. И сироп от кашля. Я приболела.
Кел выскакивает из машины и, подбежав к брату Уилла, приглашает его в гости.
– Можно? – спрашивает тот у Уилла.
– Конечно, – отвечает он. – А я пока съезжу с Лейкен в магазин, Колдер. Скоро вернусь.
Неужели? Я бросаю на него изумленный взгляд, но Уиллу хоть бы что: он уже пристегивается.
– Знаешь, я так непонятно объясняю дорогу… Лучше сам с тобой съезжу, ты не против?
– Да нет, – смеюсь я.
Кошусь на маму с Брендой. Те уже паркуются в нашем дворе и на нас даже не смотрят. Я трогаюсь с места и, следуя указаниям Уилла, выезжаю из квартала.
– Так твоего младшего братишку зовут Колдер? – спрашиваю я, чтобы завязать разговор.
– О да. Колдер, единственный и неповторимый. Родители много лет пытались завести второго ребенка, и наконец родился он. К этому времени Уилл и подобные имена давно вышли из моды.
– А мне нравится твое имя, – говорю я и тут же жалею о сказанном: очень похоже на дурацкий подкат.
Уилл смеется. Мне нравится его смех. И это дико меня злит.
Тут я вздрагиваю: Уилл смахивает волосы с моего плеча, запускает пальцы под воротник футболки и чуть оттягивает его в сторону.
– Надо поменять пластырь, – говорит он, похлопывая меня по плечу; от его прикосновений по моей шее мгновенно разливается жар.
– Напомни, чтобы я купила в магазине, – отзываюсь я, делая вид, что ни его действия, ни его присутствие не оказывают на меня ни малейшего влияния.
– Итак, Лейкен. – Он медлит, косясь на груду коробок, сваленных на заднем сиденье. – Расскажи о себе.
– Ну нет. Это слишком банально.
Уилл смеется.
– Ладно. Тогда я сам все выясню.
Он подается вперед и нажимает на магнитоле кнопку извлечения диска. Движения у него плавные, словно он оттачивал их годами. Даже завидно: сама я никогда не отличалась грацией.
– Знаешь, о человеке много можно узнать по его музыкальным пристрастиям. – Он берет в руки диск и, изучив его, со смехом восклицает: – «Всякая хрень Лейкен»! Интересно, в словосочетании «хрень Лейкен» слово «Лейкен» – это дополнение или определение?
– Просто я не люблю, когда Кел без спросу берет мои вещи, ясно? – Выхватываю у него диск и засовываю обратно в проигрыватель.
Тут же из колонок на полной громкости начинают литься звуки банджо, а я опять краснею. Да, я родом из Техаса, но это не значит, что мне обязательно нравится кантри. Вот уж по чему я точно не буду скучать в Мичигане, так это по кантри. Хочу убавить громкость, но Уилл хватает меня за руку.
– Нет-нет, прибавь обратно. Знаю эту песню, – говорит он, не отнимая руки.
Прибавляю. Да не может он знать эту песню! Блефует. Очередной дурацкий подкат, на сей раз с его стороны.
– Неужели? – пытаюсь подловить его я. – И как она называется?
– Поют «Братья Эйвитт», я ее называю «Габриэла», а вообще это песня из их цикла про красоток – «Красотка из Чили» вроде бы. Там в конце очень круто и неожиданно вступают электрогитары.
Я ошарашена. Он в самом деле знает эту песню!
– Тебе нравятся «Братья Эйвитт»?
– Обожаю их. В прошлом году они давали концерт в Детройте. Просто лучший концерт в моей жизни, честное слово.
Тело насквозь пробивает волна адреналина. Я опускаю глаза: его рука по-прежнему лежит на моей, а моя все еще сжимает регулятор громкости. Приятно. Прямо бесит, насколько приятно. Вообще-то я и раньше влюблялась в парней – до мурашек, до бабочек в животе, – но на такие дешевые приемы я обычно не ведусь.
Заметив мой взгляд, Уилл наконец отпускает мою руку и вытирает ладонь о джинсы. Жест как будто выдает его неуверенность… Неужели ему тоже неловко?
Музыка, которую я слушаю, далека от мейнстрима, потому я крайне редко встречаю людей, которые знают хотя бы половину моих любимых групп. «Братья Эйвитт» – моя любовь на все времена.
Мы с отцом часто засиживались по ночам с гитарой: он подбирал аккорды к их песням, и мы вместе пели. Однажды папа очень метко охарактеризовал их музыку. Он сказал: «Настоящий талант – это когда из множества несовершенств рождается совершенство».
Я поняла, что он имел в виду, только когда начала слушать «Братьев Эйвитт» по-настоящему. В их песнях рвутся струны банджо, сбивается мелодия, мягкий голос вокалиста вдруг сипнет и в том же куплете срывается на крик. Все это добавляет музыке веса, характера и жизненности.
После смерти отца мама передала мне его подарок на грядущее восемнадцатилетие: два билета на концерт «Братьев Эйвитт». Я расплакалась: папе, наверное, не терпелось самому их вручить. Конечно, он хотел бы, чтобы я сходила на концерт даже без него, но я так и не смогла себя заставить. С его смерти прошло всего несколько недель, и я не получила бы от любимой музыки никакого удовольствия, потому что все время думала бы о папе. О том, как здорово было бы пойти на концерт вместе с ним.
– Я тоже их обожаю, – нерешительно говорю я.
– Живьем когда-нибудь слышала?
И тут, сама не знаю почему, я рассказываю Уиллу об отце. Всю нашу историю, без утайки. Он слушает очень внимательно и перебивает лишь для того, чтобы предупредить о следующем повороте. Я рассказываю о нашей общей страсти к музыке. О папиной неожиданной смерти от сердечного приступа. О его подарке на день рождения и о концерте, на который мы так и не попали. Сама не понимаю, что со мной творится: вообще-то я не склонна изливать душу малознакомым людям. Тем более парням. Спохватываюсь я только тогда, когда паркуюсь на стоянке у супермаркета.
– Ой, – вырывается у меня, когда я опускаю глаза на часы. – А это точно был самый короткий путь? Мы двадцать минут сюда ехали!
– Не-а, не самый.
Уилл подмигивает и открывает дверь.
Так. Теперь он определенно со мной заигрывает. И у меня в животе определенно порхают бабочки.
Снег успевает смениться дождем, пока мы идем по парковке.
– Бежим! – кричит Уилл, хватая меня за руку и увлекая за собой к входу.
