Read the book: «Кит»

Name: Кит
Author: Чхон Мёнгван
ISBN: 978-5-389-32382-7

Чхон Мёнгван

Font::

Cheon Myeong-Kwan

WHALE

Originally published by Munhakdongne in Korean as 고래

This edition is published by arrangement with Asia Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

Перевод с корейского Ким Хвана и Ли Сан Юн

* * *

«Кит» – это захватывающее дух путешествие по корейской истории и культуре, магическая и гротескная эпопея… Сюжет закручивается, извивается и несется вперед так стремительно, что голова идет кругом. Богатый на образы и язык, этот роман сочетает в себе наивность и мрачность сказки с игривой иронией.
Букеровский комитет 2023 г.

Бесподобное, яркое произведение, по праву заслуживающее похвалы, поскольку оно выводит корейскую литературу на совершенно другой уровень.
The Hankyoreh

Находящийся на стыке между «Любовью гика» Кэтрин Данн и «Стыдом» Салмана Рушди, «Кит» – это сюрреалистическая хроника семьи, преследуемой призраками прошлого (буквально и метафорически), и причудливый взгляд на историю целого народа. Роман полнится предательствами, достойными лучшего нуарного кино, историями о моральном разложении и злоупотреблении властью. Тон произведения постоянно меняется, но оно ни на миг не теряет своей притягательности.
Words Without Borders

«Кит» переворачивает представление о художественной литературе.
The Kyunghyang Sinmun

Этот масштабный роман, считающийся современной классикой в Корее, рассказывает историю Кымбок – предприимчивой молодой женщины из далекой глубинки, чья судьба кардинально меняется благодаря ее воздействию на мужчин и врожденной деловой хватке… Переданная всевидящим, игривым рассказчиком, эта история – своеобразный корейский ответ «Большим надеждам» Чарльза Диккенса; рассказ о стремлениях и заблуждениях, в котором время от времени появляются кирпичи ручной работы, сушеная рыба и постепенно вырисовывается щемящая тема материнского греха… Успех романа – в его почти осязаемой чудаковатости и главной героине, которая отказывается мириться с обыденностью этого мира.
Financial Times

Центральная ось этого произведения – бурное, разрушительное человеческое желание, подобное урагану. Все главные персонажи без исключения есть либо порождения этого всепоглощающего шторма, либо воплощение самого желания. Всюду в тексте бушует первобытная, разрушительная сила, которая принимает облик инстинкта и порыва.
Лим Чхору, писатель

«Кит» полон новшеств. Это и делает его таким особенным.
OhmyNews

Роман «Кит» трудно описать, но еще труднее от него оторваться. Это притча, народная сказка, искусный вымысел – или же высказывание о положении женщин в обществе? Ответ на этот вопрос за читателем… Это завораживающая история, которая еще долго не отпустит вас после того, как вы перевернете последнюю страницу.
Pittsburgh Post Gazette

Чхон Мёнгван отходит от традиционной формы романа, поэтому интерпретировать его книгу привычным образом – в рамках изучения характеров персонажей, лингвистических особенностей текста и повествовательной структуры с завязкой, развитием, кульминацией, развязкой – невозможно. Ставить вопрос «Зачем здесь это?» – бессмысленно. Сила романа заключается именно в его нарративе. Если автор понимает, что история абсурдна, он сам шутливо добавляет: «Да где ж такое возможно в жизни, верно?» – и это часть его видения. Невозможно не признать, что Чхон Мёнгван создал свой уникальный и неповторимый стиль.
Ын Хиген, писательница

Хитроумный, дерзкий роман, который возвращает к жизни искусство сказительства. Чхон Мёнгван приручает непредсказуемый поток народного вымысла с его естественной тягой к пикантным подробностям. «Кит» – история огромного размаха и безмерной глубины.
Bookshop.org

В этом романе магический реализм не только развлекает, но и наделяет скрытым смыслом даже самые простые повороты сюжета.
Buzz

История нескольких поколений одной семьи, история трех женщин – бабушки, матери и дочери – из низшего слоя корейского общества, которые демонстрируют стойкость, хитрость и верность, необходимые для выживания в бедном, сельском и глубоко патриархальном мирке, где женщины вызывают лишь презрение… Этот роман пронизан духом мифического и архетипического… его герои так же фатально несовершенны, как главные персонажи трагедий Эсхила.
The Book Beat

«Кит» – поразительная эпопея, отчасти многопоколенная семейная сага, отчасти история отношений матери и дочери, пронизанная магическим реализмом и сатирой на послевоенную Корею. С помощью целой плеяды персонажей и фантастических элементов Чхон Мёнгван исследует любовь и утрату, политику и классовые различия, мимолетную страсть и семейные узы. «Кит» – большой роман. Во всех смыслах этого слова.
Powell’s Bookstore

«Кит» наглядно демонстрирует, что такое роман. По этому произведению можно сказать, что роман – прежде всего нарратив. Важно не то, что рассказывается, а как это рассказывается. Для этого Чхон Мёнгван привлекает рассказчика из старых народных сказок – традиционную фигуру, ныне почти исчезнувшую. Всемогущий и неподвластный времени рассказчик превращает роман в котел фантазий, где народные предания, городские легенды, истории о боевых искусствах, жанровое кино, сказочные и фантастические элементы прорываются сквозь строгие рамки формы.
Син Сужчон, литературный критик

Захватывающий сюжет, полный сюрреалистических элементов, цветов, запахов и фактур повседневной корейской жизни.
The Massachusetts Review

Чхон Мёнгван – прирожденный рассказчик с кинематографичным, мрачно-ироничным и по-настоящему оригинальным взглядом на мир. Полный неожиданных поворотов и черного юмора, «Кит» – захватывающая, бурлящая смесь приключений и сатиры в формате масштабной эпопеи от одного из самых талантливых авторов в мировой литературе.
Midwest Book Review

Стиль Чхон Мёнгвана одновременно ироничный и легкий, но в то же время он полон философии и чувственности. В этой истории часто звучит оттенок томительной грусти и ностальгии, характерных для литературы Латиноамериканского бума, которые, однако, органично переплетаются с поистине корейским чувством глубокой скорби под названием хан.
Asian Review of Books

Часть первая. Пристань

Завод

О женщине по имени Чхунхи, умершей много лет назад, люди узнали от архитектора, который построил Большой театр, и представил он ее как «Королеву красного кирпича». В ту зиму, когда закончилась война, ее родила в конюшне какая-то нищенка.

Вес ее, при рождении уже достигавший семи килограммов, дошел до ста, когда ей не исполнилось и тринадцати. Немая, она одиноко росла в своем собственном, закрытом от всех мире, постигая все премудрости обжига кирпича у отчима Муна. После того большого пожара, что унес жизни более восьмисот человек, ее арестовали, обвинив в поджоге, и посадили в тюрьму. Проведя в заключении много суровых лет, испытав весь ужас тюремной жизни, она наконец вернулась на кирпичный завод. В то время ей было двадцать шесть лет.

В летний полдень, когда знойное Солнце приблизилось к Земле на самое близкое расстояние и накалило планету, угрожая расплавить даже чугун, Чхунхи в синей тюремной робе стояла в самом центре кирпичного завода. Торчащая посреди двора колонка с насосом давно высохла, и только в поддоне рдело пятно от ржавой воды, что вытекала когда-то из железного носика. Около печей сквозь землю, накрепко утоптанную ногами рабочих, пробились и разрослись, переплетаясь между собой, разные сорняки: портулак огородный, бодяк и полынь, вымахавшая выше человеческого роста. Среди трав густой порослью выделялся мелколепестник, неизменно окружавший завод со всех сторон, как солдаты осаждают крепость; стоило только хозяевам объекта оставить свои позиции, как этот сорняк незаметно пробрался внутрь и очень скоро захватил всю территорию завода.

Если говорить о заводских строениях, то они состояли всего из нескольких печей для обжига кирпича, вытянувшихся по одной длинной линии, да небольшого домика, кое-как сколоченного из досок и крытого шифером, однако за время отсутствия Чхунхи все постройки безнадежно обветшали или развалились. И в щелях рассыпавшихся печей, и на досках, служивших полом в домике, и на волнистой кровле из шифера, покрытого черным мохом, – везде буйно цвел мелколепестник. Таковы законы природы.

Чхунхи стояла босиком во дворе, по которому девочкой бегала много лет назад. Тополь, что рос рядом с колонкой и когда-то шумел листвой, сгнил и теперь торчал высоким пнем, а вместо листьев на нем гроздьями висели грибы – мясистые вешенки. Улетучился запах пота рабочих, стихли их громкие голоса, и теперь на просторном дворе стояла только Чхунхи. Всматриваясь, она с волнением пыталась разглядеть сохранившиеся в памяти старые образы завода, всю дорогу сюда вызывавшие у нее такую тоску, что щемило сердце, и силилась найти хоть какие-то следы присутствия людей, однако дождь и ветер за долгие годы смыли и разнесли все, что было, и от завода не осталось ничего.

«Жизнь прожить – это без конца вытирать скопившуюся пыль». Так говорила одна заключенная, сокамерница Чхунхи, у которой лицо было сплошь покрыто веснушками. Ее обвинили в том, что она накормила едой, отравленной цианистым калием, мужа и двух дочерей, и приговорили к смерти. В камере соседки по несчастью прозвали ее Цианистым Калием. До самого последнего часа перед казнью она без устали подметала пол и вытирала пыль. Когда другие заключенные, насмехаясь над ней, спрашивали, зачем ей надо наводить порядок, когда жить осталось всего ничего, Цианистый Калий именно так и отвечала, возя тряпкой по деревянному полу. К этой фразе она порой добавляла: «В смерти нет ничего особенного – это будто пыль копится, только и всего». Чхунхи тогда не могла понять точный смысл сказанного, однако в тот день, подходя к полуразрушенному домику, вдруг почему-то вспомнила эти загадочные слова.

Палящие солнечные лучи знойного лета обжигали макушку. Закружилась голова, и ей пришлось ненадолго остановиться. Далеко под железнодорожным мостом начиналась узкая тропинка, что вела к кирпичному заводу, однако она уже давно поросла бурьяном. Чхунхи только что пробралась через эти заросли, испачкав штанины грязью и зелеными разводами от травы. При каждом шаге из большого пальца, от которого оторвался ноготь, непрерывно сочилась кровь и стекала на рыхлую желтую почву. Повсюду под ногами валялись куски кирпича, которые много лет назад, брошенные без присмотра на заводе, были расколоты и разбросаны местными хулиганами, а в небольших канавах после недавно пролившегося дождя личинки комаров, еще не успевшие вылупиться, копошились под горячими лучами.

Чхунхи поднялась на дощатый пол открытой террасы дома, покрытого толстым слоем желтой пыли. Из щелей между разбитыми половицами выглядывали колоски лугового лисохвоста. Она дернула дверь, от которой отвалились петли, и из темной комнаты потянуло едким запахом плесени. К нему примешивался душок помета полевых грызунов и тошнотворная вонь, какая сопровождает разложение животного белка. Скоро глаза привыкли к темноте, и можно было разглядеть, что творилось внутри. Рядом с обломками шкафа и грудой тряпья валялись останки дохлой крысы. На стенах повсюду чернел грибок, с потолка свисал клок бумаги. Чхунхи оглядела комнату и через разломанную дверь прошла на кухню. Черные от копоти стены и потолок выглядели еще более удручающими. Полки обрушились, плита покосилась, на каменном полу скопилась тухлая вода. Котел, висевший над плитой, куда-то исчез. Над бывшей топкой вместе с недогоревшими поленьями валялись кастрюли. Вдруг пахнуло дымом, а затем до нее донесся вкусный запах только что сваренного риса, и она, поддавшись иллюзии, несколько секунд принюхивалась. Однако вскоре лишь холодный запах плесени коснулся ее носа – ни в одном уголке кухни она не ощутила тепла.

Чхунхи толкнула дверь, ведущую из кухни во двор, вышла наружу, и тут вдруг издалека раздался гудок проходящего мимо поезда. Она направилась к печам. Даже после ее ареста из близлежащих деревень на завод пробирались люди с тележками и увозили бесхозные кирпичи. Они нужны были для ремонта жилья или кухонных плит. А позже то, что осталось, растащили ради забавы местные озорники. И как только все пригодные для дела кирпичи исчезли, здесь никто больше не появился. По ночам между постройками сновали только лисы или барсуки – искали, чем поживиться, и весь обезлюдевший завод захватил сорняк, а желтая пыль, вместе с ветром прилетавшая с запада, потихоньку замела все следы человека.

Она вошла внутрь печи и ощутила свежесть. По сравнению с тем, что творилось во дворе завода, здесь мало что изменилось. Хотя солнечные лучи и пробивались сквозь щели разбитых стен, в темном пространстве веяло прохладой, как в пещере. Чхунхи уселась на полу и прислонилась к печи. Ее потная спина коснулась стылой стенки, и глаза закрылись сами собой. Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, даже насекомые в траве затаились от изнуряющей жары.

Будто во сне, перед глазами возникла картина заводского двора, сплошь заставленного красным кирпичом. Вот она, маленькая, шалит, бегая между рядами штабелей. Кажется, она слышит громкую брань отчима, распекающего чернорабочих, и видит, как на мамином лице, всегда ярко накрашенном, проступает улыбка. Вспоминается сцена из фильма, который она, увязавшись однажды за матерью, посмотрела в кинотеатре. В ушах стоит шум от беспорядочно сливающихся звуков: тут и выстрелы, и топот лошадиных копыт, и фривольные вопли блондинок. Раздается и непонятное «беркшир» – это слово нашептывал ей в тюрьме надзиратель, который преследовал ее и без устали измывался над ней. Так называли породу свиней, выведенную в графстве Берк в Великобритании, но откуда Чхунхи могла знать, что означает это «беркшир». Позже она зубами разодрала лицо ненавистного надзирателя, и ему до самой смерти пришлось носить алюминиевую маску, скрывавшую выдранную щеку. Из-за него Чхунхи как женщина испытала ужасные страдания, однако все это в прошлом. Страдания потускнели, тюрьма осталась далеко позади, а она добралась до развалин кирпичного завода.

Едва различимо, точно слуховая галлюцинация, ее ушей достиг стук колес проходящего поезда. Она погналась за белой бабочкой в высокой траве. Листья обжигали голые лодыжки, однако и теперь она не могла понять, во сне все это происходит или наяву. А бабочка вдруг вспорхнула, устремилась к небу и стала парить в воздухе, удаляясь все выше и выше.

Ярко вспыхивают красные языки пламени. У печи, где беснуется огонь, мужчины ворошат уголь, и с их напряженных рук со вздувшимися венами каплями стекает пот, а взмокшие блестящие лица раскалены до красноты от жара, вырывающегося из топки. Каждый раз, когда в печь летела очередная лопата угля, внутри во все стороны взвивались, как огненные цветы, снопы искр. Чхунхи сидела прямо перед ней и смотрела на это зрелище. Красные и голубые пламенные всполохи смешивались, а за ними выпекались раскаленные докрасна кирпичи. Горячий воздух обжигал лицо, становилось тяжело дышать. Однако Чхунхи не могла сдвинуться с места. Жар все усиливался, и, словно собираясь слизнуть ее, из топки высунулся красный огонек. Казалось, если остаться на месте, то ее сейчас засосет в печь, и она тут же расплавится. Пронеслась мысль, что надо встать и бежать, но, к своему удивлению, она не в силах была даже пошевелиться, будто каменная глыба навалилась на нее. Никто из мужчин, работавших у печи, не смотрел на Чхунхи. Она закричала им. Однако из пересохшего горла вырвался лишь невнятный слабый стон. Языки пламени колыхались уже перед самым носом. И вот уже огромный столб огня собрался наброситься прямо на нее, целясь в лицо. Чхунхи собрала все свои силы и вскочила.

Когда она очнулась, голубая тюремная роба была насквозь пропитана потом, а от ее тела исходил жар, как от кипящего варева для коров. Пока она спала, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели разрушенной печи, как-то незаметно подобрались к ней и залили все лицо. Горло пересохло, а дочерна загоревшее лицо раскалилось так, словно кто-то поднес к нему огонь. Попытка подняться не увенчалась успехом, во всем теле не нашлось ни капли силы. С трудом, цепляясь за землю, она переместилась в угол, куда не доходили лучи. Она сидела босая, в одной только робе. Одежда, в которой она поступила в тюрьму, за долгие годы заключения пропала, и ей пришлось выйти на свободу в арестантской форме. Она еще немного посидела, привалившись к печи, а потом закрыла глаза и перевела дыхание.

Девять дней назад она прошла через тюремные ворота, оказалась на воле и, не зная, куда идти, интуитивно двинулась на юг. Покинув черту города и наткнувшись на железнодорожные пути, она поняла, что с самого начала направила свои шаги в сторону кирпичного завода. И все время шла вдоль проложенных рельсов. Когда наступала ночь, она смыкала глаза, прислонившись к могильным холмикам рядом с железной дорогой, а когда хотелось есть, находила в оврагах родниковую воду и пила до тех пор, пока живот не наполнялся до отказа. Иногда ей удавалось съесть отложенные икринки саламандры, выловив их в холодной воде, или, если неподалеку встречались тутовые деревья, полакомиться шелковицей. Вскоре на ногах лопнули вздувшиеся волдыри и показалось красное мясо. Она сбросила башмаки и пошла босиком. Непросто было в самый разгар лета под палящим солнцем топать по шпалам, однако она не сворачивала с единственного возможного пути во избежание встреч с людьми. Если приближался вокзал какого-нибудь шумного города, приходилось отклоняться от железной дороги и делать большой круг.

На третий день с большого пальца ноги, отбитой о шпалы, слез ноготь. Багровая кровь текла безостановочно. Она приставила ступню к нагретым рельсам. Боль, пронзившую все тело от кончика пальца, она восприняла скорее с радостью, чем со страданием. Если среди дня ее заставал ливень, она могла остудить разгоряченную от зноя кожу, однако из-за мокрой одежды, липнувшей к ногам, шагать становилось еще труднее.

Ее огромное тело медленно, но упорно, без отдыха двигалось на юг. На девятый день с начала пути, утром, за железной дорогой она наконец увидела похожие на спичечные коробки печи для обжига кирпичей, вытянувшиеся в длинную горизонтальную линию. В тот миг, когда глаза нашли вдалеке кирпичный завод, что-то екнуло в пустом желудке и, поднявшись вверх, перехватило горло. Она тяжело опустилась на землю рядом с рельсами и сверху вниз отрешенно посмотрела на завод. Все эти дни она шла к заветному месту, ведомая лишь инстинктом, однако у нее ни разу не возникла мысль о том, что она будет делать, когда доберется до цели.

На противоположной от железной дороги стороне, вдали за перевалом, под лесом, виднелся поселок Пхёндэ. Как некогда древние поселения, одно время он процветал, но пришел в упадок и сейчас, окутанный утренним туманом, едва просматривался. Даже издалека сразу бросался в глаза кинотеатр, возвышавшийся над остальными зданиями. Смотрелся он как огромный кит, только что вынырнувший из глубины моря глотнуть кислорода. Кинотеатр такой формы спроектировала сама Кымбок, мать Чхунхи. В памяти всплыла картина: рядом с афишами и входом в театр шумная толпа киноманов стремится попасть на сеанс, тут же торговцы вразнос продают всякую снедь. Однако поселок после пожара в кинотеатре давно утратил процветающий вид. Огонь охватил все здание, и огромное пламя со страшной силой стало подниматься к небу. Все пожарные машины прибыли на тушение здания, однако стихия стремительно набрала силу, и обуздать ее было уже невозможно. Столпившись на безопасном расстоянии от горевшего кинотеатра, люди наблюдали, как отстроенное усилием всего одной женщины великолепие погибает в огне. Пламя перекинулось на соседний рынок, и скоро страшный пожар превратил Пхёндэ в руины. Пока Чхунхи сидела в тюрьме, люди уехали из этого проклятого места, где умерла надежда. Железнодорожную станцию закрыли, и поселок, покинутый жителями, постепенно исчез с поверхности земли, затянутый круговоротом жизни.

Чхунхи оставила печи и направилась к колонке. Прежде всего ей нужно было утолить жажду. Колонка покрылась ржавчиной, вся высохла, и вряд ли из нее могла политься вода. Кроме того, резиновые прокладки все потрескались, и, кто знает, выполняют ли они еще свою функцию. Она пошла на кухню, вынесла черную от копоти кастрюлю и отправилась искать воду в окрестностях завода. Скоро перед тропинкой, которая вела к железнодорожным путям, обнаружилась маленькая канава. Внизу, где густо разрослась трава, скопилась теплая вода. Она осторожно черпала воду ладонями и сливала в кастрюлю. Территория, на которой стоял завод, изначально была топью. Чтобы осушить ее, матери Чхунхи пришлось засыпать огромное количество гравия и земли. Это было действительно рискованное дело, однако в свое время кирпичный завод отплатил людям за все старания, принеся прибыли в несколько десятков раз больше затрат.

