Read the book: «Интимная жизнь наших предков. Пояснительная записка для моей кузины Лауретты, которой хотелось бы верить, что она родилась в результате партеногенеза»

Переводчик: Андрей Манухин

Редакторы: Татьяна Тимакова, Дарья Рыбина

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Петушкова

Руководитель проекта: Ольга Равданис

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Биткова, Мария Смирнова

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout^®

© 2015 Mondadori Libri S.p.A., Milano

Published by arrangement with ELKOST International literary agency

© Андрей Манухин, перевод, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

«Дорогая Лауретта,

милая кузина, такая же сирота, как и я! В тебе, как и во мне, наша несгибаемая бабушка с детства взрастила культ благородного родословного древа. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за книгу о наших предках, за то, что я раскрыла все их потаенные секреты и грехи аж с самого XVI века, когда вице-король одним росчерком пера по пергаменту сделал нашу кровь голубой, а не красной, как у всех прочих жителей Ордалé и Доно́ры?

Теперь, когда нам обеим под сорок, когда мы пережили сексуальную революцию безумных шестидесятых и даже успели ее осмыслить, гораздо легче принять, что наши предки, особенно дамы, поучаствовали в немалом количестве постельных историй и вообще далеко не всегда вели себя благопристойно. Я понимаю, многим трудно представить, что их родители занимались сексом. Но ведь без этого не было бы и нас!..

А бабушки-дедушки? Как представишь, что они тоже, грешным делом, пыхтели под одеялом… Вот с прабабушками-прадедушками – там будет проще, особенно если вспомнить, что они, как-никак, подарили миру пятнадцать детей. А уж когда речь зайдет об их родителях и родителях их родителей… В общем, ясно, что без сексуальной активности наших предков человечество просто исчезло бы!

И тем не менее ты, Лауретта, стоит упомянуть эту тему, сразу же затыкаешь уши и вопишь: “О таком только маньяки и думают!”

Эх, Лауретта, Лауретта! Ты ведь была так рада узнать, кем были наши предки, чем они занимались, что, например, происходило между дядей Таном и Армеллиной или что за художник изобразил Гарсию и Химену в Ордальском соборе… Ты любовно хранишь парчовое платье, которое наша бабушка, донна Ада Феррелл, надевала в день свадьбы. А свадьба, видишь ли, подразумевает общую постель! Что же происходит по ночам в этой постели? В следующие несколько лет родились дети, семеро, – их что же, принес Дух Святой в виде голубя? Неужели тебе, Лауретта, действительно нужно объяснять, как это происходит?

А теперь, когда миновала последняя буря¹, выслушай меня. Я поведаю тебе такие тайны, что ты и представить себе не можешь.

Твоя Адита»

События и персонажи, описанные в этой книге, – плод авторской фантазии. Реальна только историческая эпоха, точнее, разные исторические эпохи, в которых действуют герои, а также некоторые упомянутые в тексте географические точки, как в Италии, так и за ее пределами, вроде Кембриджа, Болоньи или Эпидавра – духовных центров и символов западной культуры.

А вот герои, живущие в этих точках личной или общественной жизнью, напротив, от начала до конца выдуманы. Любое сходство с реально существующими людьми случайно и непреднамеренно.

Доноры не существует, как нет и Ордале. Вы никогда не найдете их на географической карте или в Google Maps. Ими могли бы стать любой провинциальный городок и любая деревушка любого итальянского региона, выходящего к Средиземному морю.

Зато музыканты, авторы рок-опер на сюжет мифа об Орфее, – итальянец Тито Скипа–младший, русский Александр Журбин и грек Мимис Плессас – на самом деле существуют.

Мимиса, которому уже за девяносто и который, пока я писала эту книгу, продолжал колесить по миру, собирая всевозможные награды и премии, я благодарю за щедрое предоставление всей возможной информации о его рок-опере и приношу ему извинения за перемещение премьеры с 1984 года на август 1979-го и из Афин в Эпидавр. Благодарю также мою греческую переводчицу Василики Нику, через которую и шло наше общение.

Мои бабушки и прабабушки, как, впрочем, и все остальные мои предки, с обиженными минами являвшиеся мне во сне, просили предупредить читателей, что не имеют к этой истории никакого отношения. Все нижеописанное происходило только в моем воображении. А может, что-то подобное и случалось, но в какой-то другой семье, не в нашей, издревле состоящей из людей почтенных, праведных и безупречных во всех проявлениях общественной и личной жизни.

Кузина Лауретта просит отдельно указать, что ее не существует: она, как и другие персонажи, лишь плод моей фантазии.

Б. П.

Действующие лица

Семья Феррелл

в Ордале

Гарсия и Химена, первые благородные предки, конец XVI века

Клара Евгения, середина XVIII века

в Доноре

Феррандо, родился в середине XIX века

Инес де Лусада, жена Феррандо

Ада Феррелл де Лусада (Ада-старшая), дочь Феррандо и Инес

Эльвира, кузина Феррандо

Семья Бертран (происходят из Брюгге, но переехали во Флоренцию)

Гаддо (сын Вьери и Биче), родился в середине XIX века

Лукреция Малинверни, первая жена Гаддо

Танкреди и Клоринда Бертран-Малинверни, дети Гаддо и Лукреции, близнецы

Армеллина Диоталлеви², найденыш, гувернантка и экономка семьи Бертран

Семья Бертран-Феррелл

в Доноре (Гаддо женился во второй раз на Аде Феррелл де Лусада и обосновался в ее родном городе)

Диего, Санча, Консуэло, Инес, дети Гаддо и Ады-старшей

Маддалена Пратези³, жена Диего Бертран-Феррелла

Ада-младшая Бертран-Пратези, дочь Диего и Маддалены

Дино Аликандиа⁴, муж Санчи Бертран-Феррелл

Грация, Романо, Витторио и Умберта Аликандиа-Бертран, дети Санчи и Дино

Джорджо Артузи⁵, первый муж Консуэло Бертран-Феррелл

Джулио Артузи-Бертран, сын Джорджо и Консуэло

Джероламо Дессарт⁶, второй муж Консуэло Бертран-Феррелл

Мариза, Мирелла и Гаддо-Андреа Дессарт-Бертран, дети Консуэло и Джероламо

Томмазо Ланди⁷, муж Инес Бертран-Феррелл

Лауретта Ланди-Бертран, дочь Инес и Томмазо

Лоренцо, Лукреция, Родольфо и Джиневра Ланчьери, дети Грации Аликандиа

Санча-младшая и Симоне Аликандиа, дети Романо

Барбара Аликандиа, дочь Витторио

Джакомо Досси⁸, муж Лауретты Ланди

Ада-Мария и Якопо Досси, дети Лауретты

Прочие действующие лица

Гаэтано Арреста⁹, бухгалтер Ады-старшей и ее воспитанник

Мириам Арреста¹⁰, младшая дочь Гаэтано

Доктор Оттавио Креспи¹¹, лечащий врач Танкреди Бертрана

Клементина Креспи¹², его жена

Лео Кампизи¹³, друг детства Ады-младшей

Чечилия Маино¹⁴, невеста Лео

в Болонье

Джулиано Маджи¹⁵, партнер Ады-младшей

Дария Гваланди¹⁶, подруга Ады-младшей

Часть первая
Портрет Ады Бертран на диване
(акрил)

1

Такого оргазма Ада Бертран не испытывала еще никогда. Или правильнее сказать «не достигала»? Во времена расцвета феминистского движения ей неоднократно доводилось участвовать в бесконечных дискуссиях относительно точности терминов, шла ли речь о сексе или о политике (что тогда, по сути, было одно и то же. Как-то раз они с приятельницами всю ночь пытались решить, что написать в листовке: «сожалеем», «решительно осуждаем» или «клеймим позором». Тогда это было вопросом жизни или смерти, а теперь, пятнадцать лет спустя, потеряло всякое значение. Факты, точнее, дела, а не слова – вот что на самом деле оказалось важно.

Себя Ада Бертран всегда считала женщиной рациональной. Вот почему ее так изумила (или даже ошеломила) сила этого ощущения (взрыва? экстаза? метаморфозы? или просто безумного удовольствия?), подобного которому она в своей жизни еще никогда не испытывала. Ни разу.

Ни с Фабрицио, который стал ее первым мужчиной. Ни когда крутила любовь с Дзено в университете прямо во время лекций, уединяясь с ним в какой-нибудь подсобке на свернутых в рулон матрасах, спальниках и рюкзаках. Ни когда в феминистском клубе женского сексуального самообразования они с подругами пробовали применять на себе и друг на друге советы из руководства «Радости секса» или феминистской библии тех лет «Мы и наше тело», написанной несколькими искушенными дамами из Бостона. Ни со случайными партнерами на одну ночь в период «Великих приключений и путешествий» автостопом в шестидесятые (позже Эрика Йонг в своих романах назовет это «сексом нараспашку»). Ни даже в первые несколько раз с Джулиано после пары месяцев его активных ухаживаний, хотя она и была приятно удивлена мастерством этого очкастого ботаника, оказавшегося серым кардиналом адвокатского бюро его приятеля Альваро. Ни с кем. Никогда.

Одно время ей казалось, что оргазм – просто некий воображаемый термин, универсальный аргумент, автоматически прекращающий любые споры. Женщины прошлого, например ее собственная бабушка, в молодости небось и слова такого не знали, а в старости, услышав его, только сердились.

Но теперь Ада наконец поняла, что это ощущение не сравнимо ни с каким другим. Словно тебя зашвырнули в далекий космос и ты летишь через угольно-черную пустоту межзвездного пространства, обжигающую одновременно и нестерпимым жаром, и леденящим холодом. Она как будто поднялась в воздух, за бесконечно долгое мгновение достигнув потолка своей монашеской кельи в университетской общаге, и замерла, глядя на смятую постель и два тела под простыней. Ее собственное, тело Ады Бертран: загорелое, пока еще стройное и подтянутое, голова запрокинута, волосы разметались по подушке, глаза широко распахнуты. И, на ней и в ней, прекрасное, восхитительное тело незнакомого юноши, уткнувшегося лицом в подушку, навалившееся на нее всей своей тяжестью. Он тогда сразу заснул. С мужчинами это частенько случается. С женщинами, говорят, реже: с ней, например, такого не бывало ни разу.

И сейчас, хотя все происходило не во сне, а наяву, ее сознание будто распалось, раздвоилось. Одна Ада лежала в постели, чувствуя, как медленно отступает волна удовольствия, сердце понемногу восстанавливает ритм, а дыхание успокаивается, другая парила под потолком, бестелесная, но живая. И эта вторая, видя не только комнату с кроватью, но и парк за стеной, и готические окна библиотеки, в которых даже в этот полуночный час горел свет, и каждую комнату дома в далекой Болонье, и те, что еще дальше, в Доноре, сперва подумала: «Разве такое бывает?» – а потом: «Вот теперь я наконец понимаю, почему это называют “маленькой смертью”».

Ада Бертран была женщиной рациональной. Даже чересчур. Она никогда не теряла контроля над собой. Частенько любовники (те, кому не повезло сразу уснуть) возмущались, что она всегда оставалась сосредоточенной и внимательной, а партнеров находила порой забавными, порой скучными, но в любом случае достойными пары-тройки критических стрел. Словно профессор, готовый выставить студенту оценку в зачетку, или член жюри конкурса, притворяющийся его участником. Да еще и старающийся подобрать правильные слова, на ходу дающий определение тому, что нельзя понять, а можно только почувствовать, чему нет и не может быть названия.

Там, под потолком, за миг до возвращения в свое лежащее в постели тело, вторая Ада подумала: «Невероятно, что я впервые поняла это только здесь, в Кембридже. Мне тридцать семь, и это моя первая маленькая смерть. И теперь я возвращаюсь. Я умерла, а теперь возрождаюсь в мире живых».

Еще более невероятно, что все это случилось во время конгресса антиковедов, собравшихся в Кембридже в июне 1979 года, чтобы поговорить о некюйе (или по-гречески, как предпочитала Ада, νέκυια) – путешествиях за край ночи, туда, где мертвые возвращаются, чтобы поговорить с живыми.

2

Получив приглашение на конгресс, Ада решила было, что ехать ей не хочется. Организаторов она почти не знала, поэтому не могла понять, насколько весомы их исследования и по каким критериям подбирались докладчики, а рисковать своей репутацией серьезного ученого не собиралась. Допустим, репутация эта пока не бог весть какого масштаба, но еще может вырасти, так что стоит ее поберечь. Да и время неудачное: в конце июня она обещала дяде Танкреди дней на двадцать приехать в Донору, чтобы, как обычно, составить ему компанию и помочь перебраться на лето в загородный дом. Конечно, можно попросить Лауретту ее подменить; кузина фыркнула бы, но не отказала. Правда, дядя наверняка обидится – хотя бы потому, что в августе Ада тоже не могла его навестить: она уже запланировала путешествие в Грецию с Дарией, лучшей подругой и напарницей по всем авантюрам еще с университетских времен. И это был не отпуск, который можно отложить, а деловая или, точнее, исследовательская поездка. Без нее об осеннем конкурсе и мечтать не стоило.

К тому же в августе в Эпидавре собирались ставить рок-оперу Мимиса Плессаса, вдохновленную мифом об Орфее и Эвридике. Такую возможность Ада тоже не могла упустить: повторять это необычное представление, скорее всего, не будут. Дария, которая отправлялась с ней за компанию, чтобы поснимать греческие пейзажи и использовать их в своей работе декоратора, отложить поездку могла, Ада – нет. Но не оставлять же дядю в одиночестве в июне?