Мы оба вваливаемся в магазин, задыхаясь от смеха, и стряхиваем воду с одежды. Я скидываю куртку и трясу ее, когда Уилл вдруг кладет руку мне на щеку и убирает с моего лица прилипшую прядь. Рука ледяная, но я не чувствую холода, потому что от прикосновения Уилла щеки у меня тут же вспыхивают. Он перестает улыбаться; мы долго смотрим друг другу в глаза. Я все не могу привыкнуть к тому, как мое тело реагирует на его близость: малейшие прикосновения и жесты будят во мне совершенно неожиданные чувства.
Кашлянув, я опускаю глаза и хватаю ближайшую тележку. Вручаю Уиллу список покупок.
– И часто здесь в сентябре идет снег? – как можно невозмутимей спрашиваю я.
– Не волнуйся, это ненадолго. Пару дней будет идти, от силы неделю. Обычно раньше октября снег не выпадает. Тебе повезло.
– Повезло?!
– Да. Такие резкие похолодания здесь – редкость. Вовремя вы приехали.
– Угу. А я думала, местные, поди, снег ненавидят.
Уилл смеется.
– Поди?
– А что?
– Ничего. Просто я никогда раньше не слышал, чтобы кто-то так говорил. Очень мило. Ты настоящая южанка!
– Ах, простите. Отныне буду жеманничать, как настоящие янки, и вместо «поди» говорить «по всей вероятности».
– Нет-нет. – Он со смехом толкает меня в плечо. – Мне нравится, как ты говоришь. Честное слово!
Сама себе не верю: я превращаюсь в девчонку, способную по уши втрескаться в парня с первого взгляда. Это ужасно. Ловлю себя на том, что внимательно рассматриваю его лицо в поисках изъянов. И ни одного не нахожу. Катастрофа! В моих глазах Уилл – абсолютное совершенство.
Собрав в тележку все продукты из списка, мы направляемся к кассе. Уилл не позволяет мне самой выложить покупки на ленту, и в результате я просто стою и смотрю, как это делает он. В самом конце Уилл кладет упаковку лейкопластырей. А я даже не заметила, как он взял их с полки.
На выезде с парковки Уилл велит мне повернуть не туда, откуда мы приехали, а в противоположном направлении. Проехав пару кварталов, мы сворачиваем налево – на нашу улицу. Дорога до супермаркета заняла двадцать минут, а обратно мы домчали меньше чем за минуту.
– Мило, – говорю я, заехав во двор.
До меня наконец дошло, что Уилл сделал это нарочно. Выходит, заигрывает, никаких сомнений.
Он уже обошел мой джип сзади, поэтому я открываю кнопкой багажник и выхожу из машины, ожидая увидеть его с пакетами в руках, но нет: он стоит, положив руку на дверцу багажника, и молча смотрит на меня.
Изображая из себя красотку-южанку, я театрально прижимаю ладонь к груди и восклицаю:
– Ох, и не знаю, что бы я делала без вашей помощи, добрый сэр! Вот уж подсобили так подсобили!
Вообще-то я хотела его насмешить, но Уилл не сводит с меня серьезного взгляда.
– Что такое?.. – смущенно спрашиваю я.
Он делает шаг ко мне и свободной рукой ласково приподнимает мой подбородок. Я в шоке от собственной реакции: неужели я позволю парню такую фамильярность?! Несколько секунд он молча изучает мое лицо, а у меня сердце так и рвется из груди. Сейчас будет поцелуй?..
Стараюсь дышать ровно и смотреть ему в глаза. Уилл подходит еще ближе, убирает руку с подбородка, кладет ее мне на затылок и, чуть наклонив мою голову к себе, нежно приникает губами к моему лбу. Постояв так несколько секунд, он отстраняется.
– Ты ужасно милая.
С этими словами он сгребает в охапку все четыре пакета из багажника, идет на крыльцо и ставит пакеты на пол.
Я стою как вкопанная, пытаясь осмыслить случившееся за последние пятнадцать секунд. Как такое могло произойти? Почему я ему позволила?.. Несмотря на внутреннее возмущение, я сознаю – почти с ужасом, – что это был самый страстный поцелуй в моей жизни. И не куда-нибудь, а в лоб!
Когда Уилл достает из багажника вторую партию пакетов, из дома выбегают Кел и Колдер, а следом выходит мама. Мальчики несутся через дорогу – Колдер хочет показать моему брату свою комнату, – а мама идет к нам. Уилл вежливо протягивает ей руку.
– Вы, должно быть, мама Лейкен и Кела. Меня зовут Уилл Купер. Приятно познакомиться!
– Джулия Коэн, – отвечает она. – Ты – старший брат Колдера?
– Да, мэм. У нас разница двенадцать лет.
– Значит, тебе… двадцать один?
Она украдкой мне подмигивает. Я в этот момент стою за спиной у Уилла и не упускаю возможности просверлить маму ее же фирменным укоризненным взглядом.
– Очень рада, что Кел и Колдер так быстро подружились.
– А я как рад!
Мама разворачивается и уходит в дом, по дороге нарочно задевая меня плечом. Тут и без слов все ясно: кандидат одобрен.
Он забирает из багажника последние два пакета.
– Лейк, значит? Красиво!
Вручив мне пакеты, Уилл захлопывает дверцу.
– Итак, Лейк, – говорит он, прислоняясь к машине и скрестив руки на груди. – Мы с Колдером в пятницу едем в Детройт. Пробудем там до воскресенья. Дела семейные. – Он непринужденно отмахивается. – Так вот, я подумал: не хочешь встретиться завтра вечером, до моего отъезда?
Впервые в жизни кто-то – кроме мамы и папы – называет меня Лейк. Мне нравится. Я прислоняюсь плечом к машине и заглядываю ему в глаза, стараясь сохранять спокойствие – хотя на самом деле готова прыгать от восторга.
– Ты действительно ждешь от меня признания, что никакой личной жизни у меня здесь нет и в помине?
– Отлично! Тогда договорились. Идем на свидание! Заеду за тобой полвосьмого.
Уилл разворачивается и уходит к своему дому. Только тут я сознаю, что не соглашалась на свидание, – а он и не спрашивал моего согласия.
Глава 2
О себе скажу быстро,
Не успею надоесть.
Слышишь ли ты мой голос?
Так вот, это я и есть.
«Братья Эйвитт». «Поцелуй меня» 2
На следующий день, перерыв весь гардероб и не найдя подходящего наряда – зимних вещей у меня не так много, и на этой неделе я успела поносить их все, – я наконец извлекаю из шкафа фиолетовую кофту. Принюхиваюсь: вроде бы чистая. Сбрызнув ее на всякий случай духами, я чищу зубы, поправляю макияж, еще раз чищу зубы и распускаю волосы. Несколько прядей завиваю, а когда собираюсь надеть серебряные серьги, в дверь ванной стучат.
Заходит мама с кипой полотенец и кладет их в шкафчик рядом с душевой кабиной.
