Read the book: «Пикулиана. Сто исторических миниатюр памяти великого мариниста»
Глава 1
Пикулиана. Сто миниатюр к 100-летию великого мариниста
Его книги разошлись полумиллиардом экземпляров. Его имя знали все – от адмирала до школьника. Его романы глотали ночами, спорили о них, ненавидели и обожали. Валентин Пикуль – это не просто писатель. Это эпоха, которую пытались запретить, замолчать, но так и не смогли.
К 100-летию со дня рождения классика русской исторической прозы выходит «Пикулиана» – сто миниатюр, написанных человеком, который знал Пикуля и его авторский стиль, почерк и дух. Тем, кто услышал от него: «Я не могу написать всё. Ты – напиши». Тем, кто в 2023 году координировал Год 95-летия Валентина Пикуля в России и увидел: интерес к нему не просто жив – он огромен.
Это не просто сборник исторической прозы, а разговор с мастером. Это сто взглядов на человека, который учил нас гордиться своей историей – ярко, броско, без пошлости и скуки. Россия хочет знать о себе. Пикуль это знал. Пришло время продолжить.
Предисловие
В 70-е годы ко мне не раз обращались с просьбой разобрать романы Валентины Пикуля для разобрать романы Пикуля, сделать историко-литературный анализ его прозы для Комиссии по прозе Союза писателей России. Тогда это было модно – «разбирать» Пикуля. Искать несостыковки, тыкать носом в факты, которые он «неправильно» подал. Я не скрывал его ошибки, не защищал, но и не топил, поскольку знал о том, что такое неблагодарный труд исторического писателя.
Он жил обособленно, в Риге, и временами мне удавалось увидеть его в прибалтийских домах творчества. В 1982 году он сказал мне:
«Я не могу написать абсолютно всё. Для этого у меня нет времени и сил. Моя задача – начать, а продолжить это дело новых поколений, тех, кто придёт за мною. Ты – напиши».
Тогда я не понял. Подумал: красивая фраза. Мастер устал, отмахивается. Но шли годы. Пикуль умер в 90-м. Не дописал «Барбароссу». Не успел «Аракчеевщину». Не создал «Приму» о Павловой. А в 2023 году меня попросила Антонина Ильинична Пикуль – вдова писателя, возглавить Год Пикуля в России, стать координатором. Тогда я увидел полные залы. Ветеранов армии и флота, Героев и офицеров при исполнении, школьников, которые читают «Мальчиков с бантиками». Тех, кто взахлёб перечитывает «Реквием каравану PQ-17». Страну, которая хочет знать о себе. Хочет – ярко. Хочет – броско. Хочет – увлекательно. Так, как умел только он.
Пикуль не был кабинетным червем. Он был юнгой на Соловках. Прошёл войну. Горел. Его били – после «Нечистой силы» жестоко избили. За ним следили. Его травили. А он писал. Полумиллиард тиражей. Ненависть либералов. Обожание читателей. И одиночество – потому что такие, как он, всегда одиноки.
«Пикулиана» – это сто миниатюр памяти великого романиста. Которые я писал так, чтобы он мог гордиться своею великой Родиной – Россией, её народом, её армией и флотом
.
Глава 2
ПИКУЛИАНА
К 100-летию великого мариниста
Нью-Йоркская симфония гардемарина Римского-Корсакова
Миниатюра
Адмиралтейскому оркестру – с восторгом
1. Берег
Осень 1863 года.
Клипер «Алмаз» вошёл в гавань Нью-Йорка на рассвете, когда город ещё спал, окутанный лёгкой дымкой, похожей на фату. Для девятнадцатилетнего гардемарина Николая Римского-Корсакова это зрелище было подобно декорации к ещё не написанной опере. Каменные массивы Манхэттена громоздились над водой, как исполинские серые утёсы, пронизанные тысячами окон, в которых ещё не зажглись огни. Над всем этим возвышались шпили церквей, тонкие и острые, словно гарпунёры, застывшие в вечной погоне за небом.
Две недели назад они покинули негостеприимную Англию, и теперь, после свинцовых вод Атлантики, этот Новый Свет казался Николаю нарисованным акварелью. Воздух был пропитан запахами угля, соли и чего-то ещё неуловимо чужого – возможно, прелой листвы клёнов или дыма бесчисленных фабричных труб, которые уже начинали свой утренний кашель.
– Смотри, Корсаков, – капитан-лейтенант Павел Зеленой, старший офицер, тронул его за плечо, кивая на берег. – Америка. Небось, почище Кронштадта будет?
– Впечатляет, Павел Алексеевич, – тихо ответил Николай, поправляя тугой воротник сюртука. – Но какой-то необжитой величиной дышит. Словно всё здесь временное, построенное на скорую руку и на один день.
