Read the book: «Мириады языков: Почему мы говорим и думаем по-разному»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Елифёрова

Научный редактор: Валерий Шульгинов

Редактор: Ольга Нижельская

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Лариса Татнинова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© The President and Fellows of Harvard College, 2023

Published by arrangement with Harvard University Press via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Посвящается Шен и Крис

Введение

Ледяные порывы ветра на много градусов ниже нуля и, судя по гримасам прохожих, неприятны даже по меркам манхэттенцев. Я укрываюсь в крохотной, как шкаф, кофейне у подножья неприветливого каньона, который именуется Восьмой авеню. Город как будто захвачен врасплох суровой январской метелью; снег скапливается на обочинах дороги, по которой ползет утренняя вереница машин, едущих в офисы. С капучино в руке, ощущая, как щеки вновь обретают чувствительность, я нахожу, что вид из окна становится сказочным. Но сказка вскоре исчезает из-за происходящего на углу Восьмой авеню и 42-й улицей, где у серебристой Toyota Prius возникли проблемы – она буксует в снегу, пытаясь повернуть направо. Передние колеса крутятся вхолостую, на перекрестке скапливаются машины, они отчаянно гудят, хотя водитель гибрида явно ничего поделать не в силах. Проходит не меньше минуты, прежде чем колеса машины обретают сцепление с поверхностью, пробившись сквозь слои снега и достигнув асфальта. Хетчбэк скользит дальше, направляясь в спальные районы среди потока нетерпеливых водителей и пассажиров.

Мне приходит в голову вопрос: можно ли назвать снегом то, в чем увязла машина? Выбор слова кажется не совсем подходящим. Более точным представляется «давленый снег», потому что просто «снег» – это неточно или как минимум недостаточно. «Слежавшийся снег»? Это не снег с дождем, поскольку падал в виде снежинок, а не ледяных шариков. Я чувствую себя языковым инвалидом, пытаясь найти более подходящее слово. Это безусловно сорт снега, но все доступные описания ощущаются как семантически неточные. Колеса машины застряли в «снежном льду», или «льдистом снегу», или в «снежной каше». Все эти выражения, приходящие на ум, ощущаются как нечто кустарное и не вполне общепринятое, и большинство из них составные – «снег» определяет или определяется другим словом.

И тут мне в голову приходит географическое совпадение. Я нахожусь всего в нескольких километрах от бывшего рабочего места Франца Боаса, который считается основателем американской антропологии и автором идеи о том, что «в некоторых языках существует много обозначений снега». Боас был профессором Колумбийского университета и первым ученым, предположившим, что английская снежная терминология относительно бедна. В 1911 г. он обнаружил, что в инуитских языках существуют как минимум четыре различных базовых обозначения, которые все переводятся английским словом snow и смежными дескрипторами. Там есть слово qana «падающий снег»; piqsirpoq «поземка»; qimuqsuq «снежный занос»; и aput «снег, лежащий на земле». Преувеличения росли по экспоненте, и в конечном итоге открытие Боаса повлекло за собой популярное (пусть и не среди ученых) представление о том, что у эскимосов десятки и чуть ли не сотни слов для обозначения снега. Подобные утверждения повторяются в The New York Times и прочей прессе. Как отмечалось в вышедшем еще десятилетия назад юмористическом эссе лингвиста Джеффри Пуллума, многие заявления, связанные с темой «обозначения снега», были до смешного неточными. Неточность, однако, не подразумевает, что языки не несут неожиданных и глубоких различий в плане того, как они описывают определенные физические явления. Масштаб этих различий, вероятно, кое-где упускался из виду именно из-за подобных преувеличенных утверждений, как в случае с эскимосским снегом, – утверждений, которые было легко опровергнуть. Как мы убедимся в этой книге, в изучении языков мира периодически всплывает аналогичная склонность отмахиваться от языкового разнообразия. Если оставить в стороне этот более масштабный вопрос, очевидно, что с тех пор нет недостатка в дебатах и толкованиях вокруг преувеличений, связанных с присутствием в некоторых языках бесконечного множества обозначений снега. Бо́льшая часть этих дебатов упускает из виду простой ключевой момент, иллюстрируемый примером Боаса: языки обычно отражают среду, в которой они развиваются. Народы Гренландии, скорее всего, будут говорить о разных видах снега, так как они часто сталкиваются с разным снегом и, соответственно, должны координировать свое поведение и действия вокруг него. Напротив, группа аборигенов в Австралии может быть совсем незнакома со снегом и не нуждаться в базовых словах для его обозначения, а тем более обозначения его разновидностей. Сюжет с «обозначениями снега» в основе своей – всего лишь простая иллюстрация того факта, что на языки влияют специфические социальные потребности и среда обитания их носителей. Языки мира невероятно разнообразны отчасти в силу разнообразия физических и социальных сред, в которых живут люди. В этой книге я рассмотрю некоторые ключевые результаты исследований языкового и культурного разнообразия, представлю новые данные о том, как люди общаются и мыслят. Цель этой работы – показать особенно актуальные направления исследований, которые проводятся психологами, лингвистами, антропологами и другими специалистами. Эти исследования меняют наши представления о человеческой речи и связанных с ней мышлении и поведении¹.

Мировое языковое разнообразие крайне велико и, насколько я могу судить по своему опыту, большинством людей недооценивается. Например, когда я читаю вводный курс по антропологической лингвистике в своем университете, на первой в семестре лекции я часто прошу студентов назвать столько языков, сколько они смогут вспомнить. Группа из 50 студентов с трудом называет более нескольких десятков языков. Они обычно упоминают латынь, клингонский или еще какой-нибудь язык сомнительной квалификации. Отдельным студентам порой сложно назвать даже 20 языков. (Я говорю это не ради критики, так как большинству умных и начитанных людей это задание дается нелегко – попробуйте сами, если есть желание.) Однако, по большинству подсчетов, на сегодняшний день в мире существует более 7000 языков. Более того, бо́льшая часть языков, приходящих на ум студентам, – европейского происхождения и близкородственные. Не считая нескольких часто называемых языков типа китайского и арабского, те языки, которые называют чаще всего, – немецкий, испанский, французский, итальянский и даже латынь – представляют лишь одну из примерно 350 языковых семей мира. Эти языки, упоминаемые чаще других, восходят к одному языку, протоиндоевропейскому, на котором говорили в Причерноморье около 6000 лет назад. Одним словом, представления большинства студентов о языковом разнообразии сформированы их обширными контактами с малой долей языков, существующих ныне в мире. И эта доля отражает лишь один из тысяч языков-предков, на которых, вероятно, говорили тысячелетия назад, когда значение протоиндоевропейского стало возрастать².

Этот перекос характерен не только для студентов. Языки европейского происхождения веками получали избыточное внимание со стороны западных ученых. Такая общепринятая фиксация имеет отчетливые и понятные исторические корни, но, поскольку она способствовала формированию многих теорий языка, немало когнитивистов справедливо считают ее сомнительной. Даже в XX в., когда ученые уже осознавали, что на земном шаре существует огромное множество языков, лингвистические теории в значительной мере основывались на нашем понимании европейских языков, таких как английский, то есть языков, на которых теоретики говорили сами. В некоторых кругах этот теоретический перекос сохраняется и в наши дни. Он внес свой вклад в злополучную тенденцию считать языки в целом похожими друг на друга, так как многие индоевропейские языки действительно близки между собой в силу как своего родства, так и частого взаимодействия их носителей. Из-за такого узкого взгляда распространилось некогда популярное мнение, что языки демонстрируют лишь поверхностные различия, скрывающие глубинное сходство или даже «универсальную грамматику». Универсалистский подход уже теряет свое влияние в науках о языке, судя по самым цитируемым в наши дни исследованиям, и я предполагаю, причина, почему так происходит, проста. Как только лингвисты по-настоящему расширили рамки своих исследований, чтобы пристальнее изучить языки мира, они обнаружили, что эти языки гораздо разнообразнее, чем постулировали многие теории. Если бы биологи рассматривали преимущественно несколько родственных видов в одной экосистеме, лишь время от времени обращаясь к другим видам, они, скорее всего, недооценили бы мировой масштаб биоразнообразия. К счастью, в языкознании произошел радикальный сдвиг, который все еще длится, наряду с параллельным сдвигом в изучении человеческого мышления и поведения. Эти сдвиги привели к тому, что специалисты сосредоточились не на гипотетических универсальных чертах, проявляющихся во всех языках, а на важных различиях языков – и на том, что эти различия могут сказать нам о людях в более широком плане. Например, новое исследование коллектива известных ученых, широко распространившееся в социальных сетях в конце 2022 г., рассматривает то, как избыточная склонность опираться на английский во многих отношениях ограничивает наше понимание не только языков, но и человеческого мышления. Авторы этого исследования отмечают, что признание огромного языкового и когнитивного разнообразия Homo sapiens важно для более глубокого понимания нашего вида. Это разнообразие – в центре истории, которую расскажет моя книга, хотя неуловимые и вездесущие тенденции в языках мира тоже служат частью этой истории³.

В статье «Миф о языковых универсалиях», опубликованной чуть более десятилетия назад, лингвисты Ник Эванс и Стивен Левинсон приводят длинный список примеров, когда языковое разнообразие противоречит представлению о том, что в языках мира имеются вычленяемые универсалии. Многие лингвисты, которые провели немало времени, исследуя различные языки в далеких краях (включая меня), согласились с центральными утверждениями этой статьи, опубликованной в журнале Behavioral and Brain Sciences. Отсутствие языковых универсалий в некотором роде удивительно, с учетом того, что у всех человеческих популяций одна и та же базовая анатомия органов речи и мышления, сформировавшаяся до нашего переселения из Африки. Это удивляет и потому, что язык выполняет сходные функции в разных популяциях. И тем не менее, хотя эти функциональные нужды действительно ведут ко многим сходствам форм языков, давление этих нужд недостаточно, чтобы создать истинные языковые универсалии. Более того, Эванс и Левинсон предположили, что главный вопрос, на который стоит попытаться ответить лингвистам: почему языки такие разные. Они отметили, что мы единственный вид, у которого коммуникативная система настолько варьирует среди популяционных групп. Бесчисленные исследования языков из разных семей и регионов убедительно свидетельствуют об этой глубокой вариативности, включающей что угодно – от глагольных времен, употребляемых в языке (см. главу 1), до базового порядка слов (см. главу 8) и, да, до обозначений снега (см. главу 5). Ни в одной книге невозможно описать все это разнообразие, но, прочитав эту, вы сможете лучше представить себе масштабы языкового и связанного с ним когнитивного разнообразия в мире⁴.

Лингвисты все еще осваиваются с тем, насколько невероятно разнообразны языки на нашей планете. Между тем психологи и другие исследователи яснее понимают вариативность мышления и поведения среди человеческих популяций. В другой знаменитой статье, опубликованной в Behavioral and Brain Sciences чуть более десяти лет назад, психологи Джозеф Генрих, Стивен Хайне и Ара Норензаян сделали важный вывод о нашем понимании человеческого мышления: практически всегда оно основано на исследованиях представителей западных, образованных, индустриальных, богатых и демократических обществ (WEIRD)⁵. Эти общества действительно странные на фоне большинства существующих или когда-либо существовавших человеческих обществ. Генрих и его коллеги предположили, что «представители WEIRD-обществ, включая малолетних детей, входят в число наименее репрезентативных популяций, на материале которых можно было бы делать обобщения о человеке». Это верно по целому ряду причин, включая колоссальное воздействие индустриализации и грамотности на социальную и материальную среду, в которой воспитывались многие из нас, WEIRD-людей⁶.

Тот факт, что WEIRD-популяции слабо отражают все человечество, обусловлен также воздействием интенсивного школьного образования на те виды символического и математического мышления, которыми мы пользуемся с юных лет. В своей предыдущей книге, «Числа и формирование нас» (Numbers and the Making of Us), я рассказывал об исследованиях, свидетельствующих о том, что межкультурные различия человеческих практик счета гораздо серьезнее, чем предполагают многие. Та книга отчасти основывалась на моей собственной работе с аборигенными популяциями, применяющими совсем иные системы счета, чем те, которые знакомы большинству из нас. В этой книге я предположил, что многие человеческие популяции, существовавшие за время эволюции нашего вида, и безусловно те, что развивались до исхода наших предков из Африки около 100 000 лет назад, не сталкивались регулярно с математическими символами и словами. Наше понимание человеческой психологии в отношении таких вещей, как числовое мышление, опирается преимущественно на одну ветвь человеческих популяций, ветвь, которая едва ли репрезентативна для нашего вида как в современном, так и в историческом смысле. В конце концов, большинство крупных университетов и исследовательских центров располагают достаточно легким доступом к WEIRD-популяциям – в основном студентам. Это, возможно, одна из причин, по которым кросс-культурное разнообразие человеческого мышления, как и разнообразие языковое, недооценивается. Когда когнитивисты начали серьезно относиться к призыву изучать человеческое мышление по репрезентативным образцам популяций с разной историей, экологией и экономикой, масштаб человеческой когнитивной неоднородности стал более заметен. Эта заметность продолжает в настоящее время расти, как и осознание языкового разнообразия. Однако понимание глубокого языкового и когнитивного разнообразия недостаточно успешно распространилось в общественном сознании и даже в сознании многих ученых за пределами лингвистики и когнитивистики вообще. В этой книге освещаются важные идеи, которые были предложены когнитивистике, лингвистике и другим ключевым областям гуманитарных наук благодаря изучению множества разнообразных языков по всему миру, а не только языков WEIRD-народов⁷.