– Куда-то собираешься? – спрашивает она, присаживаясь на край ванны.
– Вот именно. «Куда-то». – Я надеваю серьги, пытаясь скрыть улыбку. – Не представляю куда. Он даже не спрашивал, хочу ли я идти с ним на свидание!
Мама встает и, прислонившись к дверному косяку, наблюдает за мной. За считаные месяцы после смерти папы она заметно состарилась. Раньше ее зеленые глаза так ярко горели на белом фарфоровом лице, что дух захватывало, а теперь под глазами лежат темные круги, изумрудный огонь померк… Она выглядит усталой. И печальной.
– Что ж, тебе уже восемнадцать. Я успела надавать тебе столько советов насчет парней и свиданий – на всю жизнь хватит! Но на всякий случай коротко обобщу: в ресторане не заказывай блюда с луком и чесноком, не выпускай из виду свой бокал и всегда предохраняйся.
– Мам! – закатываю я глаза. – Ты же знаешь, что я прекрасно помню эти правила, а насчет последнего тем более можешь не волноваться. Пожалуйста, я тебя умоляю, ни слова об этих правилах Уиллу, хорошо? Пообещай!
Мама обещает.
– Что ж… Расскажи мне о Уилле. Он работает? Учится? На кого? Он маньяк? – на голубом глазу спрашивает она.
Я выхожу из ванной в спальню и наклоняюсь, чтобы выбрать обувь. Мама идет следом и садится на кровать.
– Если честно, я о нем ничего не знаю. Даже возраста не знала, пока ты не спросила.
– Вот и хорошо.
– Хорошо? – удивляюсь я. – Что же в этом хорошего? Мне предстоит провести в его обществе несколько часов. А вдруг он в самом деле маньяк?
Я хватаю с пола сапоги и подсаживаюсь к маме, чтобы их надеть.
– Зато вам будет о чем поговорить. Для этого первые свидания и придуманы.
– Тоже верно, – киваю я.
Мама действительно дала мне немало ценных советов. Она всегда знала, что я хочу услышать, но говорила лишь то, что мне нужно знать. Папа был ее первым парнем, поэтому для меня остается загадкой, откуда она столько знает о свиданиях, парнях и отношениях. Ведь знания приобретаешь с опытом, так? Видимо, моя мама – исключение из правила.
– Слушай, ты познакомилась с папой, когда тебе было восемнадцать, – говорю я, надевая сапоги. – То есть вы оба были еще очень молоды. Ты никогда не жалела о своем выборе?
Мама отвечает не сразу: сперва ложится на кровать, закинув руки за голову, и обдумывает мой вопрос.
– Не жалела. Ставила ли свой выбор под сомнение? Безусловно. Но никогда о нем не жалела.
– А есть разница?
– Конечно. Жалеть бесполезно и даже вредно. Ты зацикливаешься на прошлом, которого уже не изменить. А вот сомневаться в моменте – очень даже нужно, чтобы в будущем не жалеть о своих решениях. Я долго сомневалась, стоит ли связывать жизнь с твоим отцом. Люди часто принимают спонтанные решения, слушая лишь свое сердце. Но прочные отношения – это не только любовь.
– Поэтому ты всегда говоришь, чтобы я думала головой, а не сердцем?
Мама садится и берет меня за руки.
– Лейк, хочешь, дам тебе настоящий совет, а не список запрещенных продуктов?
Неужели все это время она чего-то недоговаривала?
– Конечно, хочу!
Голос у нее изменился, утратил властные родительские нотки, а значит, в этой беседе мы с ней на равных. Не мать и дочь, а две взрослые женщины. Она садится по-турецки и заглядывает мне в глаза.
– Прежде чем связать свою жизнь с мужчиной, каждая женщина должна ответить себе на три вопроса. Если хотя бы на один из них ответ будет отрицательный, беги от него со всех ног.
– Мам, это же просто свидание, – смеюсь я. – Никто ни с кем свою жизнь пока не связывает.
– Знаю, Лейк. И все же выслушай. Я говорю серьезно. Если ты не можешь ответить «да» на все три вопроса, лучше не трать время на отношения.
Я открываю рот, но тут же понимаю, что веду себя как ребенок. Нет, лучше не буду ее перебивать.
– Итак, вопросы: всегда ли он относится к тебе с уважением? Если через двадцать лет он ни капельки не изменится, захочешь ли ты по-прежнему быть его женой? И наконец: хочется ли тебе рядом с ним быть лучше и развиваться, вдохновляет ли он тебя? Если на все три вопроса ты ответила «да», знай: это достойный человек.
Я глубоко вздыхаю, пытаясь осмыслить мамин мудрый совет.
– Да уж, непростые вопросы. И что, с папой ответ на все три был «да»?
– Конечно, – уверенно отвечает мама. – Сколько бы раз я их себе ни задавала.
Ее взгляд становится еще печальней. Она любила отца. Зря я подняла сейчас эту тему. Обнимаю маму и чувствую укол совести: очень давно ее не обнимала. Она целует меня в макушку и с улыбкой отстраняется.
Я встаю, разглаживая на себе кофту.
– Ну? Как я выгляжу?
– Как взрослая, – со вздохом отвечает мама.
На часах ровно семь тридцать, поэтому я иду в гостиную, беру куртку Уилла, которую он уговорил меня надеть вчера утром, и подхожу к окну. Уилл как раз вышел из дома, поэтому я выхожу на крыльцо. Он поднимает глаза, замечает меня и открывает дверцу машины.
– Ты готова?
– Да!
– Тогда поехали!
Я не двигаюсь с места. Просто стою, приосанившись, на своей дорожке.
– В чем дело? – со смехом спрашивает Уилл и всплескивает руками.
– Ты сказал, что заедешь за мной в полвосьмого. Вот я и жду, когда ты за мной заедешь.
Он расплывается в улыбке и садится за руль. Сдает задом по своей подъездной дорожке прямо на нашу, чтобы пассажирская дверь оказалась передо мной. Потом выскакивает, обегает машину и, распахнув дверцу, галантно приглашает меня в салон. Сегодня он приоделся: на нем свободные джинсы и черный лонгслив с узкими рукавами. Вид его обтянутых бицепсов сразу напоминает мне о том, что надо вернуть куртку.
– Пока не забыла! Вот, купила тебе маленький подарок.
– Спасибо! Ух ты, даже пахнет мной, – говорит он, с улыбкой вставляя руки в рукава.
Когда я пристегиваюсь, он закрывает дверь и идет к своему месту. Тут я замечаю, что в салоне пахнет… сыром. Не старым черствым сыром, а свежим. Чеддером вроде. В животе сразу начинает урчать. Интересно, где мы сегодня будем ужинать?