Дария убеждала ее: «Это займет всего пять дней. И учти еще, что твой доклад опубликуют, а оно того стоит. У тебя же все готово, напрягаться не придется. Это самый красивый колледж в городе, поездку и проживание оплачивают и тебе, и сопровождающему, так что можешь взять меня с собой. Кембридж в начале лета чудесен. Не представляешь, сколько бесценных фотографий я могла бы сделать в этих садах… И потом, может, нам встретится какой-нибудь привлекательный японец, как в прошлый раз в Оксфорде…»

То, о чем она говорила, случилось несколько лет назад на углубленном курсе английского языка. Японские девушки, которые его посещали, оказались редкостными уродинами: все как одна с длинными, лошадиными лицами и именами, начинающимися с «кацу-»¹⁷, что вызывало непрестанное веселье итальянцев. А вот трое их земляков были так красивы, что дыхание перехватывало: высокие, стройные, мускулистые, с чувственными губами… И лодку по Айзису¹⁸ они водили с большим знанием дела – во всяком случае, по словам Дарии, проверявшей это под одеялом. В абсолютной, надо сказать, тишине. Она испытала всех троих по очереди, так что ее экспертное заключение можно было считать совершенно обоснованным, в то время как Ада ограничилась ухаживаниями некоего голландца с вечной трубкой в зубах, которые, впрочем, так ничем и не кончились.

Дария тогда уже наслаждалась прелестями брака, но летом, особенно за границей, не считала необходимым хранить мужу верность. Она много лет принимала таблетки, а на женских курсах секспросвета научилась предохраняться и от венерических заболеваний. О мужчинах она предпочитала ничего не знать и им о себе не рассказывала, считая, что этим гарантирует отсутствие преследований, телефонных звонков, писем и сожалений. Интрижка, трах – и хватит, говорила Дария. Она держалась за мужа, но считала делом чести быть настолько современной и раскрепощенной, насколько это только позволял брачный договор.

И теперь, осторожно пытаясь выпутаться из-под руки молодого человека, обхватившей ее за шею, Ада удовлетворенно подумала: «Я о нем ничего не знаю: откуда он родом, на каком языке говорит… Даже имени, не говоря уже о том, чем он занимается… И он ничего обо мне не знает».

Единственное, что она знала точно: незнакомец живет в этом же общежитии, а значит, с утра может претендовать на какое-то «после», пусть и совсем короткое. Это ее раздражало. Нужно найти способ с ним больше не встречаться. Будучи женщиной рациональной, ни о какой влюбленности Ада Бертран не думала. И о том, чтобы повторить опыт, – тоже, каким бы странным это ни показалось читателю.

3

Два десятка участников конгресса из разных стран прибыли еще накануне вечером, почти все со спутником или спутницей. Они остановились в одном общежитии, на лето избавившемся от студентов, ужинали вместе при свечах за длинными столами в огромной трапезной под великолепными готическими сводами, но никто так и не представил их друг другу. Буклет на стойке администратора сообщал лишь имена докладчиков, и без фотографий не было понятно, кто есть кто. Многие прикрепили на лацканы бейджики, но тусклое освещение не позволяло что-либо прочесть, если, конечно, совсем не уткнуться в собеседника носом.

Подруги безумно устали и растерянно озирались. Никто не обращал на них внимания. Единственным знакомым Аде лицом оказался Дитер Хорландер из Виттембергского университета, крупнейший из ныне живущих специалистов по гомеровскому языку. Он сильно постарел с их последней встречи несколько лет назад на конгрессе филологов-классиков в Стамбуле. Одряхлел – вот более подходящее слово. Интересно, как он до сих пор путешествует, если и стоять-то не может, не опираясь на палку? Разве что его сопровождающая – медсестра. Во всяком случае, присутствие Хорландера немного успокоило Аду относительно серьезности мероприятия.

А внимание Дарии привлекла очень юная и очень красивая девушка в дальнем конце центрального стола. Время от времени бросая сонные взгляды из-под полуопущенных век, она ухаживала за пожилым человеком с жидкими седыми волосами, зачесанными поперек лысины. За спинкой его стула стояли костыли.

– Наверное, дочь, – заметила Ада. – Лицо у нее знакомое.

– Типичное для прерафаэлитов, – возразила Дария. – Она могла бы быть моделью у Данте Габриэля Россетти. «Корделия и король Лир».

– Или как у Эллен Терри на фото Джулии Маргарет Кэмерон.

Будучи студенткой, Ада завешала всю комнату купленными в Англии постерами с портретами работы знаменитого викторианского фотографа и теперь частенько задавалась вопросом, нравились ли они ей сами по себе или потому, что Джулия Маргарет приходилась теткой Вирджинии Вулф, еще одной ее юношеской страсти.

Но даже сейчас, спустя почти двадцать лет, меланхоличный вид и усталый, невидящий взгляд этой девушки ее заинтересовали.

По приезде Ада и Дария с радостью обнаружили, что спать им придется не вместе, а в двух одноместных комнатах Old Building, самого древнего и впечатляющего в колледже корпуса, которого студенты обычно избегали из-за отсутствия душа. Обе комнаты располагались на втором этаже; на площадку выходили еще две двери: первая вела в общую ванную, вторая – в третью спальню. Дверь туда все время была открыта, а ключ торчал в замке: по-видимому, постоялец пока не прибыл.

– Повезло. Надеюсь, ее так никто и не займет, – сказала Ада. – Тогда весь этаж останется в нашем распоряжении.

Но этим надеждам не суждено было сбыться. А повезло им или нет, никто в тот момент сказать не мог.

4

Утром, всего лишь следующим после приезда утром, хотя казалось, что с тех пор прошла уже целая вечность, Ада проснулась около девяти. Конгресс начинал работу только в одиннадцать, а ее выступление и вовсе запланировано на вторую половину дня. Можно было вдоволь понежиться в постели, поэтому будильник Ада не заводила. На двери комнаты Дарии она нашла записку: «Пойду поработать на реку, свет замечательный. Увидимся за обедом».

Фотографии служили Дарии образцом для trompe-l’œil¹⁹, которыми она расписывала стены самых роскошных особняков Болоньи и ее окрестностей (порой называя их «муралями», словно воображая себя этаким женским вариантом Диего Риверы).

В общей ванной обнаружились лишнее полотенце, еще влажное, и мужской несессер, а на полочке под зеркалом – бритва. Дверь в третью спальню была закрыта.

Завтрак организаторы устроили под открытым небом. Низкая живая изгородь по краю большой лужайки с тыльной стороны здания пестрела красными фуксиями с лепестками, напоминавшими сережки в стиле либерти, пионами всех оттенков, от белого до розового, и пышными синими цветами, названия которых Ада не знала, высокими и прямыми, словно алтарные свечи. За столиками оставалось лишь несколько таких же поздних пташек. С подносом в руках она огляделась и увидела все ту же прерафаэлитскую девушку, сидящую в одиночестве под деревом, укрывавшим ее своими ветвями, словно огромным зонтиком. Свет, проникавший сквозь листву, пятнал обнаженные руки незнакомки подрагивающими нежно-зелеными бликами, и от этого зрелища Аду вдруг захлестнуло желание. Обычно она не чувствовала влечения к женщинам, пусть иногда и позволяя себе приключение, но скорее в порядке эксперимента, редких «заметок на полях», чем ведомая инстинктами. Ее психоаналитик предполагал, что это может быть своеобразной реализацией эдипова комплекса, только обращенной не к отцу, а к матери. «Скорее уж тогда к бабушке, – возражала Ада. – Это она меня вырастила, а матери я почти не знала».

Ускорив шаг, она направилась к девушке и уселась напротив нее.

– Good morning²⁰.

– Доброе утро. Вы же итальянка, верно?

– У меня такой ужасный акцент?

– Нет, что вы, просто вчера услышала ваш разговор с подругой.

– А вы… ты тоже итальянка? Прости за фамильярность, но ты еще достаточно молода, чтобы я могла обратиться на «ты».

– Вы, мне кажется, тоже слишком молоды для докладчика… Я боялась, что увижу здесь только седобородых старцев. – Улыбнувшись, девушка кивнула в сторону Дитера Хорландера, сидевшего за столиком в глубине лужайки в сопровождении крепкой румяной блондинки за сорок.

«А ведь и в самом деле ездит с медсестрой», – вздохнула про себя Ада. Хотя их с прославленным стариком почти ничего не связывало, она беспокоилась о нем, будто он был ее дедом или болезненным пожилым дядюшкой.

– О чем будете рассказывать? – поинтересовалась девушка.

– Ничего особенного. Мне позвонили в последний момент, времени подготовиться почти не было… Может, вообще выйду за рамки темы конгресса.

– В какую сторону?

– А ты, в принципе, понимаешь суть? Все эти разговоры с мертвыми…

– Немного.

– И что же тебе известно?

– Ну, я изучаю антропологию. В Королевском колледже, в Лондоне. И знаю, что некоторые примитивные народы по сей день… – Она запнулась и, помолчав немного, переспросила: – Так почему за рамки?

– Потому что мои покойники, а точнее, покойницы не заговаривали с посетителями. И никто не спускался в Аид, чтобы с ними поболтать. Встречи с ними происходили случайно, если не считать того единственного, кто пришел не задавать вопросы, а увести с собой.

– И ему это не удалось, верно? Вы же говорите об Эвридике? Из мифа об Орфее?

Итак, вне всякого сомнения, она неплохо знает греческую мифологию. Отличница, стало быть, мысленно поставила галочку Ада. Еще один балл в ее пользу.

– А почему антропология? – в свою очередь поинтересовалась она. Но сразу же пожалела об этом: собственный тон показался ей чересчур менторским.

Вообще говоря, так оно и было. А ведь эта девушка – не ее ученица, и Аде хотелось быть с ней на равных.

– Ой, прости, – добавила она. – Я же не представилась. Меня зовут Ада Бертран. – И она показала в программе конгресса свое имя и регалии: «Доцент Болонского университета, Италия, читает курс древнегреческой литературы», за которыми следовал список многочисленных публикаций, посвященных по большей части мифу об Орфее.

– Эстелла Йодиче, – представилась девушка. – Как падчерица мисс Хэвишем. Мой отец – фанат Диккенса. Даже брата моего хотел назвать Пипом – маме с трудом удалось настоять на Филиппе. С другой стороны, у вас тоже диккенсовское имя.

– Да, знаю, из «Холодного дома». Но это не в честь романа: так звали мою бабушку, – ответила Ада, вспоминая про себя: «Йодиче? Никогда не слышала этой фамилии в среде античников». – А твой отец, он какое ко всему этому имеет отношение? Ты же с ним приехала? Видела вас вчера за ужином.

Девушка рассмеялась:

– Думаете, я бы позволила отцу укладывать пряди поперек лысины? Это профессор Палевский с моего факультета. Странный тип. Попросил меня помочь ему с костылями. А заодно и секретарем подработать.

– О чем его доклад?

– О шаманизме. Проделал уйму полевых исследований.

– Я-то думала, мы тут все античники, – вздохнула Ада. Так вот, значит, почему она никогда не слышала этой фамилии, Палевский.

Эстелла недовольно скривилась и тут же рассмеялась.

– Совершенно чокнутый. Но платит он мне как ассистентке. Нужно же хоть как-то зарабатывать, если я хочу закончить учебу. Его доклад утром.

– А мой уже сегодня днем.

– Обязательно приду послушать.

– Только если считаешь, что тебе будет интересно… Но скажи, как же так получилось, что ты учишься в Англии?

Оказалось, что Эстелла с двенадцати лет живет в Манчестере: переехала с семьей из Неаполя, когда отцу предложили работу. Она со смехом вспоминала, сколько усилий им, особенно взрослым, и больше всего маме, пришлось приложить, чтобы «остыть» и приспособиться к холодности тамошней публики. Да и надеждам отца сколотить состояние не было суждено сбыться: жили они скромно, практикуя традиционное итальянское искусство как-то выкручиваться.

– В XIX веке родителей считали бы шарлатанами: ну, знаете, такой штампованный типаж – итальянец с шарманкой и обезьяной, который за медный грош предскажет вам судьбу. Но поскольку они настаивали на приличном образовании, я поступила в Королевский колледж. Даже стипендию платят.

Ада завороженно слушала. Ее смутно волновали отдельные черты лица Эстеллы: аккуратные ушные раковины, длинные ресницы, не тронутые тушью, тонкая шея, нежнейший пушок на щеках в мягком контровом свете солнца… И низкий, чуть хрипловатый голос – какой диссонанс с ироничным тоном… До чего же прелестная молодая женщина – а ведь, наверное, даже не догадывается о своей привлекательности… что лишь усиливало ее очарование для Ады. Интересно, взаимно ли это притяжение? «Хотя чем я могу ее заинтересовать, в моем-то возрасте?» Тем не менее она ужасно хотела понравиться девушке, пусть даже всего на несколько минут, проведенных за завтраком.

5

До открытия конгресса еще оставалось время, и, похоже, обеим хотелось провести его вместе. Эстелла с жаром рассказывала о своей учебе и интересах: ей хотелось бы заниматься культурной антропологией применительно к современной семейной жизни. Ничего общего с шаманизмом: антропологическое исследование родословных древ. «Только не у индейцев хопи или ирокезов, те уже давно описаны Кребером и Морганом, – говорила она смеясь, – а у нынешних европейцев».

Учитывая неаполитанское происхождение девушки, руководитель диплома подошел к вопросу серьезно и доверил ей работу, посвященную взаимоотношениям между поколениями в больших семьях юга Италии. Изучать тему нужно было изнутри, используя метод «включенного наблюдения», сформулированный Малиновским²¹, – то есть жить вместе с исследуемыми.