Здесь мне, вероятно, следует отметить, что я провел немалую часть своего детства в джунглях Амазонии. Этот детский опыт в конечном итоге и привел меня в область антропологии и лингвистики – меня завораживал спектр человеческого языкового и когнитивного разнообразия. Это стремление повело меня по пути исследований, опирающихся на различные методы. Некоторые наблюдения привели меня обратно к племенам Амазонии, и этот региональный фокус временами будет заметен. И все-таки эта книга посвящена открытиям языкового и лингвистического разнообразия, которые совершаются по всему миру, в первую очередь в культурах, не относящихся к WEIRD, но также и в WEIRD-культурах. Ряд открытий сделаны в ходе лабораторных экспериментов или компьютерного изучения новых баз данных, наполненных лингвистической информацией сотен и даже тысяч культур со всего мира. На собственные исследования, где задействованы подобные методы, наряду с более традиционной полевой лингвистической работой, я буду ссылаться в книге по мере необходимости. Неудивительно, что в выборе тем, затронутых в этой книге, наблюдается некоторая субъективность, поскольку я провожу анализ по ряду вопросов, о которых идет речь. Тем не менее я постарался не уделять слишком много внимания работам какого-либо одного исследователя (включая себя), чтобы продемонстрировать массу увлекательных экспериментов мирового языкового разнообразия, которые проводят многие специалисты, зачастую новыми методами. Эти профессионалы меняют наше понимание не только того, как работает язык, но и как думают и ведут себя люди во время разговора. Стоит также отметить, что растет и разнообразие самих ученых, что, несомненно, вносит вклад в расширение охвата и качества исследований, о которых рассказывается в этой книге⁸.

В отличие от основной массы лингвистических исследований, проводившихся в XX в., современное изучение языка все чаще становится коллективным процессом и по возможности нацеленным на воспроизводимость. Вместо размышлений отдельных лингвистов и философов из знаменитых университетов данные и методы занимают свое законное место в центре дискуссий по языкознанию. Это еще одна причина, по которой в этой книге внимание не сосредоточено на каком-либо отдельном ученом или группе ученых, хотя работы некоторых будут упоминаться неоднократно. Эта книга сопричастна общему сдвигу в сторону коллективных и воспроизводимых усилий, который как минимум отчасти обусловлен более тесной интеграцией языкознания с другими областями. Однако ростом интеграции исследований языкового поведения с изучением других форм человеческого поведения мы обязаны не просто большему вниманию к методам и данным. Многие языковеды начинают осознавать, что для истинного понимания языка и связанного с ним мышления мы просто должны опираться на сведения о других аспектах человеческого поведения. В конце XX в. был оживленный период, когда лингвистика стремилась отделить язык от внеязыковых аспектов культуры и от других когнитивных процессов, но лингвисты все чаще признают, что эти явления неразделимы. Например, в главе 1 мы увидим, что невозможно понять, как в некоторых культурах люди говорят и думают о времени, не поняв, как они жестикулируют на эту тему. В главе 6 мы узнаем, как на структуру языков влияет социальная среда, в которой они развиваются. Ввиду этой растущей интеграции воззрений на языковое поведение в книге я буду часто выходить за пределы строго лингвистического, поскольку, в общем-то, строго лингвистического не так много. Например, в главе 4 мы рассмотрим, как взаимодействие определенного образа жизни с определенной средой способствует формированию терминологии для обозначения цветов и запахов, которая, в свою очередь, может повлиять на восприятие людьми зрительных и обонятельных стимулов. Растущее признание единства языкового и внеязыкового мышления и поведения означает, что тем из нас, кто занимается языковым поведением, приходится знакомиться с другими дисциплинами. В собственных исследованиях я все больше опираюсь на наработки таких дисциплин, как когнитивная психология, анализ данных и респираторная медицина, и порой захожу в эти области. Среди тех, с кем я в настоящее время сотрудничаю, – биологи, химики, политологи и инженеры. В этом отношении я не уникален: все больше лингвистов обращаются к междисциплинарным методам и сотрудничеству, убеждаясь, что язык нельзя по-настоящему понять в изоляции. Более глубокое внимание к этим дисциплинам и сотрудничество с ними множества языковедов представляют собой еще одно сквозное свойство этой книги. Эту тенденцию хорошо иллюстрируют три примера междисциплинарности в моей собственной работе. Мое исследование о числительных опирается на эксперименты, а также на компьютерный анализ числительных в тысячах языков. В другой работе я сотрудничаю с медицинскими специалистами и химиками, чтобы разобраться, как люди при разговоре производят микроскопические аэрозольные частицы и как эти частицы могут переносить патогены воздушно-капельным путем. В качестве последнего примера некоторые из моих наблюдений предполагают, что крайняя засушливость среды влияет на эволюцию языков, так как неуловимо воздействует на употребление определенных звуков. Это исследование, которое вызывает споры и будет отчасти обсуждаться в главе 5, опирается на предыдущие экспериментальные данные по биомедицине. Данные примеры из моих собственных экспериментов просто иллюстрируют, насколько языкознание потенциально значимо для данных широкого спектра дисциплин и насколько они на него влияют. Таким образом, хотя идеи, изложенные в этой книге, прямо или косвенно имеют отношение к языку, большинство из них примечательно тем, что они связаны также с другими аспектами человеческого мышления и поведения. В этом смысле моя книга не лингвистическая. Это книга о том, как изучение множества языков меняет наше представление о том, как думают люди, когда они говорят, а в некоторых случаях – как они думают, когда не говорят.

Хотя в этой книге рассматриваются достижения целого ряда академических дисциплин, большинство обсуждаемых в ней работ тем не менее так или иначе основаны на исследованиях полевых лингвистов, которые за последние десятилетия задокументировали бесчисленные неродственные языки. Во многих случаях эти специалисты привлекают внимание к интересным когнитивным явлениям, включая внеязыковые, просто потому, что проводят много времени, живя среди самых разнообразных народов по всему миру. Чтобы изучать конкретный язык, часто приходится тратить много часов на то, чтобы слушать и записывать его. Возрастающий интерес лингвистов к изучению неродственных языков означает, что они проводят время с разными народами, которые – помимо того, что говорят на несхожих языках, – часто ведут иной образ жизни в разных условиях. Одним словом, все лингвистические данные последних нескольких десятилетий дают также более широкое осознание человеческого культурного и когнитивного разнообразия. Многие лингвисты возвращаются из экспедиций с описаниями того разнообразия, с которым имели дело во время полевой работы. Эти описания, порой бессистемные, часто служат тому, чтобы заманить других в далекие края исследовать с помощью лингвистов упомянутое поведенческое разнообразие. Так или иначе задокументированные лингвистические наблюдения в конечном итоге дают большой урожай результатов в области когнитивного и культурного разнообразия человечества, а не только языкового.

Эта книга сосредоточивает внимание на различных открытиях, которые прямо или косвенно дала полевая работа с представителями культур, не принадлежащих к WEIRD, но также обсуждаются некоторые исследования английского и других хорошо задокументированных языков. Более того, некоторые новейшие работы об английском опираются на изучение неродственных языков, что привело к новым открытиям в английском и других языках WEIRD-культур. В этой книге освещаются недавние ключевые открытия в разнообразных культурах, открытия, которые так или иначе связаны с ростом осознания того, что способы мышления и говорения более разнообразны, чем когда-то считалось. Я использую слово «недавние» в относительном смысле. Некоторые из обсуждаемых работ вышли несколько десятилетий назад, но вспомним, что люди изучают языки уже тысячелетия. А многие результаты наблюдений, о которых идет речь в книге, опубликованы только в последнее десятилетие. Как уже отмечалось, эта книга не претендует на всеобъемлющее перечисление ключевых открытий в области речи, что потребовало бы многих томов. Вместо этого я предлагаю обзор некоторых особенно интересных находок, которые свидетельствуют о более широких тенденциях в лингвистических исследованиях, с акцентом на темах, упомянутых выше. В главах 1, 2 и 3 мы рассмотрим, как открытия, связанные с речью, меняют наше понимание человеческого мышления, ассоциированного со временем, пространством и взаимоотношениями. В главах 4, 5 и 6 мы обратимся к работам, которые указывают на взаимосвязь речи, мышления и среды, в которой говорят на определенном языке. Наконец, в главах 7 и 8 мы рассмотрим открытия, меняющие наше понимание того, как мы мыслим, порождая слова и предложения.

Как ни парадоксально, языковые открытия, о которых пойдет речь, появились на фоне текущего упадка мирового разнообразия языков и культур. По некоторым оценкам, нынешнее столетие переживут лишь 600 языков в мире, то есть менее 10﹪. Медианное количество носителей языка – всего около 10 000, и в мире существуют сотни языков, на которых говорит не больше, а то и меньше, 100 носителей. Подобные цифры свидетельствуют о нынешнем вымирании языков, которое происходит, когда молодые носители языков немногочисленных народов переходят на главенствующие, более полезные экономически языки, например английский. Осознание этого процесса вымирания заставляет многих ученых исследовать исчезающие языки, пока они еще существуют. Многие из этих языков бесписьменные и не задокументированы, что делает их изучение неотложной задачей для полевых лингвистов. Массовое вымирание продолжается по большей части беспрепятственно, в силу набора социально-экономических факторов, на которые не способны повлиять усилия по сохранению языков, при всех благих намерениях. Таким образом, мы находимся на захватывающей стадии жизни нашего вида – эфемерном перекрестке, который большинство не замечает. Мы стоим на пересечении двух траекторий: роста признания когнитивного и языкового разнообразия среди человеческих популяций и неуклонного снижения того самого языкового разнообразия, которое привело к этому осознанию. К несчастью, неотвратимое исчезновение большинства языков, по всем данным, – единовременный отлив, который гораздо мощнее, чем любые усилия ему противостоять. Хотя труды полевых лингвистов, безусловно, не способны удержать на месте уходящую воду, они служат тому, чтобы добывать из этих вод невероятные образцы, показывать их другим и вместе восхищаться. В этой книге мы рассмотрим некоторые из этих образцов и покажем, какую важную роль они играют в нашем понимании того, как действительно говорят и думают люди⁹.

Сколько бы ни было на самом деле обозначений снега у эскимосов, мне в это снежное утро становится ясно, что у меня их не так много. Я выхожу из кофейни и быстро направляюсь в свое следующее укрытие, подземное, чтобы сесть в метро. Свежевыпавшие снежинки отчетливо хрустят под ногами. Но слово «снежинки» не очень-то подходит теперь, когда снег скопился на тротуаре. Сделав еще шаг против победного бурана, я заключаю, что снег, по которому я иду, по-видимому, больше не qana. Полагаю, теперь он aput.

1. Будущее позади вас

ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ, БУДУЩЕЕ. Эти домены времени выглядят столь фундаментальными для жизни, чуть ли не осязаемыми, по крайней мере когда мы становимся взрослыми. В детстве мы начинаем понимать, что три этих основных компонента временно́й последовательности отражаются в языке, на котором мы говорим, и что глаголы принимают различные формы в зависимости от того, когда происходит действие. Мы узнаем, что высказывания типа I jumped 'я прыгнул' делаются тогда, когда действие произошло в прошлом. То есть мы узнаем, что суффикс -ed добавляется к глаголам, чтобы сообщить слушателю, что нечто уже случилось. Англоговорящему ребенку приходится также усвоить, что, отсылая к будущему прыжку, он должен сказать что-то вроде I will jump, или чаще I'll jump, или Ima jump. Эти условности представляют собой серьезную проблему для ребенка или взрослого, обучающегося английскому; непросто научиться регулярно передавать прошедшее, настоящее или будущее время событий. Еще больше осложняет дело то, что обучающиеся английскому должны уяснить, что эти глагольные маркеры времени часто меняют глагол «не по правилам». Им приходится запоминать, например, что прошедшее время от глагола eat 'есть' – ate. Как нередко бывает с опытом изучения языков, эти особенности порой могут сводить с ума.