Сев за руль, Уилл достает с заднего сиденья бумажный пакет.
– Времени на еду особо нет, поэтому я приготовил нам сэндвичи с жареным сыром.
Он вручает мне один сэндвич и бутылочку содовой.
– Ничего себе! Такое со мной точно впервые, – говорю я, удивленно глядя на еду. – И куда же мы так торопимся? – Я открываю бутылку. – Очевидно, не в ресторан.
Уилл разворачивает свой сэндвич и, уже выруливая со двора, отвечает с набитым ртом:
– Сюрприз! Вчера я узнал о тебе гораздо больше, чем ты обо мне. Поэтому сегодня нам надо наверстать упущенное. Ты узнаешь, что собой представляю я.
– Интригующе! – говорю я. И ни капли не лукавлю.
Мы доедаем сэндвичи, я убираю мусор обратно в пакет и закидываю его на заднее сиденье. Не очень понимая, чем заполнить тишину, я наконец спрашиваю Уилла о его семье.
– Расскажешь о своих родителях?
Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, как будто мой вопрос пришелся ему не по душе.
– Знаешь, Лейк, я не фанат светских бесед. Давай будем изобретательнее. – Подмигнув мне, он удобнее устраивается на сиденье.
Мы в машине одни, Уилл не желает болтать, а хочет, чтобы я была изобретательнее. Стоп. Это он мне сейчас что предлагает?! Увидев мое настороженное лицо, он понимает, что я неправильно истолковала его слова.
– Ох, Лейк, нет! Я только хотел придумать какую-то необычную тему для разговора.
Облегченно выдыхаю. А я уж было подумала, что нашла в нем изъян.
– Давай.
– Я знаю одну игру, называется «То или это?». Играла когда-нибудь?
Мотаю головой.
– Нет. Ходи первый.
– Окей. – Он откашливается и придумывает вопрос. – Что ты предпочтешь: прожить всю жизнь без рук или с руками, которые тебя не слушаются?
Ну и вопросик! Да уж, это свидание точно не похоже на остальные свидания в моей жизни. В хорошем смысле.
– Ну… – медлю я. – Наверное, я все же предпочту жить с руками.
– Серьезно? Да ладно! Ты же ничего не сможешь ими делать! – восклицает Уилл, принимаясь бешено размахивать руками. – Они могут болтаться во все стороны, и ты будешь постоянно бить себя по лицу. Или того хуже: схватишь нож и саму себя зарежешь!
Смеюсь.
– Не знала, что в этой игре есть правильные и неправильные ответы.
– Играешь ты хуже некуда, – дразнится он. – Теперь твоя очередь задавать вопрос.
– Хорошо, дай подумать.
– Надо всегда держать вопрос наготове!
– Да ладно тебе, Уилл! Я об этой игре узнала тридцать секунд назад. Дай мне минуту на размышления.
Он легонько стискивает мою ладонь.
– Да я шучу. Думай, конечно.
Потом Уилл подсовывает свою руку под мою, и наши пальцы сплетаются. Все происходит так легко и непринужденно, словно мы всю жизнь за руки держались. И вообще мне пока легко с Уиллом. У него отличное чувство юмора. Я так запросто смеюсь, учитывая, что не смеялась уже много месяцев. И еще мне нравится держать его за руку. Очень нравится.
– Хорошо, придумала, – говорю я. – Что ты предпочтешь: раз в день, в непредсказуемое время писать на самого себя – или писать на других?
– Смотря на кого. Можно писать только на тех, кто мне не нравится? Или это будут случайные люди?
– Случайные.
– Тогда на себя, – без промедлений отвечает Уилл. – Теперь я спрашиваю. Какой рост ты предпочла бы иметь – четыре фута или семь?
– Семь, – отзываюсь я.
– Почему?
– Нельзя спрашивать почему! Так, поехали дальше. Ты предпочел бы каждый день выпивать на завтрак галлон свиного жира или съедать пять фунтов попкорна на ужин?
– Пять фунтов попкорна на ужин.
Мне определенно нравится эта игра. Нравится, что Уилл не пытается произвести на меня впечатление ужином в дорогом ресторане. И что я понятия не имею, куда мы едем. Мне нравится даже то, что при встрече он не стал отвешивать мне комплименты – с этого ведь обычно начинаются свидания? Словом, пока мне нравится все происходящее. Будь моя воля, я все два часа каталась бы с Уиллом на машине и играла в «То или это» – получилось бы самое классное свидание в моей жизни, честное слово.
Но нет. В конце концов мы подъезжаем к месту нашего назначения. Увидев вывеску на здании, я моментально напрягаюсь.
«КЛУБ “ДЕВЯТЬ”»
– Эм-м… Уилл? Я не танцую, – выдавливаю я, надеясь на понимание с его стороны.
– Хм. Я тоже.
Мы выходим на улицу и встречаемся у капота. Не знаю, кто первым протягивает руку, но наши пальцы опять сплетаются в темноте, и Уилл ведет меня за собой к входу. На двери висит табличка:
Закрыто на слэм
По четвергам
С 20:00 до последнего гостя
Вход бесплатный
Участие в слэме – 3$
Не читая написанного на табличке, Уилл открывает дверь. Я уже хочу сказать, что клуб закрыт, но он так уверенно заходит… Тишина тут же сменяется гулом толпы. Мы проходим через холл и попадаем в главный зал. Справа – пустая сцена, а весь танцпол заставлен столиками и стульями. Клуб забит до отказа. За столом у самой сцены успеваю заметить компанию совсем юных ребят лет четырнадцати. Уилл сворачивает налево, к пустому столику в дальнем конце зала.
– Там потише, – поясняет он.
– А у вас вообще-то со скольки лет можно ходить по клубам? – спрашиваю я, косясь на подростков у сцены. Они тут явно лишние.
– Сегодня это не клуб, – говорит Уилл, пока мы усаживаемся на полукруглый диванчик, обращенный к сцене.
Я двигаюсь на середину, чтобы лучше видеть сцену. Уилл садится рядом.
– Сегодня здесь будет слэм, – добавляет он. – По четвергам клуб закрывают, и люди приходят сюда участвовать в слэме.
– Что такое слэм? – спрашиваю я.
– Это поэтический вечер, – улыбается он. – Поэзия – моя страсть.
Серьезно? Красавчик, который сумел меня рассмешить, еще и стихи любит?! Кто-нибудь, ущипните меня! Хотя нет, лучше не надо. Не хочу просыпаться.
Уилл откидывается на спинку дивана и смотрит на сцену. Глаза у него горят, когда он начинает рассказывать.
– Люди поднимаются на сцену и изливают душу – словами, жестами, интонацией, движениями. Это потрясающе. Здесь ты не услышишь ни Дикинсон, ни Фроста.
