Read the book: «Мемуарные записки ротмистра Стрельцова-Прищепина»

Глава 1

Цецен Балакаев

«Мемуарные записки ротмистра Стрельцова-Прищепина»

Или Невероятные похождения любимчика Фортуны

«Vincer aut mori» – «Победить или умереть»

Он не был героем. Он просто научился им быть.

Ротмистр Александр Петрович Стрельцов-Прищепин, лейб-гвардии Гусарского полка, – хвастун, бабник и враль, каких поискать. Он бежит с поля боя в курятник, прячется в овраге, выдаёт чужие подвиги за свои – и ему верят. Но судьба имеет странное чувство юмора. От первого боя русских гусар у Мерзбаха до вступления в Париж она ведёт его через все кампании Наполеоновских войн: Шенграбен и Аустерлиц, Прейсиш-Эйлау и Фридланд, Бородино и Лейпциг. Он отдаёт коня императору, бежит из плена, спасает друзей и дам, играет в карты с французским полковником на собственную лошадь, стоит под ружейными дулами при расстреле – и постепенно из мальчишки, который боялся, превращается в человека, который научился не отступать.

Это история о войне и любви, об отваге и безрассудстве, о том, что настоящая храбрость – не отсутствие страха, а победа над ним. И о том, что даже самый отчаянный враль однажды может стать тем, кем притворялся.

Оформление: обложка и иллюстрации – автора.

Предисловие

Господа, я не стану вас обманывать. Ну, во всяком случае, не сразу.

Вы держите в руках Мемуарные записки человека, который прошёл всю эту проклятую войну – от первого выстрела под Мерзбахом до последнего парада в Париже. Человека, который видел смерть так часто, что перестал её бояться. Или, вернее, научился бояться правильно – так, чтобы страх не мешал делать дело.

Меня зовут Александр Петрович Стрельцов-Прищепин. Я ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка. Кавалер орденов Святого Георгия и Святого Владимира, обладатель французской медали «За отчаянную храбрость» – вручённой, смею заметить, самим маршалом Мюратом, а он был отчаянным смельчаком, – и многих других наград, которых я, признаться, не всегда заслуживал.

Да, господа, я это признаю. Не всегда заслуживал. Но кто из нас может похвастаться, что каждая полученная им награда была добыта в честном бою? Я – не могу. И не буду притворяться.

Эта книга – о войне. О той войне, которая началась в 1805 году и закончилась в 1814-м. О боях и походах, о биваках и госпиталях, о голоде и холоде, о крови и порохе. О людях, которые умирали, и о людях, которые выживали. О том, как я – мальчишка, который прятался в курятнике, – стал тем, кем стал.

Но эта книга – ещё и о любви. О женщинах, которые ждали. О женщинах, которые не дождались. О женщинах, которые следовали за армией, спасали раненых, умирали вместе с солдатами. О вдове мельника, которая все эти годы следовала за мною в обозе и не раз спасала. О немецкой баронессе, которая вытащила меня с того света, а затем – составила мне пару в кадрили во дворце в Фонтенбло. И о многих других, чьи имена я не стану называть, потому что не хочу причинять им боль.

Эта книга – о храбрости. И о безрассудстве. О том, что между ними иногда нет разницы. О том, что настоящий гусар должен уметь и то, и другое. И о том, что самое трудное на войне – не рубиться с врагом, а остаться человеком.

Я не писатель. Я гусар. Я привык держать саблю, а не перо. Но ежели вы дочитаете эти записки до конца – вы поймёте, что я хотел сказать. И, может быть, простите меня за все мои преувеличения.

Потому что, господа, мемуары – это не про правду. Это про то, как правда выглядела в глазах человека, который её пережил.

А пережил я многое. От Мерзбаха до Парижа. От курятника до императорского кабинета. От страха до... чего-то другого. Чему я до сих пор не знаю названия.

Итак, начнём. С того самого дня, когда я получил предписание и лишился обеда.

Ротмистр Александр Стрельцов-Прищепин,

Санкт-Петербург, 1820 год

Глава 2

Мемуарные записки ротмистра Стрельцова-Прищепина

Повесть первая: Курятник прехорошенькой мельничихи

Глава I. О том, как я получил предписание и лишился обеда

Всё началось, как это обыкновенно и бывает в нашей службе, с неприятности.

Я сидел в палатке поручика Вельяшева и с истинно гусарским тщанием уничтожал жареную курицу, добытую утром у маркитанта за сумму, о которой я умолчу из уважения к памяти моего покойного батюшки, когда в палатку влетел, точно ядро, денщик мой Прохор и доложил, что его сиятельство генерал-майор Багратион изволит меня требовать немедленно.