– Верно подмечено, – усмехнулся Зеленой. – Дух предпринимательства. Им не до уюта старых парков, им подавай прибыль.
На рейде их уже ждали. Фрегаты «Александр Невский» и «Пересвет» стояли на якоре, приветствуя подходившие корабли эскадры. Андреевские флаги плескались на ветру, который флотские называют «вестом», и это было единственным знакомым, родным пятнышком в чужой бухте.
Через несколько дней, когда суматоха первоначальных стоянок, салютов и официальных визитов стихла, началось самое удивительное. Нью-Йорк принял русских моряков с восторгом, граничащим с помешательством. Газеты, которые гости разбирали с помощью переводчика, гардемарина князя Мещерского, пестрели заголовками: «Русские варяги в гостях у дяди Сэма», «Морские исполины России охраняют покой города!». Репортёры караулили у трапов, готовые записывать каждое слово матросов.
Николаю это казалось странным сном. Его, вчерашнего кадета, воспитанного на дисциплине и субординации, вдруг останавливали на улице совершенно незнакомые люди, жали руку, а дамы в огромных кринолинах посылали воздушные поцелуи. Один коммерсант на Бродвее попытался всучить ему ящик сигар, от чего Корсаков отказался с ледяной вежливостью выпускника Морского корпуса, где хорошие манеры были таким же предметом обучения, как навигация.
– Никак не возьму в толк, – признался он как-то Мещерскому, когда они прогуливались по набережной. – Мы пришли сюда с военными целями, пусть и скрытыми. А нас встречают как триумфаторов. Дамы носят наши пуговицы в качестве брошей. В чём причина?
Князь, знаток светских нюансов, лениво обмахивался купленной газетой.
– А ты почитай, что пишут. Англичане и французы, наши «любезные друзья», готовят интервенцию против Севера. И тут, словно по волшебству, появляемся мы. Нью-йоркцы видят в нас защиту. Им кажется, что мы готовы воевать за их свободу. Пусть думают так. Адмирал Лесовский это правильно называет «политической демонстрацией».
– Демонстрация... – задумчиво повторил Корсаков. – А мы в этой демонстрации – статисты?
– Мы – живое воплощение русского флага, – наставительно поднял палец Мещерский. – И наша задача носить его с достоинством. На балах это делать приятнее, чем на палубе в шторм. Кстати, сегодня вечером в Академии музыки приём. Ты сыграешь?
Николай внутренне поёжился. Музыка была его тайной, почти греховной страстью. В каюте, под подушкой, у него лежали ноты, исписанные его собственной рукой, – наброски будущей симфонии. Он боялся этой страсти, считая её недостойной морского офицера. Играть на фортепиано в гостях – это одно, обязанность воспитанного человека. Сочинять музыку, серьёзную – совсем иное.
– Если попросят, сыграю, – коротко ответил он.
2. Академия музыки
Академия музыки на Ирвинг-плейс поражала воображение. Вчера здесь давали оперу, а сегодня театральный зал, к удивлению русских гостей, был менее чем за сутки превращён в блистательную бальную залу. Сцену, где ещё вчера мадам Лагранж умирала в роли Виолетты, выровняли с партером, и теперь на этом месте сверкал паркет. Хрустальные люстры, снятые откуда-то, кажется, из особняков миллионеров, горели в тысячу свечей, умножая свой свет в бесчисленных зеркалах.
Гардемарин Римский-Корсаков стоял у входа, пропуская вперёд офицеров. Шитые золотом мундиры, белые манишки, сверкающие ордена. Здесь, в этом городе торгашей и дельцов, ордена были редкостью, и русская форма выглядела сказочным нарядом из далёкой, почти мифической страны.
Взгляды дам, их откровенное, даже чуть вызывающее любопытство, смущало. В Петербурге светская игра требует томной недоступности. Здесь же чувствовалась энергия, прямая и сильная, как сквозняк. Одна из девушек, с удивительными огненно-рыжими волосами, уложенными в замысловатую причёску, смотрела на него не отрываясь. Её глаза – синие, как вода в тропиках, – смеялись и словно бросали вызов.
– Гардемарин, вы гипнотизируете своей морской выправкой окружающих дам, – раздался за спиной голос контр-адмирала Лесовского. Адмирал был в хорошем расположении духа, его седеющие бакенбарды лоснились. – Идите знакомиться. Это вам не вахту стоять.
Николай поклонился и, повинуясь скорее приказу, чем собственной воле, оказался рядом с рыжеволосой девушкой и её матерью.
– Гардемарин Российского императорского флота, Римский-Корсаков, – представился он, щёлкнув каблуками.
– Мисс Элизабет Крейн, – ответила девушка с чарующей, певучей интонацией американского Севера. – А это моя мать, миссис Крейн. Мы так счастливы видеть вас здесь. Говорят, вы приплыли из самого Санкт-Петербурга?