– Хорошо хоть не в деревне, а в небольших провинциальных городках: все это крестьянство уже изучено от и до. Я займусь изучением родства в семье горожан, лучше всего в финансовых или культурных кругах. Только нужно еще найти подходящих.

Ада расхохоталась:

– Тогда моя семейка – идеальный кандидат для твоего исследования. Нас, Бертран-Ферреллов, много, целых четыре поколения, которые постоянно делятся на разнообразные фракции и коалиции. Скандалы, обиды, запреты, союзы и подставы. Короче, непростое семейство…

– Но вы же преподаете в Болонье, я видела в программе. Мне нужен городок поменьше.

– Это только я живу в Болонье: приехала туда учиться и осталась. А семья моя из Доноры, там не больше восьмидесяти тысяч жителей. Слушай, если появится желание туда отправиться, я дам тебе адрес и телефон моей кузины Лауретты. Она поможет не потеряться в лабиринте наших родственников.

И Ада процитировала популярную на их факультете шутливую поговорку «Философия – про грезы, психология – про слезы, а антропология – про теткины артрозы», добавив:

– Вот в чем, в чем, а в тетках с их артрозами у нас в семье недостатка нет. А главное, они все такие разные…

Эстелла вежливо посмеялась, но не сказала ни «да», ни «нет»; она осторожно свернула листок, который Ада ради такого исключительного случая вырвала из своего дорогущего молескина, положила в карман и в ответ, слегка склонив голову и смешно сдувая с лица падающий локон, стала записывать прямо на программе конгресса номер манчестерского телефона – «на всякий случай». Она выглядела сейчас совсем юной, почти подростком.

«И на какой же такой случай мне может понадобиться эта крошка?» – подумала Ада, вдруг с удивлением осознав, что ее увлечение – всего лишь иллюзия, порожденная воспоминаниями о столь любимых в юности фотографиях и картинах. Ну и дурища же: решить, что втюрилась в девчонку, хотя та ей в дочери годится! Кончай, Ада, уже не смешно!

– Может, наберу тебя, если вдруг окажусь поблизости, – мягко сказала она и, извинившись, поднялась, чтобы не опоздать на открытие.

6

В главном зале не было никого, кроме докладчиков, да и те далеко не все: председатель извинялся, что некоторые еще не успели приехать. Впрочем, заседание открылось по расписанию, с типичной для университетского мира пунктуальностью. Официальным языком конгресса был английский, который все понимали и на котором могли более-менее бегло объясняться.

Сперва слово предоставили испанскому библеисту. Тот начал с риторического вопроса: разве можно столь легкомысленно подходить к такой ужасной теме, как путешествие в мир теней для разговора с мертвыми? Ведь мы, живые, делаем это ради собственной выгоды или любопытства, не заботясь о страданиях, которые приносим мертвым, пробужденным от бесконечного забытья. Ада скривилась: почему же легкомысленно? К таким вопросам ученые всегда относились с крайней серьезностью.

Древним евреям, продолжал библеист, было строго-настрого запрещено вызывать мертвых: еще царь Саул безжалостно изгнал из Израиля всех магов и некромантов, но в момент крайней необходимости, перед решающей битвой с филистимлянами, сам же и нарушил свой запрет. Сменив царские одежды на простонародное платье, Саул отправился в селение Аэндор, где, как он знал, жила старуха-волшебница, избежавшая изгнания, и умолял ее призвать дух недавно умершего пророка Самуила, чтобы спросить у того совета.

Становилось жарковато. За окнами жужжали пчелы. Ада постоянно отвлекалась, она все еще думала об Эстелле. Но словосочетание «аэндорская волшебница» заставило очнуться: словно прямо в лицо вдруг плеснули холодной водой. Ее тотчас же затянуло в омут воспоминаний. Вот она девятилетней девочкой сидит на полу в узком простенке между окном и сервантом, жадно вчитываясь в найденный в библиотеке кузины Грации Аликандиа роман канадской писательницы Люси М. Монтгомери (только во взрослом возрасте Ада обнаружила, что М. означает Мод) «Волшебство для Мэриголд», который ей настолько понравился, что она читала и перечитывала его, пока не запомнила наизусть каждую строчку. Ни одна другая приключенческая книга из имевшихся дома и вроде бы лучше подходивших ее натуре не привлекала Аду больше, чем «Мэриголд» (что она осознала лишь много лет спустя, да и то с помощью психоаналитика).

Лесли, семья Мэриголд, ужасно напоминали Бертран-Ферреллов: зажиточные горожане с аристократическими замашками, снобы и ретрограды; псевдоантичные виллы среди бескрайних полей, ростовые восковые портреты умерших дочерей под стеклянными колпаками; бесконечные обеды, мраморные лестницы, дальние комнаты, где жили одинокие пожилые родственники… Клондайк, дядя Мэриголд, напоминал маленькой Аде дядю Танкреди, Молодая Бабушка могла с легкостью сойти за портрет бабушки Ады. А у Старой Бабушки, которая перед смертью просила внучку пожарить ей яичницу, была загадочная черная кошка, которую звали… Аэндорская Волшебница! Незнакомой еще с Библией маленькой читательнице это имя тогда ни о чем не говорило, но образ оказался настолько ярким, что неизгладимо отпечатался в памяти.

Как же Ада скучала по тем временам, по тому чтению! Став взрослой, она часто спрашивала себя, была ли в детстве счастливее, чем сейчас. Нет, пожалуй, совсем наоборот. Но тогда она, по крайней мере, считала, что может быть счастлива в будущем, и еще не утратила надежду.

К жужжанию пчел теперь примешивался далекий треск газонокосилки университетского садовника. Из открытого окна пахло свежескошенной травой. Помнится, воображаемая подруга девочки Мэриголд, которая являлась ей только весной, была на самом деле цветущим кустом боярышника.

Когда воспоминания покинули Аду и она обратила внимание на происходящее в зале, выступал уже другой оратор. Он говорил о XXIII песни «Илиады», в которой мертвый Патрокл во сне является Ахиллу и просит его похоронить. Ничего нового, если не считать удовольствия послушать цитаты: докладчик произносил их по-гречески, а Ада сразу же радостно вспоминала в переводе Монти, который читала еще в средней школе, готовясь отвечать «прозаический пересказ». Сколько раз она слышала их от дяди Танкреди, имевшего обыкновение цитировать классику применительно к повседневной жизни и вечно придававшего древним максимам иронический подтекст!

«Спишь, Ахиллес! неужели меня ты забвению предал? Не был ко мне равнодушен к живому ты, к мертвому ль будешь?»²² – укоризненно говорил он на кладбище, обнаружив, что порог семейного склепа зарос сорняками. Или, например: «И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким!» – это всегда говорилось, когда Ада или Лауретта, совсем еще малышки, плакали навзрыд, ударившись лбом об угол стола в игровой, или хлюпали носом, если бабушка Ада ставила их в угол. «Насладимся рыданием горьким» – двум девчонкам четырех-пяти лет от роду! В итоге они с кузиной выросли в атмосфере романтики и античного героизма, словно пришедших из романов Д’Аннунцио (по крайней мере, на словах). Даже о возлюбленном, появившемся у Ады в подростковом возрасте, ее родные говорили: «Там твой Патрокл пришел».

Свое выступление второй докладчик закончил вопросом: а есть ли для исследователя практическая разница между катабасисом²³, вызовом духов и явлением призрака, и если да, то в чем она заключается? Нужно ли разделять явления мертвых, «поднимающихся» из преисподней поговорить с живыми по собственной инициативе, и случаи, когда живые «спускаются» в Аид, чтобы побеспокоить его обитателей своими проблемами? Потом он внезапно добавил: «А как насчет общения с душами умерших, всех этих спиритических сеансов, столь модных в прошлом веке? С ними-то как быть?»

Ада раздраженно поморщилась. Как уже говорилось, она была рациональной до мозга костей и всегда считала спиритические сеансы всего лишь недостойным обсуждения на конгрессе серьезных ученых прикрытием для разного рода мошенников на доверии и прочих шарлатанов. Будучи по натуре исследователем, а значит, ничего не принимая на веру, она не могла простить Виктору Гюго его многолетние нездоровые попытки общения на острове Джерси с духом утонувшей Леопольдины²⁴. Она и «Волшебную гору» Манна не смогла дочитать из-за отрывка, где вызывают тень двоюродного брата Ганса Касторпа, Иоахима, и та появляется. История была трогательной, но Ада разделяла мнение автора, не случайно назвавшего следующую главу «Очень сомнительное».

(Я упоминаю об этих мелких деталях, кажущихся на первый взгляд бессмысленными и незначительными, чтобы читатель как можно лучше понимал внутренний мир Ады, ее душу или, если определять, как сейчас принято, более наукообразно, личностный склад – конечно, не так полно, как психоаналитик, которого она, как-никак, посещала несколько лет, но вполне достаточно, чтобы считать ее реальным человеком с настоящим жизненным опытом, а не персонажем, придуманным автором, то есть мной, для демонстрации некой теории. В противном случае мне было бы проще написать монографию вроде дипломной работы Эстеллы Йодиче.)

7

Все еще негодуя, Ада выскочила из зала, не дослушав оратора, и, чтобы успокоиться, решила немного прогуляться по университетскому парку. Дорожки здесь были ухоженными, веяло прохладой, а шелест листвы приглушал плеск весел с реки и смех гребцов. Вот по ветке проскочила белка, вот шумно расправила крылья птица, вот по соседней дорожке прошел какой-то мужчина – она увидела только спину, да и то лишь на пару секунд. Похоже, молод и полон сил: высокий длинноволосый шатен в шортах. Студент, по какой-то причине оставшийся в колледже? Сын докладчика, приехавший к полудню? Может, фавн, сбежавший из «Сна в летнюю ночь»? Пак?²⁵ Обитатель Нарнии? Какая разница, все равно он тут же исчез. Слишком много читаете, девушка, слишком много читаете, как сказала бы, покачав головой, ее школьная учительница математики, усмехнулась Ада.

Приняв душ, наша героиня решила не спускаться на обед в готическую трапезную, а остаться в своей комнате, чтобы напоследок перечитать доклад, – не в последнюю очередь из-за очередной записки Дарии. Та предупреждала, что до вечера отправляется в Рокингем – это недалеко от Корби, в Нортгемптоншире: встреченная ею на реке компания собиралась осмотреть замок. «Там есть прекрасный парк, точнее, много парков в разных стилях, знаменитых своими садовыми лабиринтами и прочими топиарами – ты же знаешь, что это такое, правда? Деревьям и живым изгородям придают самые необычные формы – идеально для моих муралей. Мы едем на машине с одним парнем, который живет здесь уже шесть лет и привык рулить по левой стороне дороги, так что вернемся не слишком поздно. Не обижайся, если не смогу послушать твой доклад: все равно я его уже наизусть знаю. Ни пуха!»

Ада перекусила фруктами, которые накануне нашла в корзинке на прикроватном столике – презент от организаторов. Потом взяла текст доклада, улеглась поперек кровати и принялась в который уже раз его перечитывать. Но не прошло и десяти минут, как она незаметно уснула.

Пробуждение было внезапным. Казалось, прошло лишь несколько мгновений, но часы на каминной полке показывали без пятнадцати четыре. Вечернее заседание начинается через каких-то десять минут, а она должна выступать второй! Позорище! Быстро умыться – и бегом, даже не причесавшись, в мятой одежде! Хорошо еще, она легла не раздеваясь. Да и зал, к счастью, недалеко.

Ада вошла на цыпочках через боковую дверь, стараясь остаться незаметной, но Эстелла, сидевшая рядом со своим профессором во втором ряду, обернулась и заговорщически улыбнулась. «Я пришла, только чтобы вас услышать», – неужели взгляд девушки говорил именно это? Ада пригладила волосы и одернула блузку. Она была тронута и польщена.

Первый докладчик, Марк Тиссеран из Сорбонны, уже завершал выступление. Услышав произнесенные на французский манер латинские стихи об Энее, спустившемся в загробный мир, Ада догадалась, что речь шла об «Энеиде». А ведь она тоже собиралась процитировать то место, где тень брошенной Дидоны презрительно проходит мимо, отказываясь слушать извинения любовника и не отвечая ему ни единым словом.

Ей было досадно, что доклад коллеги в чем-то предвосхитил ее собственный и тот покажется теперь уже не столь оригинальным. Некюйя в изложении Вергилия, как раз объяснял профессор Тиссеран, лишь опосредованно относится к теме «разговоров с мертвыми». На самом же деле не только покинутая царица, но и большинство других теней, с которыми сталкивается Эней, не произносят ни слова. Вероятно, это связано с тем редким, если не единственным в античной поэзии случаем, когда речь идет не о придуманных автором персонажах, а о реально существовавших людях, многие из которых относительно автора «Энеиды» жили совсем недавно. Но для Энея, спустившегося в Аид, это далекое будущее, они еще не родились.

– Некоторые даже считались его прямыми потомками, – продолжал Тиссеран, – например, красавец Марцелл, egregium forma²⁶, как описывает его поэт, любимый племянник Августа, назначенный его наследником, miserande puer²⁷, внезапно скончавшийся в возрасте девятнадцати лет в 23 году до нашей эры, то есть за четыре года до публикации поэмы, над которой Вергилий к тому моменту уже некоторое время работал. Может быть, чтобы «заслужить благосклонность»²⁸ своего патрона, а может, на самом деле тронутый этой внезапной трагедией, положившей конец стольким надеждам, поэт посвятил ему ставшие бессмертными строки: Tu Marcellus eris! manibus date lilia plenis, purpureos spargam flores²⁹. Будешь Марцеллом! Обратите внимание: «будешь», а не «был» – и пока еще даже не «есть». Будешь, и так ненадолго, юноша дивной красы, egregium forma. Осыпьте его ворохами лилий, а я, Анхиз, осыплю пурпурными розами. Трогательно, не так ли? Говорят, когда Вергилий читал «Энеиду» Августу и его сестре Оттавии, мать Марцелла упала в обморок. Эта патетическая сцена известна нам по картине Энгра.