Подобные особенности на лексическом уровне, возможно, заслоняют более фундаментальное знание о грамматическом времени, которое мы приобретаем, становясь носителями языка. Мы понимаем, что существуют прошедшее, настоящее и будущее. Когда мы осваиваем английский в детстве, предполагается, что мы также узнаем, что эти конкретные временны́е категории вообще существуют, что они чуть ли не осязаемы или по крайней мере что это базовые категории, к которым нам следует апеллировать по умолчанию, поскольку так устроено время. Наш язык способствует овеществлению этих абстрактных категорий времени. В конце концов, прошлое, настоящее и будущее – размытые понятия, не воспринимаемые конкретно, так, как, например, вы воспринимаете физическое пространство вокруг своего тела. Вы не можете вернуться в прошлое или доказать его существование, протянув руку и коснувшись его, в отличие от объекта вашей физической среды. А будущее, по существу, никогда и не наступает. Между тем настоящее неуловимо, так как любой осознаваемый нами момент оказывается в прошлом к тому времени, когда мы его осознаем. Тем, что категории прошлого, настоящего и будущего кажутся нам естественными, мы во многом обязаны языку. В этой главе мы убедимся, что некоторые аспекты времени, воспринимаемые нами, носителями английского, столь «естественно», могут показаться неестественными носителям других языков. Это не означает, что мы действительно переживаем время уникальным образом. Но лингвистические данные предполагают, что мы концептуально членим время определенными способами под влиянием языка, на котором говорим, и что говорящие на других языках, если они хотят полноценно овладеть ими, должны научиться воспринимать другие временны́е категории – не обязательно прошлое, настоящее и будущее – как базовые. В этой главе речь пойдет о нескольких способах, которыми, согласно различным направлениям исследований, языки отражают и потенциально влияют на то, как по-разному люди думают о времени.

Время физическое и грамматическое¹⁰

Начнем с категории времени. Услышав вопрос, почему в английском три грамматических времени, некоторые из моих студентов теряются. Вопрос выглядит нелепым. С их точки зрения, в английском три времени, поскольку их и в реальности три. Английская грамматика указывает на прошлое, настоящее и будущее, потому что так устроено мироздание. На самом деле, однако, существуют другие способы грамматического обозначения времени, и можно утверждать, что прошлое, настоящее и будущее выглядят естественными доменами нашей жизни именно потому, что мы говорим на языке, который членит время по этим параметрам. Поэтому истинная причинно-следственная связь может быть диаметрально противоположна общепринятой – может быть, нашим языком ограничивается наш заданный по умолчанию способ называть время, а возможно, даже мыслить о нем, и вовсе не собственные свойства времени ограничивают наш способ говорить о нем. Опять же, я не предполагаю, что люди на земном шаре физически переживают время заметно разными способами. Утверждение, которое я выдвигаю и которое выдвигали до меня, не столь радикально, но все еще потенциально контринтуитивно: то, как мы говорим о времени в качестве носителей языка, влияет на наше заданное по умолчанию мысленное описание того, как устроено время. Если это утверждение верно – то есть если некая грамматическая характеристика английского влияет на то, как мы концептуализируем временну́ю последовательность, или по крайней мере диктует, как нам говорить о времени, – нам следует ожидать, что не все языки делят время на прошедшее, настоящее и будущее. В действительности многие языки мира не требуют от говорящих отсылать к этим категориям. Прошедшее, настоящее и будущее на самом деле не являются временны́ми категориями в грамматиках многих языков мира, как мы увидим на примере языка, в отношении которого я занимался полевыми исследованиями.

Многое из того, что мы узнали о языках за последние десятилетия, основывается на исследованиях коренных народов по всему миру. Современная лингвистическая полевая работа состоит из разнообразных задач, которые потенциально включают проведение базовых экспериментов и анализ акустических данных для выявления количественных закономерностей. Но в методы подобной работы все еще входят как будто бы очевидные, но обманчиво сложные традиционные подходы – например, сидя вместе с носителем того или иного языка, на котором говорят в отдаленном уголке каких-нибудь джунглей, задавать ему вопросы. В идеале эти вопросы опираются на годы предыдущего изучения лингвистом – в университетских аудиториях и в библиотеках – явлений, заметных во всех языках мира. Таким образом, полевая работа нередко требует простого общения с людьми и записи их речи в отдаленных местностях. Основная часть моей полевой работы проделана на материале языка каритиана (Karitiâna), на котором говорит группа людей в южной части Амазонии. Этот увлекательный язык уже изучался другими исследователями до меня и продолжает изучаться ныне. Около двух лет в середине нулевых, когда я писал диссертацию, мне приходилось работать с носителями языка каритиана, чтобы лучше разобраться в хитросплетениях языка. Иногда полевая работа заключалась лишь в том, что я сидел напротив этих носителей в душной атмосфере Амазонии и задавал им вопросы¹¹.

Хотя данная конкретная задача может показаться простой, она также психически истощает. Полевые лингвисты практически единодушны в том, что этот вид исследований утомителен, хотя и приносит моральное удовлетворение. Если вы когда-либо пытались учить другой язык во взрослом возрасте, то знаете, как это бывает трудно, даже при наличии в вашем распоряжении книг, примеров на YouTube, текстов ChatGPT и прочих всевозможных полезных инструментов. Это так же непросто и в том случае, когда вы изучаете язык, близкий вашему родному, например, когда носитель английского осваивает немецкий. Описание и освоение неродственного языка без подобных инструментов может стать испытанием. В моем случае мне принесли огромную пользу работы лингвистов-предшественников, в особенности миссионеров, задокументировавших некоторые аспекты языка каритиана. И все же я часто ощущал себя сбитым с толку, словно пытался расшифровать некий код в условиях тропической жары, в окружении полчищ насекомых и других отвлекающих факторов.

Подобная полевая работа может также приводить к моментам просветления, когда вы чувствуете, что взломали код и достигли некоего озарения, которое может оказаться полезным для дальнейшего понимания языка. Так и получилось, когда я стал лучше воспринимать способы обозначения времени в языке каритиана, которые в некоторых отношениях «нетипичны» или не распространены в других языках мира. В частности, незначительная нетипичность языка каритиана в описании времени проявляется в том, как используются в нем грамматические времена, которые мы обычно представляем себе в виде «прошедшего, настоящего и будущего». Возьмем, к примеру, способ прощания на каритиана, когда употребляется выражение, которое буквально означает 'я пойду':

(1) ytakatat-i yn

'Я пойду'

Обратите внимание, что глагол в этом случае – ytakatat, означающий 'я иду'. К глаголу присоединяется суффикс -i, означающий, что названное действие еще не совершилось. А вот фраза, которую используют, чтобы сказать 'я пошел':

(2) ytakatat yn

'Я пошел'

Как вы видите, здесь нет суффикса -i, добавляемого к глаголу. Поэтому можно предположить, что прошедшее время в каритиана обозначается отсутствием суффикса и это своего рода начальная форма. Отчасти так и есть, но объяснение рушится, если взглянуть, как в этом языке говорят 'я иду':

(3) ytakatat yn

'Я иду'

Как мы видим, это предложение на каритиана ничем не отличается от 'я пошел'. Причем это не неправильный глагол – можно привести бесконечное множество подобных примеров. То, что мы видим в случае с глаголом «идти», просто иллюстрирует то, как работает базовая система времен в каритиана. Эта система различает события, происходящие в будущем, и те, которые произошли в прошлом либо происходят в настоящем. Таким образом, в плане терминологии каритиана не различает прошедшее и настоящее. Разумеется, его носители все-таки понимают, что одни события происходят сейчас, а другие имели место в прошлом, но, как и некоторые другие языки мира, каритиана использует бинарную систему времен: будущее и небудущее. Когда я перевожу английские (или португальские) предложения на каритиана, мне приходится втискивать три времени в два. И наоборот, когда носитель каритиана осваивает португальский (как они в большинстве своем и делают), ему приходится усвоить, что португальский разбивает одно из их времен, небудущее, на две категории – прошедшее и настоящее.

Суть здесь не в том, что язык каритиана странен. Хотя во многих языках имеется система из трех времен, как в английском, есть также языки с системой из двух времен; среди них есть и такие, которые противопоставляют «прошедшее/непрошедшее», а не «будущее/небудущее». Необычное ощущение от будущего и небудущего времен в каритиана, возможно, больше говорит о наших собственных ожиданиях того, как устроен язык, вследствие нашего знакомства с трехвременны́ми языками наподобие английского, чем о самом языке каритиана. В целом наше восприятие особенностей неродственного языка неизбежно обусловлено спецификой языка или языков, на которых мы говорим хорошо, – факт, о котором полевым лингвистам приходится помнить. В своих ожиданиях особенностей любого языка мы стремимся опираться на то, что знаем о языке намного в более широком смысле, а не на свой родной язык. В конце концов, родным языком полевых исследователей обычно является индоевропейский язык WEIRD-народов.

Не все языки используют только два или три различных времени. В некоторых грамматическое время отсутствует, в других – времен больше трех. Рассмотрим другие варианты в этом многообразии. В китайском языке (пекинском диалекте) обычно отсутствуют приставки и суффиксы, поэтому технически глаголы не изменяются по временам. Но в китайском есть другие слова, потенциально обозначающие время. Более удачные примеры безвременны́х языков – юкатекский майя, бирманский, парагвайский гуарани (отдаленно родственный каритиана) и некоторые другие. Вот образец предложения из юкатекского майя, не имеющего времен, как показывает неоднозначность его английского перевода:

(4) túumben lenaho'

'Дом был / есть / будет новый'

Здесь глагол, служащий сказуемым, túumben, означает 'быть новым' и ставится в начале предложения – в обратном порядке по сравнению с английским переводом. Ключевой пункт здесь в том, что это майяское предложение не меняется: это не зависит от того, был ли данный дом когда-то новым, является новым только сейчас или будет новым в будущем. Это типично для безвременно́го языка¹².

На другом конце временно́го спектра находятся языки, где времен больше трех. Возможно, самый крайний случай – амазонский язык ягуа с восемью временами. Пять из них связаны с тонким членением прошедшего. Имеется «отдаленное прошедшее» время, еще одно время для обозначения событий, имевших место от месяца до года назад, третье – для обозначения событий, которые произошли от недели до месяца назад, четвертое – событий, произошедших неделю назад, а пятое – событий, имевших место вчера или сегодня до момента говорения. Там есть также настоящее время и отдельные времена для обозначения событий, которые должны вот-вот случиться, а также событий, ожидающихся в более отдаленном будущем. Рассмотрим два примера:

(5) sadíí-siymaa

'Он умер (от недели до месяца назад)'

(6) sadíí-tíymaa

'Он умер (от месяца до года назад)'

В этих примерах слово sadíí означает нечто вроде 'он умирать'. Различные суффиксы позволяют нам приблизительно узнать, когда это произошло. Эти суффиксы отражают лишь два из пяти прошедших времен в языке ягуа. В других языках меньше различий относительно того, когда событие имело место в прошлом, но больше различий относительно того, когда оно будет иметь место в будущем.

Этих нескольких примеров достаточно, чтобы показать, насколько языки различаются в плане того, как их грамматика описывает, «когда именно» произошло событие. Эта грамматика требует или не требует от говорящего употреблять морфемы – значимые части слов, такие как суффиксы и приставки, а также вспомогательные глаголы, – описывая, когда имело место событие относительно момента говорения. Даже языки, в которых такое требование есть, могут различаться в плане временны́х категорий, к которым апеллирует их система времен.

Так как языки настолько различны в плане грамматического выражения течения времени, справедливо задаться вопросом: что, если носители языков и думают о времени по-разному? Например, считают ли носители языка каритиана, что прошлое и настоящее темпорально ближе друг к другу, чем думают носители английского, ведь их язык описывает соответствующие действия как события небудущего? Ответ на такой вопрос получить трудно – он требует тщательных экспериментов, которые непросто провести вне лабораторий. Некоторые когнитивные психологи, вероятно, скептически отнесутся к идее, что подобные грамматические различия оказывают значимое влияние на внеязыковое восприятие времени человеком. У людей, как и у других животных, есть древние биологические и нейробиологические механизмы восприятия временно́й последовательности сходными в общих чертах путями. И все же эта биологическая однородность не подразумевает, что подобные языковые различия не оказывают абсолютно никакого влияния на различение времени. Как мы убедимся в последующих разделах этой главы, уже появились данные, что различные способы, которыми языки передают время в областях вне грамматических времен, оказывают тонкое воздействие на восприятие времени их носителями. Поэтому, безусловно, возможно, что межъязыковые различия грамматических времен имеют некое когнитивное влияние на носителей соответствующих языков.