– Это конкурс?
– Сложно сказать. В разных клубах бывает по-разному. Обычно выступающих оценивают судьи, которых случайным образом отбирают из числа зрителей. Каждое выступление получает оценку в баллах. Тот, кто к концу вечера наберет больше всего баллов, побеждает. По крайней мере, в этом клубе слэм устроен именно так.
– Ты участвуешь?
– Иногда. А бывает, судействую или просто слушаю.
– А сегодня будешь выступать?
– Не-е-ет. Сегодня я зритель. У меня нет ничего свежего.
Очень жаль. Здорово было бы увидеть, как он выступает.
– Досадно, – говорю я.
Пару минут мы молча разглядываем толпу зрителей у сцены. Уилл толкает меня в бок и спрашивает:
– Напитки закажем?
– Конечно. Мне шоколадное молоко.
Он приподнимает одну бровь.
– Шоколадное молоко? Серьезно?!
Киваю.
– Со льдом.
– Ну ладно. – Уилл выбирается из-за стола. – Ваше шоколадное молоко со льдом будет через одну минуту!
Пока он ходит за напитками, на сцену поднимается ведущий и пытается немного раскачать толпу. В дальнем конце зала, где находится наш столик, никого нет, и я чувствую себя немного по-дурацки, когда ору «Да-а!» вместе с остальными. Поэтому вжимаюсь поглубже в диван и решаю, что до конца вечера буду просто зрителем.
Ведущий объявляет, что настало время выбрать судей, и зрители отвечают радостным ревом: в жюри хотят почти все. Через несколько минут за судейским столом оказывается пять случайно отобранных зрителей. Когда к столику подходит Уилл с напитками, ведущий сообщает, что теперь выберет «жертву», – и указывает на очередного случайного зрителя.
– Что еще за «жертва»? – спрашиваю я Уилла.
– Жертва выступит первой и вне конкурса. Чтобы судьи немного пристрелялись перед состязанием.
– То есть вызвать могут кого угодно? – Мне становится не по себе. – А если выберут меня?
Уилл улыбается.
– На такой случай лучше иметь что-нибудь наготове.
Он делает глоток из своего стакана и откидывается на спинку диванчика, нащупывая в темноте мою руку. Впрочем, на сей раз наши пальцы не сплетаются. Вместо этого он кладет мою руку себе на ногу и поглаживает ее кончиками пальцев: ласково обводит каждый палец, все впадинки и бугорки. Каждое его прикосновение – как электрический разряд по коже.
– Лейк, – тихо произносит он, продолжая плавно скользить пальцами по моему запястью и пальцам. – Не знаю, что именно в тебе так меня привлекает… Но ты мне очень нравишься.
Уилл берет меня за руку и переключает внимание обратно на сцену. Я делаю вдох и, потянувшись за стаканом, залпом выпиваю все шоколадное молоко. Лед приятно холодит губы. Я слегка остываю.
Жертвой становится девушка лет двадцати пяти. Она объявляет, что прочтет небольшую вещицу под названием «Синий свитер». Свет в зале гаснет. В белом луче прожектора – лишь исполнительница. Она берет микрофон и, опустив глаза, делает шаг вперед. Зрители умолкают, и в тишине звучит только ее дыхание.
Не поднимая взгляда, она подносит руку к микрофону и начинает постукивать по нему пальцем. Двойные удары имитируют биение человеческого сердца. Я ловлю себя на том, что затаила дух.
Бом бом
Бом бом
Бом бом
Ты это слышишь?
(Она делает особый упор на последнем слове).
Так звучит мое сердце.
Бом бом
Бом бом
Бом бом
Ты это слышишь?
Так звучит твое сердце.
Был первый день октября. Я надела синий свитер, тот самый, из «Диллардс», помнишь его? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.
В ту ночь ты обещал любить меня вечно…
И любил.
Еще как!
Потом был первый день декабря. Я надела синий свитер, тот самый, из «Диллардс», помнишь его? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.
Я сообщила тебе, что у меня задержка. Почти три недели.
Ты сказал, это судьба.
В ту ночь ты обещал любить меня вечно…
И любил.
Еще как!
Был первый день мая. Я надела синий свитер, только на сей раз двойная резинка растянулась, и каждая нить ежесекундно проходила испытание на прочность, обнимая мой растущий живот. Ты же помнишь тот свитер? Из «Диллардс»? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.
Тот САМЫЙ, что ты СОРВАЛ с меня, когда толкнул меня на пол
и обозвал шлюхой,
и сказал,
что больше меня не любишь.
Бом бом
Бом бом
Бом бом
Слышишь? Так стучит мое сердце.
Бом бом
Бом бом
Бом бом
Слышишь? Так стучит твое сердце.
(Тишина. Девушка прижимает ладони к животу, по ее щекам струятся слезы).
Слышишь? Не слышишь, конечно. Так молчит
мое чрево.
Потому что ты
СОРВАЛ
С МЕНЯ
СВИТЕР!
Вспыхивает свет, и зал взрывается аплодисментами. Я глубоко вздыхаю, утирая слезы. Поразительно, как исполнительнице удалось заворожить зрителей словами – всего лишь словами! Мне уже не терпится послушать других. Уилл обнимает меня за плечи и откидывается на спинку дивана, увлекая за собой и возвращая в реальность.
– Ну как?
Я не сопротивляюсь, наоборот, склоняю голову ему на плечо, а он упирается подбородком в мою макушку. Мы оба смотрим вперед, на пустую сцену и зрителей.
– Невероятно… – шепчу я.
Он гладит меня по щеке и целует в лоб. Я закрываю глаза и гадаю, сколько еще испытаний предстоит выдержать сегодня моим нервам. Три дня назад я была опустошена и раздавлена, а сегодня впервые за много месяцев проснулась с ощущением радости в душе. Чувствую себя странно уязвимой. Пытаюсь это скрыть, но все вокруг, кажется, читают мои мысли. Не люблю быть открытой книгой. Я будто сама стою на сцене и изливаю душу Уиллу… И это приводит меня в ужас.
Так, в обнимку, мы и сидим дальше, слушая стихи. Выступления все разные, как и слушатели вокруг, но каждое трогает за душу. Я почти непрестанно плачу и смеюсь – со мной такое впервые. Поэты буквально затягивают меня в свой мир, позволяя взглянуть на многое под совершенно неожиданным углом. Слэм – это череда бесконечных перевоплощений. Мы, слушатели, успеваем побыть молодой матерью, потерявшей ребенка, мальчиком, убившим отца, и даже человеком, который впервые покурил и умял под кайфом пять порций бекона. Между поэтами и аудиторией устанавливается особая связь… А главное, между мной и Уиллом тоже. Не представляю, как ему хватает смелости выходить на сцену и обнажать душу перед незнакомыми людьми. Я должна это увидеть!