Наполнив кастрюлю до краев, Чхунхи принесла ее к колонке, залила воду внутрь и быстро начала качать рычагом. Однако вода тут же пролилась вниз, и до нее донеслось лишь шипение воздуха. Требовалась емкость большего размера. Обходя окрестности завода в поисках подходящей тары, она неожиданно увидела в зарослях травы железный котел. Это был тот самый котел, что пропал из кухни. Он покрылся ржавчиной, с одной стороны отвалилась ручка, однако он оказался целым, без дыр, и выглядел вполне пригодным, следовало только почистить его.

Когда-то давно мать Чхунхи для мужчин, работавших на заводе, варила в этом котле лапшу в бульоне, а летом – похлебку из собачатины с разными травами и кореньями. Для этого откармливали короткошерстную собаку, держа ее на привязи у тополя. В тот день¹, когда готовилась похлебка, весь завод с самого утра будоражило. В углу двора из кирпичей составляли печку, разжигали огонь, вешали котел, в котором сначала кипятили воду, и тогда чернорабочие весь день жадными глазами поглядывали в сторону импровизированной кухни. Наконец запах похлебки распространялся по всему заводу, и, как только заходило солнце, работяги, смущенно улыбаясь, собирались вокруг котла. Мать Чхунхи, бросая непристойные шуточки, разливала мужчинам в миски густой суп, и они шумно, с аппетитом поедали горячую похлебку, не обращая внимания на стекающий со лба пот. Это было время зажиточной жизни, когда еды хватало всем.

Чхунхи отнесла котел к канаве. Она вычерпала оставшуюся на дне воду, десятки раз понемногу набирая ее в кастрюлю, и только после этого ей удалось наполнить посудину до краев. Чхунхи заметила в траве подозрительное шевеление. Чтобы удостовериться, не показалось ли ей, она раздвинула разросшуюся зелень и увидела крупного ужа, который полз к канаве. Она ловко поймала змею за хвост и со всего маху ударила об землю. Легкая судорога прошлась по змее, и она вытянулась на траве. Оставив ее на месте, Чхунхи обхватила котел обеими руками и с усилием подняла. Ноги подогнулись, и она зашаталась. Расстояние от канавы до колонки было небольшим, но от долгого голодания сил у нее почти не осталось. Эта ноша оказалась бы тяжелой даже для двух крепких парней, ведь только сам котел весил около шестидесяти килограммов, а тут еще он доверху был заполнен водой.

Чхунхи несколько раз пришлось опускать котел на землю и отдыхать, иначе она не донесла бы его до цели. Налив в отверстие колонки воды до края, опять схватила рычаг и начала качать. Однако вода исчезла в глубине, а сквозь трещины старых прокладок раздавалось лишь шипение воздуха. И только когда колонка выпила почти всю воду из котла и уставшая Чхунхи уже хотела бросить свою затею, вдруг появилось какое-то новое ощущение. Руки, качавшие насос, напряглись, и вскоре вслед за первыми ржавыми струйками из скважины рванул поток холодной воды. Она припала губами к носику колонки и долго утоляла жажду. Жидкость через пищевод пробежала в желудок, и живительная влага, как электрический ток, проникла во все части тела. Она немного посидела, успокаивая дыхание, а затем встала и начала снимать с себя единственную одежду – тюремную робу.

Под жарким летним солнцем Чхунхи обнажила свое большое, как у буйвола, тело. Это тело, за которое надзиратели в тюрьме прозвали ее Беркширом, несмотря на длительный голод, по-прежнему весило сто двадцать килограммов. Однако жирные складки на раздавшихся бедрах и животе, как это обычно бывает у толстых женщин, отсутствовали. Накачанные долгим физическим трудом руки, широкие, как у мужчин-спортсменов, плечи и загоревшая дочерна кожа придавали ей еще больше мужественности. При росте не ниже ста восьмидесяти сантиметров мощное тело подпирали ноги – толстые и крепкие, как стволы дуба. Поистине, вид был внушительный. Возраст Чхунхи перевалил уже за вторую половину третьего десятка, однако ее груди, не испытавшие не только материнства, но даже беременности, по-прежнему оставались гладкими, а в центре широких, с ладонь, округлостей торчали твердые соски.

Она набрала в котел воды и, зачерпнув полную кастрюлю, окатила разгоряченное тело. Холодная вода, добытая из-под земли, коснулась кожи, и плоть, изнывавшая от жары, от испуга встрепенулась, проснулась, и неожиданно стон вырвался из ее груди.

Чхунхи принялась мыться. Она терла и терла тело, главное действующее лицо своей трагической судьбы, никем и никогда не любимое. Эта оболочка, словно ниспосланная небесами в наказание, держала девушку в плену и всю жизнь вела за собой, пока не прошла длинный-длинный путь и не привела ее сюда – на кирпичный завод. Солнце сожгло кожу, местами проглядывали синяки и раны, однако она еще сохраняла свою упругость. Чхунхи, словно в интимном ритуале, нежно и заботливо, настойчиво и основательно вымыла каждую часть своего тела. Скатывая с себя грязь, она вспоминала лицо отчима Муна. Давным-давно, когда вес Чхунхи уже приближался к ста килограммам, он мыл ее перед колонкой и приговаривал:

– Чхунхи, вот этими толстыми ногами ты можешь месить глину крепче, чем кто-либо другой, а вот этими большими руками – переносить больше кирпичей, чем кто-либо другой, и это все, так и знай, – твое счастье.

Мун, научивший ее обжигать кирпичи, незаметно для всех стал потихоньку слепнуть и окончил свою жизнь в совершенном одиночестве и глубокой печали. Грудь Чхунхи вдруг как будто сдавило, и растирающие тело руки на секунду замерли. Но она не плакала.

Завершив «баню», на которую ушло много времени, она взялась за одежду, сброшенную рядом, тщательно постирала ее и разложила на траве.

Из далекого ущелья повеяло холодом. Закрыв глаза, она оценила силу ветра, что пронесся, облизав ее большое обнаженное тело. Давно она не испытывала такого ощущения свежести. Благодаря чистой воде ее обостренные с рождения органы чувств пробудились, и она смогла различить, что вобрал в себя пролетевший над полем ветерок: холодную и влажную атмосферу ущелья, запах енотовидной собаки, спящей в укромном месте в расщелине скалы, и все ароматы диких трав. На нее снизошел покой от осознания того, что она наконец пришла именно туда, куда следовало, и давно сковывавшее ее напряжение потихоньку стало спадать.

Через некоторое время на Чхунхи, сидящую у колонки и успокаивающую дыхание, напало забытое чувство голода. Она направилась к канаве, где черпала воду, и вернулась с недавно пойманным ужом. Эта довольно крупная змея, толстая, длиной более трех футов, была еще жива и обвивала ее руку. Чхунхи зубами перекусила шею гада и стянула с него кожу; обнажилось плотное белое мясо. В желудке змеи не успели перевариться лягушка и какое-то насекомое с крыльями. Прополоскав добычу в воде и отмыв ее от крови, Чхунхи намотала на одну руку хвост змеи и, начав с самой головы, принялась поедать ее сырой. Она отдирала зубами кусок, тщательно жевала, и рот наполнялся приятным вкусом мяса хорошей жирности. Заглатывая мясной сок, она выплевывала пережеванные кости. Вот так за один прием Чхунхи спокойно съела всю змею. И лягушку, вынутую из нее, прополоскала в воде и тоже отправила в рот.

Стоило в желудок, долгое время пустовавший, попасть белковой пище, как скоро он стал отторгать съеденное, и к горлу подступила рвота. Не считая куска тофу², полученного у тюремных ворот от какой-то старухи, это был первый прием пищи за девять дней, поэтому неудивительно, что организм так тяжело отреагировал. Она зажала нос и насильно заставила себя глотать извергаемую нутром пищу. С трудом успокоив желудок, прополоскала рот холодной водой, встала и натянула на себя еще не высохшую робу. Разодранные и обтрепанные части штанин она оторвала совсем. Чхунхи какое-то время бессмысленным взглядом осматривала завод, затем потихоньку двинулась к домику. Бродивший у печей хорек испугался при виде нее и убежал в заросли травы, а резвившаяся над мелколепестником стрекоза затрепетала крылышками, уступая ей дорогу.

На завод вернулся хозяин.

Феномен

Начало этому длинному рассказу положила старуха, державшая столовую в Пхёндэ. Она умерла еще до рождения Чхунхи, и, поскольку разделяло их большое расстояние, о существовании друг друга они не подозревали. Трудно сказать, можно ли всю эту историю представить как драму о мести. И на вопрос, удалось ли старухе действительно насладиться своей местью, никому не дано ответить. Те, кто помнил о ее проклятии, уже покинули этот мир, ведь действия этой драмы разворачивались давно, в так называемую седую старину, когда в Пхёндэ появился первый поезд.

Столовая находилась в глухом месте недалеко от железнодорожной станции, и туда наведывались бродяги, прибывшие из других провинций, да работяги всех мастей, чтобы подкрепиться, выпить бражки и купить табака. Это хозяйство кое-как тянула старуха с таким уродливым лицом, какое редко можно увидеть под небом. Хотя внешность ее совсем никого не привлекала, посетителей у нее было немало, если сравнивать с другими забегаловками, а причина, возможно, крылась в том, что у этой хозяйки кухня содержалась в чистоте и стол она накрывала опрятно – так сказывались привычки кухарки, всю жизнь проработавшей в чужих домах. Однажды зимним утром старуха собралась на рынок за продуктами, да прямо за дверью поскользнулась на льду и со всего маху шлепнулась о землю. Этот маленький каток она сама и залила, выплеснув накануне вечером за дверь воду после мытья посуды, однако старуха забыла об этом и в сердцах выпалила: «Чтоб ей околеть, этой гадине, что вылила воду под чужую дверь!» – и кое-как поднялась.

Вот так начинается рассказ. Легко, как ветер, пролетевший над долиной Пхёндэ много лет назад.

В тот вечер у старухи невыносимо разболелись поясница и бедро, но она подумала, что все пройдет, если полежать в тепле, и, подбросив в топку несколько поленьев – до этого ей было жалко тратить дрова на себя, – заползла под грязное одеяло. Однако и на следующее утро ей не стало лучше. Даже наоборот, поясница болела и ныла еще сильнее, да так, что малейшее движение причиняло страдание. Когда несколько лет назад ее всю ночь топтали бандиты из соседней деревни, явившиеся за деньгами, она смогла уже на вторые сутки встать на ноги и заняться делами. Сейчас же ею овладело нехорошее предчувствие.

Не в состоянии даже приготовить себе поесть, она целый день пролежала, постанывая от боли, и поднялась с трудом лишь к закату солнца. Старуха никогда не лечилась, даже если сильно простужалась, но в этот раз как-то доползла до вокзала, в аптечной лавке купила лекарство, выпила его и снова легла. На этом все и закончилось: больше она уже не встала.

Дело было в том, что ее тазобедренный сустав, давно ставший пористым и хрупким, как стекло, при падении раздробился на десятки частей, однако об этом не мог знать ни деревенский аптекарь, за всю жизнь не продавший ничего серьезнее таблеток от дизентерии, ни сама невежественная старуха.

Только через семь дней ее нашли чернорабочие, которые снимали у железнодорожной станции комнаты и подрядились рубить лес. Они пришли в столовую с мыслью отогреться после тяжелой работы. А до этого посетители лишь заглядывали в столовую, где не горел свет, и почти сразу уходили ни с чем, недовольно бурча. Однако последним, наверное, очень хотелось горячей похлебки, и они от нетерпения даже открыли дверь комнаты. Увидев лежащую неподвижно старуху, мужики сначала подумали, что она умерла. Однако несчастная стойко цеплялась за жизнь: лежа в темной комнате, она грызла оставшийся вареный рис, уже превратившийся в ледяной ком. Правда, из-за этого сломались два зуба из тех немногих, что у нее еще сохранились.

Теперь к ней изредка приходила вдова, жившая по соседству, приносила холодный рис и выносила судно, но скоро у старухи, лежавшей без движения, на спине и ягодицах появились пролежни, и комната наполнилась едким запахом нечистот и гниющего тела. Злая по натуре вдова, не испытывавшая к людям добрых чувств даже размером с булавочную головку, появлялась один-два раза в неделю и постоянно выражала свое неудовольствие:

– Фу-у, как это вы, бабуля, так много дерьма выдали!

– Едите-то всего ничего, и откуда столько дерьма из вас выходит?

Но со временем она стала все реже заглядывать в комнату, а затем и вовсе перестала приходить, и скоро судно переполнилось испражнениями, а старухе несколько дней пришлось голодать. Ее скрюченное, высохшее тело продолжало гнить. Таковы были законы этого мира.

В это время в самый разгар зимы, совсем не в сезон, вдруг налетели пчелы и черной тучей закрыли небо над Пхёндэ. Люди в ужасе заговорили, что быть большой беде. Вслед за этим у входа в деревню появилась женщина с посохом в руке. Она оказалась кривой, без одного глаза, отчего выглядела такой безобразной, что в дрожь бросало. Лицо женщины было чистым, как белый нефрит, без единой морщинки, однако голову покрывала седина. В детстве она ела слишком много меда, вот волосы и поседели. Из-за необычной внешности никто не мог определить, сколько ей лет.

Ведя за собой рой пчел, она медленно направилась к дому, где лежала старуха. Жителям поселка женщина сказала, что приходится ей дочерью. Люди со страхом смотрели на чудную одноглазую женщину, однако укусы круживших над ней пчел были еще страшнее, и они шли, вобрав головы в плечи, и осторожно говорили, что, мол, надо скорей позвать врача или что от пролежней хорошо помогают цветки сухого сафлора. Однако кривая изрекла: «Я сама знаю, как лечить свою мать», – и выпроводила всех из дома. После этого она единственным глазом пристально посмотрела в лицо старухи, над которой уже явно нависала тень смерти. Через несколько дней женщина объявила людям, что именно эта старуха сделала ее калекой, и ее слова в какой-то мере были правдой. К тому времени прошло около двадцати лет, как мать и дочь расстались.

История возвращает нас в прошлое. Давным-давно из-за уродливого лица старуха, а тогда молодая женщина, в первый же день после свадьбы, не побывав ни разу в объятиях супруга, была выгнана из его дома, и этот случай неожиданно для всех опроверг поговорку: «Муж может выгнать из дома красивую жену, а некрасивую не может». После этого ей так и не удалось найти себе пару, и она до тридцати с лишним лет скиталась по чужим домам, помогая по хозяйству, и в конце концов попала в благородную семью кухаркой. На ее грубом лице, даже если очень захотеть, нельзя было найти ничего привлекательного: нос картошкой, спрятанные глубоко крысиные глазки-щелки, черные гнилые зубы, обнажавшиеся при каждой улыбке. Конечно же, на такую безобразную, да еще с короткими ногами при малом росте, никто в доме, даже старые мужланы, не обращали внимания, и, когда жаркими летними ночами она спала, раскрыв самые потаенные части тела, не находилось ни одного мужчины, который раздвинул бы створку двери и переступил порог ее комнаты. Перед уродством этой женщины меркли слова о том, что даже у лаптя есть пара.

В доме благородного семейства, куда ее взяли, имелся единственный сын, и надо же было такому случиться, слабоумный. Как это бывает с любым дурачком, ходили разные слухи о причинах его слабоумия. Одни говорили, что в младенчестве его уронили с высоты деревянного пола открытой террасы и он ударился головой о каменную ступеньку; другие утверждали, что в детстве его перекормили пантами, снадобьем из молодых рогов оленя; третьи отрицали все эти россказни и уверяли, что он таким и родился. Как бы то ни было, никто не сомневался: он на самом деле недоумок, потому что в десять лет не различал свое и чужое, не знал, где находится, куда идти, в любом месте мог улечься спать, где угодно справлял нужду. И вот для того, чтобы кормить его, одевать, мыть и водить в отхожее место, требовался помощник, и на эту роль как раз подошла бедная старая дева. В те времена крайне строго соблюдалась дистанция в отношениях между полами, а также между людьми разных сословий, но здесь никому не показалось странным и неприличным, что за несомненным дурачком ухаживала жуткая вековуха, на которую ни один мужчина не позарился.

И вот когда у этого слабоумного начался переходный период, возникла проблема. А заключалась она не в чем-нибудь, а в его огромном члене. То ли оттого, что организм этого существа, чей ум застрял на уровне развития двухлетнего ребенка, воспринял как обиду отсутствие разума и словно в отместку вознаградил себя половым органом, который рос так же быстро, как плод люффы в летний период, то ли еще по какой-то причине, но в четырнадцать лет длина члена мальчика достигала одного ча. Если рядом с вами есть линейка, можете представить, что это за размер. Для справки: один корейский ча равен 30,3 сантиметра.

Конечно, такой большой член недостатком не назовешь, даже наоборот, он может обрадовать какую-нибудь женщину – не уверен, что всех, – причем настолько, что у нее рот растянется до ушей, ведь это явно сулит блаженство, иначе не скажешь. Но как назло, такое достоинство досталось не кому-нибудь из огромного числа нормальных мужчин, а именно слабоумному, который ничего не понимал в гармонии инь и ян, не говоря уже об эротических усладах между мужчиной и женщиной. И как ни стараешься думать об этом по-хорошему, только одна мысль и приходит: не злая ли это шутка со стороны Творца? А иначе как это можно объяснить?

Между прочим, и наивной старой деве, ни разу не побывавшей в мужских объятиях, пришлось совсем нелегко, когда она впервые увидела такое. Нам, в реальной жизни ни разу не встречавшим мужские органы таких чудовищных размеров, трудно понять, какое потрясение она испытала. Можно лишь догадываться, что от такого зрелища она просто разинула рот.

Да, так и произошло. Когда слабоумный, посидев в чане с теплой водой, чтобы легче было скатывать грязь, встал, старая дева широко открыла рот и не смогла его закрыть. Она и до этого каким-то образом догадалась, что его член не совсем обычен, но, поскольку зимой ни разу не мыла мальчика в бане, не могла заметить, как он вырос за это время. Более того, в тот день дурачок, очевидно, возбудился по какой-то причине, судя по тому, что его вздувшийся член выглядел особенно внушительно и подрагивал перед самым ее носом, демонстрируя всю свою величину в один ча, ни больше ни меньше. Каково же было бедной старой деве, когда она увидела такое? Внезапно у нее, сидевшей на корточках, потемнело в глазах, и она, так и не успев закрыть рот, почувствовала, как из нее сама собой полилась моча. Это был безусловный рефлекс.

Вообще, все живое на земле существует для того, чтобы плодиться и размножаться. Пусть эта старая дева и была на редкость безобразной, тем не менее она являлась особью женского пола, родившейся с двумя Х-хромосомами. И как ей было не сомлеть, увидев перед собой такую диковину, принадлежавшую особи мужского пола? Так что вполне объяснимо, почему она вся затряслась, почему низ ее живота загорелся от всяких фантазий, разбушевавшихся в голове, и она невольно ахнула. В каком-то смысле даже жаль ее, бедняжку. Однако затем, на взгляд людей со здравым смыслом, она повела себя бесстыдно, странно и дико: схватила двумя руками член слабоумного, трепетавший перед ее носом, и жадно вложила его в свой рот. Конечно, сделала она это невольно, неожиданно для самой себя. В этот момент дурачок, радуясь чему-то, весело брызгался водой и смеялся, а когда увидел, что вытворяют с его членом, захихикал и сказал:

– Это не едят, дура!

Впоследствии Кымбок, мать Чхунхи, услышав историю про слабоумного, выразила свою точку зрения. Поскольку ее мнение о размере полового члена разделяют многие, я решил здесь сослаться на него:

– Ну, не знаю, в этом деле важен не размер. Однако если выбирать между большим и маленьким, то… – Выждав немного, она с многозначительной улыбкой добавила: – Пожалуй, пусть лучше будет большой.

Далее рассказ о том, что происходило между старухой и слабоумным, немногим отличается от всех историй о половых связях. Несмотря на маловероятность таких россказней, их все равно постоянно придумывают в огромном количестве, и они распространяются, передаваясь из уст в уста, обрастая разными преувеличениями, и в конце концов заполняют собой весь мир. Имела место всего лишь одна пикантность: бедная старая дева затыкала себе рот тряпкой, лежавшей у изголовья, чтобы за дверью комнаты никто не услышал ее стоны, вырывавшиеся сами собой, когда этот необыкновенных размеров член входил в ее тело.

Первой, кто заподозрил неладное, была юная стряпуха, делившая с ней комнату. Она заметила, что старая дева, которая раньше начинала зевать уже ранним вечером и проваливалась в сон, как только заходило солнце, а если засыпала, то дрыхла до утренних петухов как убитая и не заметила бы, даже если бы кто-то вынес ее из комнаты, вдруг допоздна стала шастать к слабоумному под разными предлогами: то помыть ночной горшок, то поменять воду, то еще что. Однажды эта стряпуха, прессуя в брикеты вареные соевые бобы, тайком от главной кухарки наелась этих бобов и от расстройства желудка всю ночь до утра бегала на задний двор, а когда проходила мимо двери комнаты слабоумного, вдруг услышала что-то похожее на мяуканье кошки. Вскоре она поняла, почему старая дева в последнее время так усердно ухаживала за дурачком.