Вдруг профессор Палевский поднял руку:

– А могу я задать вопрос?

Программа не предусматривала обсуждений, а попытки вступить в спор сурово пресекались модератором, но профессор Тиссеран лишь усмехнулся:

– Пожалуйста.

– Если Марцелл на самом деле существовал, если это исторический персонаж, причем настолько важный, что был назначен наследником самого Цезаря Августа, должны существовать и его портреты?

– Не в современном смысле этого слова. Есть статуи, бюсты…

– А сходство присутствует?

– Кто же это теперь может сказать? Разумеется, художники приукрашивали своих знаменитых моделей – по крайней мере, так было до конца XIX века.

– Согласен. Но если он сам, то есть Марцелл, позировал для этих статуй, он бы себя узнал?

– Разве можем мы об этом знать? Да и в конечном счете какое это имеет значение?

– Какое имеет значение? Некоторые утверждают, что портрет, в котором мы способны себя узнать, содержит частицу нашей души. Вот почему некоторые примитивные народы не позволяют себя фотографировать, – яростно бросился в атаку профессор Палевский.

– Только не говорите, что вы лично в это верите.

Эстелла беспокойно заерзала в кресле и вцепилась в руку Палевского, как бы удерживая его, но тот продолжал настаивать: если у докладчика есть слайды, хотя бы один, с изображением таких статуй, их обязательно нужно показать.

– Душа, заключенная в картине, может говорить, если ее спросят.

– Прямо здесь и сейчас? – поинтересовался француз. Он явно наслаждался ситуацией. – С нами, современными учеными, занимающимися литературой, а не спиритизмом?

– Конечно, не с любым из нас. Только с тем, у кого есть дар.

Кое-кто в зале тихонько хихикал, но в целом присутствующие были раздражены и смущены. Как реагировать на подобные выходки?

Ада взглядом поискала модератора: почему он не вмешается и не заставит этого сумасшедшего заткнуться? Бедняжка Эстелла, сжимая в руках костыли, что-то возбужденно шептала Палевскому, словно просила покинуть зал. В конце концов ей удалось убедить профессора хотя бы замолчать, но не раньше, чем он угрожающе процедил:

– Завтра поговорим.

И тут все поняли, что скрывается под названием его доклада: «Современная некюйя». Просто цирк какой-то!

8

Только чувство долга не позволило нашей героине снова выскочить из зала. Будь ее доклад запланирован на завтра, она прямо сегодня вечером сказалась бы больной и уехала бы рано утром. Но модератор уже объявлял ее имя – Ада понимала, что просто не имеет права раздуть скандал.

Изначально Ада собиралась говорить без бумажки, доверившись, как обычно, собственной памяти. Сейчас же ей вдруг показалось, что волнение может заставить ее сбиться. Наверное, лучше читать. Но первой среди докладчиков уткнуть нос в текст, будучи при этом самой молодой, – не покажет ли она тем самым свою неуверенность? Нет, лучше говорить, глядя слушателю прямо в глаза: выбрать случайного человека и наблюдать за его реакцией – так всегда делали ее учителя. Спокойно и хладнокровно.

Эстелла, все еще пунцовая от смущения, ободряюще улыбнулась ей со второго ряда.

«Ты пришла сюда, девочка, чтобы меня послушать. И я буду говорить для тебя. Надеюсь, лекция окажется полезной. Название моего доклада ты уже знаешь, поскольку оно указано в программе и к тому же только что было объявлено: “Молчание женщин”. Я собираюсь переосмыслить несколько самых известных упоминаний некюйи, в основном латинских, а не греческих (хотя мой предмет – именно греческая литература): у Вергилия, Овидия, Лукана, Гомера – и доказать, что герой никогда не спускается в загробный мир, чтобы выслушать умершую женщину, будто женские слова ни здесь, ни там не имеют значения.

Часто именно женщины вызываются сопровождать героя за порог смерти, чтобы совершить более или менее жестокий ритуал, необходимый для общения с духами. Сивилла у Вергилия, аэндорская волшебница в Библии, ужасная ведьма Эрихто в “Фарсалии” Лукана, отхлеставшая ядовитой змеей не желавший оживать труп, – это женщины, посвятившие себя колдовству, ведьмы, бессмертные божества.

На троне царства теней сидит его властительница, Персефона, принимающая дань: золотую ветвь, которую можно найти, лишь следуя за двумя белыми голубками. Она сидит молча, ей не нужно слов, чтобы отпускать души на волю, освобождать и снова налагать на них узы, связывающие с загробным миром. Единственные покойницы, кого о чем-либо спрашивают, – престарелые матери, да и то лишь потому, что те случайно попадаются на пути, как Антиклея Одиссею: “О, взгляни-ка, кто это там! А я и не знал, что ты умерла… Расскажи мне, что творится дома, мама”. Ни тебе: “Что с тобой случилось? Как твои дела?”, ни “Я по тебе соскучился”! Он командует: “Рассказывай. Служи мне, как служила при жизни”. Молодые женщины, возлюбленные – им поэты слова не дают, даже если те еще на пороге Аида, даже если только что умерли. Дидона с не зажившей после недавнего самоубийства раной не слушает оправданий и извинений предателя-любовника (только оправдания и извинения, никаких вопросов), а лишь презрительно проходит мимо, опустив глаза, суровая и бесчувственная, словно камень. И молчаливая, словно тот же камень. Обвиненную мужем в преступлении на почве самых чудовищных страстей Клитемнестру поэт не призывает поведать свою версию истории. Даже Пенелопе, которая, как и Клитемнестра, еще жива, Одиссею советуют не доверять: “Можешь поведать ей часть своих тайн, но не все. Женщины, особенно жены, опасны, они ведут нас к погибели”.

Или вот Эвридика, о которой мы говорили за завтраком… Эвридика, юная невеста величайшего поэта и певца всех времен, погибшая на цветущем лугу от укуса гадюки, блуждает во тьме, хромая и безгласная. Жених, Орфей, осмелился спуститься за своей любовью в царство мертвых, осмелился просить повелителей теней вернуть ее хотя бы на время отпущенной ей жизни, вернуть такой же молодой, какой она была. “Это одолжение, а не подарок, потому что в конце концов она, как и все люди, должна будет сюда вернуться. Я прошу вас во имя той любви, которую и вы познали, если правдива история о твоем, Персефона, похищении тем, кто сидит сейчас рядом с тобой. Если же вы не отдадите ее мне, я не вернусь один, а останусь здесь, в подземном царстве, живой, но без нее подобный мертвому”.

Прекрасно, правда? Очень трогательно. Аж сердце разрывается. При звуке лиры Орфея души умерших зарыдали, Тантал перестал тянуться к ускользающей от него воде, Сизиф прекратил свой бесплодный труд и уселся на камень, который вкатывал на гору, коршуны бросили клевать Титию печень, жестокие фурии впервые прослезились, сочувствуя певцу. Сердца царя и царицы подземного мира смягчились. Как они могли отказать такому поэту, такому верному и безутешному влюбленному? Призывают Эвридику, блуждающую среди теней: она лишь недавно прибыла и еще хромает. Жених берет ее за руку. “Будь осторожен, Орфей, не вздумай смотреть на нее, пока она не воскреснет в мире живых”. Но он не может сдержаться, оборачивается и, как ты знаешь, милая Эстелла, навсегда теряет возлюбленную.

Но разве ей, Эвридике, нечего сказать? Неужели жених, увидев ее снова, ни о чем не спросил? “Как ты, милая любовь моя? Не пугает ли тебя эта темнота, плачешь ли ты, болит ли укушенная нога? Поговори со мной, Эвридика. Скажи, что любишь меня и хочешь вернуться со мной”.

Нет, ничего не говорит, ни о чем не спрашивает Орфей, и ничего не отвечает его потерянная невеста.

А разве повелители теней поинтересовались, хочет ли она уйти, прежде чем делать одолжение просящим? Услышали ли хоть слово из уст этого драгоценного залога, запрошенного и отданного, этой вещи, этого камня, немого, как презрительная Дидона?

Нет. Ни единого слова – даже когда Орфей снова ее теряет. Обернувшись, он видит, как она исчезает, как ее снова засасывает в темную бездну, тянет руки, чтобы обнять, но обнимает лишь пустоту. В том, что она умерла второй раз, Орфей может винить только самого себя: на что тут жаловаться, если недостаточно сильно любишь?

Так почему же вы, женщины, ныне живущие под солнцем, жалуетесь, что мужчины вас не слушают? Что они вас не спрашивают? Что их не интересуют ваши ответы, ваши мысли? Что их обижают, а может, и пугают ваши слова?

Если мужчина теряет вас, теряет во всех смыслах этого слова, то из-за слишком сильной любви. Таково их оправдание. Заткнитесь и не жалуйтесь.

Но ты, Эстелла, еще молода и не имеешь никакого отношения к миру мертвых. Ты принадлежишь новому миру, Эстелла. Миру, где женщины наделены даром речи. Говори. Говори, как я говорю с тобой».

9

Окончание доклада (конечно, не того, что вы только что прочитали, а его обезличенной академической версии, дополненной историческими, критическими и текстологическими ремарками, предназначенными всем слушателям) было встречено сдержанными аплодисментами, скорее вежливыми, чем восторженными. Прямо скажем, весьма короткими аплодисментами: публика хотела поскорее услышать Дитера Хорландера, выступавшего следующим.

Однако те, кто ожидал от профессора чего-то нового – открытия, недавнего озарения, неожиданной филологической интерпретации гомеровских текстов, – остались разочарованны. Видимо, прославленный пожилой мэтр решил не прилагать особенных усилий ради малозначимой летней конференции, а потому попросту «конвертировал» в доклад собственную статью о сошествии Одиссея в Аид в XI песни «Одиссеи». Будучи истинным джентльменом, профессор начал с того, что процитировал недавний пассаж Ады о тени Антиклеи, указав, однако, что Одиссей настолько любил мать, что трижды тщетно пытался ее обнять. Затем он вернулся к фигуре Ахилла, который не проявил радости, услышав лесть гостя. Стоило ли при жизни быть самым могучим из героев, почитаемым товарищами наравне с богами, чтобы, умерев, стать во тьме царем мертвецов? Он предпочитает быть голодным батраком у безнадельного бедняка, но живым, прозябать в нищете и безвестности, изможденным и голодным, зато согретым солнцем.

Произнеся это, Хорландер поежился, словно от внезапного озноба, и обхватил грудь руками, как бы согревая замерзшие ребра. «А он действительно постарел, – подумала Ада с сожалением. – Понимает, что уже одной ногой в могиле, и сочувствует погибшим героям больше, чем их гостю».

Было в удрученном лице Хорландера, дряблом, усталом, морщинистом, нечто отталкивающее: нижние веки давно потеряли тонус и обвисли, обнажив белесую слизистую. Впрочем, немногим лучше был и язык, который старик беспрестанно высовывал, стараясь слизнуть капельки слюны, возникавшие в уголках губ и тонкими струйками стекавшие к подбородку. Руки покрывали бурые пятна, шея мятой серой тряпкой торчала из воротника. Он внушал глубочайшую жалость и вместе с тем отвращение.

Ада задумалась, чувствуют ли прочие собравшиеся что-то подобное. Вот Эстелла, например, – она так молода и свежа, будто только что из душа. Вся такая живая, трепетная; сквозь полупрозрачную кожу видна пульсирующая на горле синяя жилка.

Доклад Хорландера, казалось, подходил к концу. Он говорил о ритуале насыщения мертвых кровью, необходимом, чтобы восстановить их сознание и память, заставить вспомнить и узнать вопрошающего. Поистине ужасная картина: Одиссей с двумя спутниками на краю ямы, наполненной кровью зарезанных жертв, черных овцы и барана. Трое живых, размахивая мечами, сдерживают натиск толпы бледных теней, желающих насытиться и вопящих от нетерпения. Но даже собственной матери Одиссей не дал утолить жажду, пока не явился Тиресий, чтобы рассказать о будущем и о том, суждено ли ему вернуться домой.

Напившись, прорицатель, по подбородку которого еще стекали струйки крови, предсказал все дальнейшие приключения героя, включая финальный триумф и старость на сонной Итаке: «В конце концов ты, Одиссей, в старости светлой спокойно умрешь, окруженный всеобщим счастьем народов твоих»³⁰.

И тут Хорландер, понизивший на последних словах голос до гипнотического монотонного шепота, почти растворившегося в тишине, вдруг вскочил, будто поднявшаяся на дыбы лошадь, яростно бьющая копытами в воздухе, и срывающимся голосом прокричал слова Данте о другом Одиссее, Улиссе средневековой некюйи, не принявшем безбедной старости и спокойной смерти: вернувшись, он, по-прежнему полный жара, когда-то заставившего молодого мужа и отца отплыть к побережью Трои, снова покинул родину ради неизвестности «морского простора».

Раздался гром аплодисментов. На мгновение показалось, что старик-профессор снова молод и полон энергии, словно паруса его корабля наполнил внезапный порыв ветра.