Разумеется, недостаток данных не всегда мешает ученым строить догадки и гипотезы и из того, что некоторые языки не имеют грамматических времен, делать далеко идущие выводы. Самый знаменитый пример, на котором основывалось много домыслов, – язык индейцев хопи. В наши дни на хопи говорит около 6000 человек. Резервация хопи расположена на пустынном плато на северо-востоке Аризоны и окружена более обширной резервацией навахо. Она находится всего в нескольких часах езды от Феникса по федеральной трассе 17, если ехать от пустыни Сонора вглубь пустынной местности. Когда вы подъезжаете к резервации, показываются более высокие столовые плато, или mesas. Хопи живут на этих mesas как минимум с конца XVII в., когда сражения с испанскими поселенцами вынудили их отступить в нынешние места обитания. Рыжеватый ландшафт mesas и резкая сухость воздуха составляют предельно возможный контраст с зеленой влажной средой, в которой обитают каритиана. Тем не менее при поездке в места проживания хопи меня поразили некоторые сходства между двумя культурами. Подобно каритиана и многим другим группам носителей вымирающих языков, обитающим в разнообразных экологических условиях по всему миру, хопи веками были вынуждены вести изолированное и довольно нищенское существование. Как и у каритиана и многих других таких групп, подспорьем для их хозяйства служит продажа артефактов местной культуры туристам, проезжающим через их отдаленную резервацию или мимо нее. Многие хопи так же, как и многие каритиана, активно сохраняют свое языковое и культурное наследие. Хотя только на хопи в настоящее время говорят всего лишь десятки человек, некоторые сохраняют беглое владение языком, одновременно зная и английский. Многие каритиана тоже билингвы и хорошо говорят на португальском, и билингвизм подобных популяций позволяет им поддерживать жизнь родного языка в условиях, когда они вынуждены взаимодействовать с окружающими их экономически господствующими одноязычными популяциями.

В начале XX в. лингвист по имени Бенджамин Уорф тоже проезжал через резервацию хопи. Бо́льшая часть его знаний о языке хопи была получена в Нью-Йорке от жившего там носителя этого языка. В ходе своих исследований Уорф пришел к некоторым радикальным выводам о том, как носители хопи описывают течение времени и, что более спорно, как мыслят о нем. Исследования Уорфа в конечном итоге привели его к гипотезе, что языки оказывают сильное воздействие на внеязыковое мышление их носителей. Не хочу возвращаться к этой гипотезе, а также ко множеству споров, которые она вызвала в прошедшие с тех пор десятилетия в таких областях, как лингвистика, антропология и философия. Но стоит вернуться как минимум к одному знаменитому утверждению Уорфа:

Я нахожу безосновательным допущение, что хопи, владеющий только языком хопи и культурными идеями своего общества, имеет те же самые понятия, которые часто считаются интуитивными, о времени и пространстве, что и мы, и которые обычно считаются универсальными. В частности, у него нет понятия или интуитивного представления о времени как о ровном текучем континууме, в котором все во вселенной происходит в одинаковом темпе, от будущего через настоящее к прошлому… После долгого и тщательного анализа выяснилось, что язык хопи не содержит слов, грамматических форм, конструкций или выражений, напрямую выражающих то, что мы называем временем, или прошлое, настоящее и будущее¹³.

После работы Уорфа некоторые лингвисты задокументировали способы, которыми язык хопи в действительности позволяет своим носителям выразить время. Другие – например, психолог и лингвист Джон Люси из Чикагского университета – считают, что подобные опровержения бьют мимо цели и оглупляют позицию Уорфа насчет отражения времени в хопи¹⁴. Как бы то ни было, трудно утверждать, что хопи выражает категории прошедшего, настоящего и будущего так же последовательно, как язык типа английского. Влияют ли, и если да, то насколько, подобные кросс-лингвистические различия грамматики времен на общее восприятие людьми времени – это вопрос, который еще не решен. Ясно, однако, что языки – будь то английский, хопи, ягуа или каритиана – различаются в плане того, как они кодируют время, требуя от людей концептуально по-разному членить его в момент речи. И, как мы увидим в следующем разделе, безусловно, существуют данные, что другие языковые различия, связанные с кодированием времени, помимо грамматических времен, действительно порождают несходства в том, как люди мыслят о времени, даже когда они не говорят. Эти языковые различия связаны с различными метафорами времени, которые повторяются в некоторых, но не во всех языках.

Где находится время?

Хотя остается неясным, насколько различия грамматических времен отражают реальное восприятие людьми физического времени или влияют на него, очевидно, что носители разных языков думают о времени по-разному. Несмотря на то что люди могут переживать время примерно одинаково, разные популяции используют разные когнитивные стратегии, чтобы осмыслить течение времени, и эти стратегии обычно лингвистически кодифицируются и, таким образом, влияют на тех, кто осваивает язык впоследствии. Например, даже словосочетание «течение времени» (passing of time) – выражение, специфичное для английского, имеющее аналоги во многих, но, безусловно, не во всех языках, – кодирует определенный пространственный способ осмысления времени. «Течение времени» изображает время так, словно оно движется сквозь нас или мы движемся сквозь него, хотя ни одна из этих возможностей не реализуется в буквальном, физическом смысле. Мы не движемся сквозь время, а оно – сквозь нас. Наша стратегия изображения времени через пространственно-двигательные выражения типа «течение времени» в своей основе метафорична. Соответствующая метафора вовсе не является языковой универсалией. В каритиана, к примеру, не говорят о «течении» времени.

Порождают ли различные метафоры времени различия в том, как люди членят время, даже когда они не вербализуют подобные метафоры? Вокруг этого вопроса ведутся споры, но в настоящий момент наилучший ответ прост: да. Более сложный вопрос: имеют ли особое значение лингвистически и метафорически мотивированные различия в том, как люди разных культур концептуализируют время в повседневной жизни. В этом разделе я постараюсь дать вам представление о концептуальных различиях, проистекающих из лингвистических различий в метафорах времени. Что, однако, более важно, я буду стремиться подчеркивать тот простой и не столь спорный факт, что открытия, совершенные в таких местах, как Амазония, Новая Гвинея и Анды, существенно перестроили современные дискуссии когнитивистов о человеческом понимании времени.

Однако, прежде чем анализировать соответствующие лингвистические данные, пожалуйста, проведите простой эксперимент. Для него понадобятся три маленьких предмета, например три ручки (хотя вы также можете провести его с какими угодно воображаемыми объектами). Поместите одну из ручек на плоскую поверхность перед собой, скажем, на стол. Пусть эта ручка изображает «день», так как с этим понятием знакомы все человеческие культуры. Теперь возьмите другую ручку – это у нас будет «закат». Положите «закат» на ту же поверхность, что и «день», но так, чтобы он оказался в положении «позже», чем «день». Наконец, третья ручка будет изображать «ночь». Разместите эту ручку так, чтобы все три ручки, изображающие «день», «закат» и «ночь», находились в логической последовательности – от «раннего» к «позднему». Здесь нет правильной последовательности, но возможна последовательность, которая представляется наиболее естественной. Если вы подобны большинству носителей английского языка, эта естественная последовательность будет той, в которой «день» окажется слева от «заката», а «ночь» справа. Этот порядок изображает время так, будто оно движется слева направо. У этой пространственной проекции хода времени есть очевидная культурная и лингвистическая мотивация: направление, в котором читают носители английского. Когда вы читаете эти строки, будущие моменты чтения в любой данный момент существуют справа от точки фиксации вашего внимания, а прошлые моменты чтения – слева от нее. Направление чтения – один из многих связанных с языком факторов, влияющих на то, как мы думаем о течении времени. Читатели на языках, на которых пишут слева направо, обычно упорядочивают объекты, репрезентирующие моменты времени, тоже слева направо. Еще чаще они располагают время так, словно оно движется слева направо, на базовых символических изображениях хода времени, например на календарях и хронологических шкалах. Тот, кто читает на таких языках, как арабский и иврит, на которых пишут справа налево, в заданиях вроде того, что я вам дал, обычно использует противоположный порядок¹⁵.

Исследования, проведенные одним лингвистом в отношении одного из австралийских языков, позволили выявить иной способ различения времени: в его центре не стоит сам человек, как в моделях движения времени слева направо или справа налево. Эти последние модели называются «эгоцентрическими», так как в их центре стоит человек, интерпретирующий пространственную ориентацию «движения» времени. Но моделям хода времени не обязательно быть эгоцентрическими; они могут быть также геоцентрическими – привязанными к какому-либо объекту природной среды. Алиса Габи, австралийская лингвистка, о которой идет речь, задокументировала геоцентрический способ описания времени, очевидный у носителей языка куук таайорре (Kuuk Thaayorre), аборигенного языка, на котором говорят на полуострове Кейп-Йорк в Северной Австралии. Вместе со своей коллегой Лерой Бородицкой, когнитивным психологом, чьи исследования открыли новые способы проверки влияния языка на мышление, Габи своими работами по куук таайорре помогла привлечь внимание к альтернативному способу мышления о течении времени. Как и во многих языках мира, в куук таайорре нет ряда слов и выражений для обозначения сегментов времени, которые могут многим из нас казаться естественными, например, «недели», «часы» и «минуты». В реальности многие языки не называют этих концептов, так как они представляют собой достаточно недавние инновации, обусловленные определенными системами счисления, и возникли из специфического комплекса лингвистических и культурных конвенций, распространившись во многих языках только в последнее столетие. Несмотря на отсутствие подобных терминов, куук таайорре располагает словами для обозначения временны́х единиц, которые относятся к природным феноменам и не являются культурно обусловленными. Туда входят обозначения сезонных и суточных циклов наряду с обозначениями некоторых других базовых категорий времени, таких как «сегодня» и «завтра», «скоро» и «давно». Что еще интереснее, носители этого языка также говорят о времени, используя выражения, отсылающие к движению солнца. Согласно Габи, они могут сказать raak pung putpun 'время, когда солнце в зените', имея в виду позднее утро и полдень. Или могут назвать закат pung kaalkurrc 'время, когда солнце холодное'. Как и в некоторых других языках, включая один язык из Амазонии, о котором пойдет речь в дальнейшем, именования времени связаны с «движением» солнца по суточной траектории. Хотя эта временна́я характеристика не столь регулярна и не поддается количественному исчислению, как наши часы и минуты, она служит сходной функции¹⁶.

Вот что, возможно, интереснее всего в таких случаях, как куук таайорре: то, как носители языка мыслят время, по-видимому, связано с тем, как они говорят о пространстве вокруг себя. Носители этого языка часто упоминают стороны света, связанные с движением солнца. Например, -kaw употребляется для обозначения восточного направления, а -kuw – западного. Эта система применяется даже к описанию расположения мелких объектов. Когда вы говорите, что один объект, допустим, «слева» от другого, носитель куук таайорре скажет, что этот предмет находится «к западу» от другого, поскольку куук таайорре не использует эгоцентрические обозначения «левого» и «правого» так, как это бывает в языках наподобие английского. Подобные эгоцентрические термины не столь распространены в языках мира, как полагают многие, к этому мы еще вернемся в главе 2. Вместо них ключевую роль в том, как носители куук таайорре описывают местоположение объектов, играют стороны света и движение солнца; и то, как они говорят о времени, тоже связано с движением солнца. Можно сказать, что этот язык требует от своих носителей геоцентрического, или даже гелиоцентрического взгляда¹⁷.

Культурная и языковая геоцентрическая субъективность может повлиять даже на то, как люди понимают время при выполнении внеязыковых заданий. Чтобы проверить это, Габи и Бородицкая провели простой эксперимент, не столь уж отличающийся от нашего короткого мысленного эксперимента с ручками. Они проводили его в отдаленном сообществе Пормпуроу, где говорят на куук таайорре и других родственных языках, а также с носителями английского языка в США. Существует несколько вариантов этого эксперимента, но суть задания такова: испытуемым дают серию картинок, на которых явно изображено, как проходит время. Например, одна серия картинок изображает стареющего человека. Испытуемым показывают четыре изображения одного и того же человека в разные моменты жизни. В другой серии картинок может быть нарисован неодушевленный предмет, например банан, который созревает, а затем его чистят и съедают. Каждую серию картинок испытуемым дают по отдельности. Затем вне помещения их просят разложить перед собой четыре изображения в порядке от самой ранней/младшей к самой поздней/старшей стадии, отраженной на картинках. Им не дают конкретных указаний, как это делать, поэтому стратегия, которую они используют для ориентации, остается всецело на их усмотрение. Носители английского почти всегда избирают одну и ту же стратегию: изображения раскладываются слева направо так, что самая ранняя/младшая стадия оказывается левее остальных, а самая поздняя/старшая – правее остальных. Напротив, порядок расположения у испытуемых из Пормпуроу на первый взгляд выглядит случайным. Одни могут раскладывать картинки справа налево, другие слева направо, а третьи по расстоянию от своего тела, так что более ранние/молодые изображения оказываются ближе к телу, а более поздние/старые – дальше от него. Возможен и обратный порядок, когда некоторые раскладывают изображения по направлению к себе – старые оказываются ближе.