Через несколько дней она встретилась со своей землячкой, работавшей кухаркой в доме неподалеку, и осторожно, на ушко, поделилась своими догадками. Так она загрузила эти перешептывания на конвейер по изготовлению слухов, и процесс пошел уже автоматически. Слухи, как снежный ком, обрастали подробностями и, превратившись в весьма возбуждающий рассказ, втихомолку обошли всю деревню, докатились до соседней и, наконец, дошли до ушей хозяйки дома. Так сработал закон сплетен. К тому времени прошло четыре месяца, как старая дева в чане для мытья первый раз прилипла животом к животу слабоумного.

В тот вечер старая дева, как обычно, тайком пробралась в комнату слабоумного. Уже привыкнув к его огромному члену, она активно двигала задом и предавалась наслаждению, и потому не заметила, как на дверях с деревянными решетками, обклеенных промасленной бумагой, появились тени людей. В следующий момент двери с треском распахнулись, и в комнату ворвались молодые слуги, схватили ее за волосы, выволокли из комнаты и швырнули на середину двора. Только тогда она поняла, что все кончено. Скоро двор был освещен факелами, и появилась позеленевшая от злобы хозяйка этого благородного дома. Бедная женщина, не успевшая хоть чем-то прикрыть наготу, сидела на корточках посреди двора и ждала своей участи. Вся челядь, испуганная внезапным шумом, выбежала из комнат и встала вокруг нее. У хозяйки от злости перекосило лицо, она с ненавистью, вся дрожа, смотрела на уродливую, помятую, как мочалка, старую деву, которая съежилась под множеством устремленных на нее пристальных взглядов. Пусть ее сын слабоумный, но в этом мире, где крайне строго соблюдался общественный порядок, случившийся скандал лег на дом таким позором, что даже не поддавался описанию. Выхватив из рук прислуги скалку для катания белья, она высоко замахнулась, желая одним ударом разнести голову этой мерзавке. Несмотря на уже немолодые годы, разгневанная до предела женщина легко могла это сделать.

Однако в этот момент произошло неожиданное. Из комнаты вышел плачущий дурачок. Не понимая, почему выволокли старую деву, он выбежал во двор, зовя ее. Конечно, и он тоже был совершенно голым. И тут все: и хозяйка, его мать, и вся домашняя прислуга – все увидели огромную дубинку из плоти, что болталась между ног слабоумного. Как и старая дева, впервые ставшая свидетелем такого явления, все как один разинули рты. В этот момент хозяйка забыла о своем гневе, кухарки – о стеснении, а мужчины – о том, что они должны делать. Вот так всех поразил размер члена.

Через некоторое время хозяйка, первой придя в себя, заорала:

– Это… Это что за безобразие!

Услышав крик, несколько старых слуг наконец-то увели мальчика в комнату, а кухарки, к которым вернулась стыдливость, глупо завизжали, закрывая лицо руками, и дружно убежали на кухню. После этого раздался строжайший приказ хозяйки:

– Отлупите эту дрянь как следует и вышвырните из дома!

Как только она покинула двор и направилась в свои покои, раздраженно прищелкивая языком от ярости и досады, жестокие удары слуг обрушились на голое тело старой девы. Под крики несчастной разрывалась кожа и разлетались брызги крови. Жизнь этих людей, избивавших женщину, с самого рождения состояла лишь в том, чтобы работать и наполнять съестным свой живот; ни человеколюбия, ни сочувствия у них и быть не могло. Когда бедная старая дева кричала и пыталась отвернуться от палок, ее тело извивалось и принимало откровенные позы, и мужские особи, несмотря на безобразное лицо жертвы, невольно возбуждались; в глазах у них появлялся странный блеск, руки, державшие палки, крепли, и удары становились сильнее. Более того, лишенные способности к умозаключениям, они не знали, что имела в виду хозяйка под словами «как следует», поэтому без приказа никто даже не подумал прекратить избиение. Таков закон инерции.

Кухарки, выглядывавшие из двери кухни, с каждым ударом все съеживались и цокали языками, как будто били их самих, и, в конце концов не выдержав, дружно кинулись к мужикам, чтобы остановить их. Если бы не женщины, то избиение продолжалось бы всю ночь. Мужики, раскрасневшиеся от возбуждения, с трудом прекратили экзекуцию и, не зная, что делать дальше, в смущении озирались по сторонам и покашливали. И только когда кто-то принес одежду и кое-как одел это месиво из плоти и крови, они подняли тело и вынесли за ворота. Желая забыть страшное зрелище этого вечера, они поплелись к своим комнатам, то и дело мотая головами. А старая дева сидела, прислонившись к воротам и бессильно уронив голову на грудь, как намокшая от дождя копна сена. Казалось, дух уже покинул ее тело. Она даже не дышала, а из носа и рта безостановочно текла кровь, увлажняя под ней землю.

Утром, открыв ворота, домоправитель не обнаружил под ними бедной старой девы. Подумав, что, к счастью, она не умерла и каким-то образом смогла убраться куда-то залечивать израненное тело, все вернулись к делам. Эти подневольные люди не могли поступить иначе. Таков закон подчинения.

Наш рассказ на этом и закончился бы. Однако несколько дней спустя глубокой ночью кто-то тихо пробрался в комнату слабоумного. Это была старая дева, которую несколько дней назад беспощадно избили, превратив ее тело в кровавое месиво. Она осторожно потрясла крепко спавшего дурачка. Когда тот открыл глаза, старая дева шепнула ему на ухо:

– Малыш, не хочешь пойти со мной помыться?

– Я не хочу мыться.

Он хотел закрыть сонные глаза, но она засунула руку ему в штаны и нежно потеребила его член:

– А если вот так, все равно не хочешь?

Слабоумный невольно открыл рот, хихикнул и ответил:

– Ну, тогда я хочу мыться.

Она тихо вывела его за ворота. Он жалобно спрашивал, почему они будут мыться не на кухне, но она уговорами смогла увести его подальше от дома. Через некоторое время они пришли на берег речки, протекавшей недалеко от деревни. Испугавшись шума текущей воды и необычного взгляда старой девы, слабоумный попятился.

– Холодно. Хочу домой.

Однако старая дева быстро раздела его догола, уложила в кустах и уселась на него.

– Лежи тихо, малыш. Будь хорошим мальчиком.

Старая дева взяла его член, вставила в себя и начала трясти задом. И дурачок, как и прежде, открыл рот и, довольный, задвигал задницей в такт. Вокруг стояла кромешная тьма, не светился ни один огонек, только раздавались громкий плеск воды и шлепки тела о тело. Из женщины вырывались стоны. На этот раз не было нужды затыкать рот тряпкой. Достигнув оргазма, она завопила от восторга. Чуть позже она повернулась к слабоумному, который лежал и пыхтел, взяла его за руку и заставила подняться:

– Ладно, теперь давай мыться.

– Холодно. Я не хочу мыться.

– Так нельзя! Все равно надо помыться.

Она грозно сверкнула глазами. Мальчик нехотя вошел в воду. Несколько дней назад прошел дождь, и речка стала полноводной. Когда быстрый холодный поток поднялся до его талии, он испугался и мертвой хваткой вцепился в руку старой девы. Она вела его все дальше и дальше. За ее спиной закрутилась черная воронка.

Когда стало ясно, что исчезнувший ночью хозяйский сынок к утру не вернулся, весь дом перевернули вверх дном. Члены семьи разошлись в разные стороны в поисках дурачка. И только спустя два дня в деревне, что ниже по течению речки, служанка, стиравшая белье, увидела всплывшее тело слабоумного. Конечно, эта девушка тоже разинула рот.

Одноглазая

Прошло несколько лет. И вот в одном горном селении, на много десятков ли³ удаленном от города, появилась женщина-поденщица, которая ходила с малолетней дочкой от дома к дому, выполняя на кухне разные мелкие поручения хозяек, за что получала объедки со стола. Это и была несчастная кухарка, имевшая связь со слабоумным, на которую из-за безобразной внешности да маленького роста не позарился ни один мужчина. И жизнь дочки, конечно, зародилась из семени дурачка. Зимой того года, когда его раздувшийся труп всплыл в деревне, расположенной ниже по течению речки, кухарка у топки, на кухне чужого дома, без чьей-либо помощи произвела на свет девочку. К счастью, ребенок слабоумного родился нормальным. На первый взгляд сходства никакого не было. Однако ее огромные глаза с двойным веком, которые казались то невинными, то пустыми и тупыми, то ко всему безразличными – только эти глаза были точь-в-точь такими же, как у дурачка. Так проявился закон наследственности.

Кухарка страдала каждый раз, когда встречалась взглядом с глазами дочери, напоминавшими о бедном мальчике. Поэтому и била ее. Не проходило дня, чтобы на теле девочки, худой, как палочки для еды, не появлялись синяки. Когда на нее сыпались удары, она забивалась в угол, жалобно плакала и снизу вверх смотрела на мать. В такие минуты ее безрадостные глаза еще больше напоминали о слабоумном. Кухарке казалось, что она слышит его крик, раздавшийся в тот миг, когда он, протягивая к ней трясущиеся руки и глядя полными ужаса глазами, исчез под темной водой.

Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Почему старая дева завела бедного дурачка в глубь речки под черную воду? Может, хотела отомстить хозяйке дома, приказавшей жестоко избить ее, или навсегда запомнить самые счастливые мгновения за всю свою жизнь, пусть они и продлились недолго? Ответа и на этот вопрос мы не услышим. Все кануло в воду. Однако рассказ продолжается.

Зимой того года, когда дочери исполнилось шесть лет, кухарка в доме одного богача, владельца женьшеневых плантаций, выпаривала сладкую патоку. В это время она, стесняясь хозяев, не позволяла дочери даже входить на кухню, и та целый день тряслась от холода у коровника перед кучей, где прело удобрение из листьев, соломы и навоза. Единственным теплом, которое бедное дитя могло получить на этом свете, оказался пар, поднимающийся из гниющей кучи, пусть тепло это тут же рассеивалось колючим ветром, леденящим кожу. Она закопалась в листья по самую шею, лишь голова торчала наружу, и никто бы не различил, то ли ее маленькое тельце превратилось в кучу с перегноем, то ли куча стала ребенком.

Неизвестно, сколько прошло времени, но незаметно провалившаяся в сон девочка очнулась от сладковатого запаха, щекотавшего ноздри, и, сама не понимая, что делает, вылезла из кучи. Ведомая манящим запахом, она доплелась до кухни, где работала мать. Кухарка ахнула, когда дочь, измазанная жидким навозом, предстала перед ней. Она закричала, что хозяева выгонят их, если увидят такое, и замахнулась кочергой. Огромные глаза несмышленого ребенка наполнились слезами. Посмотрев в эти глаза, кухарка снова вспомнила дурачка. В тот миг она поймала себя на мысли, что жалеет свою дочь. Она усадила ее перед топкой и, зачерпнув полную чашку горячего сладкого навара, подала ей. Девочка жадно прильнула к чашке и, не ощущая боли от обожженного неба, выпила все до последней капли и тщательно вылизала дно. От тепла ее окоченевшее тело стало понемногу оттаивать, распространяя запах навоза. Кухарка разожгла другой очаг и поставила на него котел с водой. Пока вода нагревалась, девочка задремала, сжавшись в комок. При взгляде сверху на спящую дочь у кухарки вдруг защипало в носу; жалость проснулась в ней, и она подумала, что зря так плохо относилась к своему ребенку.

Вскоре вода закипела, и женщина, наполнив большую кадку для мытья, разбудила дочь и сняла с нее пропитанную навозом одежду. На худющем, как кочерга, тельце не было живого места от синяков и следов от розог. Кухарка осознала, насколько бессердечной она была все это время, и снова в груди кольнуло от чувства вины. Женщина велела девочке залезть в кадку, однако, неизвестно почему, та отказалась наотрез. Невиданное дело: дочь впервые воспротивилась! В кои-то веки кухарка намеревалась сыграть роль матери, а ребенок не дал, не послушался, и ее охватило зло. Высоко подняв прут, служивший кочергой, она закричала девочке, свирепо вращая глазами, что отлупит ее, если та сию же минуту не сядет в кадку. И тогда дочь, упорно не желая этого делать, вдруг округлила глаза и закричала:

– Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Мгновенье – и кухарка, сама не ведая, что делает, ткнула прутом, на конце которого еще тлел огонек, прямо в левый глаз дочери. Все ненадолго вспыхнувшие теплые чувства к ребенку исчезли, и женщина вновь стала бессердечной. Глядя, как льется кровь между пальцев девочки, которая плакала от боли, держась за глаз, она изрекла, помешивая сладкую патоку:

– Приперлась сюда, дрянь такая! Кто тебя звал? Где тебе сказали быть? Если сейчас же не уйдешь, тут же брошу в топку!

В топке трещали разгоревшиеся докрасна сосновые поленья.

Потерявшей глаз дочке исполнилось двенадцать лет, когда в деревне началось строительство железной дороги. И то ли пословица, что даже у лаптя есть пара, только сейчас решила оправдать себя, то ли Господь хоть и поздновато, но вспомнил о кухарке, но случилось так, что в комнату к ней по ночам, прячась от людских глаз, стал наведываться некий мужчина, рубивший лес. Он оказался рябым: черное лицо было изрыто глубокими оспинами. Скоро во всей деревне принялись перешептываться, что стоит только взглянуть, как она покачивает бедрами, сразу становится ясно, в чем дело. Однако кухарку это совсем не волновало. Ее грубая, как кора дерева, кожа приобрела блеск, словно скорлупа только что снесенного яйца, а глаза, и без того узкие, вообще превратились в щелочки. Это был закон любви.

Закончив работу, женщина неслась домой, насильно укладывала дочь в постель, снимала чхима⁴ и, забравшись под одеяло, ждала своего рябого. Может, это время было самым счастливым в жизни кухарки, однако проклятая судьба не дала этому счастью долго продлиться.

Однажды, вернувшись поздно с работы, она услышала странные звуки, раздававшиеся из комнаты. Заглянув в щель, она увидела лежащих под одним одеялом голого рябого мужика и свою дочь. На кухне кухарка закрыла рот ладонью и разрыдалась, кляня свою несчастную долю. Однако стенания продолжались недолго. Зажав в руке кухонный нож, она тихо прокралась в комнату. Не подозревая, что хозяйка вернулась домой, рябой продолжал ерзать на худом теле дочери. Лежащая под мужчиной девочка заметила мать и от страха широко раскрыла единственный глаз. Кухарка приложила палец к губам: «Молчи!» Затем подкралась сзади и, выбрав место на широкой спине рябого, прицелилась и с силой воткнула нож. Лезвие в одно мгновенье пронзило легкие, раздался свист, как будто из горла вырвался ветер. Вцепившись двумя руками в нож, вошедший в тело наполовину, кухарка вдавливала его все глубже, пока не воткнула по самую рукоятку. Рябой, не успев даже вскрикнуть, лишь дернулся от судорог и обмяк на теле девочки. А она, вся в крови, льющейся изо рта насильника, застыла и только тряслась мелкой дрожью, не в силах произнести ни одного слова. Кухарка отбросила нож в сторону:

– И чего уставилась-то, дрянь ты эдакая? Так и спать собираешься, а это кто будет убирать?

В ту же ночь мать и дочь завернули труп рябого в соломенную подстилку и закопали рядом с железной дорогой.

Девочка думала, что мать и ее скоро убьет. Охваченная страхом, она уже решилась потихоньку сбежать куда-нибудь, однако этого делать не пришлось. На следующий день после убийства кухарка направилась в землянку к уже стареющему мужчине, который в широком ущелье за деревней разводил пчел. Этот пасечник по всей стране искал источники нектара и, начав свой путь ранней весной с самого юга страны, заканчивал его поздней осенью в северных провинциях. Каждый год в мае он прибывал в Пхёндэ, где в ущелье среди пышно цветущих медоносных цветков леспедецы и японского каштана выкапывал землянку, около полумесяца собирал мед и затем отправлялся дальше.

Явившись к этому человеку, кухарка предложила сделку, и заключалась она в обмене дочери на пять горшков меда. При этом поставила такое условие: он завтра же вместе с дочкой покидает деревню и до самой смерти больше здесь не появляется.

Пасечник посмотрел на нее с удивлением и спросил:

– А что твой ребенок умеет?

Кухарка ответила проникновенно, глядя на то, что находилось ниже пояса тщедушного мужчины:

– Можете заставить ее готовить, стирать. Да и вообще, делайте с ней все что пожелаете.

Все еще сомневаясь, пасечник проговорил:

– Даже не знаю. На что мне сдалась маленькая девчонка, к тому же слепая на один глаз…

– Пусть глаз у нее и один, но это не мешает ей издали увидеть фазана, что спрятался в кустах. Сейчас она кажется несмышленой, но девочки ведь быстро созревают. И тогда уж вы взглянете на нее по-другому.

Так отвечала кухарка, размахивая руками, пытаясь отогнать от лица круживших вокруг пчел.

– Ладно, пусть так, однако потянет ли она на пять горшков меда… Ведь мед-то – очень дорогой товар.

Пасечник все еще сомневался. В конце концов после долгих пререканий – за это время пчелы ужалили ее восемь раз – кухарка согласилась обменять свою дочь на два горшка меда. На следующий день пасечник покинул деревню, держа за руку двенадцатилетнюю девочку. На том все и закончилось. С тех пор минуло почти двадцать лет, и за все это время кухарке и ее дочери ни разу не пришлось увидеть друг друга.

История возвращает нас в дом, где лежит старая кухарка с поврежденной спиной. Она долго вглядывалась в незваную гостью и наконец узнала в ней свою дочь. Старуха резко приподнялась и закричала:

– Кой черт принес тебя сюда, дрянь такую? А ну, пошла прочь!

Молодая женщина, даже не моргнув единственным глазом, ответила, что пришла получить долг.

– Ведь это вы оставили меня без глаза, это вы продали меня за два горшка меда, и вот теперь настало время рассчитаться за все сполна.

– Нет моей вины в том, что ты ослепла на один глаз, и пасечнику продала я тебя ради твоего же блага. Ты ж все это время жила, не зная голода, так разве это не моя заслуга? А деньги? Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

– Слышала я от людей, что у тебя много денег.

По словам Одноглазой, в деревне уже давно ходили слухи о больших накоплениях, где-то спрятанных старухой.

После убийства рябого кухарка больше не посмотрела ни на одного мужчину. Вместо этого она не отказывалась ни от какой работы и начала копить деньги. Ей приходилось подшивать и штопать чьи-то вещи, выполнять всякие мелкие поручения на чужой кухне, гнуть спину на полях и огородах, а когда никто не звал подработать, то она поднималась в горы и собирала там лекарственные и съедобные травы. Жилище свое она не обогревала, если можно было терпеть холод, одежду не покупала, подбирала где-то или принимала от людей. Она бралась за любую самую грязную и отвратительную работу, какая только есть на свете. Она всегда пресмыкалась, как червяк. Случалось, изредка за плату отдавалась старым подслеповатым мужикам, нуждавшимся в женщине. Более двадцати лет кухарка копила деньги, тратя на это все свои силы. Люди не понимали ее: зачем ей так много денег, для чего она положила жизнь на то, чтобы накопить состояние, если нет у нее ни детей, ни мужа? На что она как-то сказала:

– А чтобы отомстить всему миру.

Больше она не проронила ни слова, и люди решили, что старухе пришлось слишком много страдать, вот она и слегка тронулась умом.

Это случилось несколько лет назад. Наслушавшись россказней о кухарке, однажды к ней нагрянули какие-то бандиты из соседней деревни, задумав поживиться легкой добычей. Однако не тут-то было. Они топтали ее всю ночь до утра по очереди, но старуха молчала, не выдала, где прячет свое добро. Даже выпуская из себя предсмертные стоны через кляп, торчащий во рту, только повторяла слова, впоследствии сказанные и дочери:

– Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

Разбойники собирались сначала ограбить ее, а затем убить. Такие были у них законы. Но старуха, у которой из всех имеющихся на теле дырок выдавливалась зловонная жидкость, молчала до конца, и негодяи не могли не поверить ее словам: решили, что на свете нет ничего, что стоит таить, когда находишься на волосок от смерти. В результате старуха осталась жива благодаря тому, что не выдала свою тайну. Но это нападение подкосило ее, тело ослабело, и поэтому пришлось открыть столовую.

Одноглазая посмотрела на старуху, усмехнулась и начала шарить по всему дому, искать по углам, как когда-то делали бандиты. Кухарка схватила стоящий в изголовье ночной горшок с испражнениями, бросила в дочь, облила ее нечистотами, но та и бровью не повела. Проведя весь день в напрасных поисках, женщина к вечеру приготовила еду, села перед старухой и, отправляя рис себе в рот, припугнула, что уморит мать голодом, если не получит денег. Однако лежащая не сдавалась, обзывая дочь такими изощренными ругательствами, какие обычным людям выговорить сложно, и проклинала ее на чем свет стоит. А кривая и на следующий, и на третий день тщательно, метр за метром, обыскивала весь дом и даже потолок ободрала, но деньги так и не нашлись.