Но лишь на мгновение. Потом он, взмокший от пота и полностью вымотанный, буквально рухнул на стул. Подбежавшая медсестра вытерла ему лоб и увела на улицу. В жестах женщины было что-то ужасно интимное, непрофессиональное, какая-то наглая, почти эротическая ласка, которую Ада наблюдала, трепеща от удивления и отвращения. Может, он, словно Жиль де Ре, пьет детскую кровь?.. «Ужас какой!» – подумала она и вдруг почувствовала, что сама нестерпимо хочет крови, молодой крови и упругой плоти, вздувшихся мышц, свежего дыхания, сильных ног, которые можно обхватить бедрами… Сильных и грациозных, как у фавна, попавшегося ей в парке. Ее обуяли жажда и голод до молодого тела, способного стать ей щитом и спасти от «учтивого спокойствия» смерти.

10

Но, выйдя из зала заседаний, Ада обнаружила, что до ужина целый час, и решила прогуляться по окрестностям. В городе она еще ничего не видела и мало что знала: ее университетская деятельность в Англии, как правило, ограничивалась Оксфордом.

Район кишел магазинчиками студенческой книги, но попадались и лавки, торговавшие газетами или туристическими безделушками. Завешанные плакатами витрины, фотографии старой доброй королевы-матери, постеры с репродукциями известных картин (в основном прерафаэлитов) – время здесь будто остановилось, думала Ада. «Словно я по-прежнему та восемнадцатилетняя девчонка, что дрожала от переполнявших ее эмоций, читая “На маяк”³¹, и чувствовала себя бунтаркой, осмелившись обсуждать с дядей Танкреди скандальный роман Форстера “Морис”»³².

Купив в одной из первых своих поездок в Англию репродукцию «Древа прощения» сэра Эдварда Берн-Джонса, которая на долгие годы прописалась у нее в комнате, Ада всякий раз восхищенно глядела на печального мускулистого Демофонта, безвольно поникшего в объятиях превратившейся в миндальное дерево девушки – та напоминала ей о боярышнике-Сильвии из «Волшебства для Мэриголд». Как только она обзавелась собственной квартирой, картина перекочевала на кухню и обосновалась напротив стола, по соседству со знаменитой фотографией мертвого Че Гевары: глаза широко раскрыты, на переднем плане огромные ступни, как у Христа Мантеньи³³. Друзья, заходившие пообедать, возмущались: «Только аппетит портит». В ней же это фото пробуждало чувство вины: как и Че, Ада выросла в буржуазной семье, вот только бороться за новый мир у нее получалось плоховато. За это чувство она заплатила отсутствием аппетита, исхудав так, что джинсы падали с бедер, если не затянуть до отказа пояс.

Плакат с Че Геварой затерялся бог знает где во время многочисленных переездов. А вот Демофонт, другой, но все такой же красавец, печально глядел на нее с витрины, ожидая, пока его купит очередная наивная и полная иллюзий студентка-иностранка, какой когда-то была и сама Ада.

Чуть дальше светилась вывеска андеграундного кинотеатра. Афиши обещали «Это бомба» Нанни Моретти на языке оригинала – Ада посмотрела его сразу после премьеры и до сих пор хохотала, вспоминая это «тусуюсь, общаюсь с какими-то людьми, чем-то занимаюсь» – типичный портрет ее студентов. Или, может, ее собственный?

Она вдруг почувствовала, что скучает по Джулиано. Из колледжа за границу не позвонишь, но табличка на стойке регистрации гласила, что летом туристы могут воспользоваться мобильным переговорным пунктом в конце улицы.

Там стояла очередь: все операторы сгрудились вокруг смуглого паренька, который, видимо, их не понимал, но настоятельно протягивал свои монеты и листок с номером.

– Для тебя бесплатно, – вмешалась Ада, надеясь, что мальчишка – итальянец. Тот понял, хоть и оказался испанцем. – Ты сегодня тысячный клиент, повезло!

Но паренек, похоже, пришел по делу и случаем не воспользовался: говорил он мало, односложно, несмотря на то что разговор был бесплатным, и почти сразу же освободил кабинку.

Джулиано оказался дома: смотрел футбол по телевизору.

– Соскучился? – спросила Ада.

– Ни капельки, – рассмеявшись, ответил он. – Работы по горло.

– Тогда я не вернусь. Сбегу с каким-нибудь англичанином.

– Брось! Конечно, я по тебе скучаю. Изо всех сил стараюсь с этим бороться. А ты как? Уже выступала?

– Да, после обеда.

– И как прошло?

– Неплохо.

– А, хорошо, тогда еще созвонимся, – бросил он и повесил трубку. Наверное, хотел досмотреть матч.

В какую же банальщину скатились их отношения! Диалог – как в дешевом сериале, с досадой подумала Ада. С другой стороны, они уже пять лет вместе. И даже в самом начале их мало что связывало, не считая секса. Никакой всепобеждающей романтической страсти: «любовь двух реалистов», как выразилась Бегонья, подруга Ады из Сантандера, навещавшая их в Болонье. Может, из-за того, что каждый из них шел своим путем, строил собственную карьеру, у них и не было общих интересов. Детей тоже не было, хотя тут дело, возможно, не только в отсутствии желания, поскольку Ада не забеременела, даже когда по той или иной причине пренебрегала мерами предосторожности. В какой-то момент она вообще перестала пить таблетки, считая, что из-за них набрала вес и раздулась, словно воздушный шар, хотя почти не ела.

11

Вернувшись в колледж, она отправилась прямиком в трапезную. Дария, разумеется, до полуночи не объявится. Но из-за дальнего стола кивнула Эстелла, рядом с ней было несколько свободных мест. Перспектива ужинать вместе с шаманом, как теперь Ада про себя называла профессора Палевского, ее не привлекала, но отказать было бы слишком грубо, так что она взяла поднос и направилась к ним. Чтобы сесть, пришлось переставить подпертые стулом костыли.

Профессор сразу же бросился в бой:

– Не понравился мне ваш доклад. Не понимаю, чего вы, феминистки, хотите. Вечно выдумываете какие-то преследования и выставляете себя жертвами.

– Только не говорите, что в Античности женщинам так уж хорошо жилось.

– Прекрасно! Они всегда были в привилегированном положении. Никогда не замечали, что все провидицы были женского пола? В Дельфах, например, жила пифия, которая общалась с богом, и именно ее слова в случае войны определяли судьбу Греции.

– Она была всего лишь инструментом.

– Инструментом, да. Сидела себе на треножнике над трещиной в земле, соединяющей загробный мир с миром людей, вдыхала божественные испарения, сиречь дыхание Аполлона… Как античница, вы, конечно, знаете, каким отверстием тела она их поглощала. Вы, женщины, открыты снизу, потому так легко и общаетесь с миром духов.

«Вот ведь вульгарный тип, – подумала Ада. – И как только Эстелла его выносит?»

Но Эстелла лишь смущенно склонила голову и стала играть с кольцом, снятым со среднего пальца: катала его вокруг бокала, избегая хлебных крошек, будто от этого зависело что-то очень важное.

Аде не хотелось отвечать профессору: у нее не было настроения вступать в дискуссии. Она как раз подумывала закончить разговор резкой шуткой, как вдруг один из костылей с грохотом рухнул, привлекая к их троице внимание соседей.

– Может, это знак, что не стоит больше таскать с собой оба? – с некоторым облегчением спросила Эстелла, подняв костыль с пола. – После операции прошло уже больше полугода! Может, хватит и одного, профессор? Немного нагрузки вашей ноге не помешает.

– Сколько мудрости в этой юной служанке!³⁴ – саркастически воскликнул Палевский. – Впрочем, разве она служанка? Она Антигона³⁵ бедняге Эдипу, калеке, кем стал я. – И, повернувшись к Аде, добавил: – Эта девушка полна всевозможных талантов и стоит гораздо больше, чем я ей плачу. Она ведь, знаете ли, необходима мне не только как медсестра и секретарь: я еще и исследую ее, использую в моих экспериментах…

Эстелла покраснела.

– Неправда! Хватит болтать ерунду! – воскликнула она, то ли умоляя, то ли настаивая, но апеллируя скорее к Аде, чем к профессору.

– Почему же ты не хочешь, чтобы я упомянул о самом важном твоем таланте? Эта девушка, дражайшая коллега, наделена даром. Я обнаружил его совершенно случайно и не устаю благодарить судьбу за бесконечно выгодную сделку, которую совершил, когда выбрал ее себе в помощницы.

– Мне не нравятся такие шутки. Прекратите. – Лицо Эстеллы вдруг приобрело мертвенно-бледный оттенок, в глазах появились злые искорки.

Но Палевский был не из тех, кого пугают эмоции. Не глядя на девушку, он, обращаясь к Аде, торжественно произнес:

– Она самый сильный и восприимчивый медиум, какого я только встречал на Западе, пусть и не желает этого признавать. Ей достаточно лишь раз взглянуть в глаза мертвеца, чтобы заставить его говорить. И завтра…

– Никакого завтра! Я вам не цирковой уродец! Мы же договорились, что… В общем, нет! Завтра я даже в зал не войду! Провожу вас до двери, а на кафедру забирайтесь как хотите, хоть с костылями, хоть без! – И от переполнявшей ее ярости девушка вдруг разрыдалась, беззвучно всхлипывая.

Ада смутилась.

– Сделаю себе кофе, – сказала она, поднимаясь и направляясь к столу с напитками.

Эстелла бросилась за ней:

– Не верьте ему, пожалуйста! Это неправда! Не верьте!

– Я и не думала ему верить! Ты же еще с утра сказала, что он чокнутый.

– Он мне заплатит только по возвращении в Лондон! Иначе я бы давно ушла!

– Ладно, давай-ка вытри слезы. Смотри, там есть десерты. Принеси профессору пудинга – может, он сбавит обороты?

Ужин закончился в молчании. Палевский, видимо, понял, что перегнул палку, и пытался поймать взгляд Эстеллы, чтобы помириться.

– Проводи меня до комнаты, – сказал он наконец, поднимаясь со стула. – Потом, если хочешь, можешь погулять в парке с профессором Бертран. Обещаю, завтра я ни слова о тебе не скажу и не заставлю участвовать в моем докладе. Можешь сидеть в зале или торчать снаружи, мне все равно, я ни о чем тебя просить не собираюсь.

Эстелла не отвечала. Она молча помогла Палевскому встать, подала ему костыли, сунула под мышку пухлую папку на завязках и лишь потом шепнула Аде:

– Простите, я очень устала. Надеюсь, в парке мы сможем прогуляться и завтра. А сейчас я пойду спать.

Переволновавшись, она даже забыла на столе свое кольцо. Когда Ада это заметила, девушка была уже далеко, и она решила за ней не бежать. Тоненький золотой ободок сворачивался в узел вокруг крошечной жемчужины – маленькой, но, насколько Ада могла судить, старинной. «Завтра верну», – подумала она, по археологической привычке взвесила колечко в руке и сунула во внутренний карман сумочки.

Спать не хотелось: увиденное совершенно выбило ее из колеи. Она не знала, кому верить. Неужели Эстелла действительно исполняет в экспериментах Палевского роль медиума? И как долго она этим занимается? Или это извращенное воображение профессора подсказало ему идею, для которой девушка не давала никакого повода?

Аде снова вспомнилась «Волшебная гора»: беззащитная, хрупкая Эстелла так походила на юную датчанку-туберкулезницу, медиума Элли Бранд, которая, вызывая покойного Иоахима, два с лишним часа, словно в родовых схватках, извивалась между ног Ганса Касторпа.

12

Она решила, что сон подождет. Может, Дария вернется наконец из своей экспедиции, и у них будет повод пошептаться и перемыть кому-нибудь косточки. Оставаясь вдвоем, они вечно над кем-то или над чем-то смеялись – Дария не выносила разговоров о кровожадных мертвецах и голосах с того света.

Из холла по соседству с трапезной слышался телевизор. Ада остановилась на пороге. Показывали классику Шлезингера, «Вдали от обезумевшей толпы», – когда-то нежно любимый ею фильм с участием замечательных актеров. Помнится, она смотрела его в кинотеатре «Аристон» вместе с Джулиано, и сцена, где Джулия Кристи – Батшеба собирает за общим столом своих работников, пастухов и фермеров, чтобы отобедать и спеть рождественские гимны, тронула ее до глубины души³⁶. «Вот жизнь, какой у меня никогда не будет», – подумала она тогда.

– Что ты плачешь, глупышка? – сказал Джулиано, протягивая ей носовой платок. – Ты же читала роман, правда? Стало быть, знаешь, чем все кончится.

На экране влюбленный сержант Трой притворно нападал на Батшебу посреди цветущей долины. Он скакал вокруг нее, словно исполняя какой-то экзотический танец, размахивал палашом, почти задевая девушку, а в конце продемонстрировал, как остро тот заточен. Серьезное испытание нервов для персонажа, для режиссера, но в первую очередь – для актеров. Ада всегда питала слабость к Теренсу Стампу, как, впрочем, и к Пьеру Клеманти. Вот такие мужчины ей нравились: загадочные юные красавцы – полная противоположность Джулиано. И почему только она его выбрала?

В больших кожаных креслах перед телевизором сидели какие-то люди. Привыкнув к полумраку холла, Ада узнала Дитера Хорландера, нежно держащего за руку свою медсестру. На губах старика застыла глупая улыбка.

«И почему, спрашивается, меня так сильно отталкивает мысль, что они могут?..» – спросила себя Ада. В конце концов, ее собственная бабушка вышла замуж в восемнадцать за мужчину шестидесяти одного года от роду, а последнюю дочь родила еще десять лет спустя, когда мужу перевалило за семьдесят. Но мысли есть мысли, ничего с ними не поделаешь.