Как вы, возможно, уже догадались – ведь выше я рассказал о том, что в языке куук таайорре преобладают обозначения сторон света, – избранный ими порядок на самом деле вовсе не случаен. В отличие от носителей английского, большинство испытуемых из Пормпуроу обычно упорядочивает объекты с востока на запад, так что более ранние/молодые изображения оказываются ближе к востоку, а более поздние/старые – к западу. Упорядочивание объектов выглядит на первый взгляд бессистемным, потому что отсутствует последовательное расположение слева направо или справа налево. Напротив, оно перестраивается в соответствии с направлением, в котором смотрит каждый испытуемый, выполняя задание, которое Габи и Бородицкая меняли в ходе эксперимента. Если испытуемые обращены лицом на север, то располагают картинки как будто бы справа налево; если они смотрят на юг, то как будто бы слева направо. Если они смотрят на восток, то более ранние/молодые изображения помещаются дальше от их тела; если они смотрят на запад, верно обратное.

Подобные простые результаты экспериментов, наряду с соответствующими данными этнографии и лингвистики, указывают на то, что носители куук таайорре думают о времени иначе, чем мы. Это различие явно отражает языковые и другие культурные факторы, так как носители английского языка, выросшие в среде, аналогичной той, в которой растут носители куук таайорре, избирают стратегию «слева направо», а не геоцентрическую. Очевидно, что «компасное» чувство времени у носителей куук таайорре не просто результат экологических факторов, например того, что они растут на открытом воздухе, под солнцем. Тем не менее маловероятно, чтобы подобная стратегия развивалась в определенных регионах мира. Впрочем, каковы бы ни были конечные мотивации осмысления времени в категориях движения солнца, ясно, что представители некоторых культур концептуализируют время способами, заметно отличающимися от тех концептуализаций времени, на которые мы опираемся по умолчанию. Эти различные концептуализации никогда не привлекли бы внимания когнитивистов, если бы не усилия полевых исследователей, таких как Габи, документирующих языковые явления в местах, подобных полуострову Кейп-Йорк.

Даже если носители куук таайорре и воспринимают более ранние события как произошедшие ближе к востоку, они не говорят «это случилось на востоке», имея в виду нечто в прошлом, и не говорят «это случилось на западе» применительно к событиям в будущем. Напротив, во многих языках присутствует более непосредственное лингвистическое проецирование времени на пространство. По-английски, например, можно сказать: «Я прошел через трудные времена» или «Я вышел из этого периода испытаний невредимым». Говорим ли мы о своем движении сквозь время или о движении времени сквозь нас, мы постоянно характеризуем время как пространственную сущность. Будущее расположено впереди нас, прошлое позади. Рассмотрим еще пару способов, которыми английский отражает эту глубинную и вездесущую метафору времени. Мы говорим: «Я так рад, что все осталось позади и что теперь ты можешь сосредоточиться на всем хорошем»; «Обещаю, лучшие дни твоей жизни еще впереди». Выражение to look forward 'ждать с нетерпением' буквально означает 'смотреть вперед'. И так далее.

Существуют две основных мотивации для подобной пространственной интерпретации времени. Одна заключается в том, что время по сути своей абстрактно. Наше сознание склонно осмыслять неосязаемое через осязаемое, а объекты в пространстве конкретны и осязаемы. Поэтому нам удобно думать о прошлых и будущих событиях как о дискретных объектах, мимо которых мы движемся. Более того, не так давно считалось, что все человеческие популяции и все языки используют метафоры, картирующие время пространственно. Считалось, что человек неспособен думать о времени, не апеллируя так или иначе к пространству. Как мы увидим далее в этой главе, этот постулат оспаривается в исследовании, проведенном с носителями одного амазонского языка. Помимо общей склонности к пространственной интерпретации времени, существует вторая склонность к специфической пространственной метафоре времени, наблюдаемой в английском, где будущее расположено впереди говорящего, а прошлое позади. Этот фактор – ходьба и вообще локомоция. Когда мы ходим, мы движемся вперед, поэтому временны́е интервалы между шагами можно также интерпретировать как физически находящиеся позади нас. Напротив, местоположение наших следующих шагов находится буквально перед нами и отражает будущие моменты. Базовые факты локомоции, таким образом, дают нам естественную мотивацию для метафорического описания времени. Но на самом деле время не движется и мы не движемся сквозь него, а будущие или прошедшие события не существуют в реальном пространстве вокруг нас. Если я пойду задом наперед, «местоположение» будущего не изменится.

Носители английского передают временну́ю последовательность с помощью пространственной метафоры «вперед-назад» в устной речи или с помощью метафоры «лево-право», проявляющейся в невербальных семиотических инструментах, таких как письмо и календари. Некоторые предварительные экспериментальные данные показывают, что наши вербальные и другие лингвистические стратегии репрезентации времени влияют на то, как мы думаем, даже когда мы не используем для описания времени символы или слова. Возможно, мой любимый образец экспериментальных данных дает простое задание, предпринятое командой психологов под руководством Линден Майлс. Коллектив искал данные об эффектах хронестезии, субъективного движения сквозь время, которое, вероятно, уникально для нашего вида. Для этого они по очереди провели простой эксперимент с 20 носителями английского языка. Испытуемым завязывали глаза и прикрепляли датчик движения, способный уловить малейшее отклонение тела вперед или назад. Затем испытуемых спрашивали, какой будет их жизнь через четыре года, или просили вспомнить, какой она была за четыре года до эксперимента, и измеряли их отклонение вперед или назад. Результаты эксперимента были недвусмысленны. Думая о будущем, люди еле заметно наклонялись вперед. Думая о прошлом, они слегка откидывались назад. Наклон было бы невозможно уловить без датчика движения, поэтому нельзя сказать, что это поведение заметно в повседневном общении. На самом деле в большинстве случаев отклонение составляло не более трех миллиметров. Кроме того, это открытие плохо воспроизводилось в последующих исследованиях – вот почему я отметил, что эти данные предварительные¹⁸.

Выводы, сделанные на основе только английского, могут создать впечатление, что метафора «будущего впереди» отражает естественный способ мыслить о времени. Но данные, собранные среди носителей разнообразных языков, опровергают это представление. Как оказалось, языки существенно разнятся в том, как они описывают время в пространственных категориях, если вообще описывают. Рассмотрим пример аймара, андского языка, на котором говорят почти три миллиона человек в Боливии и Перу. Это один из самых распространенных коренных языков Нового Света, хотя он все же не так широко используется в Перу и Боливии, как испанский. В аймара будущее «располагается» не впереди вас, а позади, тогда как прошлое – впереди¹⁹. В качестве свидетельств этого рассмотрим следующие два выражения, в которых слово nayra ('глаз', 'перед', 'зрение', в зависимости от контекста) обозначает прошлое:

(7) nayra mara

'прошлый год'

(8) ancha nayra pachana

'давно'

Первое выражение легко понять, принимая во внимание значение nayra и то, что mara переводится как 'год'. Буквально это можно перевести как 'год, который я вижу' со значением 'прошлый год'. Второе выражение включает слова ancha ('много') и pachana. Второе слово состоит из корня pacha 'время' и суффикса -na, означающего 'в' или 'на'. Это выражение можно примерно перевести как 'время впереди меня'. Такой перевод отражает логику, лежащую в основе аймарского взгляда на время. Так как мы уже пережили прошлое, мы можем «видеть» и знать его. Напротив, будущее мы не можем по-настоящему увидеть или понять с той же ясностью. Оно смутно и неопределенно, какие бы планы в отношении него мы ни питали. Тем не менее восприятие времени в английском также явно укоренено в нашей физической жизни, как отмечалось выше. Проще говоря, существует множество способов передавать последовательность времени через пространство и языки отражают эти альтернативы.

Эта аймарская метафора времени, в которой будущее находится позади, также отражается в жестикуляции носителей этого языка при речи. Это дополнительное свидетельство в пользу того, что метафоры в родном языке человека оказывают отнюдь не поверхностное воздействие на его мыслительные процессы и проявляются по меньшей мере в их невербальном поведении, сопутствующем речи. Носители английского обычно показывают (или делают иной жест) вперед, обсуждая будущие события, и назад, когда речь идет о прошлом. Напротив, носители аймара поступают в этих случаях наоборот. В 2006 г. два когнитивиста, Рафаэль Нуньес и Ева Свитцер, опубликовали исследование, демонстрирующее эти закономерности жестикуляции при речи. Они засняли много часов разговоров на аймара, а также разговоров носителей испанского в том же географическом регионе и принадлежащих к той же культуре (в широком смысле), что и носители аймара. Когда они проанализировали полученные видеозаписи, то обнаружили, что некоторые говорящие указывают вперед при обсуждении прошлого и/или указывают назад при обсуждении будущего. Это те люди, которые всегда хорошо владели языком аймара. Подобная жестикуляция, по-видимому, была обусловлена их родным языком. Носители испанского, уроженцы той же среды, указывали вперед, говоря о будущем, и назад, говоря о прошлом.

Аймара не единственный язык, демонстрирующий подобный взгляд на время. В тибето-бирманском языке лису, на котором говорит около миллиона человек в Юньнане и Сычуане, горных провинциях Китая, используется та же метафора. В этом языке выражение, наиболее подходящий эквивалент которого «впереди/перед чем-то», может использоваться для обозначения событий, произошедших в прошлом. Напротив, слово, обозначающее «позади», может использоваться в пространственном значении, но может также отсылать к будущему. Эта метафора имеется не только в лису, но и в некоторых других языках тибето-бирманской семьи. Тот факт, что эта пространственно-временна́я ассоциация существует в языках на противоположных сторонах земного шара от аймара, показывает, что неродственные языки и культуры пришли к подобному пространственно-временно́му картированию независимо. В случае с лису и другими тибето-бирманскими языками, насколько мне известно, нет экспериментальных данных, демонстрирующих, что метафора «будущего позади» всплывает там в других действиях или мышлении. Но в свете данных, собранных среди аймара, выглядит вероятным, что этот взгляд на время проявляется у лису также в невербальном мышлении²⁰.

Юпно – еще одна группа людей, населяющих далекий край с гористым рельефом, похожий на земли носителей языков аймара и лису. Юпно живут в горах на востоке Новой Гвинеи и говорят на языке, в котором, как и в аймара, используется совершенно иная сквозная метафора времени по сравнению со сквозной метафорой в английском. Будущее в юпно не «располагается» ни впереди, ни позади говорящего. Более того, о временно́й последовательности говорится так, как если бы она вообще не была эгоцентрической (с говорящим в центре). В юпно о будущих событиях говорится так, словно они находятся «вверх по склону», а о прошедших – «вниз по склону». Эта экзотическая топографическая привязка временны́х отсылок очевидна в следующем выражении:

(9) omoropmo bilak

'несколько лет назад'

Слово omoropmo означает (приблизительно) 'вниз по склону', а bilak значит 'год'. В этом словосочетании мы видим, что «несколько лет назад» на самом деле передается как «год, который находится ниже по склону». Как нам понимать столь необычное выражение? К обозначению времени в языке юпно, как и аймара, внимание научного сообщества также привлекла работа Рафаэля Нуньеса и его коллег. Их статья 2012 г. посвящена этому удивительному языку и примерно 5000 его носителей. Они отметили, что жестикуляция носителей юпно тоже отражает когнитивно устойчивый характер их хронологии, выстраиваемой относительно рельефа. Они показали это, задействовав 27 урожденных носителей языка юпно в выполнении задания. Задание состояло из заснятых на видео интервью, в которых носителей просили обсудить некоторые особенности их языка и культуры. Носители не знали, что исследователей интересовали в первую очередь жесты, в особенности их направление во время бесед о прошлом и будущем. Что важно, говорящих снимали как в помещении, так и на улице и лицом они были обращены в самые разные стороны. Конечным результатом стали почти 900 заснятых жестов, которые юпно делали при общении и которые затем были проанализированы независимыми программистами, не знавшими о целях исследования. Программисты анализировали направления, в которых жестикулировали носители юпно, говоря о времени. В записях, сделанных вне помещения, вырисовывалась четкая закономерность. Когда люди жестикулировали, говоря о прошлом, они обычно указывали вниз по склону. Когда они жестикулировали, говоря о будущем, то указывали вверх, а точнее, в направлении ближайшей горной гряды. Например, один носитель произнес слово на юпно, означающее «вчера», и одновременно указал вперед, глядя вниз по склону. Но когда он произнес то же слово, обозначающее «вчера», глядя вверх по склону, он указал назад. Это несмотря на то что большинство слов и выражений, обозначающих время в юпно, включая слово «вчера» (apma), не имеют буквальной связи с окружающей топографией. Судя по полученным данным, можно было предположить, что юпно, по крайней мере вне помещений, говорят и жестикулируют о времени так, словно оно течет вверх, со дна долины к пикам соседней горной гряды. Их взгляд на время накладывается на пространство, но на трехмерное пространство, а не на горизонтальную двухмерную временну́ю шкалу, которая проходит сквозь индивида, с будущим впереди или позади говорящего²¹.