– Из Кронштадта, – мягко поправил Николай. – Это морские ворота нашей столицы.
Миссис Крейн, дама с величественной грудью, затянутой в лиловый шёлк, тут же вступила в беседу:
– О, мы читали про Санкт-Петербург в газетах! Белые ночи, дворцы... Должно быть, очень романтично. А правда, что у вас при дворе до сих пор говорят по-французски больше, чем по-русски?
Николай внутренне поморщился от этого расхожего штампа, но ответил вежливо, с едва уловимой всегда свойственной ему ноткой педагогической назидательности:
– Французский язык, сударыня, действительно распространён в высшем свете, как и по всей Европе. Однако душа России, её литература и, осмелюсь заметить, её музыка, говорят исключительно по-русски. И наш флот, смею вас заверить, думает и отдает команды на родном языке.
Мисс Элизабет слушала его с живым интересом, чуть склонив голову.
– Музыка? – переспросила она. – Вы сказали, музыка? Вы музыкант?
– О, что вы, – Николай смутился почти искренне. – Мы прежде всего моряки. Музыка – это так, семейное воспитание. Моя мать играла на фортепиано, брат Воин... впрочем, он контр-адмирал, до музыки ли ему.
– Скромничает, – вмешался в разговор подошедший князь Мещерский, уже успевший где-то раздобыть бокал шампанского. – Наш Корсаков на клипере «Алмаз» известный меломан. Говорят, даже пытается что-то сочинять. Но вы его не выдавайте, это секрет.
Николай бросил на друга уничтожающий взгляд. Мисс Элизабет всплеснула руками:
– Сочиняете? Как это чудесно! Ах, мама, вы слышите? Настоящий русский офицер, который сочиняет музыку! У нас в Нью-Йорке офицеры только стреляют и торгуют акциями. – Она понизила голос, но глаза её горели. – Сыграете сегодня? Умоляю вас!
Николай оглянулся. В центре зала стоял большой рояль, инструмент фирмы «Стейнвей», чёрный и блестящий, как борт броненосца. Сейчас за ним сидела какая-то пожилая дама и исполняла модную польку.
– Право, я не готов... – начал он.
– Элизабет, дорогая, – остановила дочь миссис Крейн, – не смущай молодого офицера. В конце концов, у него есть более важные обязанности, чем развлекать нас.
– Какие же? – с вызовом спросила девушка. – Сегодня вечером его главная обязанность – быть героем. Разве не так, гардемарин?
Она смотрела на него в упор. И Николай вдруг почувствовал, что отказать ей невозможно. Это было похоже на внезапный порыв ветра, который наполняет парус, когда штиль уже казался вечным.
Полька закончилась под жидкие аплодисменты. Повисла короткая пауза. И тогда мисс Элизабет, не дожидаясь ответа, решительно направилась к роялю. Она что-то шепнула пожилой даме, та улыбнулась и уступила место.
– Господа! – звонкий голос девушки перекрыл гул толпы. – Русские офицеры не только доблестные воины, но и люди высокого искусства. Гардемарин Римский-Корсаков, к нашей великой чести, согласился сыграть для нас!
Николай почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Дороги к отступлению не было. Он прошёл сквозь расступившуюся толпу, чувствуя на себе десятки взглядов – любопытных, снисходительных, оценивающих. В глазах адмирала Лесовского мелькнуло удивление, сменившееся отеческим одобрением: «Молодец гардемарин, не ударил лицом в грязь».
Он сел за рояль. Клавиши были прохладными, чуть влажными от дыхания зала. Что играть? Виртуозную пьесу, чтобы поразить этих купцов? Или что-то своё, сокровенное? Своё было слишком незрело, слишком сокровенно, слишком... «не морское».
Он положил руки на клавиши и заиграл. Это был не Лист, не Шопен, которыми он восхищался втайне. Это была музыка строгая и ясная, как чертёж корабля. Он играл отрывок из «Жизни за царя», арию Сусанина. Суровую, мужественную, полную скрытой силы и трагизма. В ней слышался и звон колоколов, и вой зимней вьюги, и твёрдость шага человека, идущего на смерть за Отчизну.
Он играл не как пианист-виртуоз, ищущий аплодисментов. Он играл как офицер, который свидетельствует о своей стране. Пальцы, привыкшие держать секстан и логарифмическую линейку, уверенно и чётко брали аккорды. В его игре не было салонной сладости, но была та самая «морская косточка» – дисциплина, точность и глубина.
Замолкли разговоры. Дамы, собиравшиеся перешептываться, замерли. Мужчины с бокалами перестали чокаться. Мелодия Глинки, чуждая и странная для этого Нового Света, наполнила зал Академии Музыки дыханием бескрайних русских равнин.