Выскользнув из холла, а потом из здания, Ада пересекла лужайку и направилась к Old Building, Старому корпусу, темневшему на фоне величественных деревьев в глубине парка. Прозрачное темно-синее небо словно сошло с картины Магритта. Корявые ветки дуба почти поймали полную луну. Запах цветов стал еще сильнее, чем утром, – теперь, казалось, пахли даже их стебли. «Сколько же вокруг никому не нужной красоты», – вздохнула Ада, внезапно озаботившись такой расточительностью.

В одном из окон на втором этаже Старого корпуса горел свет – похоже, в ванной. Неужели Дария вернулась?

Она открыла дверь и поднялась по темной лестнице. К счастью, на площадке было светло. Но стоило ей вооружиться ключом, как дверь в ванную распахнулась и появился мужчина. Так вот он какой, обитатель третьей комнаты: голый, если не считать обмотанного вокруг бедер полотенца, загадочный юный красавец. Может, утренний фавн из парка – или нет. Впрочем, какая разница? Он без тени улыбки взглянул ей в глаза, немного помолчал, а потом сказал с сильным акцентом (английский явно не был для него родным):

– Вы здесь живете.

Прозвучало это скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Да, – ответила Ада.

Ни единого слова больше – ни в тот момент, ни позже. А на следующий день это и вовсе стало невозможным.

И без презерватива. У Ады его попросту не было, у него, может, и был, но в соседней комнате, а нахлынувшее желание оказалось столь безудержным, что у них просто не хватило сил ему сопротивляться.

«Мы же дверь не закрыли!» – вспомнила Ада во время короткой, но бурной прелюдии. Вдруг кто-нибудь войдет: Дария, вернувшаяся из поездки? Или, может, Джулиано, словно Супермен, прилетит из Болоньи с обнаженным клинком, готовым пронзить ее сердце? Божественная справедливость: пусть она и не замужем, но прелюбодействует, и сейчас молния, влетевшая в окно, превратит ее в горстку пепла.

И пусть, пусть входят!

Но никто не вошел даже тогда, когда она, намного позже своего юного любовника, наконец уснула.

А когда проснулась, комнату заливал утренний свет. Кровать опустела, и только пятна спермы на простыне, все еще влажной от пота, напоминали, что это был не сон.

13

Не прошло и получаса, как в комнату без стука ворвалась сгорающая от любопытства Дария: вернувшись поздно, почти на рассвете, и уже поднимаясь по лестнице, она увидела выскользнувшую из комнаты Ады тень, которая скрылась за третьей дверью.

– Ну, кто он? – нетерпеливо спросила она.

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– А вот так.

– Да ты совсем чокнулась! Надеюсь, он хотя бы надел спасательный жилет. – Так они, изображая крутых девчонок, в шутку называли презерватив.

– Нет. У нас его не было.

– А если залетишь?

– Это, знаешь ли, маловероятно.

– А если он тебя насморком наградил? – Этим словом, как бы странно оно ни прозвучало из уст феминистки, назывались у них любые заболевания, передаваемые половым путем.

– Не будь вульгарной!

– Я-то хоть диафрагмой пользуюсь, в придачу к таблеткам.

– Отвали! Просто скажи, свободна ли ванная. Не хотелось бы столкнуться с ним у раковины.

– Вот уж не думаю, что ты когда-нибудь снова его увидишь. Ванная прибрана, третья комната тоже – пустая, дверь нараспашку, ключ в замке. Ни чемоданов, ни одежды, ни книг – ничего.

– Хочешь сказать, он уехал?

– Еще как уехал, пока мы, две дуры, дрыхли тут без задних ног. Теперь можешь о нем только мечтать. А он что же, не оставил тебе прощальной записки, даже не поблагодарил? – Она вопросительно посмотрела на Аду. – Ведь было же за что благодарить?

– Думаю, да. Причем взаимно.

– Ада Бертран, ну-ка спокойнее. Раз ты ему спасибо не сказала, то не ворчи, что не получила ответа. И радуйся, что сей прекрасный Адонис не оттяпал тебе башку топором, пока ты валялась в отключке. Я, по крайней мере, сперва выясняю, с кем имею дело и могу ли ему доверять.

– Который час?

– Десять. Тебе сегодня нужно на заседание?

На этот вопрос Ада пыталась ответить себе еще с вечера. Она разрывалась между любопытством и раздражением, поскольку так и не поняла, какое отношение к конгрессу имеет профессор Палевский. Он что же, действительно собирается настаивать на допросе портрета покойного – например, изображения мраморного бюста Марцелла? Или даже сам хочет его допросить? Ей было любопытно, что станет делать Эстелла, как она себя поведет, но вместе с тем не хотелось ни встречаться, ни вообще иметь что-либо общее с этим потасканным клоуном.

Кроме вчерашнего доклада Дитера Хорландера, далеко не лучшего в его карьере, никаких выступлений Ада слушать не собиралась. Но через два дня придется посетить церемонию закрытия. Чем занять оставшееся время?

– А у твоих новых друзей есть планы? Куда-нибудь с ними собираешься? – спросила она Дарию.

– Нет. Они уже уехали в Лондон. Я подумывала взять велосипед и прокатиться вдоль реки. У меня еще пять пленок неотснятых, а завтра может пойти дождь. Айда со мной?

– Сначала я хочу позавтракать. Но трапезная, наверное, уже закрыта.

– Кафетерий открыт всегда.

– Я мигом!

Ада натянула белое трикотажное платье с зауженной талией, юбкой-колокольчиком и глубоким вырезом. Обычно она предпочитала джинсы и мужского покроя пиджак, но сегодня решила быть женственной и элегантной, хотя знала, что его, фавна, больше не увидит. Может, это для Эстеллы? Но чего ради – потягаться с ней или очаровать ее? Или, может, других докладчиков? Или ради гипотетических японцев? Она тщательно накрасилась и вдела в уши светло-голубые серьги муранского стекла.

По пути в кафетерий, когда они уже миновали доску объявлений и почтовые ящики в холле, Дария вдруг окликнула подругу. В ее ящике лежала телеграмма – желтый, хорошо заметный бланк. Должно быть, пришла утром: вчера Ада уже проверяла почту и обнаружила только какое-то уведомление для участников конгресса.

Боже, телеграмма? Сердце бешено забилось в груди.

Пришлось приподняться на цыпочки, иначе не дотянуться. Ада трясущимися руками развернула листок: отправлено из Доноры.

«Приезжай немедленно. У дяди Тана случился удар. Лауретта».

14

Так, до Лондона можно автобусом. Они ходят каждые полтора часа – как раз хватит времени, чтобы собрать чемодан и оставить записку для организаторов. Никаких прощаний: все уже в зале, слушают шаманские бредни. Разве, может, Эстелла сдержала свое обещание и не пошла. Но Ада слишком спешила, чтобы искать ее, а тем более вникать в ее проблемы.

Дария, естественно, возвращалась вместе с ней. В аэропорту Гатвик им удалось поменять билеты на более ранний рейс – к счастью, они как раз успели. Лишь получив посадочный талон, Ада набралась смелости и трясущимися руками набрала номер Доноры.

Ответил голос, который она ожидала услышать в последнюю очередь, – голос ее дяди. Под ложечкой предательски засосало, уши пронзил нестерпимый звон: «ἐπιρρόμβεισι δ᾽ ἄκουαι»³⁷, как точно выразилась Сафо. И лицо Ады от звука этого голоса стало «зеленее травы». Но у Сафо виной тому были любовь и ослепляющая, почти убийственная ревность, а не то глубокое облегчение, которое наша героиня почувствовала в телефонной будке аэропорта.

– Дядя? Дядя, ты как? Лауретта мне написала…

– Лауретта – редкостная дуреха, способная от любого чиха потерять голову. Но тебя-то зачем надо было пугать, Адита? Как ты, кстати?

– …написала, что у тебя был удар…

– Да брось! Тоже мне удар! Ерунда, легкая слабость, и я тотчас же пришел в норму. Но она… в общем, ты же ее знаешь… собственной тени боится.

– Дядя Тан, я тоже до смерти перепугалась и все равно собиралась домой. Так что завтра буду у тебя.

– В этом нет никакой необходимости, заканчивай работу. Обещаю, до следующего месяца я не помру.

– …

– Ну что ты плачешь, глупышка? Вот уж две очаровательные негодяйки! Вы же мне как дочери, и за что я вас только люблю? Ты уже выступала?

– Угу. Вчера.

– Удачно?

– Угу…

– Да закрой уже эти краны! Ты там с Дарией? Развлекаетесь?

Ада часто спрашивала себя, что дядя Танкреди мог знать об их «развлечениях» с Дарией и что он имел в виду, произнося это слово таким заговорщическим тоном. «Развлекайтесь», – говорил, даже скорее приказывал он им с Лауреттой каждый раз, когда девушки, до хрипоты наспорившись с бабушкой Адой, получали наконец ее разрешение и уезжали путешествовать.

В юности сам он тоже много поездил и, как болтали злые языки в Доноре, неплохо поразвлекся. Но донна Ада Бертран-Феррелл и слышать не могла, чтобы этот глагол использовался применительно к ее внучкам.

В конце пятидесятых (вспоминала Ада-младшая, откинувшись на спинку кресла в самолете) всякий раз, когда бабушка слышала о какой-нибудь ровеснице своих внучек, за которой слишком увиваются мальчишки, она негодующе ворчала:

– Ах, эта!.. Все знают, что эти бесстыдники хотят с ней только поразвлечься.

Девушки, конечно, считали, что она просто завидует, ведь у Ады с Лауреттой кавалеров было негусто (во всяком случае, они старались, чтобы бабушка так думала). Однако Ада, переживавшая тогда самый свой бунтарский период, не могла не возмущаться:

– И что плохого? Она ведь тоже развлекается, а?

Бабушка только молча поджимала губы и закатывала глаза. Даже на пощечину больше не решалась, после того как из-за единственной оплеухи пятнадцатилетняя внучка сбежала из дома и два дня пряталась у любимой учительницы греческого. Но об этом бабушка узнала только после ее возвращения. А той бесконечно долгой, полной ужасов ночью она испытывала адские муки, думая, что Ада сейчас подвергается тысячам опасностей, погружается в пучину порока, лежит мертвой или, еще того хуже, обесчещенной на темной обочине шоссе, где с тех пор, как эта бестолковая дамочка, невесть как пролезшая в сенат, ни за что ни про что позакрывала дома терпимости³⁸, околачиваются падшие женщины.

Даже на совет пасынка она не могла рассчитывать: Танкреди пришлось срочно уехать в Тоскану, где в маленькой деревеньке под Казентино внезапно скончался его друг и коллега Лудовико Колонна. Что до Лауретты, то она просто закрылась в своей комнате и отказывалась что-либо обсуждать.

Карабинерам донна Ада рассказывать об исчезновении девчонки не стала – боялась скандала. Да и духовник советовал не горячиться и подождать пару дней: «Смотри, как бы из-за одной оплеухи не испортить внучке репутацию на всю жизнь. Она – девушка серьезная и способна сама о себе позаботиться. В конце концов, пойдет к какой-нибудь подруге».

Да, дон Мугони хорошо ее знал. Тогда Ада (Адита, как звали ее дома, чтобы не путать с донной Адой) еще не была готова взбрыкнуть, да и в следующие несколько лет бунтовала больше на словах, чем на деле. Но уж на словах бабушке ханжества не спускала.

– Так чего же мужчины должны от нас хотеть? Скуки? – настаивала она.

– Да заткнись ты уже! – шипела Лауретта, которая в те годы уже безудержно развлекалась с мужчинами, но перед бабушкой старательно играла роль недотроги.

Ада так и не смогла понять, почему кузина изменила себе и теперь, на пороге сорокалетия, стоило только вспомнить их былые вакханалии, с негодованием в голосе заявляла:

– Когда это? Я всегда была девушкой серьезной.

Образцовая внучка донны Ады Бертран-Феррелл, надо же. Бабушка заменила обеим мать, когда их родители, все четверо, погибли во время бомбардировки: Адины – вместе, в подвале собственного дома, куда спрятались, услышав сигнал воздушной тревоги, отец Лауретты – в больнице, куда бросился помогать первым раненым (после войны на фасаде даже установили табличку в память о героической жертве доктора Ланди). А мать… все в семье знали, что Инес, младшую из Бертран-Ферреллов, нашли на их загородной ферме, где жила семья арендатора-издольщика, в постели его старшего сына, раздавленную вместе с ним рухнувшей балкой. Но говорить о таком не стоило. Ада не знала, в каком возрасте кузина это узнала: между собой сироты подобные темы не поднимали. Ей самой по секрету рассказала в пятом классе соседка по парте, чтобы объяснить, почему ее мать не хочет принимать кузину в своем доме. Аду – сколько угодно, но Лауретту, дочь погибшей прямо во время совершения смертного греха развратницы, – нет. Яблочко от яблони, знаете ли…

Лауретта тогда была уже во втором классе средней школы и частенько тиранила ее, выдумывая тысячи мелких пакостей, но Аде ни разу не пришло в голову злоупотребить этой тайной, чтобы отыграться на сестре. Лишь иногда, просыпаясь посреди ночи от боя часов, гулким эхом разносившегося в лестничном пролете, она гадала, знает ли о случившемся бабушка Ада, столь высоко ценившая женскую добродетель. Мать Лауретты была ей дочерью, а не невесткой, как мать Ады, о чрезмерной лени и расточительности которой бабушка не раз сокрушалась.