Ведущий приглашает на сцену последнего желающего.
Я поворачиваюсь к Уиллу.
– То есть ты привел меня сюда и ни разу не выступишь? Ну, выйди, пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
Он откидывает голову.
– Лейк, ты меня убиваешь. Я же говорил, у меня нет ничего нового.
– Так прочитай старое, – предлагаю я. – Или ты робеешь выступать перед такой толпой слушателей?
Он с улыбкой склоняет голову ко мне.
– Только перед одной из них.
Меня охватывает нестерпимое желание его поцеловать, но я беру себя в руки и продолжаю упрашивать Уилла выступить, картинно соединяя ладони под подбородком и делая большие глаза.
– Не заставляй меня умолять, – говорю я.
– Ты уже умоляешь. – Уилл медлит, затем все же убирает руку с моих плеч и подается вперед. – Ладно, ладно. Сама напросилась, так и знай.
Он достает бумажник ровно в тот момент, когда ведущий объявляет начало второго раунда. Уилл встает и поднимает над головой три долларовые купюры.
– Участвую!
Ведущий, прикрыв глаза рукой от света софитов, всматривается в зал.
– Дамы и господа, встречайте нашего дорогого Уилла Купера! – объявляет он и насмешливо добавляет: – Наконец-то вы почтили нас своим присутствием.
Уилл пробирается через толпу к сцене и встает в круг света.
– Как называется стихотворение, Уилл? – спрашивает ведущий.
– «Смерть», – отвечает Уилл, глядя поверх толпы прямо мне в глаза.
Его улыбка меркнет, и выступление начинается.
Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни.
Мы не любим говорить о смерти.
Эта тема портит нам настроение.
Человек не желает представлять себе мир,
В котором его уже нет. А остальные – есть.
После его смерти остальные поплачут и будут жить дальше.
Будут дышать.
Он не желает представлять, как его дети
Будут расти,
Женятся
И состарятся…
Он не желает представлять, как остальные будут жить без него,
Как раздадут или продадут его вещи,
Как в клинике закроют его медкарту,
А его имя мало-помалу канет в забвение.
Он не хочет представлять, как остальные будут жить без него, поэтому, вместо того чтобы заранее свыкнуться с неотвратимостью собственной смерти, он избегает разговоров о ней,
Моля бога и надеясь, что каким-то чудом она…
Минует его.
Проглядит, пощадит, упустит,
Заберет соседа.
И да, мои родители тоже не хотели представлять,
Как остальные будут жить…
Без них.
Но смерть
Не миновала.
Они налетели на нее с размаху,
Столкнулись лоб в лоб, не заметив ее в тумане,
Где смерть ждала их
В обличье фуры.
Нет.
Смерть про них не забыла.
А ведь все могло быть иначе, если бы они подготовились, приняли неизбежное, разработали план, если бы осознали,
Что они не одни на всем белом свете,
Что не только их жизнь стоит на кону.
Пусть меня, девятнадцатилетнего, закон и счел тогда взрослым,
Я был не готов.
Не готов и раздавлен грузом ответственности,
Когда в моих руках оказалась судьба семилетки.
Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни.
Уилл выходит из круга света и спускается со сцены, даже не взглянув, сколько баллов поставили ему судьи. Хоть бы он заблудился по дороге, что ли… Мне нужно время. Нужно как-то осознать услышанное. Мне и в голову не могло прийти, что Уилл… Что Колдер – вся его жизнь. Как на это реагировать? Что сказать? Выступил он потрясающе, но я просто раздавлена. Утираю рукой слезы и сама толком не понимаю, почему плачу – мне жаль родителей Уилла? Или самого Уилла, на котором лежит такая ответственность? Или я слишком хорошо его понимаю – и потому плачу? Он говорил о смерти и о той стороне утраты, над которой никто не хочет задумываться вовремя. А потом становится поздно. Увы, я испытала это на собственной шкуре. И теперь я смотрю на Уилла совершенно другими глазами. Вернее, тот Уилл, что пару минут назад пробирался к сцене, и тот, что сейчас идет ко мне, – это разные люди. Я растеряна, ошарашена… И прежде всего потрясена до глубины души. Он был великолепен.
Уилл замечает, что я вытираю глаза.
– Я ведь предупреждал, – говорит он, садясь на диван.
Соломинкой помешав лед в своем бокале, он делает глоток, а я сижу в полной растерянности и молчу. Что сказать человеку, который только что распахнул перед тобой душу?
Дальше за меня все решают эмоции. Я беру его за руку, а он отставляет бокал в сторону и поворачивается ко мне с легкой выжидательной улыбкой – ну, что скажешь? Я молчу, и тогда он подносит руку к моей щеке. Поглаживая ее тыльной стороной ладони, стирает слезу. Не понимаю, откуда между нами эта связь… Все случилось так быстро. Я накрываю его руку своей, подношу ее к губам и нежно целую ладонь. Мы не сводим друг с друга глаз. Мир вокруг меркнет, стихает, и мы с Уиллом остаемся в зале совершенно одни.
Свободной рукой Уилл вновь касается моей щеки и подается навстречу. Я закрываю глаза и ощущаю тепло его дыхания – оно все ближе, ближе… Губы Уилла – влажные, прохладные – мягко касаются моих губ, но лишь на миг. Поцеловав нижнюю губу, он медленно целует верхнюю и, не успеваю я ответить тем же, осторожно отстраняется. Я открываю глаза и вижу, что он улыбается.
– Терпение, – шепчет он, наклоняется и целует меня в щеку.
Я опять закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь унять неодолимое желание наброситься на него с поцелуями. Как он еще держит себя в руках? Уилл прижимается лбом к моему лбу и гладит меня по рукам. А потом мы одновременно открываем глаза. И в этот миг я понимаю, чем руководствовалась мама, приняв в восемнадцать лет самое главное решение в своей жизни.
– С ума сойти, – выдыхаю я.
– Это точно, – соглашается Уилл. – С ума сойти.
Еще несколько секунд мы сидим молча, а потом зал взрывается очередной волной оваций: объявляют имена поэтов, прошедших во второй тур. Уилл хватает меня за руку и шепчет: «Идем».
Вставая из-за столика, я чувствую, что тело вот-вот перестанет меня слушаться. Никогда в жизни не ощущала ничего подобного. Никогда.
Мы оба благополучно выбираемся из-за стола, и Уилл за руку выводит меня сквозь толпу на парковку. Я и не замечала, как мне жарко, пока мичиганский вечерний мороз не коснулся моей кожи. От холода голова идет кругом. Или это не от холода?.. Черт его знает. Ясно одно: мне хочется, чтобы эти два часа моей жизни никогда не заканчивались. Готова проживать их снова и снова.