Осмотрев все закутки, обшарив все, что могло служить тайником, она устало присела в углу комнаты, прислонилась к стене и впилась взглядом в старуху. Та отвернулась, притворяясь равнодушной ко всему, что происходит вокруг нее. И тут Одноглазую осенило: она увидела то, чего ни разу не касались ее руки. Это был постеленный на полу толстый матрас, на котором лежала кухарка. Для того чтобы проверить свою догадку, дочь отодвинула лежащую, но старуха ухватилась за край грязного, испачканного кровью и гноем матраса, завернулась в него и не собиралась отпускать. Между ними завязалась борьба. Старуха ослабела от голода, к тому же у нее была повреждена спина. Поняв, что силой дочь не одолеть, она вонзила оставшиеся зубы в ее руку. Брызнула кровь. Одноглазая закричала от боли и что было силы отпихнула вцепившуюся в нее мертвой хваткой мать. Гнилые зубы, прокусившие мышцы руки, легко сломались, старуха отлетела к стене и ударилась головой. Раздался хруст треснувшего черепа.

Когда женщина вскочила и посмотрела на свою жертву, та уже испустила дух и лежала с вытаращенными глазами. Таким образом, кухарка покинула этот мир из-за сотрясения мозга, а не из-за перелома костей или пролежней. Дочь постояла, равнодушно глядя на остывающий труп, затем взяла нож и распорола матрас. Конечно, деньги находились именно там. Однако сумма оказалась намного меньше той, на какую рассчитывала дочь или какую представляли себе жители деревни.

Оставив труп на месте, Одноглазая еще двое суток продолжала обыскивать дом, но других денег так и не обнаружила. За это время рука на месте укуса опухала все больше и больше. Совершенно разочарованная, она сообщила живущей по соседству вдове о смерти кухарки. Кривая отдала ей часть денег, найденных в матрасе, для устройства похорон и поминок, а также попросила продать столовую, которую держала старуха. После этого она собрала своих пчел и направилась на юг. Ветер трепал ее седые космы.

История о пасечнике, который давно покинул эти места, держа за руку Одноглазую девочку, передавалась в тех краях из уст в уста. Каждый вечер он тщательно мыл ее в чистой родниковой воде, протекавшей в ущелье, приводил в землянку и засыпал, прижав к груди худенькое тельце. То ли пасечник уже потерял свою мужскую силу, то ли по какой-то иной причине, но никаких других действий по отношению к девочке он себе не позволял. А для нее жизнь с этим человеком оказалась неплохой, поскольку он не избивал ее, как мать, и кроме того, ей иногда тайком удавалось полакомиться медом. Однако пасечник не мог долго оставаться на одном месте, все время переходил из одной провинции в другую, и потому в нем всегда присутствовала холодная энергия, от которой он начал слабеть.

Осенью того года, когда девочке исполнилось шестнадцать лет, несколько дней подряд лил сильный дождь, и после этого пасечник сильно захворал. Он лежал в землянке, накрывшись соломенной подстилкой, и от озноба стучал зубами. Девочка не могла уснуть от этого стука, поэтому нарвала травы и заткнула себе уши. А потом оказалось, что пасечник ночью покинул этот мир.

И вот что удивительно в этой истории. Говорили, что после смерти пасечника пчелы облепили покойника и его тело превратилось в большую черную глыбу. Из-за роя насекомых труп казался огромной упавшей скалой, при этом пчелы сидели на теле плотно друг к другу и быстро-быстро махали крылышками, как если бы боролись с шершнями. А когда дочь кухарки собралась смахнуть и отогнать пчел, то чуть не обожглась, настолько горячим оказался труп, и она в страхе попятилась. Потом кто-то объяснил, что пчелы хотели передать пасечнику свое тепло, а кто-то предположил, что так насекомые выражали грусть по умершему хозяину, но нашлись и такие, кто именно пчел посчитал убийцами этого человека.

Девочка

Теперь же окунемся в мир Кымбок, матери Чхунхи.

Прежде чем оказаться в Пхёндэ, Кымбок состояла на побегушках в винном доме, который держали сестры-близнецы, и искала случая уехать. В это время ей исполнилось двадцать четыре года – самый расцвет молодости, однако она уже так настрадалась от мужчин, что одно упоминание о них вызывало в ней отвращение. Если не считать пышного зада, в ее внешности не было ничего, что бросалось бы в глаза, тем не менее что-то заставляло каждого проходящего мимо мужчину оглядываться, и причина крылась в особом запахе. Запах есть запах, определить его конкретные составляющие не представляется возможным, и никто из мужчин, оказавшихся под его воздействием, не мог объяснить, то ли это аромат хорошо созревшего персика, то ли запах терпкой рисовой бражки макколли, то ли благоухание цветка-колокольчика, долетевшее до носа лесоруба в лесной чаще, когда он по нужде забрался в укромное место, то ли что-то другое – неизвестно. Поэтому остается думать, что это был неопределенный запах, который будоражил мужчин, заставляя их пить горькую и шастать в поисках приключений; пробуждал в них безрассудную смелость и бросал в драку, после которой их тела превращались в кровавое месиво. Этот запах, что гнал кровь сверху к низу живота, одни заумно называли запахом течки женской особи, а другие – одним из видов феромонов. Но, как бы его ни называли, Кымбок считала, что именно из-за него ее жизнь складывалась так сложно, и с того времени, как у нее появились волосы на лобке, начавшие испускать этот запах, она в попытках избавиться от него при первом же удобном случае усердно намывала каждый участок своего тела, не разбирая, холодная вода или горячая, однако едва ли он мог исчезнуть.

Первым мужчиной Кымбок был торговец рыбой, появлявшийся в горной деревушке лишь изредка, чтобы только его не забыли. В далеком приморском городке он брал оптом свежую рыбу – горбыля и скумбрию, наполнял ящик своего трехколесного грузовичка и вез в дальние горные районы, где люди не видят моря, и в последнем селении на его маршруте и жила Кымбок.

Путь от рыбного рынка до гор был довольно долгим, и к тому времени, когда грузовичок прибывал на место, от рыбы попахивало, хотя ее густо посыпали солью. Мясо выглядело квелым, рассол стекал на дно ящика, рыба оказывалась без головы, и отыскать целую рыбину было трудно, но тем не менее селяне ждали торговца, изнывая от нетерпения. Деревушка находилась очень высоко в горах, да еще в отдалении от других поселений, и домов было всего несколько, так что торговец часто не доезжал до деревни Кымбок, поэтому старики, получив на обед кусок жареной скумбрии, в которой соли было больше, чем рыбы, все равно съедали ее с большим удовольствием. Но, чтобы не уронить лица, делано ворчали: «Тут и есть-то нечего, и запах не тот», – или: «Вкуса нет никакого, совсем нет!»

В тот день торговец, получивший за рыбу вместо денег горох, чумизу, сорго и другую крупу, сушеный папоротник и разные травы, загрузил добро в кузов своего грузовичка и собирался уже покинуть деревню, как вдруг откуда-то ветер принес странный аромат, совсем непохожий на запах рыбы. Тут к нему робко подошла девчушка в темно-синей чхима и белой чогори⁵ с небольшим узелком в руках. Внимательно рассмотрев в свете фар округлую попку, торговец рыбой разглядел в незнакомке не просто девочку-подростка, только что простившуюся с детством.

– Дяденька, а куда вы едете? – Кымбок посмотрела на мужчину совсем не по-детски, с легким прищуром.

Встретившись с ней взглядом, торговец отвел глаза и, обвязывая толстой веревкой груз, ответил грубовато:

– Куда еду, куда еду! Непонятно, что ли? Продал все, теперь надо снова товар закупать.

– А где вы его закупаете?

– Где, где? На юге, на берегу моря, вот где!

Торговец осознал, что долетевший до него минуту назад необыкновенный аромат, вскруживший ему голову, исходит от стоящей рядом девчонки, и у него возникли подозрительные мысли.

– А это далеко отсюда?

– Конечно далеко. Несколько горных перевалов надо одолеть.

– А там большой город?

– Еще какой! В несколько сот раз больше, чем эта деревня.

– Вот как! А вы не могли бы отвезти меня туда? Здесь вообще никакой транспорт не ходит.

– Мне это нетрудно – взять тебя с собой, но мама-то разрешила уехать?

– У меня нет мамы. Мы с папой вдвоем жили, так вот и он умер недавно.

– А из-за чего умер-то?

– Напился, свалился в водохранилище и утонул.

Кымбок удалось наполнить глаза слезами, и торговец, пожалев бедняжку, уже другим тоном спросил:

– А в городе что собираешься делать?

– Деньги зарабатывать. Ну и мужчину хочу встретить. Здесь и мужчин-то нет, одни старики остались. – Кымбок бросила дерзкий взгляд на торговца.

– Да, и мне так показалось.

В тот вечер торговец выехал из деревни, посадив Кымбок рядом с собой в кабину. Страшно было впервые в жизни покидать родные места, но одна мысль о том, что она вырвется из захолустной деревеньки, заставляла сердце трепетать. На небе ярко светила круглая луна.

А в это время отец Кымбок сидел, скорчившись, в комнате с земляным полом, клевал носом и ждал возвращения дочки, которая отправилась за брагой. Много лет назад его жена умерла в родах, и после этого он превратился в тоскливое животное, которое каждую ночь сражается со своей похотью. Он до смерти любил свою единственную на всем белом свете кровинушку, но, как только у Кымбок потихоньку начали проявляться женские признаки, незаметно для себя почувствовал, что его влечет к собственной дочери. Чтобы забыть о своих желаниях, он пил вино, но когда хмелел, то справляться с пагубным вожделением ему становилось еще труднее. В такие минуты он бежал к водохранилищу, рвал на себе волосы, проклиная свою похоть и так рано покинувшую его мать Кымбок. Он боялся, что не сможет сдержать страсть и ненароком изнасилует дочь, поэтому просыпался на рассвете, когда она еще спала, и шел на поле, а напившись, возвращался ночью, когда она засыпала. И пока никто не замечал, что душа его постепенно становилась одержимой болезнью.

Однажды отец Кымбок вернулся домой немного раньше обычного и услышал раздававшиеся из комнаты голоса дочери и мальчишки, живущего по соседству. В тот момент, когда отец заглянул в щель раздвижной двери, Кымбок как раз сняла чогори и обнажила маленькие, как персики, груди. Это случилось не потому, что они уже знали толк в этом деле, а скорее из-за любопытства и невежества, присущего детям, которые растут в глухих деревнях, и к тому же сказалось влияние мощных гормонов, не так давно начавших выделяться в их организмах. Ведь в их возрасте познание запретного плода обычно так и происходит. По правде говоря, деревенька, затерявшаяся в горах, была настолько маленькой, что взрослеющие дети изнывали от безделья, не зная, чем занять себя с утра до ночи. К тому же подросток по прозвищу Торговец Лекарствами – он получил его за свое красноречие, которым обычно обладают мошенники, навязывая покупателям подозрительные снадобья под видом панацеи от всех болезней, – хорошо умел заговаривать зубы сладкими речами и так улестил невинную Кымбок, что не снять чогори не представлялось возможным. Мальчик осторожно постигал неожиданные перемены, которые произвели гормоны в теле девочки. Через много лет, случайно встретившись на дороге, они завяжут сложные отношения, но сейчас, будучи детьми, и представить себе не могли, что когда-нибудь судьба сведет их вместе.

Отец Кымбок схватил лежавший на полке хорошо наточенный серп, с треском раздвинул створки двери и ворвался в комнату в тот самый момент, когда мальчик, рассмотрев горящими от недетского любопытства глазами выросшие размером с персик грудки девочки, наконец, набравшись смелости, дрожащими руками дотронулся до них. У испуганных детей от неожиданности округлились глаза. А в глазах отца, взмахнувшего серпом, бушевал огонь ревности. Кымбок от страха схватила одеяло, быстро накрылась им и забилась в угол, а проворный юнец вмиг пнул дверь, которая выходила на задний двор, и выскочил из комнаты. Отец с серпом в руке погнался за ним. Он собирался одним махом перерезать горло нахалу. Однако догнать худенького, быстрого мальчишку алкоголику было нелегко. Пыхтя и посапывая, он вернулся домой ни с чем и нашел Кымбок на том же месте. Она сидела, накрывшись с головой одеялом, и дрожала как осиновый лист. Отец отдернул одеяло, вытянул из метлы прутик и начал безжалостно стегать дочь. Каждый раз, когда прут обвивал худое тело девочки, на нем одна за другой появлялись ярко-красные полоски. Постепенно удары становились все сильнее. Кожа разрывалась, текла кровь. Хлеща ее, он мысленно бичевал самого себя.

– Как ты могла, дрянь? Умирай, умри же! Паскуда!

На крики к дому сбежались испуганные соседи, узнать, что стряслось. Но отец Кымбок закрыл дверь и хлестал девочку до тех пор, пока от метлы не осталось ни одной ветки. И, только когда обломались последние розги, он свалился перед бездыханным телом дочери и громко, как бык, заревел.

После этого по деревне поползли странные слухи, будто в отца Кымбок вселился злой дух. Шептались, что дух этот не чей-нибудь, а его умершей жены и что она, видя слишком горячую любовь отца к дочери, приревновала и так все подстроила, чтобы он сотворил это ужасное избиение. Люди сочувствовали несчастному вдовцу, ведь женская ревность и в самом деле – страшное дело и не разбирает, дочь ей причина или какая другая юбка.

На теле Кымбок зажили раны, новая кожа затянула следы от розог, а ее отец жил в страхе, что дочь оставит его, и в то же время желал, чтобы она исчезла с глаз долой и больше никогда не давала ему повода мучиться от похоти. В тот день он закончил работу в поле и, подходя к дому, вдруг обратил внимание на туфли девочки, аккуратно поставленные на каменной ступеньке перед входом на открытую террасу. Он взял их в руки – то были комусин⁶ черного цвета с поднятым носком – и вздохнул с облегчением от мысли, что дочь еще не покинула его. Отец трогал их, гладил, чувствуя любовь к дочери и раскаяние, и слезы катились по его лицу. И тут на звук шагов из комнаты вышла Кымбок. Он украдкой опустил обувь на место и, сконфуженно покашливая, пояснил, что проверял, не прохудились ли туфли. Дочь собралась накрывать на стол, но он отказался от ужина и, сунув ей деньги, велел сходить за брагой.

С маленьким чайником для макколли Кымбок вышла из дома и, прихватив заранее припрятанный у входа в деревню узелок с одеждой, направилась к торговцу рыбой. Когда она в кабине грузовичка выезжала из селения, дремавший на полу отец вдруг резко открыл глаза, охваченный странным предчувствием. В траве посреди пустынного двора, освещенного лунным сиянием, лишь громко трещали насекомые. В этот миг он понял, что Кымбок покинула его навсегда. Он ощутил пустоту, будто в животе ему просверлили огромную дыру, и от этого застыл на месте в полной растерянности, а затем спустился в деревню под горой и там влил в себя бражки, сколько смог выпить. Возвращаясь домой вдоль плотины, он ненадолго остановился и справил нужду, повернувшись к водохранилищу. В черной воде, манившей живых в свои глубины, отражалась яркая луна. Ветер, прошелестевший в траве, легонько подтолкнул его в спину. Он зашагал вперед, размахивая руками. Вода достигла груди, и водоросли, медленно покачиваясь на дне, сразу обвили его ноги, словно только этого и ждали. Тоскливо улыбаясь луне, он наблюдал, как собственное проклятое тело, полное неизбывной горечи обид и потерь, освобождается от грязной похоти и медленно скрывается под водой. Вот так лживые слова дочери, невзначай сказанные торговцу рыбой, оказались пророческими.

На следующий день тело вдовца всплыло, и люди принялись судачить, что ослепленная ревностью мать Кымбок наконец забрала его к себе.

Портовый город

В то самое время, когда попавший в сети вожделения несчастный вдовец опускался на дно, Кымбок скромно, словно невеста, сидела в кабине грузовичка и безучастно смотрела, как фары освещают бесконечно извивающуюся горную дорогу. Что заставило ее покинуть родную деревню и направиться в незнакомый город? Жестокое обращение отца? Или любопытство, желание познать новый мир? Или необузданная склонность к распутству, ставшая после ее отъезда предметом обсуждения всей деревни? Или желание убежать куда-то из страха перед смертью, который после кончины матери опутал душу маленькой девочки? Нам не дано узнать, не был ли причиной всему ветер, что подталкивал ее во взрослый мир, тот самый, что родился на далеком морском берегу, пронесся через горы, облетел долины и принес с собой песню, которую она давно услышала на плотине водохранилища, где собирала лесные травы.

Кто за горами в южном краю живет?
Кто с юга шлет ветра каждый год?

С тех пор этот сомнительный ветер, что вечно побуждал ее взять да уехать куда-нибудь, этот ветер постоянно следовал за ней, как и не покидавшая ее всю жизнь неудержимая страсть к чему-то большому и широкому. И в ту ночь, когда она с торговцем рыбой покидала свой дом, с юга дул тот самый ветер. Он задел грузовичок, петлявший по горной дороге, и помчался к водохранилищу, где в одиночестве стоял отец Кымбок и глядел на ярко сияющую луну.

Торговец рыбой, казалось, закрыл глаза и дремал за рулем, однако всю ночь он ехал с хорошей скоростью, ни разу не сбившись с пути, и без всяких происшествий прибыл на берег моря. На рассвете, когда солнце всходило на тихо светлеющем небе, в одном из закутков рыбного рынка, пропахшего морем, торговец накормил Кымбок супом из рыбьих костей с рисом. После еды дал ей несколько монет и объяснил, как найти гостиницу, где он обычно останавливается.

– Если так случится, что не найдешь работу и некуда будет податься, приходи ко мне.

Город Кымбок разочаровал: он оказался меньше, чем она себе представляла, но все равно если сравнивать с ее деревней, то здесь и людей было больше, как и всего того, на что стоило посмотреть. Конечно, первым делом она обошла рынок. За всю жизнь девочка ни разу не покидала горное селение и если что-то знала о дарах моря, то знания эти ограничивались горбылем, сушеным минтаем, скумбрией и кальмаром. И вот сейчас она впервые увидела много разной рыбы, и все ей было чрезвычайно интересно, все удивляло, и она, очарованная, бродила между рядами, не замечая усталости в ногах, и заглядывала во все уголки, источающие запах свежей рыбы. Здесь было много примечательного. Все, кто заполнял пространство рынка: и продавцы, осипшими голосами зазывающие хозяек и посетителей рынка к своему товару, и грузчики с заплечными носилками, переносящие емкости с рыбой, – на всех стоило посмотреть. Невольно Кымбок оказалась вовлеченной в жизнь рынка, да так, что сердце в груди прыгало и шаги ускорялись. В таком состоянии она несколько часов слонялась между рядами, путалась под ногами торговцев, не замечая, что давно прошло время обеда, и только ближе к вечеру покинула это удивительное место.

А еще она увидела море. Внезапно весь мир перестал существовать, и только бескрайнее пространство лежало перед глазами. Сердце забилось, казалось, слезы вот-вот брызнут из глаз. Она плюхнулась на лежавший рядом большой камень. Вдали пестрели маленькие островки, они будто плавали на поверхности моря, а о каменистый берег все время бились волны, поднимая брызги. Кричали чайки, небрежно паря над рыбацкими лодками, и вдруг стремглав падали в воду и взлетали уже с добычей в клюве.

Постепенно волнение в груди Кымбок немного улеглось, и она вздохнула спокойно, но тут неожиданно вскочила с места и обомлела. Перед ее глазами возникла фантастическая картина: гигантская рыбина, размером раза в три-четыре больше дома, в котором она жила, вынырнула из моря и выпустила из спины мощный фонтан воды. Раздались восторженные крики рыбаков, что находились поблизости. Появление этого огромного морского чуда, в существование которого трудно было поверить, так ошеломило Кымбок, что она стояла с открытым ртом и вся дрожала от изумления и страха. А рыба-гигант, ударив огромным хвостом по воде, скоро исчезла в глубине. Это видение длилось одно мгновение. Ничто уже не волновало поверхность моря, но Кымбок еще долго сидела, не замечая, что рот ее по-прежнему открыт. Она не могла понять: то ли ей только что приснился сон, то ли на самом деле перед ней предстала эта потрясающая картина. В душевном смятении она спросила у рыбака, наблюдавшего за происходящим рядом с ней, как называется эта рыба, и он, с интересом взглянув на нее, сказал:

– Как я погляжу, нездешняя ты, если даже не знаешь, что такое кит! Из всех китов этот, только что проплывший, самый большой, и называют его синим китом.

Кымбок сидела на камне и все ждала, когда эта рыбина, которая, как оказалось, зовется китом, снова вынырнет из воды, но так и не дождалась. А море было совершенно спокойно, как будто ничего особенного не приключилось. Кымбок подумала, что расскажет жителям своей деревни об этом безбрежном море, в несколько десятков раз шире местного водохранилища, о том, как своими глазами увидела огромную рыбину. Конечно, она все это расскажет, если доведется когда-нибудь вернуться на родину. Однако – что раньше, что сейчас – желания редко сбываются, и в ее жизни этот день так и не наступил.

Посидев так некоторое время, Кымбок снова привела чувства в порядок и, поскольку еще не вполне удовлетворила свое детское любопытство, направилась к пристани, где на причале стояли рыбацкие судна. Все как одно казались надежными: большими настолько, чтобы выдержать удар сильных волн, и быстрыми, чтобы мчаться по широкому простору моря.