15

А вот дядя Танкреди точно обо всем знал, хотя и не имел привычки кого бы то ни было осуждать. Пожалуй, он был человеком с самими широкими взглядами, самым снисходительным и добродушным из всех, кого Ада когда-либо встречала, при этом ни в коем случае не безразличным. Те, кто ему нравился, всегда могли на него рассчитывать: дядя участвовал в любом предприятии, поддерживал друзей-знакомых морально, а когда мог, и материально, не скупился на дельные советы, никогда никого не критикуя и не обвиняя. Медсестры в больнице, где он работал главным хирургом, души в нем не чаяли. Как, впрочем, и пациентки – те синьоры, не важно, богатые или бедные, которые, будучи беременными или в надежде ими стать, тайком посещали кабинет гинеколога, что в те времена считалось предосудительным. Не последнюю роль в этом играла внешность: мужчиной он был красивым, не слишком высоким, но стройным, мускулистым, с длинными тонкими пальцами и мягкими чертами лица, так контрастировавшими с низким прокуренным голосом. Всегда одет элегантно, с иголочки, и тщательно выбрит, хотя многие его сверстники предпочитали бороду и усы, символы мужественности. В юности дядя Тан много занимался спортом: был настоящим раллийным асом, играл в теннис, фехтовал, но больше всего любил ездить верхом. В загородном доме он держал лошадь, за которой зимой присматривали арендаторы, так что обе племянницы сели в седло, лишь только им исполнилось девять. А вот плавать и кататься на лодке дядя не любил, хотя Донора расположена всего в нескольких километрах от морского берега с прекрасными пляжами и городская молодежь всегда увлекалась водными видами спорта. Ходили слухи (источником которых была его старая гувернантка Армеллина, приехавшая с ним из Тосканы), что он до смерти боится воды, потому что некогда пережил ужасную трагедию.

В семье это было еще одной темой (из многих, надо сказать), о которой говорить не стоило. Но Ада и Лауретта знали, что у дяди Тана была сестра-близнец, погибшая в результате несчастного случая, когда им обоим не было и шестнадцати, – утонула в Арно, катаясь на яхте. Брат, который тоже был с ней, спасся лишь чудом. Этот давний эпизод делал дядю Тана в глазах девочек только более романтическим героем.

Излишне упоминать, насколько Ада с Лауреттой обожали дядю. Они знали: ради того, чтобы остаться с ними, заменить им отца и хоть немного уравновесить суровость бабушки Ады, он после войны отказался от университетской карьеры в Швейцарии и вернулся в Донору. Все та же старушка Армеллина говорила, что ее «мальчик» так никогда и не женился, чтобы не приводить «мачеху» к двум сиротам-племянницам. Уж Танкреди-то прекрасно знал, как это мучительно, объясняла Армеллина, ведь у него самого мачеха появилась не в детстве, а уже в пятнадцать, и так сложилось, что ему еще долго пришлось жить с ней под одной крышей.

Кое-кто поговаривал, что именно из-за мачехи, донны Ады, он и не смог связать себя узами брака. Ревность, знаете ли. И потом, поди плохо все время (с перерывом на войну) иметь под боком мужчину – с тех самых пор, как муж оставил ее тридцатилетней вдовой с четырьмя малолетними детьми! Кроме того, Танкреди в свое время получил богатое наследство со стороны матери, и после смерти, поскольку он так и не женился, все его имущество должно отойти сводным брату и сестрам, детям донны Ады.

Болтали, что каждый раз, как пасынок начинал встречаться с кем-то из вошедших в брачный возраст дочерей аристократов или богатых горожан, донна Ада тайком навещала родителей тех, кого за глаза называла шлюхами, и по большому секрету, умоляя их не раскрывать тайну, предупреждала, что Танкреди Бертран, выражаясь ее собственными словами, «известный развратник», что он позорит древний род, не вылезая из городских борделей, что уже перепортил всю прислугу и даже медсестер-монахинь в больнице, что годами поддерживает отношения с живущей в другом городе женщиной, состоящей в браке с высокопоставленным военным, что наплодил ублюдков не только по всей Италии, но и за границей, по всем городам и деревням.

Ада подобным слухам никогда не верила. И прежде всего она не верила в то, что бабушка Ада могла так жестоко и так безрассудно врать в городке, где все друг друга знали, где не оставалось незамеченным ни одно движение и, следовательно, ни одна ложь. Более того, – и это было основной причиной ее скептицизма, – она не верила, что в таком городе, как Донора, слава «развратника» помешала бы богатому и привлекательному мужчине вроде дяди Тана заполучить любую, даже самую непорочную невесту из высшего света.

Сам же дядя на вопрос сирот-племянниц, почему он не женился, только хохотал:

– Не для брака я скроен, уж слишком люблю свободу. Был бы султаном – другой разговор. Знаете что? Вот вырастете, я прикинусь султаном и женюсь на вас обеих, чтобы мы всегда были вместе.

Дария, которая познакомилась с дядей Танкреди уже после смерти донны Ады, находила его симпатичным, но пару раз все же попыталась слегка приуменьшить масштаб этой фигуры в глазах подруги:

– Ладно, пусть не позор рода, как говорила твоя бабушка, но какая-нибудь червоточинка в нем наверняка есть… Не может же он быть таким идеальным, как думаете вы с кузиной, – тогда он был бы просто монстром.

16

Ада и Дария дружили не с самого детства: они познакомились, когда обеим было уже по двадцать два, – в Болонье, на собрании студентов всех факультетов, включая даже Академию изящных искусств. Сразу почувствовав взаимную симпатию, девушки вскоре стали неразлучны, несмотря на то что Ада была погружена в изучение литературы, а Дария больше вела распущенную жизнь с приятелями по академии. Зато она могла в два счета набросать углем прекрасный портрет, причем весьма похожий, и, когда испытывала нехватку денег, частенько стояла с мольбертом на углу Пьяцца Гранде, всякий раз с легкостью привлекая пару-тройку туристов-нарциссов. Ее отец был простым строителем, а мать – официанткой в баре, так что скромные доходы семьи уходили куда угодно, только не на учебу дочери. Бабушка Ада была не в восторге от новой внучкиной подруги: она ворчала, что в Болонье у Бертран-Ферреллов хватает связей в высших сферах и внучка могла бы найти себе общество получше. Дария настолько не нравилась бабушке, что ни разу не удостоилась приглашения в Донору на каникулы. Лишь после смерти Ады-старшей девушка смогла пересечь порог виллы Гранде.

Зато из рассказов подруги Дария знала о настоящем и прошлом ее семьи все. Или почти все.

«Запиши это, – говорила она, выслушав очередное воспоминание или особенно необычную историю. – Записывай каждую мельчайшую деталь. Пригодится, когда пойдешь к психоаналитику».

Она была убеждена, что рано или поздно все, кто ругает и клянет поколение своих отцов и матерей, закончат в этом кресле. В конце концов, что еще, кроме секса нараспашку, оставалось героине Эрики Йонг, годы спустя ставшей ее любимой писательницей? Помните первые слова романа «Я не боюсь летать»? «Рейсом компании “Пан-Ам” в Вену летели сто семнадцать психоаналитиков, и по крайней мере шестеро из них пользовали меня»³⁹.

Ада смеялась над убежденностью подруги, но оказалась первой из них двоих, кто сдался. И вот уже четыре года у них общий психотерапевт. Пользы, как ей казалось, выходило немного, но несколько вечеров в месяц, посвященных тому, что она называла «инвентаризацией воспоминаний», давали ей приятное чувство заботы о себе и позволяли выйти за рамки ежедневной рутины.

Она не возражала, когда ее суждения и выводы критиковал или подвергал сомнению психоаналитик, но, когда это делала Дария, как в случае с дядей Таном, Ада отвечала так яростно и возмущенно, что однажды подруга даже поинтересовалась самым провокационным тоном: «А не влюблена ли ты, часом, в своего дядю? Может, потому ты и с мужчинами позволяешь себе только мимолетные интрижки, что никто из них в твоих глазах недотягивает до его уровня? Ты поэтому никогда серьезно не влюблялась, не заводила постоянных отношений и довольствуешься вялым овощным сосуществованием с Джулиано Маджи?»

17

Ада, конечно, бунтовала – в возрасте семнадцати лет, еще в Доноре, задолго до знакомства с Дарией, у нее была большая, даже огромная любовь. «Ему» стукнуло тридцать два, и он стал ее первым любовником (этой тайны не знал никто – даже Лауретта, даже дядя Тан). Звали его Фабрицио Дарди – загадочный красавец с бездонными темными глазами и длинными ресницами. Проходимец, говорила тетя Консуэло. Мошенник, добавляла бабушка Ада. Дарди были семейством скромным, а сам Фабрицио выучился на счетовода и теперь работал тривиальнейшим клерком в страховой компании. Но зато он был высоким и смуглым, мог похвастать римским профилем, хрипловатым голосом и длинными пальцами заядлого курильщика в бурых табачных пятнах.

Ради Фабрицио Ада оставила Лео, своего ровесника и друга с самого раннего детства: его отец был секретарем правления в Ордале, родовой деревушке Ферреллов. Хотя, возможно, «оставила» – не самое подходящее слово. Ада и Лео были вместе с четырнадцати лет: согласно принятым в их компании законам, он объяснился ей в любви, а она ответила «да». Но отношения оставались совершенно платоническими: скорее друзья не разлей вода, чем влюбленная парочка. На семейных торжествах они танцевали щека к щеке, пару раз робко целовались под омелой, не разжимая губ, держались за руки в темном кинозале, но дальше дело как-то не шло. Лео был воспитанным, скромным и немного робким мальчиком. Дома его научили проявлять уважение к окружающим, особенно к Ферреллам. Он восхищался Адой и разделял все ее интеллектуальные пристрастия; читал те же книги, слушал те же записи, любил тех же американских актеров, даже, подражая ей, выучился играть на гитаре. Они мечтали о том, как вместе сделают нечто «по-настоящему великое», планировали грандиозные путешествия, открытия, приключения – но ничего связанного с браком, семьей или детьми. «Ты разве сегодня не идешь гулять со своим Патроклом?» – улыбаясь, спрашивал племянницу дядя Танкреди.

С появлением на сцене Фабрицио Ада мягко объяснила Лео, что между ними все кончено, и столь же мягко с ним попрощалась. Он не устраивал сцен и, казалось, спокойно принял отставку, хотя подруги и нашептывали Аде, что она разбила ему сердце. Впрочем, у нее хватало других забот.

У Фабрицио Дарди была машина, спортивный красный кабриолет, и он каждый день встречал Аду после школы, вызывая восхищенные вздохи одноклассниц, а прежде чем подбросить домой, возил ее на «небольшую прогулку» по окрестным полям и лесам. Именно в оливковой роще, на откинутых сиденьях «джульетты-спринт», рукоятка переключения передач которой больно впивалась ей в бок, Ада и потеряла девственность. Она не жалела о содеянном, напротив, весьма собой гордилась, хотя и надеялась, что об этом не раструбят на весь город. Тогда она еще не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы бросить вызов общественному мнению, а главное – справиться с последствиями трагедии, которую бабушка раздула бы из этого открытия: в высшем свете Доноры в те годы предполагалось, что порядочная девушка должна выходить замуж «нетронутой».

Ада считала такой подход абсурдной несправедливостью, поскольку от мужчин ничего подобного не требовалось. Дома она несколько раз заводила об этом разговор с дядей Таном, но бабушка сразу же начинала сердиться и на нее, и на него, а с донной Адой ругаться – только расстраиваться, да еще потом извиняться. Поэтому она перестала поднимать такие вопросы в беседах со взрослыми, хотя с Лауреттой и другими кузинами они частенько это обсуждали.

«Перейдя границу», как называли это между собой девушки, она почувствовала не вину, а уверенность в собственных силах.

18

Ада тогда уже второй год училась в лицее: исключительно женский класс, три десятка девственниц (по крайней мере, теоретически, рассказывала она психоаналитику), вечно хихикавших, прикрываясь крышкой парты, когда преподаватель Закона Божьего, молодой симпатичный священник, в романтических тонах распинался о прелести слова «любовь», в обязательном порядке подкрепленного непорочностью и законным браком.

Девушки картинно закатывали глаза и обменивались заговорщическими взглядами: независимо от того, были они девственницами или нет, непорочность в те годы уже перестала считаться абсолютной добродетелью. Еще в детстве, на первых уроках катехизиса, они узнали, что согрешить можно по-разному: в мыслях или на словах, действием или даже его отсутствием. Что касается секса, то согрешить действием здесь обычно мешало как раз отсутствие – разумеется, не желания, а возможности. Зато мыслями и словами уже к середине третьего класса средней школы все ученицы прочно встали на дорогу, ведущую в ад. Богохульствовали они редко, но зато постоянно вворачивали в разговор всевозможные аллюзии и двойные смыслы. Стоило учителю химии, застенчивому мямле, красневшему по поводу и без, на вопрос, собирается ли он в следующую школьную поездку, невинно ляпнуть: «Видимо, придется вашей команде в этот раз обойтись без одного члена», как лицеистки, мигом оторвавшись от параграфа о происхождении греческой трагедии, принялись во весь голос перекликаться с одного конца класса в другой: «Без члена?! Как это? Он что, оставит его дома?» А одна, презрительно глядя на несчастного химика, побагровевшего до кончиков ушей, предположила: «Может, он у него отстегивается?»

Впрочем, с другими учителями такого озорства они себе не позволяли, как и с ровесниками мужского пола, не говоря уже о прочих взрослых, – в общем, не увлекались и на людях вели себя как подобает «приличным» девушкам из хороших семей.