– Может, послушаем еще? – спрашиваю я.
– Лейк, ты несколько дней провела в дороге, а потом долго разбирала коробки. Тебе нужен отдых.
При слове «отдых» я непроизвольно зеваю.
– Да, поспать бы не мешало.
Он распахивает передо мной дверь машины, однако сесть я не успеваю: Уилл обнимает меня и крепко прижимает к себе. Так, в обнимку, мы стоим несколько минут. Это неожиданно приятно. Не хочу, чтобы этот миг заканчивался. А ведь я привыкла к одиночеству, привыкла держаться настороже. Выходит, Уилл открывает во мне новые грани, о существовании которых я даже не подозревала.
Наконец оторвавшись друг от друга, мы садимся в машину и выезжаем с парковки. Я прислоняюсь лбом к стеклу, наблюдая в боковое зеркало, как удаляется клуб.
– Уилл… – шепчу я, не отрывая взгляда от исчезающего вдали здания. – Спасибо тебе.
Он берет меня за руку, и вскоре я засыпаю – с улыбкой на лице.
Просыпаюсь у себя во дворе: Уилл открывает мою дверцу и берет меня за руку, помогая выбраться из машины. Не помню, когда я последний раз спала в машине. Очевидно, я действительно устала. Пока Уилл ведет меня к дому, я протираю глаза и зеваю. Одной рукой он приобнимает меня за талию, а я его – за плечи. Наши тела идеально подходят друг другу: складываются, как кусочки пазла. Я ощущаю на шее тепло его дыхания, и меня пробивает дрожь. Кажется, мы вместе уже целую вечность, а ведь мы познакомились всего три дня назад! Невероятно.
– Ты только задумайся, – говорю я. – Тебя не будет целых три дня. Ровно столько, сколько мы с тобой знакомы!
Он со смехом привлекает меня к себе.
– Это будут самые долгие три дня в моей жизни.
Если я хоть немного знаю родную мать, та сейчас стоит под дверью. Поэтому я рада, что Уилл на прощание лишь целомудренно чмокает меня в щеку и сразу делает шаг назад, медленно отпуская мои пальцы. Уронив руку, я наблюдаю, как он садится в машину и заводит двигатель.
– Слушай, Лейк, – говорит он напоследок, – до дома путь неблизкий… Может, поцелуешь на дорожку?
Смеясь, иду к машине и наклоняюсь к окну, ожидая получить очередной поцелуй в щеку, но Уилл обнимает меня за шею, притягивает к себе и крепко целует в губы. На сей раз мы оба даем волю чувствам. Я запускаю пальцы в его волосы, едва сдерживая желание распахнуть дверцу, которая только мешает делу, и забраться на колени к Уиллу.
Наконец наш долгий поцелуй заканчивается; нам обоим стоит большого труда оторваться друг от друга.
– Черт, – шепчет он, – с каждым разом все лучше и лучше!
– Увидимся через три дня, – говорю я и шучу на прощание: – Смотри не усни за рулем!
Он выезжает с моего двора и паркуется в своем. Меня подмывает броситься следом и еще раз его поцеловать – проверить теорию, что наши поцелуи с каждым разом все лучше. Однако я беру себя в руки и иду к дому.
– Лейк!
С улыбкой оборачиваюсь: Уилл уже захлопнул дверь машины и бежит ко мне.
– Забыл тебе кое-что сказать, – с улыбкой говорит он, вновь меня обнимая. – Ты сегодня отлично выглядишь.
Он целует меня в макушку, выпускает из объятий и уходит домой.
Пожалуй, я ошибалась, когда говорила, что не хочу слышать от него комплиментов в свой адрес. Точно ошибалась.
Как я и думала, мама поджидает меня на диване в гостиной. Когда я вхожу, она делает вид, что ей не оторваться от книги, но потом все же спрашивает:
– Ну, как прошло? Он маньяк?
Улыбку сдерживать бесполезно – все равно не получится. Я плюхаюсь на диван, словно тряпичная кукла, и выдыхаю:
– Ты была права, мам. Мичиган мне ужасно нравится!
Глава 3
Гляжу я на тебя – все ясно,
Шансов у нас нет. Напрасно
Не кори себя. Ведь знаешь ты сама,
Первая любовь не навсегда.
«Братья Эйвитт». «Мне будет грустно» 3
Утро понедельника выдается куда более нервным, чем я ожидала. Все эти дни я была так поглощена мыслями об Уилле, что совершенно забыла о надвигающейся катастрофе – первом дне учебы в новой школе.
На выходных мы с мамой наконец-то прошлись по магазинам и купили мне теплые вещи. Я надеваю приготовленный с вечера наряд и новенькие зимние сапоги. Волосы распускаю, но на руку на всякий случай прихватываю с собой резинку, потому что рано или поздно мне обязательно захочется убрать их в хвост.
Закончив сборы, я иду на кухню и беру с барной стойки рюкзак и расписание на день. Мама вчера вечером впервые вышла на ночную смену в новой больнице, поэтому сегодня я согласилась отвезти Кела в школу. В Техасе мы с братом учились в одной школе, а здесь школ так много, что я на всякий случай распечатала себе карту района. Не хватало еще доставить Кела не по адресу!
Когда мы подъезжаем к зданию началки, Кел моментально замечает Колдера и выскакивает из машины, не попрощавшись. Хоть у кого-то в жизни все просто…
К счастью, моя школа отсюда недалеко: приеду с запасом и успею без спешки найти кабинет. Когда я въезжаю на парковку огромной – по техасским меркам – школы, выясняется, что свободных мест почти не осталось. Я бросаю джип очень далеко от входа, в самом конце. Возле машин стоят толпы школьников. Все оживленно болтают, смеются, и я какое-то время медлю, не решаясь выйти на улицу. Потом до меня доходит, что никому нет до меня дела. Это только в кино новенькая выходит из машины, робко прижимая к груди учебники, и все, затихнув, принимаются сверлить ее любопытными взглядами. В жизни так не бывает. Я чувствую себя невидимой – и меня это вполне устраивает.
На первом уроке математики нам даже домашку не задают, что очень кстати, потому что я собираюсь провести вечер с Уиллом. Когда утром я садилась в машину, на лобовом стекле нашла от него записку: «С нетерпением жду встречи. Буду дома к 16».
До нашего второго свидания осталось семь часов и три минуты.