Насколько далеко могут заходить выводы из подобных результатов, остается вопросом спорным, но, безусловно, вполне доказано, что юпно описывают время как текущее вверх по склону, как в речи, так и в сопутствующих ей жестах. Хотя это продемонстрировали когнитивисты – с помощью видеозаписей, экспериментов и тому подобного, – стоит отметить, что внимание исследователей к этим вещам привлекли все-таки полевые лингвисты. В данном случае один из соавторов статьи 2012 г., Юрг Вассманн, был полевым лингвистом, который перед этим лет двадцать проработал, фиксируя особенности языка юпно, пробудившие впоследствии интерес ученых из других дисциплин. Эта история вновь и вновь повторяется в языкознании и когнитивистике: полевые лингвисты, которые по природе своей профессии вынуждены осваивать редкий язык, неродственный их собственному, наталкиваются на примечательную особенность этого языка. Впоследствии их открытие проникает в академические круги и достигает представителей смежных дисциплин. Наконец, команда исследователей отправляется в экспедицию по стопам лингвистов, которые провели много времени в отдаленной местности, осваивая и документируя этот язык. Подобные симбиотические отношения за последние несколько десятилетий дали целый ряд ключевых открытий в том, что касается человеческого мышления.

Еще один горный регион мира сыграл роль в осознании масштаба разнообразия пространственных координат, которые используют люди, описывая время. Известно, что индейцы цельталь из группы майя, населяющие труднодоступный лесной регион Чьяпас, когда описывают местоположение одушевленных или неодушевленных предметов, говорят, что эти предметы находятся «вверх по склону» или «вниз по склону» друг от друга, причем «верхние» референты расположены (примерно) к юго-востоку, так как высота окружающего рельефа постепенно возрастает в этом направлении. Цельтали не произносят «слева» или «справа», как обычно говорим мы по-английски. Как можно убедиться в главе 2, этот способ описывать объекты в пространстве на самом деле распространен во многих группах по всему миру. Возьмем следующее предложение на языке цельталь:

(10) ja' y-anil abril te marzo=e ja' y-ajk'ol abril

'Март ниже (anil) апреля; апрель выше (ajk'ol)'

Значение всех слов и суффиксов в данном примере для обсуждения неважно. Суть в том, что апрель описывается как находящийся ajk'ol 'выше' марта. И наоборот, о марте говорят, что он anil 'ниже' относительно апреля. Учитывая подобную привязку описания времени к ландшафту, можно предположить, что цельтали, как и юпно, мыслят время текущим в гору и что подобное мышление будет проявляться, когда они жестикулируют, говоря о будущих или прошедших событиях. Однако, как часто бывает с предположениями относительно человеческого языка и мышления, оно не оправдалось. Чтобы проверить эту возможность, исследователи провели с цельталями ряд экспериментов, в том числе аналогичные тем, что проводились с носителями куук таайорре, в которых участников просили расположить картинки от ранних событий к поздним в пространственной конфигурации на свое усмотрение. Ответы на подобные задания указывают на то, что у носителей языка цельталь нет системного представления о времени как о текущем вверх по склону, в отличие от юпно. На то есть много потенциальных причин, включая тот факт, что цельтали говорят о времени по-разному. С учетом того что их язык накладывает время на пространство множеством способов, может быть, и неудивительно, что у них нет последовательного представления о времени как о чем-то, движущемся в гору. И все-таки несколько десятилетий назад никто даже не знал, что некоторые популяции привязывают течение времени к местной топографии. Теперь мы знаем, что так поступают по крайней мере две группы: юпно – последовательно, а для цельталей это лишь один из способов, которыми носители могут говорить о течении времени²².

Пространственное обозначение времени в языках мира также бывает буквальным. В отличие от таких языков, как юпно или английский, где отсылки к течению времени опираются на физически укорененную метафору, в амазонском языке неенгату (Nheengatú), когда говорят о времени, используют непосредственную пространственную репрезентацию. Носители неенгату, упоминая время, показывают на различные точки в небе. Причем это происходит не в дополнение к сказанному, как в аймара, и полевой лингвист Симеон Флойд представляет обширные данные в пользу того, что носители этого языка обязаны указывать на точки неба, связанные с различным временем суток. Хотя в неенгату нет слов, обозначающих часы в сутках, язык требует, чтобы люди указывали в небо, упоминая в разговоре с кем-то о каком-то событии: так они сообщают друг другу, когда оно произошло или произойдет. В жестовой временно́й системе неенгату, если я произношу что-то вроде: «Они пришли в 11 утра», я обязан указать на конкретную точку в небе, примерно туда, где бывает солнце в 11 утра. Это указание не дополнительное пояснение, а неотъемлемый компонент предложения. Чтобы обозначить, когда произошли события, язык требует наглядной отсылки по небесной оси «восток-запад». Зрительный компонент временно́го языка, согласно Флойду, служит «точкой, указывающей на положение солнца в то время, о котором идет речь, а иногда указывающей на два положения солнца и путь между ними». Например, если я пытаюсь сообщить кому-то: «Я вернусь в полдень», мне придется произнести: «Я вернусь», и указать прямо в небо, туда, где солнце будет в полдень²³.

Система обозначений времени в неенгату примечательна по трем причинам. Во-первых, она подчеркивает, насколько жестикуляция неразделима с речью. Этот пункт очевиден на примерах упоминаний времени во многих языках, поскольку – как мы уже убедились – говорящие часто указывают в «направлении» того времени, о котором идет речь. Но случай неенгату особенно четко иллюстрирует то, насколько переплетены бывают жесты и речь, если язык требует сообщать о времени суток путем жестикуляции. Чтобы хорошо владеть неенгату, нужно уметь указывать на положение солнца. Во-вторых, пример неенгату подтверждает, что люди могут сообщать о времени, используя неэгоцентрическую жестикуляцию. В отличие от аймара или английского, здесь течение времени не проходит сквозь говорящего. Как в юпно, время «движется» в одном и том же направлении независимо от того, куда говорящий обращен лицом. Однако, в отличие от юпно, движение времени основывается на видимом движении солнца, и носители неенгату указывают на точки в небе, физически связанные с тем временем суток, о котором говорят. В-третьих, данные исследований неенгату предполагают, что язык подвержен неявному влиянию факторов среды. Система указаний на время в неенгату работает только для экваториальных или субэкваториальных регионов и вряд ли могла развиться в очень высоких широтах, где положение солнца существенно меняется в течение года, а в некоторые месяцы солнечного света почти не бывает. Так как носители неенгату живут возле экватора, они могут запомнить более ограниченный набор положений солнца для указания времени – положений, которые с высокой степенью постоянства повторяются на протяжении всей их жизни и тем более на протяжении их освоения языка.

Хотя в языке неенгату не говорят о времени метафорически, в нем, как и в подавляющем большинстве языков мира, время указывают в пространственных категориях. Некоторые исследователи утверждают, что это – универсалия человеческого осознания времени. Как часто бывает с обобщающими утверждениями о человеческом мышлении или языке, и здесь обнаруживается как минимум одно исключение. В исследовании 2011 г. группа лингвистов задокументировала в большом количестве съемок отсутствие пространственных изображений времени в языке тупи-кавахиб (Tupi-Kawahíb), еще одном языке Амазонии, отдаленно родственном каритиана. По наблюдениям специалистов, в тупи-кавахиб отсутствуют какие-либо слова или выражения, в которых время описывается через человеческое тело, стороны света или иные пространственные точки отсчета. Кроме того, хотя в этом языке есть слова для обозначения понятий, связанных со временем, такие как «сегодня», «прошлое» и «будущее», в языке нет слов для самого понятия «время» и большой роли упоминания времени не играют. Этот факт может помочь объяснить полное отсутствие пространственных отсылок ко времени в тупи-кавахиб. Проведя серию простых экспериментов, авторы исследования 2011 г. также показали, что носители этого языка не накладывают течение времени на такие пространственные оси координат, как «лево-право», «вперед-назад», «восток-запад», «вверх по склону» и т. п. Например, когда их просят расположить по порядку объекты, изображающие сезоны года, они делают это в своеобразной манере, совершенно не так, как носители других языков. На сегодняшний день просто нет данных о том, что носители тупи-кавахиб говорят или мыслят о времени в пространственных категориях²⁴.

Эти открытия в языках неенгату и тупи-кавахиб иллюстрируют, как много мы узнаем о том, каким образом время отражается в речи и мышлении людей. Я сосредоточился на примерах, которые, на мой взгляд, особенно убедительны, но есть, безусловно, и другие любопытные случаи, не рассмотренные здесь. (См., например, интересные результаты по этой теме в работе о языках миан и йеле Новой Гвинеи²⁵.)

Заключение: время и числительные

Исследования языков мира помогли обнаружить, насколько нерепрезентативны формы изображения времени в WEIRD-культурах для большинства мировых культур и насколько они нерепрезентативны для большей части истории нашего вида. В качестве дополнительной иллюстрации этого факта просто представьте, как много культур в мире с высокой плотностью населения описывают время с помощью чисел. Для многих из нас время может описываться и как протекающее в дискретных измеримых единицах. Большинство людей сегодня измеряют время секундами, минутами и часами, не осознавая, что подобные единицы – побочный продукт специфических особенностей языков и культур, которых больше не существует. Система счисления по целочисленному основанию 60 возникла в древней Месопотамии, и пережитки этой шестидесятеричной системы все еще сохраняются в наших минутах и секундах. Хотя подобные факты давно отмечались теми, кто интересуется историей определения времени, исследования редких языков в наши дни подчеркивают, насколько произвольна эта система. Такие исследования показывают, что в некоторых языках существует мало числительных или они вообще отсутствуют. Думать о времени в измеримых, квантифицируемых единицах – странно для тех, кто говорит на этих языках. Среди языков, где нет или почти нет числительных, – пираха и мундуруку (на обоих говорят в Амазонии). Во многих других языках числительных мало или используются системы счисления, совершенно не похожие на десятичную систему, с помощью которой мы измеряем крохотные отрезки времени типа миллисекунд или более крупные отрезки времени типа десятилетий, столетий и тысячелетий. Для носителей таких языков заучить единицы времени, которые мы все воспринимаем как должное, – совершенно чуждая задача, для выполнения которой у них нет концептуальных аналогов²⁶.

Время членится культурно и лингвистически обусловленными способами, и в данной главе я затронул лишь некоторые из них. Здесь я сосредоточился на некоторых ключевых типах разнообразия в описании времени и мышлении о нем, которые стали известны благодаря работе полевых лингвистов, но существует и много других разных способов, которыми в языках обозначается время. Тем не менее языковое разнообразие, обзор которого дан в этой главе, подчеркивает, до какой степени изображение и понимание времени культурно и лингвистически опосредованы. Это не значит, что не существует универсальных компонентов в том, как люди переживают время. Мы все принадлежим к виду Homo sapiens с циркадными ритмами и способностью воспринимать временну́ю последовательность и естественные циклы типа дня и ночи. Тем не менее становится все проще указать на глубокие различия способов, которыми люди концептуализируют и описывают время²⁷.