Если рыбный рынок и берег – с него во время отлива уходила вода, оставляя беззащитными таких обитателей морского дна, как мидии и крабы, на которых тут же начиналась охота, – были местом работы женщин, то небольшой порт давал возможность жить и существовать суровым мужчинам. На пристани кипела жизнь: чернорабочие, разгружавшие или грузившие товар, рыбаки, только что вернувшиеся из моря со своим уловом, – все были при деле.

Она дошла до конца причала и замедлила шаги перед лодкой, где работал голый по пояс рыбак с мохнатой бородой. Похоже, у него все было готово к выходу в море: леска аккуратно разложена, а ведро доверху заполнено сардиной для приманки рыбы. Мужчина в лодке, натягивая ячейки в верхнем подборе сети, быстрым взглядом окинул девчушку, судя по всему только что прибывшую в этот город. Она выглядела уставшей после бессонной ночи, проведенной в тесной кабине грузовичка, однако в ясных глазах светилось жизнелюбие, а волосы пахли лесными травами.

– Малышка, ты откуда приехала?

– Зачем чужому человеку знать, откуда кто приехал? – Оскорбленная обращением «малышка», на вопрос мужчины Кымбок ответила резко и пронзила его взглядом.

Рыбак уставился на нее. На лице его было написано: «Во дает! Вы только гляньте на нее!»

Мужчина уже ощутил аромат, исходящий от тела Кымбок, в паху засвербило. Неделями знавший только работу в суровом море, он истосковался по женскому теплу.

– Послушай, хочешь покататься на лодке?

Такое предложение заставило Кымбок задуматься, она немного постояла в сомнениях, но затем решительно кивнула. Мужчина с улыбкой протянул ей руку. Она подала ему свою, и он легко, как птичку, поднял ее в лодку. На его грубой загорелой руке Кымбок мельком увидела татуировку в виде чайки.

– Гляжу я на твое лицо, чистое оно, и кажется мне, нездешняя ты.

Наблюдая, как гостья осматривается, прохаживаясь по лодке, он подумал, что выглядит она еще совсем несмышленой, но от ее упругой попки должен быть прок.

Кымбок прошла на нос лодки и, глядя вниз, спросила:

– А вы когда-нибудь ловили кита?

– Да, ловил.

– Правда?

У Кымбок от удивления округлились глаза.

– Конечно. С чего мне врать тебе?

Мужчина отвечал горделиво, но он лгал. Это был всего лишь простой рыбак, который каждый день отправлялся на своей лодке в прибрежные воды и там ловил всякую мелочь, карасей и желтохвоста. А в открытое море он не выходил, потому что боялся шторма. И охотиться на кита этот рыбак, что довольствовался старым маленьким суденышком, которое досталось ему от деда, никак не мог. Однако в тот день перед такой наивной девчонкой, как Кымбок, и он почувствовал себя удальцом. Когда она облокотилась о борт лодки и, опустив руку, провела ею по воде, мужчина тихо подкрался сзади, быстро задрал юбку и тут же обхватил ее крепенькую попку.

– Что это вы позволяете себе! А с виду такой порядочный!

Пристыдив рыбака, Кымбок попыталась освободиться из его рук, но он еще крепче прижал ее к себе и, повалив на дно, дернул за бант на чогори и стал сдирать с нее одежду. Наконец добрался до грудей-персиков и зарылся в них лицом.

– Ну что вы делаете?! Отпустите меня!

Кымбок отталкивала огромную голову мужика со всклоченными волосами, но он все сильнее прижимался к ее груди.

– Послушай, детка, давай ты немного полежишь спокойно, а?

С трудом переводя дыхание, рыбак залез под чхима Кымбок и начал шарить там дрожащими руками.

– Ну, потерпи немного, и тебе тоже будет хорошо. Да не дергайся же ты!

Здоровому мужику в безлюдном месте, на дне лодки, не стоило бы большого труда подмять под себя слабую девочку. Однако в этом маленьком теле таились хладнокровие и дерзость – то, о чем заурядный мужик и помыслить не мог. Есть такие отчаянные женщины, пусть их не так много, которые в критических ситуациях – попадись они даже в лапы тигра – становятся необычайно храбрыми и не теряют способности думать о своем спасении.

– Да уберите вы свое лицо! Борода такая колючая, сил нет!

Рыбак немного отстранился, услышав жалобу Кымбок. И она не упустила этот шанс: с силой ударила ногой в ширинку наполовину спущенных штанов, откуда торчал темный подрагивающий член. От внезапного нападения мужчина отпрянул, скорчился и завыл от боли. Кымбок, не теряя времени, выскочила из лодки, схватила свой узелок, оставленный на берегу, и помчалась вперед со всех ног. Но как быстро может бегать девочка? Погнавшийся за ней рыбак скоро поймал ее и повалил на песок. Усевшись ей на живот, он больно ударил беглянку по щеке и произнес назидательным тоном:

– Детка, люди сюда не ходят. Так что щас я враз сломаю твою тонкую шейку, закопаю в песок, и никто об этом не узнает. Поняла теперь, какое дело? Ишь ты, дерзкая какая!

Кымбок закрыла глаза. И лишь теперь рыбак смог принять удобную позу и развязать тесемки на своих штанах. Затем он принялся за юбку девочки, как вдруг в глазах потемнело, и он повернул голову.

Человек внушительного телосложения, возвышаясь, как дуб, молча стоял и наблюдал за ними. Кымбок слегка приоткрыла глаза и посмотрела на него. Великан ростом более двух метров, чья длинная тень накрыла их обоих на песке, широкой поступью приблизился к ним. Его загорелые руки казались толще, чем ноги обычного мужчины, в вырезе небрежно расстегнутой рубахи виднелся мощный торс. Живот в такт дыханию сильно поднимался и опускался. Кымбок лежала и не сводила с него глаз, но из-за его широкой груди не могла рассмотреть лица. А он подошел к ним, внезапно схватил за шиворот рыбака, сидевшего на Кымбок, и одним рывком поднял в воздух. Ноги насильника оторвались от земли, забарахтались, а между ними телепались мужские причиндалы. Таковы законы силы тяжести.

Рыбак тоже был довольно крупным, но великан обошелся с ним как с сухой веткой: легонько шевельнул рукой, державшей ворот, и тот отлетел в сторону, квакнул, как лягушка под сапогом за секунду до смерти, и зарылся носом в песок. Но рыбак, точно хищный зверь, не желающий уступать свою добычу, поднялся и что есть мочи бросился на противника. Мужчина легко увернулся, лишь сделав шаг в сторону, и с силой ударил его между ног. Рыбак улетел далеко, как мячик. Должно быть, от удара пострадали важные органы: скорчившись, он катался по песку, держась за пах, и орал благим матом, а затем с трудом поднялся и убежал прочь.

Мужчина посмотрел вслед рыбаку, но догонять не стал и повернулся к Кымбок, лежащей на том же месте. Лишь теперь она смогла как следует рассмотреть лицо своего спасителя. Она поразилась: на вид юноше не было и двадцати лет. Вокруг губ наметилась черная полоска, а на лице, еще не успевшем возмужать, сохранилось детское выражение. Однако исходящая от его громадного тела сила и удивительная мощь, которую он только что продемонстрировал, заставила Кымбок сжаться и затрепетать от страха. Она быстро оправила чхима, задранную рыбаком почти до бедер, и поднялась. Все это время юноша смотрел ей прямо в лицо. Кымбок подумала, что надо скорее бежать куда подальше, но не могла сдвинуться с места, ноги будто увязли в песке. Великан несколько минут поразглядывал ее, а затем прошел мимо и зашагал в сторону пристани. В последний момент Кымбок успела разглядеть его глаза, спрятанные на загорелом дочерна лице. Они были на удивление кроткими и тихими и совсем не соответствовали комплекции.

Юноша отошел уже далеко, когда Кымбок очнулась и поняла, что не спросила, как его зовут, не поблагодарила за спасение, но ситуация не располагала к тому, чтобы корить себя за промахи. Слишком много событий за одни только сутки пришлось пережить девочке, до сих пор обитавшей в маленькой горной деревушке, где за целый год могло не произойти ничего интересного. Внезапно ноги ослабели, и Кымбок снова опустилась на землю. Усталость взяла свое. Сказались утомительная, бессонная дорога в дребезжащем грузовичке и весь день, проведенный на ногах. Кымбок сидела на берегу, повесив узелок на локоть, и, глядя, как солнечные лучи отражаются на поверхности воды, незаметно провалилась в сон.

Неизвестно, сколько она проспала. В полудреме почувствовала, что ветер поменял свое направление, и тут же открыла глаза. Солнце уже падало за горизонт. Наступило время всем живым существам на земле возвращаться в свои убежища. Любуясь величественным закатом, Кымбок невольно забыла обо всем: и о душевном переживании, с которым покидала родную деревню, и о восторге и удивлении при посещении рыбного рынка, и о страхе, возникшем при первой встрече с морем. Все исчезло. Душа ее успокоилась, как вода, тихо плещущая у ног. Теперь у нее не было ни дома, куда она могла бы вернуться, ни друзей, с кем можно было бы поиграть. В животе раздалось урчание, и она поняла, что проголодалась. Если не считать миски рыбного супа с рисом, купленной ей на рынке торговцем, она ничего не ела с самого утра. От жалости к себе у девочки навернулись слезы. Она осознала, что перешла в какой-то иной мир, где ее ожидает другая жизнь, совсем непохожая на ту, что была раньше. Кымбок сквозь слезы смотрела, как небо окрашивается в красный цвет. Однако долго она не плакала. Такой уж у нее был характер – ко всему относиться легко, без особых раздумий. И когда она решилась уехать из дома, и когда села в грузовичок к торговцу рыбой, тоже долго не раздумывала. Пройдет время, и Кымбок, вспоминая эти дни, скажет сестрам-близнецам:

– Мне тогда только тринадцать было. И что я могла поделать? Из знакомых людей никого нет, а денег в кармане только и хватило бы, что на литр-два бражки.

В тот день около полуночи Кымбок пришла в дешевую гостиницу, где обитал торговец рыбой. Пробудившийся ото сна мужчина посмотрел на нее с радостной улыбкой, мол, ему все и без слов ясно.

– Если хочешь, можешь пожить здесь, пока не найдешь работу. Решай сама.

В темноте ночи торговец осторожно снял одежду с Кымбок. От едкого запаха рыбы и пота, исходящего от его тела, она с трудом переводила дыхание, но тихо лежала с закрытыми глазами, посчитав, что должна отплатить ему за доброжелательное отношение. Таковы были законы мира, границы которого она только что пересекла.

Кончив свое дело, торговец захрапел рядом, но Кымбок еще долго не могла уснуть. Вдруг перед глазами то ли во сне, то ли наяву одна за другой стали возникать картины из жизни в родной деревне. Появились и лица друзей, и лицо того мальчика по прозвищу Торговец Лекарствами – назовем его для краткости Фармацевтом, – перед которым она, поддавшись льстивым речам, сняла свою чогори. А еще ей вспомнились до удивления кроткие глаза юноши-великана, с которым она случайно встретилась в тот день. Всю ночь за дверью шумели волны, набегавшие на берег, и каждый раз уносили с собой песок далеко в море.

Теперь Кымбок везде следовала за торговцем. А он возил рыбу повсюду, начиная с больших поселков, куда вели асфальтированные дороги и где все ярко освещалось электрическим светом, и заканчивая крошечными отдаленными поселениями, расположенными еще глубже в горах, чем ее родная деревня. Днем они вели себя как послушная дочь и добрый отец, а ночью становились супругами, что живут душа в душу, как утки-мандаринки. Пока Кымбок разъезжала с сожителем по разным местам и познавала окружающий мир, грудь ее выросла, налилась соком, и постепенно из девочки она превратилась в женщину.

Однажды, когда торговец подсчитывал заработанные деньги, она, валяясь рядом на лежанке и жуя сушеную камбалу, спросила:

– А почему вы продаете рыбу?

– Что должен продавать торговец рыбой, если не рыбу?

Ответ прозвучал равнодушно:

– Но ведь рыба быстро портится.

– А тут уж ничего не поделаешь. Остается только посыпать солью, да побольше. Иначе никак нельзя.

Торговец аккуратно сложил выручку и засунул ее в кошелек на ремне.

– А если продавать не свежую рыбу, а сушеную? Она и портиться быстро не будет, и за один раз можно закупить большую партию, да и время на дорогу сократится, зря не надо будет ездить туда-сюда.

– Ты же ничего в этом не смыслишь, вот и болтаешь. Сушеная рыба дорогая, к тому же еще и выгода от продажи небольшая.

– Ну так мы сами можем купить рыбу и высушить, разве нет?

– Во дает! Тут с трудом успеваешь только разъезжать и продавать ее, а она говорит – сушить. Когда сушить-то? На сушку рыбы много времени требуется. И вообще, где этим заниматься? Ведь у нас и земли-то нет.

Торговец скрутил папироску, смочил языком край бумажки и заклеил.

– Если дело только в том, кто будет сушить или вялить рыбу, так это могу делать я. А вы будете разъезжать и продавать. И потом, вокруг полно земли простаивает просто так. В чем проблема?

– Сколько бы свободной земли ни было, вся она своего хозяина имеет.

– Ну, тогда надо взять в аренду, делов-то!

Кымбок загорелась идеей и не могла остановиться. Сожитель принимал ее слова за болтовню несмышленой девчонки и лишь посмеивался, посасывая самокрутку и выпуская дым.

Проснувшись на следующее утро, торговец не обнаружил Кымбок рядом. Он искал ее весь день, обежал несколько раз весь рыбный рынок, пристань, берег моря, но так и не нашел. А когда к вечеру вернулся в гостиницу, Кымбок встретила его лучезарной улыбкой.

– Где тебя носило целый день?

– Я арендовала землю.

Она с гордостью поведала, как долго ходила в окрестностях пристани в поисках подходящего места и как в конце концов ей удалось арендовать очень дешево маленький клочок земли. Торговец рассмеялся, всем видом показывая, насколько она поразила его своей выходкой. Однако на следующий же день Кымбок отправилась на берег, где вялили рыбу, изучила все премудрости этого дела и купила сосновые жерди для шестов и перекладин, на которых вывешивается рыба. Торговец удивлялся замыслу Кымбок и, конечно, не очень-то верил ее словам о том, что можно будет продавать уже обработанную рыбу, однако ничего не мог поделать и только выдавал ей деньги по требованию. Она обладала силой убеждения, что обычно несвойственно девушкам ее возраста. И сила эта была проявлением особого таланта Кымбок.

Наконец в укромном месте на берегу моря, хорошо продуваемом ветрами, появилась сушильня – небольшая площадка, где в ряд выстроились шесты с поперечными перекладинами, и сожитель закупил для молодой хозяйки треску, минтай, сайру и сардин. Он не успел толком понять, что происходит, как все накопленные за долгое время деньги оказались вложенными в дело, но устоять перед напором Кымбок не мог. Торговец выгрузил ей часть купленного у рыбаков свежего улова и укатил на своем трехколесном грузовичке продавать оставшийся товар, и, пока его не было, Кымбок сидела на берегу и чистила рыбу. Она соскабливала чешую, потрошила тушку, откладывая отдельно внутренности для приготовления рыбного соуса с пряностями. За время работы запахом рыбы пропиталось все ее тело, облепленное с ног до головы чешуей, и эти прозрачные пластинки сверкали и поблескивали на солнце. На все эти приготовления, начиная с чистки и заканчивая обвязкой рыбы по парам соломенной бечевкой и подвешиванием на перекладины, ушло целых два дня. После появились другие заботы. Кымбок дожидалась, когда сойдет утренняя роса, и вывешивала рыбу сушиться, а как только солнце опускалось в море, снимала обвязки рыб с сушильни, и так повторялось бесконечно. Кроме того, она все время поглядывала на небо, не пойдет ли ненароком дождь, и прилагала все усилия, чтобы роса не увлажнила рыбу. Еще ей приходилось гонять вороватых чаек, а также шныряющих в окрестностях бездомных кошек – любительниц полакомиться чужим добром. Пока умеренный ветер обдувал рыбу и солнечные лучи выпаривали из нее влагу, Кымбок не покидала хибарку, построенную как временное жилье тут же, на арендованной земле. Когда через несколько дней торговец вернулся с выручкой, объехав отдаленные от моря деревни и поселки, то обнаружил приятную глазу картину: на площадке аккуратно стояли шесты, а на них сушилась рыба, которая приобрела коричневатый оттенок и с аппетитным запахом доходила до нужной кондиции.

Начавшийся таким образом бизнес по производству и продаже вяленой и сушеной рыбы принес намного больше прибыли, чем они предполагали. Всю свою зрелую жизнь кочевавший с одного места на другое, торговец стал мечтать о маленькой лавочке, чтобы обосноваться на рыбном рынке, и от этих мыслей улыбка не сходила с его лица. Однако Кымбок не удовлетворилась полученным результатом. Всю прибыль она решила и дальше вкладывать в дело и тут же закупила еще больше рыбы и расширила площадку для сушильни. Вскоре готового продукта образовалось так много, что торговец, уже не в состоянии справиться один, вынужден был сдать часть товара хозяевам рыбной лавки на рынке. Вяленая рыба у Кымбок отличалась отменным качеством, поэтому за нее давали хорошие деньги.

Прошло немного времени, и торговец прекратил свои разъезды, чтобы помогать хозяйке. Случалось, что рук не хватало, и тогда приходилось нанимать работников. Со временем стали вялить не только треску или минтай, но и другую морскую живность разного рода, такую как кальмар, спинорог полосатый, морской карась, горбыль, сельдь. Постепенно производство расширилось до такой степени, что трудно было найти то, что они бы не обрабатывали. Ассортимент товара пополнили морские водоросли, анчоусы, креветки, трепанги, моллюски – все то, чем богато море. Кымбок и в способе вяления, и в сушке рыбы, как говорят, попадала в самую точку. Одну рыбу она еще до вяления слегка подсушивала на огне или ошпаривала кипятком, другую сначала обсыпала солью или обмазывала соевым соусом и только затем вывешивала на шесты. Закупались инвентарь и необходимое оборудование. Для хранения готовой продукции требовался склад, и, кроме того, следовало построить отдельный домик, где они могли бы жить. А тем временем перекупщиков рыбы, которые приходили к ним за товаром, становилось все больше, и площадь для сушки постепенно увеличивалась. В итоге их «завод» стал представлять собой грандиозную сцену на берегу моря, на которой с одной стороны мужчины постоянно сколачивали и ставили шесты из сосновых стволов, а с другой – несколько десятков женщин обрабатывали сырье, и все это пространство было забито сушеной и вяленой рыбой.

К этому времени Кымбок уже достигла такого мастерства в деле обработки рыбы, что после небольшой чистки превращала закупленное сырье в продукт высочайшего качества. Кроме того, как только на рынке ее товар оказался абсолютно вне конкуренции, она стала отправлять груз для реализации, когда намечалась бойкая торговля, и это приносило еще большую выгоду. Например, перед традиционными праздниками, когда люди совершали обряд поклонения духам предков, Кымбок придерживала на складе большую партию минтая, зная, что сушеный минтай полагается ставить на жертвенный стол, и, когда цены взлетали до предела, разом отправляла всю рыбу на продажу. Ее конкуренты по бизнесу тоже пытались прибегнуть к подобным методам, но не могли угнаться за предприимчивым дельцом. А все потому, что у Кымбок был особый подход к делу, начиная с самого важного – закупки рыбы. Она шла к владельцам рыболовных судов и давала им деньги до того, как они выходили на промысел, тем самым обеспечивая покупку качественной свежей рыбы по выгодной цене. Если выражаться современным языком, это был фьючерс. Лишь один человек – торговец рыбой – знал о том, какими удивительными способностями обладает совсем молоденькая Кымбок. Благодаря деловым качествам этой женщины ему посчастливилось держать в руках большие деньги, которых он не видел за всю свою жизнь.

Однако как быстротечно все материальное! Торговец рыбой вскоре осознал, что все эти деньги – лишь бумажки с нарисованными знаками. Так уж устроено, что со временем все меняется.

Грузчик в порту

Чувственное желание и страсть, долгое время дремавшие в теле Кымбок, постепенно стали просыпаться и заявлять о себе. Грудь ее округлилась и, упругая, выпячивалась, как рассерженная рыба фугу. Крепкая попка немного раздалась вширь, и даже в толпе работниц в грязных одеждах она выделялась. Особенно к Кымбок влекло молодых мужчин, которые невольно возбуждались от запаха, исходящего от нее одной, и этот тонкий аромат не мог перебить даже стойкий и неприятный рыбный душок. Раньше всех заметил, как изменилась Кымбок, конечно, ее сожитель. Дни и ночи его тревожило предчувствие, что не за горами тот день, когда она покинет его. Сейчас ее молодая и полная энергии матка жаждала семени более сильного мужчины. Так уж устроены законы размножения.