Он закончил так же внезапно, как и начал. Повисла тишина. А затем зал взорвался. Аплодировали все. Мисс Элизабет стояла в первом ряду, прижав руки к груди, и глаза её блестели. Даже сдержанный адмирал Фаррагут, знаменитый флотоводец Севера, стоявший в окружении своих офицеров, одобрительно закивал и что-то сказал Лесовскому.
Николай встал, поклонился, чувствуя себя так, словно только что выдержал труднейший экзамен. Он поймал взгляд адмирала Лесовского – взгляд был полон гордости. «Хорош, Корсаков, хорош», – беззвучно произнесли его губы.
3. «Астория»
Банкет в отеле «Астор-хаус» двенадцатого октября был событием иного рода. Здесь не было воздушных платьев и кокетливых взглядов. Здесь пахло сигарами, политикой и крепкими мужскими рукопожатиями. Длинный стол на триста персон ломился от яств; меню, как с удивлением отметил Николай, состояло из 79 блюд. В центре стола возвышались сахарные бюсты императора Александра II и Джорджа Вашингтона, а в конце зала стояли маленькие декоративные пушки, из которых палили в честь тостов.
Николаю посчастливилось сидеть не слишком далеко от головы стола, где председательствовал бригадный генерал Уодсуорт. Рядом с ним оказался пожилой джентльмен в штатском, представившийся мистером Генри Адамсом, журналистом и большим поклонником всего европейского.
– Скажите, гардемарин, – Адамс говорил с той неторопливой обстоятельностью, которая свойственна людям, привыкшим, чтобы их слушали, – каково это: оказаться в центре такой бури симпатий? Мы, американцы, народ увлекающийся.
– Это большая честь, сэр, – ответил Николай, аккуратно разделывая рыбу. – Но я думаю, что во многом это преувеличение. Мы просто выполняем свой долг.
– Долг, – усмехнулся Адамс. – Вы, русские, удивительные люди. Только вы и можете прийти в чужие воды с пушками наготове и называть это «дружественным визитом». И самое забавное, что мы вам верим.
Николай аккуратно положил вилку.
– Мы верим потому, что это правда, сэр. У России нет иных интересов здесь, кроме дружественных. Мы не ищем земель и не торгуем влиянием. Мы пришли потому, что наши интересы – в сохранении баланса сил. И если этот баланс помогает сохранить ваш Союз, мы этому искренне рады.
– О, как дипломатично сказано! – Адамс поднял бокал. – Но оставим политику. Скажите, что вы думаете о нашей культуре? О нашей музыке? Вы вчера так чудесно играли. Есть ли у нас надежда когда-нибудь создать что-то подобное?
Николай задумался. Вопрос требовал деликатности.
– Ваша страна, – начал он медленно, – молода и энергична. Ваша культура сейчас – это культура действия, созидания. Мост через реку для вас важнее симфонии. И это великое дело. Но придёт время, и вы захотите выразить то, что накопилось в душе. Тогда появится и ваша музыка. Пока же мы можем предложить вам нашу, как дружеский подарок.
– Браво, – Адамс был приятно удивлён глубиной ответа. – Вы философ, гардемарин. А что вы скажете о Франции? Сейчас о ней много говорят в связи с мексиканскими делами Наполеона III. Ваш император, кажется, не жалует французского орла?
Это была скользкая тема, но Николай, воспитанный в духе преданности престолу, не мог уклониться.
– Я лишь скромный моряк, – дипломатично начал он, – и судить о политике императоров не смею. Но скажу вам как музыкант. Франция подарила миру Берлиоза, Гуно. Это великая культура. Однако в последнее время мне кажется, что Париж слишком увлёкся блеском мишуры, забыв о прочности фундамента. Россия же предпочитает строить на века, не гонясь за минутной модой.
Разговор был прерван залпом маленьких пушек. Тосты следовали один за другим: за императора, за президента Линкольна, за флоты обеих стран. Когда прозвучал двенадцатый «правильный» тост, кто-то крикнул: «А теперь за дам!» Зал одобрительно загудел. Николай поймал себя на мысли, что скучает по синему взгляду мисс Крейн.
4. «Ирвинг-холл»
Бал в Академии Музыки пятого ноября превзошёл все ожидания. Две тысячи билетов были проданы, толпы зевак стояли на улице, а в зале было не протолкнуться. Русские офицеры были главным украшением вечера, и каждый из них чувствовал себя немного экспонатом в музее восковых фигур.
Николай танцевал кадриль с мисс Элизабет. Её рука в перчатке лежала на его рукаве, и он чувствовал тепло даже сквозь сукно мундира.
– Вы знаете, – сказала она, когда они кружились в танце, – вчера я была на лекции о России. Там говорили, что у вас в Сибири сейчас холоднее, чем на Северном полюсе, и что медведи ходят по улицам Петербурга.
Николай рассмеялся. Смех у него был лёгкий, юношеский, совсем не в тон строгому лицу.