Помимо отношений со временем, открытия, рассмотренные в этой главе, иллюстрируют методологический пункт, элегантно сформулированный в статье Рафаэля Нуньеса, о чьей работе с юпно и аймара я рассказывал выше. Он отмечает: «Только путем тщательного изучения различных когнитивных областей в радикально отличных языковых, культурных и экологических условиях исследование сознания может постичь истинную меру человеческого концептуального разнообразия»²⁸. Когда вы смотрите на календарь своего смартфона и отмечаете, что вам «предстоит» встреча в день, который «впереди», или когда вы думаете, сколько минут осталось до следующего приема пищи, или считаете секунды на светофоре, на ваши мысли влияют характеристики английского и его языков-предков. А когда вы говорите о времени, вы привычно опираетесь на как будто бы базовые временны́е референты, которые на самом деле отсутствуют во многих культурах и языках мира. Возьмем простое предложение: «В прошлый понедельник я отправился на получасовую пробежку, поскольку бегаю каждую неделю». Теперь рассмотрим в одном этом предложении все временны́е концепты, отсутствующие во многих языках, о которых шла речь в этой главе: понедельник, неделя, отправился (прошедшее время), полчаса, бегаю (настоящее время). Одно короткое предложение способно представить множество лексических и грамматических особенностей, влияющих на то, как мы говорим и мыслим о времени. Как показывает детальная фиксация вымирающих языков, таких как каритиана, юпно и многих других, эти лексические и грамматические факторы вряд ли отыщутся во всех человеческих популяциях. В каритиана, например, нет исконных обозначений понедельника, недели, получаса или часа, как нет и времен, аналогичных тем, что наблюдаются в этом простом английском предложении. (Еще в каритиана нет слова «пробежка», но это уже другой вопрос.) Как вы, должно быть, уже поняли, это не потому, что язык каритиана какой-то ненормальный. Скорее, способы описания и концептуализации времени, которые выглядят для большинства из нас естественными, возможно, не столь естественны.

2. Повернитесь на запад

В нетипично влажный и душный для Италии день я медленно иду, отслеживая тени, по идеально прямым улицам древнего города Помпеи. Римляне применяли подход, который остается актуальным и по сей день, – строили города, такие как этот, на основе регулярной планировки, в которой легко ориентироваться. Они были не первыми, кто использовал такую прямоугольную сетку, но среди древних они были главными ее распространителями. Планировка Помпей, как известно, отлично сохранилась спустя почти 2000 лет благодаря пеплу Везувия, и тщательная работа планировщиков города все еще приносит пользу туристам вроде меня, слоняющимся по его коридорам и переулкам. Я слежу за тенями потому, что мой смартфон не работает, а меня попросили встретиться с друзьями в другом конце города, у форума, когда-то служившего общественным центром. Благодаря регулярной планировке Помпей я знаю, что, если пройду по каменным улицам приблизительно в западном направлении, я окажусь на форуме. Мой путь начался у городского амфитеатра, который когда-то использовался для гладиаторских представлений, в восточной части города. Но так как телефон у меня сейчас не работает, каждое увлекательное отклонение от маршрута сбивает с толку, каждая прогулка по двору какого-нибудь domus²⁹ слегка дезориентирует. Я ловлю себя на том, что постоянно сосредоточиваюсь на тенях в полуденный зной, чтобы убедиться: они ложатся (примерно) в противоположном направлении от того, в котором я иду всякий раз, когда возвращаюсь на свой маршрут. Не то чтобы это было трудно, но требует концентрации. Тот факт, что это вообще требует концентрации, показывает мне, насколько плохи мои навигационные навыки.

Когда я воссоединяюсь со своей группой, а проблемы со смартфоном разрешаются, использованная мною стратегия поиска дороги кажется некоторым необычной. Как направление теней помогло мне понять, где форум? Другим «погоня за тенями» представляется удобным способом отыскать направление, даже если они не используют его регулярно. Хотя они, возможно, и не применяют траекторию солнца для определения времени, как неенгату (см. главу 1), но, безусловно, осознают предсказуемость видимого движения солнца с востока на запад, даже если этот путь в Италии пролегает не столь четко от востока к западу, как в экваториальных регионах. Большинство из нас, жителей Запада, включая подобных мне носителей английского языка, обычно не ориентируются по сторонам света, когда нужно отыскать дорогу, если только у нас при себе нет карты, компаса, GPS-навигатора и т. п. Наш внутренний компас, как правило, плохо откалиброван. И то, что должно быть пустяковой задачей по навигации – пересечь город с регулярной планировкой в солнечный день, – в действительности требует определенной сосредоточенности.

Так и хочется предположить, что у всех или большинства людей внутренний компас слаб, но, если взглянуть на по-настоящему репрезентативную выборку мировых популяций, это может оказаться неверным. Вот еще одна короткая история, на этот раз из моей полевой работы в Амазонии. Несколько лет назад я как-то шел за местной жительницей, молодой матерью с ребенком на руках, из деревни в джунглях к месту, расположенному в нескольких километрах оттуда. Там была просека, на которой я должен был встретить очередного проводника: ему надлежало вывести меня из джунглей. У нас с этой женщиной не было общего языка, поэтому внятная коммуникация была невозможна, однако она получила от третьей стороны задание проводить меня из своей деревни. Я с трудом мог угнаться за этой юной особой (и ее младенцем) по петляющей, как лабиринт, тропе в джунглях, пока мы пробирались сквозь густой подлесок. Вернее, в этом случае тропы не было видно, не говоря уже о дороге. Не считая случайных вертикальных лучей света, пробивавшихся сквозь изумрудный полог в 30 м над головой, мы шли в тени. В любом случае был полдень, так что, даже если бы я мог видеть солнце, мне бы это не особенно помогло. Моим компасом была проводница по джунглям, которая терпеливо вела меня к месту встречи. Мне и тогда было неясно, и остается неясным теперь, как именно ей это удавалось. Как она отслеживала наше местонахождение, пока мы шли точно к месту назначения, без видимой тропы, без зарубок на деревьях или других вех, позволяющих найти дорогу? Откуда она знала, куда мы идем, если на протяжении всего нашего путешествия видимость не превышала нескольких десятков метров впереди? Хотя я не уверен в ответе даже сейчас, ее навигационные способности, скорее всего, были результатом сочетания факторов, включая ее тесное знакомство с тем конкретным участком дождевого леса, который мы пересекали. Например, я подозреваю, что она использовала в качестве вех высокие стволы бразильских орехов (castanheiras) на нашем пути. Кастанейры, вероятно, были для нее уникальными приметами местности, древесными небоскребами. Для меня они были большими деревьями, которые все одинаковы и в которых легко запутаться. На какую бы стратегию она ни опиралась, я этой стратегией явно не владел.

Человеческие навигационные способности у каждого свои. Но, судя по поведению римлян, американцев и других, таких как юная обитательница Амазонии, за которой я следовал, навигационные стратегии, используемые людьми, существенно различаются в разных культурах и эпохах. В последние десятилетия, особенно в самое недавнее время, это стало ясно благодаря работе полевых лингвистов с народами Амазонии, Центральной Америки, Африки, Австралии и т. п. Эти исследования указывают на то, что не только навигационные стратегии, но и концептуализация пространства существенно различается. В этой главе мы взглянем на некоторые различия, проявляющиеся в том, как люди мыслят и используют для ориентации пространство и ландшафты, окружающие их. Эти различия становились заметными не в записях речи, а в моменты, когда исследователи слушали и наблюдали за тем, как люди говорят о пространстве в различной среде обитания.

Системы координат: ориентация окружающих объектов

Когда во второй половине ХХ в. полевые лингвисты описывали языки Австралии, они фиксировали взаимодействия с аборигенами. Некоторые из таких взаимодействий указывали на то, что эти люди воспринимают и описывают пространственные отношения совсем не так, как можно было бы ожидать с учетом доминирующих парадигм пространственного мышления, существовавших в то время. Эти парадигмы, сложившиеся в значительной мере под влиянием работ некоторых выдающихся психологов и философов, предполагали, что человеческое пространственное мышление естественным образом склоняется в сторону эгоцентрического и антропоморфного подходов. Люди естественным образом осмысляют пространство вокруг своего тела и пространственную ориентацию других объектов через привязку к собственному телу. Мы думаем о своей персоне как о центре пространства, а о пространственных координатах – в категориях воображаемых плоскостей, которые пересекают нас слева направо, спереди назад и сверху вниз. Предположительно, универсальный перекос в сторону этих стратегий очевиден в наших способах указывать направление или следовать таким указаниям, когда мы не пользуемся картами или смартфонами. Например, однажды, когда я шел через кампус своего университета обедать, проходившая мимо студентка из новичков спросила меня, как попасть в один из главных корпусов. Я ответил, что ей нужно «пройти мимо книжного магазина, повернуть направо, пройти мимо озера, а затем свернуть налево по мосту». В качестве альтернативного, но тоже точного варианта я мог бы сказать следующее: «Пройдите на запад мимо книжного магазина, сверните на юг, пройдите мимо озера, а затем сверните на юго-восток, чтобы перейти мост». Но я подозреваю, что это была бы совершенно бесполезная стратегия. С моей стороны она потребовала бы некоторой концентрации, возможно даже наблюдения за тенями вокруг себя, и уж точно сбила бы с толку студентку. В противоположность геоцентрической стратегии я выбрал более приемлемую и кажущуюся более естественной с точки зрения нашей культуры эгоцентрическую стратегию. Заметьте, я говорю «кажущуюся более естественной», а не просто «более естественную», поскольку последнее подразумевало бы биологически укорененную склонность. Все более неочевидно, что использованная мною культурно приемлемая «эгоцентрическая» стратегия в самом деле более естественна для всех людей. В настоящее время ясно, что не все человеческие популяции опираются на эгоцентрическую стратегию как заданный по умолчанию способ указывать направление или, если говорить шире, осмыслять окружающую среду³⁰.

В своих подробных описаниях языка гуугу йимитир (Guugu Yimithirr), на котором говорят в Австралии, на северной окраине Квинсленда, лингвоантрополог Джон Хэвиленд отмечает, что носители этого языка часто указывают направления не эгоцентрически, а геоцентрически, в привязке к сторонам света. Работы Хэвиленда и других полевых лингвистов привлекли внимание множества ученых, заинтригованных тем, как представители этих популяций говорят и мыслят о направлениях. В числе этих ученых был лингвист Стивен Левинсон. Вот характерная история, основанная на общении Левинсона с носителем языка гуугу йимитир по имени Роджер, который сообщил ему следующее. «В магазине, в 45 километрах отсюда, точно есть мороженая рыба, и она там, "в той стороне", говорит он и показывает направо от себя, дважды махнув рукой. Что он имеет в виду? Оказывается, не то, что я подумал, то есть, что если я буду стоять у входа в магазин, рыба окажется направо от меня. Нет, он имел в виду, что рыба будет налево от меня. Так как объяснить этот жест? Он показал на северо-восток и ожидал, что я запомню это и буду искать в северо-восточном углу магазина. Это заставляет меня осознать, сколько информации я упускаю всякий раз, когда он что-нибудь говорит». Роджер ожидал, что Левинсон будет ориентироваться по сторонам света, на которые он указывает, когда доберется до магазина, до которого десятки километров. Если кому-то вроде меня нужно видеть солнце или тени, чтобы сориентироваться по сторонам света в регулярном городе типа Помпей, как мог Роджер ожидать столь «неестественной» способности от иностранного лингвиста? Один потенциальный ответ заключается в языке гуугу йимитир, который требует, чтобы люди постоянно ориентировались по сторонам света. Этот язык не использует эгоцентрические пространственные термины типа «лево-право», значение которых зависит от того, куда мы обращены лицом. Вместо этого язык полагается на абсолютные геоцентрические категории, которые не зависят от направления, куда мы смотрим. Возьмем еще один случай из работы Левинсона: «Старый Туло, поэт и художник из племени гуугу йимитир… просит меня остановиться и взглянуть на большого бродячего муравья как раз к северу от моей ноги». Судя по этому и многим другим примерам опыта лингвистов, знакомых с языком гуугу йимитир, его носители говорят о пространстве и направлениях геоцентрически, независимо от того, идет ли речь о мелком масштабе (полметра) или крупном (десятки километров)³¹.

Познавательный полевой опыт Левинсона не ограничивался Австралией. Его исследования человеческого пространственного мышления и его отношений с языком проводились и в других местах, таких как остров у побережья Новой Гвинеи, и, между прочим, среди майя племени цельталь. В 1993 г. Левинсон и его жена Пенелопа Браун опубликовали в Journal of Linguistic Anthropology статью, которой суждено было стать основополагающей для исследований по этой теме. Она помогла развенчать популярную тогда гипотезу, что человеческое пространственное мышление фундаментально эгоцентрично. То, что они узнали от цельталей, также не вполне совпадало со способом говорить о пространстве, который Хэвиленд и другие наблюдали у гуугу йимитир – с привязкой к сторонам света и положению солнца. Открытия в языке цельталь добавили совершенно новое измерение к пониманию лингвистами того, как люди говорят о пространстве, а в конечном итоге к пониманию когнитивистами того, как люди мыслят о пространстве. А именно эти открытия помогли изменить наши представления о человеческих «системах координат». Системы координат – это различные стратегии, доступные человеку при концептуализации и описании пространственной ориентации объектов относительно друг друга и относительно собственного тела человека³².