Однажды Кымбок отправилась на пристань, чтобы договориться о закупке рыбы. Владельцы разнокалиберных рыболовных судов с напомаженными бриолином и зачесанными назад волосами, издали учуяв ее аромат, приблизились и завели разговор. Они считали неправильным, что такая молодая и привлекательная женщина, как Кымбок, живет со старым, ничего собой не представляющим торговцем. К тому же, договариваясь о купле-продаже, она улыбалась глазами и вела себя как девушка легкого поведения, однако стоило кому-то из них позволить себе любую вольность, как она тут же становилась неприступной и парировала столь холодно, что мужчины раззадоривались еще больше. А как вели себя старые хозяева лодок и катеров – достойно или развязно, – ее вообще не волновало. Покачивая широкими бедрами, она с привычной деловитостью договаривалась с ними о покупке.

В тот день Кымбок оговаривала условия приобретения очередной партии рыбы с владельцем большой лодки. Как раз к пристани причалило судно, и среди работяг, кинувшихся его разгружать, она не могла не заметить мужчину, который выделялся огромным ростом. Крупного телосложения, на две головы выше других, он взваливал на плечи увесистые ящики с уловом, откуда сочилась вода, степенно поднимался по трапу, легко, словно сноп соломы, опускал груз и снова шел вниз. Под распахнутой верхней рубахой и закатанными наполовину рукавами виднелись мощный торс и локти, загорелые дочерна под лучами солнца, а под короткими летними брюками при каждом шаге на голенях, накачанных постоянной работой, играли мышцы, извиваясь, как речные угри. Все грузчики переносили по одному ящику, но этот богатырь взваливал сразу по три на свои могучие плечи, и по его виду никто бы не подумал, что ему тяжело.

Он прошел перед Кымбок, неся на плече большой тюк, и тут она узнала в нем того самого юношу, который спас ее от насильника несколько лет назад на берегу моря. Брови, четкой линией очерченные на высоком лбу, густая борода, закрывавшая часть лица, и глаза, те самые тихие и кроткие глаза, глубокие, как море. Стоящий рядом владелец лодки, наблюдая за богатырем, сказал:

– Однако как приятно смотреть на этого работягу!

И Кымбок спросила как бы ненароком, кто он. Как следовало из слов собеседника, это был местный грузчик по имени Кокчон⁷. О том, как ему досталось такое необычное имя, рассказывали две истории. Первая повествует о том, что в детстве он был настолько непривередлив в еде, что родители, беспокоясь, как бы в будущем ему не пришлось голодать, назвали его Кокчоном. А согласно второй он получил такое имя, потому что его внушительная внешность напоминала Лим Кокчона, известного вора родом из Янчжу.

Его отец охотился на тигров и занимался своим промыслом где-то далеко в больших северных лесах. Со своими подельниками он поймал много тигров и, когда этих животных почти истребили, отправился в южные края в поисках работы. Он и его сын перевалили через горные хребты и оказались в портовом городе, и случилось это за год или два до появления здесь Кымбок. Отец Кокчона был очень высокого роста и такого дюжего телосложения, что ходили слухи, будто тигров он убивал голыми руками, однако сын, уже с раннего детства прослывший богатырем, превзошел отца в силе, когда ему не было еще и двадцати лет.

Через два года после того, как они обосновались неподалеку от пристани, отец, загружая бревна на баржу, оступился, упал в воду, и его тело накрутило на гребной винт работавшего мотора. Потеряв родителя, Кокчон остался совсем один, но на родину не уехал, решил жить здесь дальше и работать грузчиком. Как-то он захотел поплавать и нанялся на рыбацкое судно, но на маленькой лодке ему было тесно, и он, оставив эту затею, вернулся на пристань к грузчикам.

Собеседник добавил к сказанному, что хозяин платит Кокчону за работу всего в полтора раза больше, чем остальным грузчикам, но на самом деле великан должен получать больше других как минимум втрое. Завороженная его силой, Кымбок, потеряв дар речи, несколько минут наблюдала за действиями Кокчона. Ей очень хотелось, чтобы этот большой мужчина хотя бы раз бросил взгляд в ее сторону, но он переносил груз и смотрел только себе под ноги, как навьюченный вол.

Закончив перетаскивать ящики с рыбой, грузчики получили свои деньги и тут же разошлись. Кымбок быстро рассчиталась с партнером и побежала вслед за Кокчоном. Он двигался не спеша, с полотенцем на плече, и, осматриваясь, словно на экскурсии, дошел до перекрестка, где начинался рыбный рынок. Внутри было многолюдно, суетились торговцы, сновали покупатели, но великан возвышался над всеми, так что сразу бросался в глаза. Даже не думая, что будет делать дальше, Кымбок держалась на расстоянии и просто шла за ним.

Скоро он вошел в трактир у самого края рынка. Через приоткрытую дверь Кымбок смотрела, как он ест, и поражалась количеству поедаемой им пищи. Опустошив пять больших мисок риса с горкой, он, даже не передохнув, тут же уничтожил больше килограмма вареной свинины, запросто осушил бочонок бражки и только после этого поднялся со своего места. Кымбок дождалась, пока он расплатится и выйдет, и опять последовала за ним.

Пройдя через шумный рынок, он привел ее к ветхому дому, где обитали сезонные чернорабочие, плававшие на рыболовных судах, и бригады грузчиков, получавшие здесь еду и ночлег. Кокчон прошел внутрь, а Кымбок стояла у ворот в замешательстве, не зная, стоит ли идти за ним дальше, как вдруг, сама не понимая, как это случилось, незаметно оказалась во дворе, словно какая-то сила подтолкнула ее в спину. Заглянув в одну комнату, другую и третью, она увидела его. Голый по пояс, он лежал на полу маленькой крытой террасы и храпел. Кымбок тихо присела на край деревянного настила и стала смотреть на него, сладко спящего. При каждом вдохе и выдохе распространялся кисловатый запах бражки и раздавался храп, и мощный живот Кокчона то вздымался, то опускался.

Кымбок не знала, почему последовала за этим мужчиной, не знала, зачем пришла сюда, но то, что она сделала в следующую минуту, вообще не поддавалось никакому объяснению. Она вдруг положила руку на его живот, колыхавшийся перед ней. Рука задрожала, когда осторожно коснулась незнакомого тела, и Кымбок через кончики пальцев ощутила вибрации этого очень большого живого существа. Она невольно закрыла глаза. От ощущений, полученных при соприкосновении руки с его телом, она вся затрепетала, а внизу разлилось тепло. В какое-то мгновенье дыхание Кокчона как будто ослабело, и неожиданно он открыл глаза. В реальность возникшей перед ним сцены нельзя было поверить. Незнакомая женщина, словно сошедшая с картины, сидела рядом с закрытыми глазами. Мало того, ее рука покоилась на его животе!

Еще не совсем придя в себя, не понимая, во сне он или наяву, Кокчон недоуменно уставился на женщину. Присмотревшись, он вдруг вспомнил, что где-то уже ее видел. В этот миг и Кымбок открыла глаза. Взгляды молодых людей встретились. И только тогда Кокчон узнал в незнакомке ту самую девочку, пахнувшую лесными травами, с которой несколько лет назад столкнулся на берегу моря. Она вздрогнула от испуга, тут же отдернула руку, вскочила, промчалась через двор и выбежала за ворота. Кымбок споткнулась, одна туфля соскочила с ноги, но она, даже не оглянувшись, сломя голову понеслась вперед и остановилась только на сушильне перед шестами с рыбой. Сожитель испугался при виде ее побелевшего лица, спросил, что случилось, но Кымбок молчала и только с трудом переводила дыхание, а затем опрокинула в себя три миски холодной воды.

В ту ночь из головы Кымбок не шел Кокчон. Она лежала, вспоминая его лицо, и не могла уснуть. Рядом похрапывал уставший за день торговец. Только что он удовлетворил себя: взобрался на нее и, как и прежде, несколько раз дернулся, поерзал, виновато сполз и провалился в сон. Она открыла дверь и вышла из домика. Под тусклым лунным светом о берег разбивались волны. Она присела, скорчившись, на песок и стала смотреть на сверкающую гладь моря, будто посыпанную блестящим порошком, как вдруг от удивления широко раскрыла глаза: посреди моря из глубины всплыла рыбина величиной с дом. Это был тот самый синий кит, появившийся перед ней в день приезда. Кит, длина которого достигала аж тридцати метров, с силой выпустил воду из дырочек на спине. Под лунным светом взметнувшиеся фонтаном струи разлетелись серебряными нитями. Из нутра Кымбок поднялась горячая волна, первозданное чувство, которое огромное существо внушило ей своей жизнеутверждающей мощью.

Кымбок сняла с себя чогори и чхима, повесила на пустую перекладину и, обнаженная, направилась к морю. Холодные волны объяли разгоряченное за ночь тело. Она поплыла в сторону кита, отливающего синим цветом. А тот, изящно демонстрируя обтекаемую форму, хвостом направлял волны в ее сторону и время от времени выпускал свой фонтанчик. Но, как ни странно, сколько бы она ни плыла, не могла приблизиться к киту. Казалось, он тут, рядом, плещет хвостом, и гладкая кожа поблескивает так близко, почти под носом, что можно дотронуться до нее, однако между ними все время сохранялось то же расстояние. А затем в какой-то миг кит последний раз выпустил струю, вальяжно изогнул хвост и исчез в глубине. Опустошенная и разочарованная, она все ждала его возвращения и не выходила из воды до тех пор, пока совсем не выбилась из сил, но он так и не появился. Когда Кымбок в изнеможении выбралась на берег, с моря дул ветер. Тот самый ветер, что, подталкивая в спину, заставил ее покинуть родину. И сейчас этот ветер, должно быть, опять собрался куда-то умчаться с ней. Впрочем, может быть, это она сама призвала его к себе…

Торговец рыбой не находил себе места от беспокойства. Он догадывался, что с Кымбок что-то случилось, но не осмеливался спросить, в чем дело. А она часто, позабыв о работе, отрешенно глядела на море, и глаза ее, раньше ярко сверкавшие, потеряли блеск. Теперь уже он не слышал песен, что распевала Кымбок, поддавшись веселому настроению, и болтовня с женщинами во время чистки рыбы прекратилась, хотя раньше она любила посудачить. Порой сожитель проснется среди ночи, а рядом никого. Выйдет за дверь, а Кымбок одиноко сидит на берегу с отсутствующим взглядом. Наблюдавший за ней торговец хорошо знал, что ей нужно, но помочь не мог при всем желании. У него уже не было силы, способной утолить жажду Кымбок. Поэтому он и грустил.

Тем не менее на их «заводе» по-прежнему кипела работа. На подъезде вереницей выстраивались грузовые машины, привозившие сырье и увозившие готовую продукцию. Благодаря мелким торговцам их вяленая и сушеная рыба стала продаваться в других городах, расположенных очень далеко. После того как Кымбок потеряла интерес к бизнесу, ее сожитель, вынужденный вместо нее заниматься контролем и учетом товара, просто хватался за голову. Для него, всю жизнь подсчитывавшего лишь выручку от продажи рыбы, что помещалась в трехколесном грузовичке, такая бухгалтерия оказалась неподъемной. Он с трудом справлялся со всеми обязанностями, но ничего другого не оставалось, как ждать с нетерпением, когда Кымбок оставит свои думы и станет прежней, живой и энергичной.

Через несколько дней перед входом в сушильню появился человек огромного роста. Это было вечером, когда по другую сторону моря краснел закат. Люди побросали свои дела и с интересом разглядывали высоченного мужчину. Среди работавших женщин он нашел Кымбок и большими шагами направился прямо к ней. Женщины расступились, давая ему дорогу. В руках он держал резиновую туфлю, оставленную Кымбок во дворе его жилища, и котомку пурпурно-синего цвета. Увидев Кокчона, она испугалась и выронила связку рыбы. Он протянул ей туфлю и котомку. Кымбок растерянно смотрела то на нежданного гостя, то на его руки. Наконец он заговорил:

– Здесь новая одежда для тебя. Пойдем со мной, и с этого дня давай жить вместе.

Наступило молчание, а затем со всех сторон раздались удивленные возгласы. Однако Кокчон не обращал на окружающих никакого внимания и стоял с протянутыми руками, не сводя глаз с Кымбок. И она застыла перед ним как вкопанная. Так и стояли в молчании, глядя друг на друга. И тут, расталкивая людей, к ним пробился торговец и, напуганный внушительным телосложением мужчины, закричал дрожащим голосом:

– Да кто ты такой вообще, что собрался увезти ее, а?

Кокчон даже не удосужился взглянуть на него и по-прежнему протягивал котомку Кымбок, словно подгонял ее скорее принять решение. Рассерженный торговец, набравшись смелости, со злостью смахнул котомку на песок и заорал:

– Она до самой смерти будет жить со мной и сушить здесь рыбу, ты понял? Так что давай проваливай отсюда!

И оттолкнул соперника. Конечно, богатырь даже на сантиметр не сдвинулся с места. Только лицо его, заросшее бородой, передернулось. Он тут же схватил торговца за шиворот и оторвал от земли. Ноги несчастного задергались в воздухе. Кокчон намеревался с силой швырнуть торговца наземь, но тут Кымбок встала на его защиту:

– Нет, нельзя! Если с ним что-то случится, то вы никогда больше меня не увидите!

Она прокричала эти слова так отчаянно, что великан замер и отпустил жертву. Торговец с воплями начал кататься по песку, показывая, как ему больно, хотя побывал в руках силача всего несколько секунд. Из слов женщины всем стало ясно, что будет дальше. Кокчон оставил котомку у ног Кымбок, сделал несколько шагов в сторону и стал ждать. А она подошла к торговцу, который держался за спину и притворялся покалеченным, и произнесла на прощание:

– Простите меня. Вы привезли меня сюда, но я встретила другого господина и поэтому должна покинуть вас.

С ним, ее первым мужчиной, она прожила бок о бок несколько лет и за это время успела привязаться. Кымбок сдержала слезы, готовые хлынуть из глаз, и добавила:

– Еще одно скажу. Ни в коем случае не сушите рыбу в октябре, что наступит скоро. Обязательно запомните это. Вам понятно?

Бывший сожитель сидел на песке с обезумевшим видом, не понимая, что ему говорят, и лишь кивнул. Оставив за спиной ярко алевший закат, Кымбок последовала за новым господином.

Это произошло через три года после того, как торговец рыбой привез ее в портовый город.

Лора

Наконец плотину прорвало. Кымбок разгадала подлинный характер огня, который пылал в ней и не давал уснуть, пока она не окунется в холодную морскую воду; осознала и суть неустанных порывов ветра, который заставил ее покинуть родные края и все время гнал вперед. Он жадно облизал все ее тело. По следам, оставленным языком, пробегали мурашки. Волосы встали дыбом. Стыдливость и неопытность уже покинули ее. Все тело стало влажным. Чтобы ни один зазор не образовался между ней и желанным мужчиной, Кымбок плотно обвила ногами бедра Кокчона и изо всех сил притянула его к себе.

Впервые в жизни познавший огромное удовольствие от близости с женщиной, Кокчон задрожал всем телом и невольно издал громкий стон. Дрожь его передалась Кымбок, и она, тоже не сумев совладать с трепетом, волной прокатившимся по ней, стиснула зубы. Горячий ком подступил к горлу. Все органы напряглись до предела, и от страха, что они вырвутся из нее, а еще от желания разрыдаться от радостного возбуждения, она в порыве страсти ухватилась за крепкие ягодицы Кокчона. Сто триллионов клеток отделились друг от друга и по одной рассеялись в пустоте, но тут же, втянутые страшной силой, вновь собрались, чтобы в конце концов взорваться. В самом затаенном уголке тела произошло сильное сокращение, словно оно хотело вобрать в себя все. А затем наступило спокойствие. Не горячая и не холодная, а тихая радость накрыла обоих, и они обнялись.

Кокчон и Кымбок суждено было полюбить друг друга, как любили Ромео и Джульетта, Пёнгансве и Оннё⁸, Асадаль и Асанё⁹. Они подошли друг к другу, как гайка и винтик, соединились крепко-накрепко, как два стоящих рядом дерева порой срастаются стволами, и не было того, чего им не хватало, как и не было ничего лишнего. Стоило наступить ночи, как влюбленные тут же забывались в порыве страсти и бесконечно падали в объятия друг друга.

Начав новую жизнь с Кокчоном, Кымбок занялась обустройством семейного гнездышка: купила на рынке одеяла, домашнюю утварь и разные вещи, необходимые для хозяйства, пусть маленького, но дававшего ей ощущение счастья, отчего она все время напевала что-то себе под нос. Казалось, ей наконец удалось найти то, что она искала давно, с того самого дня, когда на грузовичке покинула родную деревню.

Через несколько дней Кымбок попросила у вернувшегося домой Кокчона денег на покупку риса. Средства, накопленные тайком от торговца, она уже потратила на хозяйство. Он смутился и ответил, что у него нет ни одной монеты. Оказывается, до сих пор весь свой заработок Кокчон оставлял в трактире. И хотя получал он в полтора раза больше других грузчиков, ел он много, поэтому каждый раз после разгрузки шел в трактир и оставлял хозяйке заведения все, что выдавали ему за работу, а она на эту сумму кормила его рисом с закусками, мясом и поила бражкой. Вот так он и жил день за днем: что заработает, то и съест, а о накоплениях даже и не думал. И, что важно, ему такая жизнь совсем не казалась странной, его все устраивало. Кымбок взяла Кокчона за руки, усадила рядом и мягко обратилась к нему:

– Ладно. До сих пор вы были одни, поэтому это не имело значения, но теперь уже так не получится. Жить вместе с женщиной означает нести ответственность за нее. Мужчина должен думать не только о своем столе, но также и о том, чем накормить ее. Вы поняли, что я сказала?

– Я тоже хочу заботиться, хочу кормить тебя, но заработанных за день денег едва хватает на еду для меня одного.

Лицо Кокчона выражало большое смущение. Кымбок была потрясена его непонятливостью и крайним невежеством, но не войти в его положение не могла. Она немного подумала и ответила:

– Хорошо. Тогда давайте сделаем так. Я слышала, что вы работаете за трех-четырех человек, однако денег вам выдают всего в полтора раза больше, чем другим. Поэтому завтра подойдите к хозяину и скажите, что вы хотите получать в три раза больше, поскольку стоите трех рабочих. Если он не согласится, заявите, что уйдете от него. Вы поняли, что я сказала?

Кокчон кивнул, но уверенности в его взгляде не было.

На следующее утро, когда он уходил на работу, Кымбок дала ему комочек ваты.

– Перед тем как встретиться с хозяином, заткните уши ватой. Потом скажите, чтобы он повысил вам оплату в три раза, и, что бы он ни ответил, постойте перед ним минутку и сразу возвращайтесь домой.

Помотав головой с непонимающим видом, Кокчон засунул вату в уши и отправился на пристань, однако не прошло и получаса, как он вернулся домой. Он сообщил, что сделал все, как ему велели. Лицо его по-прежнему выражало недоумение, но Кымбок осталась невозмутимой.

– Подождите немного. Скоро будут новости.

И в самом деле, не успел и обед наступить, как за Кокчоном явился мужчина. На этот раз Кымбок дала ему выстиранную тряпочку.

– Перед тем как встретиться с хозяином, положите ее в рот и зажмите зубами. И, что бы он ни говорил, не отвечайте. Просто выслушайте и сразу возвращайтесь домой.

Конечно, и в этот раз Кокчон скоро вернулся, а вслед за ним прибежал тот же самый мужчина. Кымбок радостно улыбнулась и вынула изо рта любимого тряпочку, которую он продолжал держать между зубами.

– Ну вот, а теперь ступайте. И как получите деньги, купите риса.

Вечером Кокчон пришел домой с соломенным мешком риса на плече. Рассказал, что хозяин встретил его с неожиданным дружелюбием и заявил, что впредь будет платить ему в три раза больше, чем другим. Таковы были законы найма. Его поразило, что дела могут проворачиваться с такой легкостью. Он был очень доволен Кымбок и все удивлялся, как она додумалась до такого, а у нее его простота и наивность вызывали улыбку. Она радовалось тому, что вопрос с пропитанием решился.

Кокчон же не был настолько умен. Он вкалывал честно до тупости, как вол, и жил на то, что ему причиталось за день. Когда чувствовал голод – шел на пристань, работал и на полученные деньги набивал живот. Если он что-либо и имел, так это мощное тело, да и сил ему досталось больше других. Найти применение этой силе он мог где угодно, но до встречи с Кымбок задумываться о необходимости кормить семью ему не приходилось. Его родители напрасно опасались, что он будет влачить жалкое существование. Все получилось наоборот: тревогу вызывало то, что его не беспокоила перспектива жить впроголодь. Кокчон всегда относился ко всему легко, дела завтрашнего дня никогда его не волновали. К несчастью, возможности его необыкновенного тела сделали Кокчона слишком бесхитростным человеком. Кымбок уже давно знала, что жизнь устроена не так просто. Поэтому она беспокоилась за него, но в то же время любила в нем эту наивность, к тому же ее влекло к его сильному телу, как к громадному, очаровавшему ее киту. Кто бы ни величал себя с гордостью настоящим мужчиной, она его таковым не считала, если он не обладал накаченными руками и торсом, подобно Кокчону. Больше всего ей нравилось находиться в его объятиях, когда появлялось желание подчиниться властной силе, давящей на нежную грудь, затем – прерывистое дыхание, напряженные до предела мышцы и, наконец, отчетливые мгновения взрыва, заставляющие трепетать все тело…

То, что она действительно любила – его простодушную натуру, – по иронии судьбы как раз и лишало ее спокойствия. Она доверяла его телу, и в этом огромном существе находила надежный приют. И потому была счастлива.