– Чёрт бы побрал эту службу, – сказал я с чувством, ибо курица была хороша, а князь Пётр Иванович имел обыкновение отправлять с поручениями именно в ту минуту, когда офицер полагает себя свободным от оных.

Я прибыл. Князь, человек с лицом, которое природа высекла из камня, а потом, видимо, передумала и оставила как есть, оглядел меня с головы до ног и изволил сказать:

– Ротмистр, вы знаете дорогу на Ламбах?

– Знаю, ваше сиятельство, – отвечал я, хотя знал её примерно так же, как китайскую грамоту.

– Французы наседают. Мюрат идёт по пятам. Надобно предупредить Павлоградский полк, чтобы выступал немедля к Мерзбаху. Вот пакет. – Он протянул мне бумагу, запечатанную так основательно, что её можно было бы употреблять вместо ядра при недостатке оных. – Доставите – представлю к награде. Потеряете – пеняйте на себя.

Я принял пакет с тем благоговением, каковое надлежит оказывать всякой казённой бумаге, и отправился к своему эскадрону.

– Прохор! – крикнул я. – Седлай Гнедого! И захвати курицу – ту, что осталась!

– Вашбродь, так ведь съедена, – отвечал Прохор с видом человека, сообщающего о смерти близкого родственника.

– Тогда захвати что-нибудь другое! И пошевеливайся, если не хочешь, чтобы я лично проследил за твоей расторопностью при помощи сабли!

Через четверть часа я уже скакал по дороге, которая, как всякая русская дорога, имела склонность к неожиданным поворотам, ямам и, что хуже всего, к полному отсутствию указателей.

Глава II. О поселянке, которая знала дорогу лучше меня

К вечеру я понял две вещи: что заблудился, и что французы, судя по доносившимся временами звукам, находятся где-то ближе, чем мне того хотелось бы.

Дорога вывела меня к одинокой мызе, притулившейся у опушки леса. Дом был невелик, но крыт соломой, а из трубы вился дымок – верный признак того, что там обитают живые люди, а не призраки, каких я уже начинал опасаться в сгущавшихся сумерках.

Я спешился, привязал Гнедого к столбу и постучал. Дверь отворила молодая женщина – я бы даже сказал, прехорошенькая, если бы находился в расположении духа, располагающем к подобным замечаниям. Впрочем, я всегда нахожусь в таком расположении.

– Сударыня, – начал я, приложив руку к киверу с галантностью, каковую позволяла усталость, – имею честь быть ротмистром Стрельцовым-Прищепиным, Его Императорского величества лейб-гвардии Гусарского полка. Следую с важным поручением и, признаюсь, несколько сбился с пути. Не соблаговолите ли вы...

– Французы? – перебила она, и в глазах её мелькнул страх.

– Пока нет, – отвечал я ободряюще. – Пока только я. Но, полагаю, это ненадолго.

Её звали Марта. Она была вдовой местного мельника, и, как выяснилось за ужином, состоявшим из чёрного хлеба и молока, знала окрестности не в пример лучше меня. Она рассказала, что французские разъезды показывались в этих местах ещё днём, и что дорога на Ламбах идёт через овраг, где легко угодить в засаду.

– А есть другая дорога? – спросил я, налегая на хлеб с аппетитом, который делал честь и мне, и хозяйке.

– Есть, – отвечала она, – через лес. Но ночью там не пройти. Придётся ждать до утра.

Я взглянул на неё. Она взглянула на меня. Я вспомнил, что мне двадцать восемь лет, что я гусар, и что война, как известно, состоит не из одних сражений.

– Что ж, – сказал я, – утро вечера мудренее. А пока, сударыня, не позволите ли вы мне составить вам компанию? Скука, говорят, хуже французов.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Пакет с предписанием лежал в моей сумке и, казалось, совершенно не возражал против отсрочки.

Глава III. О том, что я услышал в курятнике

Как именно я оказался в курятнике, я расскажу вам в своё время – и расскажу так, как рассказывал тогда, в биваке, где мне поверили. Правда же, которую я поведаю вам сейчас, есть правда для мемуаров, а не для товарищей по оружию.

Дело в том, что около полуночи, когда я уже расположился с намерениями, которых не стану здесь описывать из уважения к читателю, на дворе послышался шум. Марта вскочила, побледнела и зашептала:

– Французы! Они ходят по деревням каждую ночь! Если найдут вас...

Я не нуждался в пояснениях. Быть захваченным в плен в доме хорошенькой вдовы – это, согласитесь, не та слава, к которой стремится гусар, тем более лейб-гвардии гусар. Я огляделся. Выбор был невелик: печь, подпол и курятник во дворе. Печь была занята, подпол – сырой и полный крыс, а курятник... что ж, курятник был свободен, если не считать кур.