Урок истории тоже проходит спокойно. Учитель рассказывает про Пунические войны, которые мы совсем недавно проходили в старой школе. Сложно сосредоточиться на учебе, когда считаешь минуты до свидания. Да еще учитель так нудно вещает. Когда мне неинтересно, я перестаю слушать и невольно начинаю мечтать о чем-нибудь своем. Собравшись с мыслями, я принимаюсь сосредоточенно писать конспект, когда кто-то тыкает меня пальцем в спину.
– Покажи расписание, – требовательно произносит моя соседка сзади.
Я незаметно достаю листок с расписанием, складываю и зажимаю в ладони. Потом, сделав вид, что потягиваюсь, бросаю расписание ей на парту.
– Ой, да ладно тебе, – уже громче говорит она. – Мистер Хэнсон наполовину слеп и почти глух. Конспирация ни к чему.
Подавив смех, я поворачиваюсь к соседке, пока мистер Хэнсон пишет что-то на доске.
– Меня зовут Лейкен.
– А я – Эдди.
Увидев мой удивленный взгляд, она закатывает глаза.
– Да, да, знаю, необычное имя для девчонки. Вообще-то это прозвище. Назовешь меня «Эдди – Спагетти», – получишь по шее, ясно?
– Буду иметь в виду.
– О, класс, у нас третий урок тоже вместе, – говорит она, изучив мое расписание. – Кабинет фиг найдешь. После звонка не убегай, покажу тебе, где он.
Эдди склоняется над столом, чтобы что-то записать, и тонкие белокурые волосы падают ей на лицо. У нее асимметричная стрижка и разноцветные ногти, а на запястьях болтается штук по пятнадцать браслетов, которые бряцают при каждом ее движении. На внутренней стороне левого запястья – татуировка в виде маленького черного сердечка.
Со звонком мы встаем, и Эдди возвращает мне листок с расписанием. Потом ловко вытаскивает из кармана моей куртки телефон и начинает что-то быстро набирать. Я тем временем опускаю глаза на расписание: оно теперь все исписано адресами сайтов и номерами телефонов. Заметив мой вопросительный взгляд, Эдди показывает пальцем на первый пункт списка.
– Это моя страничка на «Твиттере». Если не найдешь, в «Фейсбуке» 4 я тоже есть. Только не спрашивай, какой у меня ник на «Майспейсе», я там не тусуюсь, это отстой, – на полном серьезе тараторит она и, ведя пальцем по списку, продолжает: – Это мой мобильный, это домашний, а это номер пиццерии «Гетти».
– Ты там работаешь?
– Нет, там просто классная пицца.
Эдди направляется к двери, я – за ней. На пороге она оборачивается и возвращает мне телефон.
– Я себя уже набрала, так что твой номер у меня есть. Ах да, до следующей перемены тебе надо успеть к секретарю.
– Зачем? Ты вроде говорила, что хочешь показать мне класс? – удивляюсь я, слегка опешив от ее напора.
– Я увидела, что ты обедаешь во вторую смену, а я в первую. Сходи к секретарю, попроси перевести тебя в первую, и до встречи на следующей перемене!
Выдав эту тираду, она разворачивается и как ни в чем не бывало уходит.
Кабинет секретаря находится чуть дальше по коридору. Секретарь миссис Алекс демонстративно закатывает глаза, распечатывая мое новое расписание, – и ровно в этот миг раздается звонок.
– Подскажите, пожалуйста, как мне пройти до кабинета, где проходит спецкурс по английскому? – спрашиваю я напоследок.
Она дает весьма пространные и путаные указания – решив, по-видимому, что я должна знать, где находятся рекреация «А» и рекреация «Д». Терпеливо все выслушав и ни черта не поняв, я выхожу за дверь.
Пройдя через три коридора, я дважды заглядываю не в те классы и один раз – в кладовку уборщика. После очередного поворота наконец вижу рекреацию «Д» и облегченно выдыхаю. Ставлю рюкзак на пол и, сунув листок с расписанием в зубы, стягиваю с запястья резинку для волос. Еще и десяти утра нет, а я уже убираю волосы в хвост. Ну и денек…
– Лейк?
Сердце едва не выпрыгивает из груди от радости: Уилл! Я оборачиваюсь и вижу, что он стоит совсем рядом. Лицо растерянное. Я вытаскиваю изо рта расписание и тут же кидаюсь к нему с объятиями.
– Уилл! Вот это да!
Он обнимает меня, но лишь на секунду, а потом почти сразу убирает с шеи мои руки и отстраняется, мотая головой.
– Лейк… Откуда… Что ты тут делаешь?
Со вздохом протягиваю ему расписание.
– Пытаюсь понять, где у меня этот дурацкий спецкурс! Кажется, я заблудилась. Выручай!
Уилл пятится к стене и отдает мне листок, даже не взглянув на него.
– Нет, Лейк.
Странная реакция. Он прямо-таки в ужасе от нашей встречи: отворачивается, сцепляет руки за головой… Ничего не понимаю. Я стою и молча жду объяснений, как вдруг до меня доходит: он пришел к своей девушке! Вот только мне об этой девушке вчера сказать не удосужился. Я тут же хватаю с пола рюкзак и устремляюсь прочь, но Уилл меня останавливает.
– Куда ты? – вопрошает он.
Закатываю глаза и фыркаю.
– Да я все поняла, Уилл! Поняла. Ладно, пусти, я пойду, а то как бы подружка тебя не застукала.
Изо всех сил сдерживая слезы, я делаю шаг назад и отворачиваюсь.
– Подру… Нет! Лейк, ты не поняла!
Из-за угла доносятся чьи-то быстрые шаги, а в следующий миг в рекреацию «Д» влетает запыхавшийся парень.
– Уф, а я уж думал, что опоздал, – бормочет парень, заметив нас у кабинета, и замирает под дверью.
– Ты действительно опоздал, Хавьер, – говорит Уилл, распахивает перед ним дверь и жестом приглашает его войти. – Я приду через пару минут, проходи. Передай остальным, что у них есть немного времени подготовиться к контрольной.
Уилл закрывает за ним дверь, и мы опять остаемся в коридоре одни. У меня из легких словно вышибло весь воздух – грудь сдавило так, что больно дышать. Нет, исключено. Я отказываюсь в это верить. Как?!.
– Уилл, – шепчу я, – умоляю, только не говори…
Лицо у него багровое, во взгляде – отчаяние. Закусив нижнюю губу, он поднимает глаза к потолку и принимается ходить взад-вперед по коридору от шкафчиков до двери в класс. Только теперь я замечаю у него на шее учительский бейдж.
Упершись руками в шкафчики, Уилл несколько раз бьется лбом о железную дверцу. Я стою, не в силах пошевелиться. Он медленно опускает руки и поворачивается ко мне.
– Как же я сам не догадался? Ты еще учишься в школе!
The free sample has ended.