Поначалу бывший сожитель Кымбок не хотел мириться с ее уходом и целыми днями заливал свое горе водкой. Он многое успел поведать и не обольщался – молодая женщина, при виде которой текут слюнки у всех особей мужского пола, не будет принадлежать ему до конца жизни. Но так уж устроен человек, что не может оставаться спокойным, даже когда у него пропадает собака, а тут в один вечер он потерял самого дорогого человека, которого холил и лелеял всеми силами, как единственную дочь, прижимал к груди, горячо любил и высоко ценил. Естественно, что после ухода Кымбок и еда, и сон ему опостылели. Все валилось из рук.

Но с другой стороны, в этом городе, кроме Кымбок, жило множество других женщин. Были бы деньги – и любая с радостью согласится на предложение провести с ним время. Поэтому он так и поступил. Эти женщины не обладали привлекательностью Кымбок, но как мужчина, уже начинающий седеть, торговец был только благодарен им за ласку. За всю свою жизнь не познавший земных радостей, он только сейчас впервые вкусил их сладость. Поглаживая попку кокетливой прислужницы, сидевшей у него на коленях, торговец признался:

– Оказывается, на свете так много радостей, а я всю свою жизнь только и делал, что горбатился. И зачем?

Конечно, все эти удовольствия стоили денег. Таковы законы публичных домов. Забыв о делах на сушильне, где вялилась рыба, он с полудня начинал хлестать водку, а потом сидел в обнимку с женщиной в винном доме или проводил время за картами. Порой его находили торговцы, уже отдавшие авансом деньги за товар, и сердито требовали свое, но он нарочито громко отвечал:

– Да что из-за такой мелочи кричать? Верну я вам их, и делу конец!

И на это тоже уходили деньги.

Пока торговец шлялся по злачным местам и наслаждался жизнью, рыба на шестах портилась и испускала смрад. Мухи отложили на тушках личинки, завелись опарыши и расползлись по всей сушильне. Если какая-то рыба еще не сгнила, то стала добычей бездомных кошек.

В один из таких дней в задней комнате дома под красным фонарем торговец пил вино в объятиях прислужницы. Он как раз подумывал привести ее к себе и начать новую жизнь. Выглядела та далеко за тридцать, но ее узенькие глазки и веснушки чем-то привлекали его. Услужливо подливая напиток в чашечку, женщина вдруг тяжко вздохнула. Торговец, тискавший в это время ее грудь, спросил, из-за чего она печалится.

Женщина тут же пустила слезу, словно ждала этого вопроса, и рассказала, что гнетет ее душу.

Не так давно она взяла деньги в долг у какого-то типа, но, как ни старалась, не смогла вернуть их, и, когда прошло какое-то время после назначенного срока, он пригрозил, что продаст ее за долги в публичный дом, а дом этот находится где-то на далеком острове, а если так случится, что продадут ее на этот остров, то все, жизнь на этом и закончится, останется она там навсегда, и до тех пор, пока не превратится в скрюченную старуху, сидеть ей там, и выбраться с того проклятого места нет никакой возможности, но что поделаешь, ведь бедность – это грех, и все дело в деньгах, и даже если считать, что ничего другого ей не останется, кроме как быть рабыней, есть одно, что гложет ее: страшная обида, что так несправедлива к ней судьба, ведь на самом деле в душе она любит торговца, и если только он войдет в положение и поможет ей, то она готова жить вместе с ним и вести хозяйство, из-за этого она в последнее время отказывала всем другим гостям заведения, только ему желая услужить, но теперь все надежды превратились в пузыри на воде, поэтому вчера ночью она, решившись покончить с такой жалкой жизнью, вышла на берег, чтобы утопиться в морских водах, но, как говорят, если на свете и есть такое, что нельзя прервать, так это течение жизненных событий, а еще более прочна жизнь, поэтому не смогла она расстаться с нею, а теперь уж совсем ничего нельзя поделать, остается только попрощаться навсегда, и пусть она покинет господина, но желает ему встретить хорошую женщину, родить сына и дочь и жить в достатке долгие-долгие годы, и, конечно, она желает ему счастья; однако есть у нее одна просьба: если когда-нибудь, спустя много дней, господину на берегу моря доведется увидеть чайку, одиноко парящую в небе, пусть он знает, что это бедная душа той женщины, что любила его и умерла, прожив одна в тоске на далеком острове, и вот, когда он увидит эту чайку, она просит произнести хотя бы ее имя, которое он сохранит в своей памяти, и тогда она даже после смерти избавится от неизбывной горечи обид.

Она закончила свои причитания и ударилась в плач, уткнувшись в колени торговца, сидевшего перед ней по-турецки. А он, по природе добросердечный и доверчивый, растрогался уже в середине душещипательного рассказа и, стараясь сдержать подступившее к горлу рыдание, потряс женщину за плечи и велел:

– Перестань плакать, детка, и расскажи толком, сколько денег ты задолжала, что так убиваешься, а?

В этот раз он расстался с довольно большой суммой.

Лишь через три дня стало известно, что эта прислужница сбежала, прихватив с собой деньги на «погашение долга», полученные от торговца, и все свои юбки и кофточки. И только тут он пришел в себя, мгновенно протрезвел. Его, переполненного надеждой на новую семейную жизнь, словно ударили обухом по голове, и все вокруг померкло. Оглушенный известием, он несколько часов пролежал, глядя в потолок, затем с трудом поднял свое тело, недавно предававшееся пьянству и распутству, и направился к сушильне. Все это время на широком берегу хозяйничали ветер, солнце, плесень, опарыши, муравьи, мухи, кошки и чайки, оставив после себя лишь высохшие скелеты рыб, болтавшиеся на перекладинах. Оглядев этот скорбный пейзаж, торговец с тяжелым вздохом опустился рядом со своим трехколесным грузовичком, ржавевшим на воздухе, пропитанным солью.

К счастью, у него оставалось немного денег. С твердым намерением восстановить сушильню он поднял и заново вбил поваленные шесты, собрал людей, прежде работавших на него, и на все оставшиеся средства закупил рыбу. Как раз в это время был хороший улов, и цена оказалась неплохой. Сушильня снова ожила. Глядя на ряды перекладин, полностью обвешанные тушками рыб, торговец решил, что на этот раз точно скопит небольшой капитал и найдет на рынке местечко для лавки. Стояли первые дни октября, природа готовилась к зиме.

Как-то, закуривая папиросу, он вдруг вспомнил слова, сказанные ему Кымбок несколько месяцев назад. Перед своим уходом она наказала ни в коем случае не сушить рыбу в октябре. Почему ей вздумалось сказать такое, когда уже давно закончился сезон дождей и наводнений не предвидится? Но тогда он лежал, уткнувшись носом в песок, и ему было не до вопросов. Может быть, у нее и имелась на то причина, но теперь уже поздно, дело, как говорится, сделано, и снимать с шестов развешанную рыбу он не собирался. Конечно, слова Кымбок беспокоили его, но он помотал головой, стараясь вытряхнуть их из себя. Да и что там могла наговорить неразумная девчонка? Так ему хотелось думать. Лежа на рогожке, он продолжал курить, выпуская вверх дым. На синем небе плыли тонкие, как рыбьи чешуи, облака. Для сушки рыбы день подходил как нельзя лучше: стояло солнце, дул прохладный ветер. Торговец поразмыслил, что, когда заработает денег, надо будет найти хорошую женщину, честную и надежную.

Кымбок вышла из дома и направилась к рынку. Давно она не выходила за ворота. Нужно было купить еды на ужин, и заодно ей хотелось посмотреть, что творится в городе. Совсем недавно она легко и шустро бегала по широкой площадке сушильни, и та не казалась большой, а тут приходилось сидеть целыми днями в четырех стенах, как в заточении, и выносить это, конечно, было тяжело. Повесив на плечо пустую корзинку, она не спеша двигалась по улице и с любопытством оглядывалась по сторонам.

В это время с нее не сводил взгляда какой-то мужчина. Несколько дней назад он приметил ее на рыбном рынке. Тогда от постоянной работы на сушильне, обдуваемой морским ветром, ее лицо было темным от загара, и все тело пропиталось запахом рыбы, но мужчина каким-то образом сумел почуять в ней нечто особенное, чего нет в других женщинах. То, что исходило от ее тела – то ли запах, то ли некие флюиды, – заставило вспомнить вкус грудного молока проституток, вскормивших его, и аромат их пудры, а еще солоноватый привкус морской воды, заполнившей рот, когда судно попало в шторм и его выбросило на берег; заставило вспомнить запах крови, который он всегда ощущал, вонзая кинжал в тело противника, и запах смерти; заставило вспомнить запах гейши, в которую когда-то был безумно влюблен.

Он стоял у входа в кинотеатр в белоснежном европейском костюме. Это был первый кинотеатр, построенный в портовом городе. Лицо Кымбок, проходившей мимо этого здания, излучало энергию, и при каждом шаге то вправо, то влево покачивались ее бедра. Она подошла ближе, и мужчина встал на ее пути.

– Послушай, хочешь, я покажу тебе кинотеатр?

Кымбок повернула голову и посмотрела на незнакомца. Одну щеку его белого и ухоженного лица рассекал длинный шрам. Он вынул серебристого цвета зажигалку, легким щелчком высек огонь и изящным движением прикурил сигарету. На руке, державшей ее, было только два пальца, большой и указательный.

– А что такое кинотеатр?

Кымбок прищурилась и посмотрела прямо в лицо собеседника. Его кадык дернулся от неожиданного вопроса.

– Там показывают кино.

Он повернулся к новому зданию. На афише блондинка стояла вплотную к мужчине в ковбойской шляпе и смотрела ему в глаза.

– А что такое кино?

Как и большинство людей в городе, Кымбок не знала о кино.

– В кино показывают людей.

– Да людей и на улицах полно, зачем же надо идти в кинотеатр смотреть на них?

– Люди в кино совсем не такие, как на улице. Они особенные. Такие, как ты.

Мужчина сделал ударение на последних словах. Все, кто знал его, дрожали от страха, стоило им только услышать его имя, и мочились в штаны, встретившись с ним взглядом, но Кымбок знать не знала, кто он такой, и совсем его не боялась. Мало того, какая-то сила потянула ее к его белому лицу, и она сама не заметила, как на шаг приблизилась к нему. Теперь их лица почти соприкасались, как у пары, изображенной на афише. Рука Кымбок невольно потянулась к щеке, и она провела пальцем по шраму. Она была первой, кто коснулся этого следа от кинжала, полученного им в борьбе с соперником, длившейся три дня и три ночи.

– Этот шрам настоящий?

– Если не настоящий, то выходит, я сам себя нарочно порезал и теперь хожу с ним.

– Больно было?

– Больно.

Мужчина рассмеялся и повел плечом.

– А кто вам его оставил?

– Тот, кто до смерти ненавидел меня.

– И что с ним сталось?

– Он ненавидел меня до смерти, ну и отправился на тот свет. Привязали ему камень на шею и бросили в море. А тогда ты хоть как дельфин плавай, но остаться в живых вряд ли получится.

Их лица почти столкнулись, настолько близко они оказались друг к другу. Кымбок послала мужчине улыбку, и он тоже широко улыбнулся. Тут же его шрам выгнулся дугой.

В тот день Кымбок впервые в жизни посмотрела кино. Люди на огромном экране говорили на непонятном языке. Их фигуры и лица то увеличивались, то вдруг уменьшались, и при этом они скакали на лошадях по пустыне, стреляли из ружей, и даже была такая сцена, где мужчина и женщина целовались на задах повозки. Этот фильм привезли из далекой страны, что зовется Америкой, «прекрасным государством»¹⁰. Перед глазами Кымбок разворачивались удивительные события, и со всех сторон доносились завораживающие звуки, похожие на то, как низвергается водопад, и все это казалось настолько реальным и так захватывало дух, что она не могла оторвать взгляда от экрана. Мужчина сидел рядом и крепко держал ее дрожавшую руку в своей, на которой осталось всего два пальца. Она же была настолько поглощена фильмом, что ей было все равно, в руку или в ногу мужчины она вцепилась.

Кино закончилось, зажегся свет, и в одно мгновенье с глаз исчез весь этот потрясающий мир. Кымбок захлестнула обида, она почувствовала себя обманутой. Разочарованная настолько, что не было сил подняться, она ощутила пустоту, сравнимую разве что с недостигнутым оргазмом, когда все тело стремится к наслаждению, но не хватает нескольких секунд, чтобы достичь его. Ей страстно хотелось, чтобы удивительный мир, только что открывшийся перед ней, никогда не исчезал, чтобы продолжался вечно. Если бы кто-то мог исполнить это желание, подумала Кымбок, она бы все отдала, ничего бы не пожалела.

Через несколько минут, когда мужчина со шрамом вывел Кымбок на улицу, у нее закружилась голова, тошнота подступила к горлу, и в результате ее вырвало. Она было решила, что этот человек воздействовал на нее каким-то ловким приемом. Из-за этого у нее испортилось настроение. Однако он улыбнулся и сказал:

– Никаких трюков. Это все кино.

Затем добавил, что на свете много фильмов, не меньше миллиона, и если она будет держаться его, то сможет посмотреть все, какие только существуют. Подмигнув Кымбок, он добавил на прощание:

– Если захочешь в кино, приходи ко мне. Я всегда буду здесь.

Ей было неприятно видеть кривую улыбку, которая сопровождала это предложение. Угроза чего-то недоброго исходила от лица, отмеченного шрамом. Она ответила, что ей надо скорее домой, схватила свою корзинку, оставленную при входе, и выбежала из кинотеатра. Мужчина провожал ее взглядом, продолжая улыбаться.

Она вышла на улицу, и навстречу ей пронесся порыв ветра. Качались вывески магазинов, и тут и там летала солома, которой прикрывают засоленную рыбу, катались по земле легкие деревянные ящики. Без всякой мысли она посмотрела вверх: на юге небо плотно затянуло черными тучами, грозно нависавшими над землей. Сердце Кымбок, которая обладала особым даром чувствовать приближение несчастий, посылаемых судьбой, забилось еще сильнее. Неожиданно она пожалела, что пошла смотреть кино с мужчиной со шрамом. Хотя она всего лишь вошла в кинотеатр и посидела рядом с ним, пока шел фильм, ею овладело чувство вины, будто она совершила нечто такое, чего ни в коем случае не следовало делать. Однако в этот миг она даже представить себе не могла, как событие того дня изменит всю ее жизнь. Стараясь отогнать от себя нехорошие мысли, Кымбок быстрыми шагами направилась домой.

Уже стемнело, а Кокчон все не возвращался с работы. Такого еще ни разу не случалось. Устав ждать, Кымбок съела приготовленный ужин и легла в постель, однако уснуть не могла, на душе было тревожно. Ветер все сильнее и сильнее стучал в дверь. Она с головой накрылась одеялом и изо всех сил попыталась призвать сон.

Торговец рыбой проснулся в страхе от какого-то шума. В тот вечер он поджарил себе на ужин сардину, выпил водки и провалился в дрему. После того как прислужница убежала с его деньгами, он решил больше не пить, но, вернувшись в домик у сушильни, все это время пустовавший, почувствовал себя еще более одиноким и жалким, поэтому выпил, чтобы уснуть. Пробудившись, он не поверил своим глазам: крыши над головой не было, ее снесло полностью, и сверху виднелось небо, а по комнате летали вещи, ветер гонял домашнюю утварь и все, что мог поднять. Дверь дрожала как осиновый лист, грозясь сорваться и улететь. Упали первые крупные капли дождя. Сознание стрелой пронзила мысль о сушильне. Он тут же выбежал из дома. В темноте перед ним высились огромные, как великаны, волны высотой в дом. Это был тайфун.

Свирепый ветер обрушился на сушильню, повалил почти половину шестов и перекладин, всю рыбу разметал по песку. Сломя голову торговец бросился подбирать свое добро, носился по берегу, пытаясь хоть что-то сложить в ящик. Одежда промокла насквозь от бьющего наотмашь дождя, колючий ветер валил с ног. Волны поднимались все выше, ожесточенно наступая на берег, и уже добрались до границы сушильни, на которой последние шесты, не выдержав атаки, повалились один за другим и сдались на милость стихии. Ящик, в который с большим трудом удалось собрать немного рыбы, подхватил и унес с собой поток воздуха. Торговец отчаянно принялся подбирать ее, и ему удалось даже сложить небольшую кучку. Он повернул голову на громкий треск и увидел, как ветер поднял в воздух стену его дома. Вокруг стоял такой шум, будто рядом неистово пляшут морские черти, от чего барабанные перепонки, казалось, не выдержат и разорвутся. Он как сумасшедший продолжал носиться за рыбой, но, стоило ему собрать хоть малую часть в одном месте, как налетал ветер и поднимал кучку к небу, и тушки легко парили в вышине, словно птицы. Вихрь с бешеной скоростью подхватывал и кружил песок, который вонзался в лицо, как острые иголки. Кожа разрывалась, текла кровь. Больше ни на что не стоило надеяться. Он вдруг расхохотался, как сумасшедший, и начал бросать в сторону моря, откуда налетал тайфун, все, что попадалось под руку: рыбу, сосновые шесты, песок, и при этом кричал:

– Ха-ха-ха! Черт с ней, с этой рыбой, невелика потеря! Раз уж улетает, пусть летит и дальше! Пусть все улетает, и я, и дом, и весь этот мир! Пусть все улетает!

Торговец будто лишился разума. Перед ним, рыдающим и орущим в неистовстве, собиралось огромное цунами. И оно обрушилось на берег со всей мощью, сметая все на своем пути.

Кымбок резко открыла глаза, как будто ее кто-то позвал. Она бросила взгляд на постель: место рядом пустовало, Кокчон еще не вернулся домой. В кромешной темноте окно ходило ходуном от сильного ветра. И тут снова за дверью раздался невнятный голос, он кого-то звал. Обрадованная Кымбок немедля распахнула дверь. И увидела нескольких здоровых мужиков, насквозь промокших под дождем. Они опустили носилки, сделанные из рогожи и дерева. Кымбок отчаянно закричала и выбежала за порог. На носилках лежал Кокчон. Вся его одежда оказалась перепачкана кровью. Красная жидкость вытекала и смешивалась с падающим дождем. Рыдающая Кымбок приподняла голову любимого, лицо его было очень бледным, глаза уже закрыты. Полотенце, обвязанное вокруг головы, насквозь пропиталось алым. Судя по всему, рана была серьезной.

Меченый

После того как стихия угомонилась, рыбаки говорили, что такого мощного и страшного тайфуна не видели за всю свою жизнь. Ветер унес дома, с гор сошли оползни и перекрыли дороги. Цунами разметало пришвартованные на пристани лодки, а некоторые из них оказались поднятыми в воздух и осели вместо крыш на домах, в то время как крыши, сорванные со своих мест, плавали на поверхности моря, словно плоты. Кроме того, было много жертв: кто-то утонул, кто-то пропал без вести. А тех погибших, чьи тела не смогли найти, оказалось так много, что и не сосчитать.

Лора.

Так назывался смертоносный тайфун, как на следующий день сообщили синоптики. Этим красивым именем его нарекли в честь какой-то европейской женщины.

Откуда Кымбок узнала о грядущем тайфуне? Может быть, где-то внутри у нее прятался моторчик внечувственного восприятия, как у кузнечиков, или она обладала особым даром предвидения, чего не дано простым людям. Что бы ни рассказывали о ней, всему верить невозможно. Любая история претерпевает изменения от сокращений, дополнений или преувеличений, и цельность ее зависит от воззрений человека, передавшего другому суть события, от умения рассказчика излагать мысли, а также от суждений и оценки слушателей. Если уж подвергается сомнению даже Священное Писание, в котором, как считается, нет ни одного несовпадения, то байкам обычных людей уж точно верить не стоит. Однако просто, без четких контраргументов, сомневаться в правдивости каждой фразы, согласитесь, тоже нельзя. Ведь любая история звучит в разы правдоподобнее, чем, например, гипотеза о том, что в ясном небе зияет дыра размером с Тихий океан. В общем, мир тому, кто верит.

Торговец рыбой не погиб. На следующий день он сидел на берегу как истукан, безучастно глядя на то, что осталось от сушильни. На глади моря отражались лучи солнца, и случившееся вчера представлялось ему не наяву, а словно во сне. Море было тихим как никогда, ветер успокоился, волны медленно набегали на берег. От некогда красовавшейся здесь сушильни не осталось и следа. В потоках воды сгинул и домик, где он жил. Валялись сломанные перекладины, и от разбросанной повсюду на песке загнивающей рыбы шла вонь. Лишь чайки, слетевшиеся на пир, беспечно вытягивали шеи, подхватывая плавающую рыбу. Просидев отрешенно на одном месте полдня, ближе к обеду торговец поднялся, сел на свой проржавевший грузовичок и покинул «завод». Никто в этом приморском городе его больше не видел.