Заданная по умолчанию цельтальская система координат, описанная Левинсоном и Браун, была далека от эгоцентрической. Носители цельталя не описывают пространственную ориентацию предметов в терминах «право-лево» или иного набора направлений относительно своего тела. Именно эта неэгоцентрическая система пространственных координат, по-видимому, обусловливает их неэгоцентрическую интерпретацию течения времени, о которой рассказывалось в главе 1. И наоборот, эгоцентрический пространственный уклон, заметный во многих WEIRD-популяциях, по-видимому, способствует нашему эгоцентрическому изображению времени. Хотя сейчас имеются обширные лингвистические и экспериментальные данные в пользу того, что носители языка цельталь применяют геоцентрическую пространственную систему координат, поначалу свидетельства в пользу этого были разрозненными. Цельтальский способ говорить о пространственных отношениях всплывал в неформальном общении, которое запоминалось таким людям, как Браун и Левинсон. Несомненно, и прежде на множество других иностранцев, взаимодействовавших с племенем цельталь, производило впечатление их осмысление пространства и направлений, но, опять же, только работа полевых лингвистов привлекла к этой стратегии внимание академического сообщества. В своей статье 1993 г. Браун и Левинсон предложили некоторые интригующие истории о том, как цельтали используют местный рельеф – а не противопоставление правого-левого или востока-запада – для привязки пространственной ориентации объектов в окружающей среде. Например, они описывают, как отвезли цельтальскую женщину в соседний город к врачу. В доме, где они ночевали, были краны с горячей и холодной водой. Женщина спросила своего мужа, какой из кранов горячий. Вместо того чтобы спросить, справа горячий кран или слева, как спросили бы вы или я, она поинтересовалась у мужа, находится ли этот кран ta ajk'ol – букв. 'в гору'. Она сориентировала краны не относительно своего тела, а относительно окружающего ландшафта, несмотря на то что находилась в помещении, а краны были в одной и той же горизонтальной плоскости друг с другом и с ней. Чтобы понять, почему и как это происходит, давайте разберемся в образе жизни цельталей.

Цельтальское сообщество обитает в горах Чьяпас в Мексике, у границы с Гватемалой. (Кстати, в раннем детстве я жил с родителями и двумя сестрами в цельтальской деревне в горах Чьяпас, но у меня не осталось воспоминаний об этом времени, из которых можно было бы почерпнуть непосредственные знания о том, как цельтали используют пространственный язык.) Окружающая пересеченная местность, по которой ходят главным образом пешком, простирается вниз на несколько километров вдоль склона горы. В южной части высота этой местности достигает почти 3000 метров над уровнем моря, тогда как северная часть – ниже 1000 метров. Этот обращенный на юг двухкилометровый перепад высот оказывает ощутимое воздействие на флору и фауну цельтальской экосистемы. Горные хребты, окаймляющие уходящий вниз ландшафт на востоке и на западе, придают ему уединенный вид. Хотя резкие перепады высот сильно влияют на местную природу повсюду, это особенно характерно для таких регионов, как Центральная Америка, где более высокие горы могут быть покрыты соснами, а более низкие – тропическими лесами. С ранних лет цельтали ориентируются в соответствии с наклоном окружающего ландшафта, и этот ландшафт помогает подкрепить ориентацию, конкретизированную в языке. Когда они указывают направление или вообще говорят о местоположении объектов, они систематически описывают его как ta alan 'вниз по склону' или ta ajk'ol 'вверх по склону'. Подобные термины могут использоваться метафорически, чтобы описывать течение времени, как отмечалось в главе 1, но на более фундаментальном уровне они суть буквальные дескрипторы пространственных отношений. Это верно независимо от того, описывают ли они объекты относительно друг друга или относительно говорящего и адресата. Рассмотрим это простое предложение:

(1) ay ta ajk'ol a'w-u'un / k'u-un te lapis

'Карандаш находится в гору от вас'

В этом случае говорящий может описать местоположение карандаша (lapis) как направленное 'в гору' (ta ajk'ol) от себя или от спрашивающего. Главное, что карандаш при этом может лежать на столе или на любой другой плоской поверхности. Говорящий может также сказать, что карандаш находится ta ajk'ol от какого-то другого объекта на столе, например бутылки.

Тот факт, что подобные высказывания употребляются, даже когда оба предмета находятся на плоской поверхности, может озадачивать. Когда носители упоминают ajk'ol или alan, они не говорят буквально об уклоне вверх или соответственно вниз, по крайней мере не в прямом смысле. Можно даже возразить, что это неудачные переводы терминов, хотя идеальных переводов не существует. Если кто-то говорит, что определенный объект находится ajk'ol от вас, вы не обязательно при этом стоите буквально ниже него по склону. Эти два координатных термина опираются не на окружающий рельеф здесь и сейчас, а на более широкий ландшафт, в котором угнездились цельтали. Если бы мы с вами оказались там, я был бы ajk'ol от вас, находясь ближе к более высокому склону или (приблизительно) к югу от вас.

В этом случае цельтальской пространственной ориентации удивительно то, что это главный способ, которым носители языка говорят о направлениях – от достаточно масштабных описаний пространства типа «ваш дом ниже по склону от школы», используемых для того, чтобы подсказать дорогу, до небольших указаний в пространстве вроде «карандаш лежит выше по склону от бутылки». Ни в том ни в другом описании референты не обязаны находиться на определенной плоскости относительно друг друга, но в обоих случаях они располагаются в соответствующих направлениях относительно ландшафта, окружающего носителей цельталя. Это ключевая система координат для концептуализации пространственной ориентации одушевленных и неодушевленных объектов. Передавать пространственные описания с помощью альтернативных стратегий, наподобие нашей базовой эгоцентрической, которая настолько активно опирается на сосредоточенные вокруг тела понятия «правого» и «левого», – задача, чуждая цельталям. Из-за этого им трудно указывать точные пространственные направления тем, кто не знаком с их системой, и наоборот. Если бы нам с вами довелось посетить одну из их деревень, представьте себе, как наш недостаток знания окружающего ландшафта затруднил бы разговор о базовых вещах. Это знание явно играет важную роль не только в их повседневной коммуникации, но также в других значимых видах поведения, закладываемых с раннего возраста. Ведь если базовая коммуникация требует постоянного представления об окружающем ландшафте, то это представление явно должно впитываться через постоянную практику и привычку.

Возможно, понятнее будет, если представить себе обратную ситуацию. Предположим, носитель языка с геоцентрической системой координат – например, представитель сообщества, где даже не употребляются термины типа «левый» или «правый», – должен помочь вам устроить званый обед у вас дома. Если он помогает вам накрывать на стол и если допустить на минутку, что вы из тех пунктуальных людей, которых волнует положение столовых приборов, вы можете прийти в недоумение, увидев, что ваш гость не понимает, какая сторона тарелки «левая», а какая «правая». Глядя на приборы с разных сторон стола, он будет еще больше сбит с толку той стратегией, которой вы от него ожидаете. Вам придется сказать ему, что вилку нужно положить к западу от тарелки. Или к востоку. Или, может быть, ta ajk'ol.

С момента публикации фундаментальной статьи Браун и Левинсона вышли десятки исследований по этой теме, проведенных с коренными народами по всему миру. Немалая доля этой работы была проделана самим Левинсоном, его студентами и коллегами в девяностые и нулевые. Они значительно подкрепили мнение, что язык влияет на то, что некогда считалось глубинными универсальными аспектами человеческого пространственного мышления. Вокруг этого утверждения остается много споров, хотя даже скептики ныне в целом признают, что язык играет некоторую роль в формировании заданных по умолчанию пространственных стратегий, на которые люди опираются. Такие скептики могут предполагать, что мотивирующим фактором в этих кросс-культурных различиях служит не столько язык, сколько другие вещи типа поведенческих различий и экологических особенностей местности – например, если культура укоренена в уникальном ландшафте, как в случае народа цельталь. Независимо от точки зрения в подобных дебатах, очевидно, что работа полевых лингвистов в таких местах, как горы Чьяпас в Мексике, сокрушила некогда прочные представления о якобы универсальных способах, которыми люди говорят о себе и других предметах и ориентируются относительно окружающей среды. Например, в девяностые было проведено исследование стратегий пространственного мышления среди носителей языков мопан и юкатекского майя, а также носителей тотонакского в Мексике.

Много исследований на эту тему проводилось и за пределами Центральной Америки. Изучалось пространственное мышление носителей многих языков, включая койсанский диалект хай||ом³³ в Намибии, бельхарский язык в Непале, арандийский в Австралии, лонггу на Соломоновых островах и юпно в Новой Гвинее. Исследования пространственного мышления, которые проводятся в основном полевыми лингвистами и всегда по крайней мере при участии таких специалистов, предпринимаются теперь в десятках разнообразных регионов с носителями совершенно неродственных языков. Кратко пересказать все полученные результаты невозможно, но самая емкая оценка, возможно, будет следующая: люди существенно различаются в том, как описывают пространство, и в плане пространственных координат, на которые они опираются. Благодаря этим исследованиям теперь известно, что существуют как минимум три базовых координатных системы, наблюдающихся в языках мира, включая эгоцентрическую, на которую большинство из нас опирается по умолчанию, и геоцентрическую, на которую опираются цельтали³⁴.

В ходе этих исследований, проводившихся в последние три десятилетия, методы совершенствуются, чтобы точнее проверить кросс-культурные различия, не слишком полагаясь на этнолингвистические анекдоты вроде тех, что приводились выше. Хотя подобные анекдоты поучительны, они также оставляют некоторые вопросы без ответа. Что важнее всего, они не отвечают на вопрос, который издавна служит предметом споров в лингвистике и антропологии: действительно ли люди думают по-разному даже о базовых вещах типа окружающего пространства, когда они не говорят? Истории о говорении не могут ответить на этот вопрос напрямую. Возьмем анекдот о носительнице цельталя, которая спросила, находится ли кран с горячей водой ta alan: когда она вошла в ванную, действительно ли она видела краны и воспринимала их как находящиеся ta alan и ta ajk'ol? Или она была вынуждена мыслить о кранах в этих категориях, чтобы коммуницировать? Удивительно, но некоторые когнитивисты все еще придерживаются убеждения, что люди воспринимают пространство фундаментально эгоцентрически и что геоцентрические системы координат типа тех, которые используют цельтали, говорят что-то всего лишь об их языке, а не об их базовом нелингвистическом пространственном мышлении. В соответствии с подобными взглядами, геоцентрическая координатная система – просто налет, прикрывающий глубинный эгоцентрический способ мышления. Подобная точка зрения проблематична для многих из нас, считающих, что ее (а) трудно опровергнуть, тогда как теории мышления (как и все другие теории) должны опровергаться и проверяться, и (б) что она предвзята из-за распространенности эгоцентрических систем координат среди WEIRD-народов. Однако сторонники этой точки зрения действительно поднимают важную проблему: мы не можем постулировать, что просто потому, что люди говорят и ведут себя по-разному, они также мыслят фундаментально разными способами³⁵.

Одно экспериментальное задание, которое использовалось и адаптировалось для десятков популяций, чтобы проверить применяемую по умолчанию систему координат, которой пользуются люди, даже когда не говорят, называется заданием на вращение. Конкретный вариант задания, о котором я расскажу, использовался в исследовании, где сравнивалось пространственное мышление носителей нидерландского и диалекта хай||ом из Намибии. Носители нидерландского, как и английского, а также большинства других европейских языков, обычно опираются на эгоцентрическую систему координат, которая подразумевает упоминание links ('левого') и rechts ('правого'). Напротив, носители хай||ом обычно отсылают к двум сторонам света, востоку и западу, когда указывают направление или описывают пространственное расположение предметов. Их обозначение запада переводится буквально 'где заходит солнце', а обозначение востока – 'тепло'. Задание выполнялось следующим образом. Каждый участник эксперимента стоял на открытом воздухе лицом к столу. На столе были выставлены в линию пластмассовые игрушечные коровы разных цветов. Стол находился возле прямоугольного здания школы длиной около 20 метров. Здания школ были разными, поскольку эксперимент проводился как в Голландии, так и в Намибии. Но игрушки там и там были одинаковы. Каждый участник смотрел на стол и пытался молча запомнить, в каком порядке стоят игрушки. Это было простое задание на память. После того как они запоминали порядок, их отводили по другую сторону школы и ставили перед таким же столом в направлении, отличавшемся на 90° от того, куда было обращено их лицо при запоминании порядка игрушек. Затем им снова давали игрушки, случайным образом сваленные в кучку, и просили расставить их в той же последовательности, которую они изначально видели по другую сторону школы. Избранный ими порядок отражал то, как они запомнили пространственное расположение объектов – эгоцентрически или геоцентрически.