И Кокчон остался в живых. В тот вечер доктор, которого Кымбок почти насильно привела в дом, посмотрев на состояние больного, покачал головой. Сказал, что вряд ли ему удастся протянуть несколько дней, поскольку и лекарств нет, да и сам доктор не в силах взять на себя ответственность за лечение. После того как Кымбок с плачем припала к ногам доктора и уцепилась за его штанину, ему ничего не оставалось, как выписать рецепт, но при этом он добавил, что не уверен, помогут ли вообще Кокчону эти средства. Однако Кымбок не теряла надежды. Спрашивала людей об искусных лекарях и, если кто-то рекомендовал, шла к ним, покупала все таблетки и мази, если говорили, что они хорошие. Денег у нее не было совсем, поэтому поиски помощи давались еще тяжелее. Пока Кокчон находился на грани жизни и смерти, Кымбок отчаянно цеплялась за каждую соломинку, способную спасти любимого, словно ее жизнь зависела от этого.

В тот злополучный день Кокчон с другими рабочими разгружал бревна, прибывшие из далекого субтропического региона. Эти бревна оказались огромными, их длина в пять-шесть раз превышала рост человека, толщина была более трех обхватов, а вес никто бы не определил даже приблизительно. Предстояла грандиозная работа, на которую собрали всех чернорабочих из близлежащих селений. Бревно обвязали канатом, после чего мужчины выстроились в два ряда и с помощью перекинутых через плечо веревок одновременно по команде подняли и поволокли махину на пирс. Пристань наполнилась прерывистым дыханием грузчиков и подбадривающими возгласами, а на берегу собралась толпа зевак. И в самом деле, там было на что посмотреть. Перед ними сидел человек с традиционным барабаном, ударял в него и воодушевлял рабочих своими выкриками. Широкие штанины трудяг, стоявших по пояс в воде, мешали движению. Толстый канат давил на плечи, и они, невольно испуская стоны от тяжести ноши, с трудом переставляли заплетающиеся ноги.

В тот день Кокчон в полной мере показал, что не зря получает жалованье в три раза больше других работников. Обвязанный канатом вокруг пояса, он стоял во главе этой артели и вел за собой весь ряд. Он напрягал силы – и бревно шло вперед, он переводил дыхание – и весь строй останавливался. Зеваки громко восхищались необычайной силой Кокчона. Владелец груза стоял на пирсе и с довольным видом кивал.

В этот момент раздался грохот, и все вокруг закричали. Сверху покатилось одно из бревен, уже уложенных на пирсе. Кокчон, стоявший первым в ряду, посмотрел вверх, когда кругляк уже несся на него с высоты, более чем в десять раз превышающей рост человека. Расстояние еще позволяло уклониться от столкновения с бревном, стоило только захотеть. Однако для других рабочих, стоявших за ним, дело могло кончиться плохо. Шестерым, а то и семерым из них грозила смерть или увечье: махина могла расколоть череп или сломать позвоночник. Кучка любопытствующих сверху громко кричала, чтобы все скорее разбегались, но Кокчон – кто знает, о чем он тогда думал – остался на месте и, собрав всю силу в ногах, лишь уперся в землю. Бревно со страшным треском приблизилось почти вплотную к великану, и люди вокруг завопили в ожидании неминуемой трагедии. Женщины отвернулись, спрятали лица в ладонях. В тот миг, когда бревно ударило Кокчона в грудь, он вытаращил глаза и громко закричал, напрягая в себе все физические и душевные силы. И тут толпа увидела то, во что невозможно было поверить. Раздался гулкий стук, и бревно остановилось. Кокчон же, хоть и отступил на несколько шагов, остался цел и невредим. Люди вокруг, уже нарисовавшие в воображении ужасную картину, вздохнули с облегчением, восторженно заголосили и разом захлопали. Пока Кокчон принимал на себя удар, его товарищи успели отскочить в сторону и приходили в себя. А наш силач легко поднял бревно, бросил в море, и оно с громким всплеском упало в воду.

Вдруг за его спиной опять послышались возгласы. Кокчон решил, что это приветствуют его, и с улыбкой повернулся на голоса. Однако кричали совсем по другому поводу. Поддерживавшая бревна подпорка, не выдержав тяжести, сломалась, и вся сложенная груда разом двинулась вниз. Со страшным шумом несколько десятков огромных бревен катились, круша все на своем пути. Рабочие снова бросились врассыпную, кто побежал в сторону на безопасное расстояние, кто в воду. А что же Кокчон, только что проявивший недюжинную силу? Он и в этот раз уперся в землю, как вол, и своим телом преградил путь катившейся лавине. И каким же оказался результат? Он отличался от предыдущего. Огромные бревна, постепенно набирая скорость, промчались по склону холма, безжалостно подмяли под себя Кокчона и с шумом упали в море. Таковы законы ускорения.

В тот день Кокчон за несколько секунд продемонстрировал сначала героическую отвагу, а затем глупую неосторожность. Правда, оставшись в живых, он доказал свои необыкновенные возможности, ведь другого грузчика на его месте расплющило бы в одно мгновенье. Расплата же за это была страшной. У него оказались сломаны ключицы и тазобедренные суставы, раздроблены подвздошные кости, от ударов на черепе возникли большие гематомы. Люди говорили, что обошлось малой кровью только потому, что это был Кокчон, другой бы на его месте уже давно покинул этот свет, но Кымбок эти слова никак не могли утешить. Когда он все-таки открыл глаза, она, уже знавшая от людей все подробности этого происшествия, спросила, почему он не уклонился от бревен, почему стоял? И Кокчон, с трудом открывая рот, произнес, делая паузу после каждого слова:

– Я… думал… что… опять… смогу… остановить… их.

Это был закон невежества. Кымбок наконец-то осознала сущность страха, затаившегося внутри абсолютной радости, испытанной ею. Это была трагическая сторона простоты, скрытая мощной плотью. Всего лишь раз, как пламя, вспыхнуло и тут же погасло его тело, а ей пришлось наблюдать, как оно, так ею любимое, нелепо погибает рядом. Но она не сдавалась. Нет, она не могла сдаться. Потому что безмерно любила Кокчона и этой любви уже отдала все, что имела. Кымбок посвятила всю себя уходу за лежащим как бревно Кокчоном. Часто переодевала его, сильно потеющего, в чистую одежду, вовремя обрабатывала раны, массировала руки и ноги, потерявшие чувствительность, чтобы вернуть им подвижность. И, пока заваривала лекарства перед дверью в комнату, впервые в жизни молилась неизвестному духу:

– Не знаю, как обращаться к вам, силы небесные, существа совершенные! Все, что есть у меня, все мои тайны и радости, все мои шаги, сделанные доселе, вся моя кровь и плоть желают одного. Пожалуйста, спасите его! В воздаяние за это я с радостью отдам все, что от меня потребуется, чего бы мне это ни стоило.

После того как Кокчон слег, самой насущной оказалась проблема выживания. Надо было что-то есть. С сущими грошами на руках она все равно вызывала врача, покупала лекарства, и пришел день, когда ей пришлось добывать деньги. Но в этом городе если и находилось дело для женщины, то только подработка на пристани. Туда Кымбок и направилась. Она скинула чхима, надела шаровары, как все работницы на подхвате, и отправилась на пристань, где потрошила рыбу, штопала прохудившуюся сеть, резала сардины для наживки и насаживала их на леску. Еще совсем недавно хозяйка собственного дела, проворачивавшая сделки с владельцами судов на крупные суммы, она за сутки опустилась на самое дно жизни. Таковы законы мира. Целыми днями она носилась по пирсу, то спускаясь, то поднимаясь с него, бралась за любую работу, чуть не падала от усталости, однако полученных денег не хватало даже на лекарства, не говоря уже о том, чтобы поесть больше одного раза в сутки. Какое-то время она подумывала, не заняться ли опять сушильней, но сразу отказалась от этой мысли, потому что такой бизнес не начать без капитала, и к тому же меньше всего ей хотелось причинять ущерб торговцу рыбой. Пусть она покинула его, но, по ее собственным убеждениям, ей следовало выполнить перед ним некоторые обязательства. В то время она еще не знала, какая трагедия настигла торговца.

Наверное, только благодаря Кымбок, ее беззаветному уходу Кокчон поднялся с постели. Однако его состояние по-прежнему вызывало опасения. Из-за разорванных связок на ногах и бедрах он мог ходить только с помощью костылей. В тот злополучный день бревна с торчащими ветками, падая, повредили его ребра и мышцы, из-за чего он каждую ночь стонал от боли. Сломанные кости острыми краями касались его нервных окончаний. Даже провалившись в сон, Кокчон метался от страшных видений, в котором умершие восставали и гонялись за ним. Часто среди ночи он просыпался со страшными криками. Кымбок не затыкала себе уши. Она развязывала бант на чогори и прикладывала любимого к груди, как младенца. И шептала ему:

– Теперь никто уже не сделает тебе ничего плохого. Поэтому ни о чем не волнуйся и спи спокойно, любовь моя.

И Кокчон после вновь пережитых во сне страданий засыпал в объятиях Кымбок. Его сознание и тело, крепкие, как чугун, постепенно слабели. Ее усилия казались бесполезными, она словно пыталась собрать пролитую воду.

Кокчон полностью зависел от Кымбок, она и кормила, и баюкала, и мыла его, поэтому с некоторых пор он начинал нервничать, стоило ей хоть ненадолго отлучиться. Он часто плакал, дрожал от страха, говорил, что его хотят убить. И тревожился от мысли, что Кымбок скоро покинет его. Она без конца утешала его, говорила, что всегда будет рядом, но он почему-то верил своим опасениям, и они становились все навязчивее. В конце концов эти мысли довели его до того, что он стал подозревать Кымбок в измене и даже поднял на нее руку. Так в нем проявились законы болезненной ревности. Со страшной силой, несвойственной больному, он крушил мебель и бил посуду, а затем, если злость не проходила, разрывал одежду на Кымбок и голую за волосы тащил на улицу. Он шагал по дороге, волоча ее за собой, как собаку, и, обращаясь к людям, которые выходили посмотреть на такое безобразие, рычал:

– Кто эти кобели, что снюхались с этой сучкой? А ну, выходите! Все выходите, говорю, сучье отродье!

Люди сокрушались и жалели несчастную, но, зная о страшной силе Кокчона, никто не отваживался встать на его пути. Забыв о стыде, Кымбок рыдала и умоляла его прийти в себя, говорила, что он ее единственный любимый, но слова не действовали. Кокчоном управлял дух незатихающей ревности. И когда наконец силы оставляли его и сознание возвращалось, он раскаивался в содеянном:

– Это все из-за того, что люблю тебя. Говорю же, из-за того, что слишком сильно люблю тебя. Поэтому ты должна меня простить.

Он плакал и просил прощения у Кымбок. Это был уже не тот прежний Кокчон. Постепенно ее терпение иссякало. Она находилась в таком состоянии, что, казалось, еще немного – и она умрет от потрясений. С лица сошел румянец, потускнели глаза, исчез и запах, приводивший в волнение каждого мужчину, а знакомые, даже столкнувшись с ней на дороге, не узнавали ее и проходили мимо.

В один прекрасный день Кымбок, как обычно, вышла на рынок подработать и как раз потрошила рыбу, когда люди шумной толпой вдруг повалили на пристань. Поддавшись любопытству, Кымбок побежала за ними и увидела, что посреди пристани в плотном окружении зевак что-то происходит. Она протиснулась сквозь это столпотворение и не поверила своим глазам. Мужчины разделывали рыбину неимоверно больших размеров. Это был тот самый синий кит, которого она когда-то видела с берега. Мужчины, ловко орудуя большими резаками, решительными движениями распороли живот кита, и оттуда, как водопад, ринулся поток крови и внутренностей. Чтобы не попасть под этот поток, приходилось уклоняться и отходить подальше. Вслед за этим из желудка кита, размером больше соломенного куля для риса, повалили рыболовные причиндалы: якорь, кусок паруса, старая сеть, спутанные лески, куски дерева, бывшие когда-то частью лодки, а также различные водоросли и мелкие рыбешки. Каждый раз, когда из туши что-то вываливалось, люди, стоявшие вокруг, вскрикивали от удивления, но Кымбок съеживалась от боли в груди, будто из нее самой тянули жилы. Она наблюдала за тем, как гигантская рыбина, которая, казалось, не умрет никогда, так быстро превратилась из живого существа в огромный кусок мяса, и люди показались ей страшными. Кымбок подумала, что судьба кита, которого уже выпотрошили и продолжали разделывать, напоминает их с Кокчоном участь, и невольно рыдания подступили к горлу. Пытаясь подавить крик отчаяния, она закрыла рот ладонями, выбралась из толпы и, усевшись в безлюдном месте на берегу, выплакалась так, что опухшие глаза превратились в щелки.

Вот что случилось в тот день по дороге домой. Тело ее устало, как и должно уставать от беспрерывной работы, а на душе было тяжелее обычного. Кымбок проходила мимо кинотеатра, где показывали новый вестерн. Она невольно подняла глаза на афишу. Зачем она в тот день опять направилась в это злополучное здание? Может быть, из-за смерти кита, которую она наблюдала днем собственными глазами, изменилось состояние ее души? Или ей просто захотелось хоть ненадолго забыть весь кошмар своего нынешнего существования? Или это сердце подсказывало ей искать новый путь?

Она и не заметила, как ноги, словно притянутые магнитом, привели ее в кинотеатр. Там она спросила мужчину со шрамом, не так давно познакомившего ее с кино. Спустя время он вышел к ней. Как и прежде, мужчина был одет в белоснежный костюм, а во рту держал сигарету. Увидев изможденную до неузнаваемости Кымбок, он не смог скрыть удивления. Несмотря на то, что она тут же пожалела о своем приходе, несмотря на то, что лицо залила краска стыда, несмотря на то, что ей захотелось повернуться и убежать куда-нибудь подальше, она этого не сделала. Едва шевеля губами, женщина медленно проговорила, что пришла посмотреть фильм. Мужчина улыбнулся, взял Кымбок за руку и повел в зал.

В тот день она второй раз в жизни посмотрела фильм. И опять не смогла отвести глаз от экрана, испытала исступленный восторг от восхитительных звуков, льющихся со всех сторон, и, когда кино закончилось, еще раз почувствовала себя обманутой, отчего ухудшилось настроение, и она, опустошенная и разочарованная, не могла подняться с места. Снова мужчина со шрамом сидел рядом с ней и крепко держал ее руки в своей, на которой было всего два пальца.

Когда они вышли на улицу, ладони Кымбок оказались влажными от пота. Однако в отличие от прошлого раза ее не тошнило. Мужчина снова повторил с улыбкой, что она может приходить сюда в любое время, когда ей захочется посмотреть кино. Кымбок опять покраснела от стыда и выскочила из кинотеатра, но и на следующий день, и еще через день ноги сами понесли ее к этому зданию. Словно одурманенная наркотиком, она уже не могла прожить ни одного дня без кино. И была не в силах ничего с этим поделать.

Мужчина со шрамом, назовем его Меченым, который привел Кымбок в кино, был главным бандитом портового города – мошенником, каких мало на свете, заядлым контрабандистом, мастером владения кинжалом, не имеющим равных себе во всем городе, и в то же время известным развратником, хозяином всех портовых проституток и ловким маклером, участником всех без исключения грязных дел, творившихся в округе. Искушенный знаток разных ловких приемов, он умел разрешать сложные дела. Для достижения своих целей Меченый использовал в основном средства, лежащие за пределами закона, и поэтому естественно, что такой человек обязательно кому-то становился нужен. Он знакомил судовладельцев с крепкими грузчиками или выносливыми матросами, способными долгое время проводить в море, а еще привозил из других городов миловидных женщин, готовых работать в винном доме. Кроме того, не гнушался тем, что находил контрабандистам подходящие суда для переправки товара и решал разного рода вопросы с помощью местных бандитов. В этом городе не нашлось бы человека, который не знал бы Меченого. Все боялись мужчину, однако некоторые признавали за ним талант и даже доверяли.

Причина же того, что этот человек с холодным, как змея, сердцем заинтересовался деревенской простушкой, ничего собой не представляющей, кроется в трагической истории любви члена якудза, отрезавшего себе один за другим шесть пальцев перед любимой женщиной и вручившего их ей в качестве подтверждения своих чувств.

Когда Меченый первый раз увидел возлюбленную своей души, ради которой был готов умереть, ему было пятнадцать лет. В то время он выполнял мелкие поручения якудза и учился вонзать кинжал в противника, чтобы за одно мгновение прикончить его. Дело происходило в одном из портовых японских городов. Прошло два года, как мальчик покинул родину и прибыл в Японию. Как-то раз, увязавшись за своими старшими товарищами в квартал красных фонарей, в одном из заведений он увидел гейшу в алом кимоно, и любовь овладела всем его существом. С той минуты начались его страдания, заставлявшие пылать сердце. Долгое время он мучился наедине с самим собой и наконец поздним вечером, уже без спутников, отправился в знакомое заведение.

Гейшу, что зажгла огонь в душе юноши, звали Наоко. По лицу ее, всегда покрытому слоем белой пудры, трудно было определить возраст. Она пела перед ним песню, и от нее исходил то ли запах, то ли какие-то флюиды, похожие на те, что спустя много лет он ощутит рядом с Кымбок. Ему показалось, что все силы невольно покинули его тело. Дрожащим голосом юноша признался гейше в любви и попросил провести с ним ночь. Однако у нее, прошедшей огонь и воду, познавшей мучения и страдания, совсем не было желания делить ложе с безусым юнцом и потакать его опасной игре.

– Мне нужен настоящий мужчина. Вы не прошли даже церемонию посвящения в члены вашего клана и слишком молоды, чтобы заниматься любовью. Поэтому приходите, когда немного повзрослеете, – холодно ответила она.

И тогда юноша, выполнявший мелкие поручения в группе якудза, достал из-за пазухи острый кинжал. И затем перед гейшей, закричавшей от испуга, решительно отрезал свой мизинец.

– Я обязательно приду к вам через несколько лет. И к тому времени стану настоящим мужчиной, как вы того желаете. А это подтверждение моей клятвы.

Он завернул мизинец в кусок ткани, вручил его гейше и покинул увеселительный дом.

Прошли годы, и юноша превратился в видного мужчину. За это время взгляд его стал глубоким, мышцы – накачанными, он вырос, возмужал. Однажды он вонзил кинжал, как его учили старшие товарищи, в тело члена противоборствующей группы. И босс принял нашего героя в свой клан, хотя тот был родом из другой страны. На церемонии посвящения в якудза он дал клятву, что будет служить семье верно и преданно, храня честь и достоинство, и никогда не опустится до предательства, а затем отрезал один палец. Мизинец на левой руке уже был преподнесен гейше, поэтому пришлось отрезать мизинец на правой.

1.Так называемые собачьи дни (кор. понналь), которые отмечаются в самые жаркие дни лета. В это время принято есть собачатину, поскольку считается, что это мясо хорошо понижает жар, придает силу и укрепляет здоровье. – Здесь и далее примеч. переводчиков, кроме отмеченных особо.

2.По корейскому обычаю, только что освободившегося из тюрьмы человека кормят сырым тофу. Это своего рода пожелание больше не попадать в тюрьму.

3.Ли – корейская мера длины, равная примерно 0,4 км.

4.Чхима – элемент традиционного корейского костюма ханбок, представляющий собой пышную длинную юбку. – Примеч. ред.

5.Чогори – элемент традиционного корейского костюма ханбок, представляющий собой короткий жакет с длинными рукавами, который завязывается на груди лентой корым. – Примеч. ред.

6.Комусин – традиционная корейская обувь из резины, которую носили как женщины, так и мужчины. – Примеч. ред.

7.Беспокойство, волнение, тревога (кор.).

8.Герои во многом эротического пхансори (особого вида корейских театральных представлений) «Сказание о Пёнгансве». Пёнгансве, бродяга и проходимец, известный своей распущенностью, скитался по всей Корее, пока судьба не свела его с красавицей Оннё, изгнанной из своей деревни за то, что всякий мужчина, вступивший с ней в контакт, умирал. Согласно наиболее распространенной версии, супруги, поселившись в горном районе Чирисан, вели хозяйство и не испытывали на себе эффекта проклятия Оннё, однако вскоре Пёнгансве увлекся азартными играми и пьянством. Однажды от лени он порубил на дрова тотемные столбы чансын. За нарушение священного порядка разгневанные духи наслали на него смертельную болезнь. – Примеч. ред.

9.Согласно одной из старых буддийских легенд, строительством храма Пульгукса в столице Силла Кёнчжу (конец VIII в.) руководил зодчий Асадаль. Его жена Асанё пришла на стройку, чтобы встретиться с мужем, но один из монахов сказал, что она сможет повидаться с Асадалем лишь тогда, когда на гладь соседнего пруда упадет тень от построенной храмовой пагоды. Измученная ожиданием, Асанё бросилась в воду, а прибывший вскоре Асадаль, увидев на глади тень от облика своей жены, последовал за ней.

10.Буквальный перевод корейского слова, обозначающего Америку.

The free sample has ended.