Они прекрасно понимали, что взрослые держат их за бесполых существ, которые о «кое-каких вещах» ничего не знают и знать не хотят, – в лучшем случае пару анатомических терминов из учебника, никак не связанных с ними самими или другими людьми из плоти и крови, с которыми им доводилось иметь дело.

А ведь это именно лицемеры-взрослые ничего не знали и знать не хотели о «кое-каких вещах», продолжала Ада исповедь у психоаналитика. Например, что их дочери регулярно сталкивались с эксгибиционистом – тот вечно околачивался по скверам возле школ, ожидая повода выпустить петушка из брюк. Поначалу они думали, что бедняге так приспичило отлить, что он не смог дотерпеть до укромного местечка, но вскоре осознали, что ему нужна публика, то есть они сами, и с тех пор придумывали тысячи способов, от гримас до откровенных насмешек, чтобы показать, как он им неприятен – или, скорее, до колик смешон.

– И что же, вы его не боялись? – поинтересовался доктор.

– Боялись? Чего? Да этому парню самому доставалось! Он ведь подставлял под наши пинки, а когда и брошенные камни не защищенные одеждой деликатные части тела, и без того до нелепости чувствительные (что мы выяснили опытным путем в драках с братьями, кузенами или товарищами по играм).

Всего этого взрослые, которые так о нас заботились, не знали, равно как, чуть позже, не понимали, почему при слове «кошелек» мы начинаем понимающе переглядываться и хихикать. На костюмированных балах, проходивших в Дворянском собрании, нам, двенадцатилетним, не возбранялось потихоньку перебираться из детского зала в общий. А уж там, если ты была достаточно высокой и не в костюме плюшевого мишки, кто-нибудь из парней постарше или даже взрослых мужчин мог пригласить тебя на танец. Под медленную мелодию кавалеры всегда старались притянуть дам поближе. А некоторые особенно наглые типы так прижимали своих партнерш, что те чувствовали припухлость у них в районе живота (ее мы и звали «кошельком») и пятились назад, словно раки. Нам-то это было нипочем. Кое-кто из девчонок даже, забавы ради, резко задирал коленку и бил со всей силы, а потом извинялся: «Ой, я, кажется, на chewingum⁴⁰ наступила» (обычно, правда, называя ее просто «жвачкой»).

Потом, давясь от смеха, мы пересказывали друг другу самые грязные приемчики таких танцоров, разбирали их по косточкам, записывая в «богатеи» и «нищие» в зависимости от размеров их «кошелька», обзывали кретинами и отказывались впредь с ними танцевать, если, конечно, такое приглашение вообще поступало. Но не сказать, что нас это сильно занимало: друзья-мальчишки, танцевавшие с нами на семейных торжествах, никогда не прижимались так, чтобы стало понятно, богаты они или бедны, но мы все равно влюблялись только в них (не считая, разумеется, киноактеров и телеведущих).

19

Позже, году в 1958-м (продолжала рассказывать Ада психоаналитику, который предпочел больше не комментировать ее историю и слушать молча), кое-кто из матерей решил, что танцоры-взрослые могут представлять для девушек-подростков серьезную опасность.

Опасность эта была связана в первую очередь с недавним закрытием домов терпимости, которое они считали абсурдным и несправедливым. Где теперь станут «выпускать пар» холостяки всех социальных слоев? Вдруг они обратят свои взоры на невинные цветочки, не осведомленные о грязных мужских желаниях, но обладающие тем не менее телами, провоцирующими эти желания?

Мы-то, конечно, знали и о желаниях, и о способах их удовлетворения задолго до того, как вышел пресловутый «идиотский» закон. Некоторые, вроде меня и моих ближайших подруг, даже стали благодаря разъяснениям дяди Танкреди ярыми поклонницами сенатора Мерлин.

О существовании публичных домов и о том, что там творилось, мы узнавали из книг, романов карманного формата, наводнивших книжные лавки сразу после войны: «К востоку от рая» Стейнбека, «Рождественских каникул» Моэма, «Пышки» Мопассана, а заядлые читатели вроде меня – и из «Красной гвоздики» Витторини.

За пару лет до того мы с Аннеттой Лованио случайно стали свидетелями необычного происшествия. Как-то воскресным утром после мессы мы вдвоем, страстные любительницы театра, оставив подруг на паперти продавать корзинки с фрезиями и шток-розами в помощь «больным да убогим», отправились в зал «Масканьи». Толпа, осаждавшая кассу, явно предвкушала интересное зрелище. Спутницы Аннетты обычно не платили за билет: ее мать работала там бухгалтером, и в кассе на подобные визиты закрывали глаза. В общем, мы пробрались в зал, уселись прямо по центру и стали ждать, когда поднимут занавес, не замечая того, что других зрителей женского пола, не говоря уже про одиннадцатилетних, здесь нет. Нас поразило совсем другое: поперек сцены, от края до края, была натянута сетка. «Может, в спектакле участвуют дикие звери?» – недоуменно переглядывались мы.

Но вместо этого на сцену в окружении полуголых танцовщиц вышел, непристойно виляя бедрами, какой-то парень. Он стал рассказывать анекдоты и исполнять куплеты, смысл которых от нас ускользал. Но публика смеялась, аплодировала, кричала неизвестные нам слова, а кто-то, раскрасневшись, даже вскочил со стула и попытался прорваться на сцену (тут мы наконец поняли, зачем нужна сеть и с какой стороны от нее дикие звери). Спектакль становился все интереснее, но внезапно сзади появились две пары рук, которые схватили нас за шкирки и подняли с бархатных сидений. Одна из них принадлежала билетеру, а другая – синьоре Лованио, матери Аннетты.

– А ну вон отсюда! Вон сейчас же! Какой позор! И как вас только понесло на варьете? – шипела она.

Аннетта на целый месяц лишилась походов в кино и театр, я же никому из домашних не призналась, поэтому наказания избежала. Но обе успели понять, что больше всего публика смеялась и кричала при упоминании одного переулка в старом городе.

– Естественно! Там же бордель, – уверенно заявила на следующее утро Чиччи Лодде, которая в свои тринадцать хоть и не читала «К востоку от рая», зато прекрасно разбиралась в теме и знала с десяток названий для этого греховного места: «бордель», «заведение», «дом терпимости», «веселый дом» и даже «лупанарий». Заодно она заверила нас, что слово «лупанарий» происходит вовсе не от lupo, волка, и те, кто посещает такие места, в полнолуние не покрываются шерстью.

В полнолуние, да и вообще по ночам, нам, девчонкам, так и так приходилось сидеть дома. Зато днем мы пару раз сходили посмотреть на зловещий переулок – правда, не нашли ничего, что свидетельствовало бы о его предназначении.

Нам было по четырнадцать, когда Аннунциата Парис рассказала, что нашла в телефонной книге номер этого борделя с пометкой «Пансион Рины» и собирается туда позвонить – выяснить, как набирают персонал. Мы с Аннеттой должны были предупредить ее, если в сторону комнаты с телефоном направится кто-нибудь из взрослых.

Аннунциата набрала номер. Мы чуть не подскочили, когда женский голос, в котором не было ни капли непристойности, отчетливо произнес:

– Пансион Рины. – Ага, значит, все точно. – Чем вам помочь?

– Я сбежала из дома, – начала Аннунциата. – Не могу так больше! Хотела бы начать работать. Говорят, вы ищете симпатичных девушек.

– Сколько тебе лет? – спросила женщина.

– Восемнадцать, – соврала наша подруга, надеясь, что голос, еще по-детски звонкий, ее не выдаст.

– Я не могу тебя взять, ты несовершеннолетняя. Перезвони, когда исполнится двадцать один, – холодно ответила мадам Рина и повесила трубку.

Разочарованные столь формальным подходом, мы выбросили бордель из головы: в романах все выглядело совершенно иначе.

20

Но однажды мать Луизанны Саккетти собрала нас у себя в гостиной, чтобы предупредить о том, какую опасность несут в себе мужчины. Все – как мальчишки, так и взрослые. Лишенные благодаря сенатору Мерлин разрядки завсегдатаи публичных домов при первой же возможности начнут к нам приставать. А еще станут мастурбировать в школьных уборных или на задних рядах кинотеатров, оставляя после себя лужи смертельно опасной жидкости, которая может «навсегда погубить» любую женщину. «Никогда не оставайтесь наедине с мужчиной, – учила нас синьора, – даже если полностью ему доверяете. Никогда не садитесь в незнакомых местах, не протерев сиденье денатуратом (пузырек обязательно носите с собой). А дома непременно дезинфицируйте биде и унитаз».

– Мама совсем рехнулась, – ворчала потом Луизанна. – Если ты девственница, как сперматозоиды в тебя попадут? Они же не альпинисты.

По этому поводу мнения разделились. Похоже, некоторые матери сомневались в добродетели своих дочерей, потому что еще месяца три заставляли их брать с собой в кино полотенце и подкладывать его на сиденье для дополнительной контрацепции.

Мы с Лауреттой таких проблем не знали. Когда дядя Танкреди услышал, что об этом болтают, он позвал нас к себе в кабинет, подробно объяснил и даже показал на рисунке, как наступает беременность, а потом добавил, что, если возникнут еще вопросы, можно обратиться к старшей акушерке его больницы. Видимо, он считал, хотя и не сказал этого вслух, что мы обе еще девственницы, а значит, больше нам ничего не понадобится. Но через несколько дней в комоде у Лауретты, в ящике для постельного белья, появилась коробочка с диафрагмой и тюбиком спермицидного крема. Я спала в другой комнате и теоретически не должна была об этом знать, поэтому никак не прореагировала на такое недоверие ко мне. У кузины, тогда уже восемнадцатилетней, не было ни официального парня, ни сколько-нибудь постоянных воздыхателей, но, судя по всему, она уже «перешла границу» и вынуждена была заботиться об отсутствии «случайностей». Думаю, если бы об этом узнала бабушка, она сперва пришла бы в отчаяние и разрыдалась, а потом хорошенько наказала бы Лауретту (может, даже отлупила бы) и отправила бы в какой-нибудь монастырский пансион в горах, где ее держали бы в ежовых рукавицах. А потом закатила бы дяде Танкреди истерику. Но, к счастью, она так ничего и не узнала.

Через год, влюбившись в Фабрицио, я не стала по примеру кузины просить акушерку выписать мне то, что мы между собой называли «колпачком»: мой любовник практиковал безотказный, по его словам, метод – «осадить коней». Я была не в восторге, но не с моим мизерным опытом возмущаться, да и вставлять диафрагму на сиденье автомобиля не так-то просто, так что приходилось соглашаться.

Учитывая среду, в которой я выросла, может показаться странным, что в моем рассказе ни разу не упомянуты религия, шестая заповедь, раскаяние или хотя бы неловкость из-за совершения смертного греха (причем не единожды). В отличие от моих школьных подруг я быстро перешла от мыслей и слов к действиям и должна была признаться в этом на исповеди.

Но, видите ли, дело в том, что мы с Лауреттой, к большому неудовольствию бабушки Ады и ее духовника, дона Мугони, перестали ходить церковь, и дядя Танкреди нас в этом поддержал. Он всегда считал себя «вольнодумцем», хотя отличался от мужей тети Санчи и тети Консуэло только тем, что по воскресеньям не ходил к полуденной мессе. В остальном же, на наш взгляд, его действия, слова и мысли были куда более «христианскими», чем все, что делали, говорили и думали другие наши родственники, не говоря уже о прочих верующих Доноры.

21

О возможной беременности я не слишком беспокоилась главным образом потому, что Фабрицио не выглядел «коварным соблазнителем» или проходимцем, как бы ни сокрушалась на этот счет тетя Консуэло; еще до первой нашей «прогулки за город» он заявил, что собирается на мне жениться. Причем сразу же, не дожидаясь аттестата: «Зачем тебе этот клочок бумаги? Я все равно не позволю тебе работать!»

Это был единственный пункт, по которому мы не сошлись. Я грезила университетом и считала, что учеба браку не помеха. Мне трудно было представить себя состоятельной домохозяйкой, посвятившей всю свою взрослую жизнь исключительно детям, хлопотам по хозяйству и канасте⁴¹ как редкому проявлению общественной деятельности. И в чем только находят удовольствие мои тетки и прочие зажиточные дамы Доноры? В четырнадцать лет, прочтя книгу о Рауле Фоллеро, я мечтала поехать в Африку лечить прокаженных. Позже, уже в лицее, познакомилась с Древней Грецией: литература, искусство, Шлиман, открывший Трою, Эванс, пытавшийся расшифровать микенское письмо, – и поняла, что это и есть мое истинное призвание.

Фабрицио, однако, посчитал мой энтузиазм детским капризом. «Пройдет со временем. Уж я-то об этом позабочусь», – хмыкнул он снисходительно и принялся целовать меня взасос, одновременно правой рукой расстегивая блузку, а левой нащупывая рычаг, откидывающий сиденья. Каждая клеточка моего тела откликнулась на этот первый опыт: совершенно новые ощущения, реакции, каких я раньше и представить себе не могла. Сейчас мне это кажется невероятным, но в тот момент я забыла обо всем на свете, будучи в полной уверенности, что столь безумное счастье, столь полное удовлетворение в самом деле смогут стереть из памяти мои былые мечты, мысли и планы, показавшиеся вдруг наивными детскими грезами. Фабрицио будто одомашнил бунтарскую часть моего характера, и вот мне уже не хотелось больше заниматься любовью в машине: меня тянуло в настоящую постель – в спокойном месте, за закрытой дверью, не боясь случайных свидетелей, в другое время дня, всякий раз, когда возникнет такое желание. Наконец, просто «у нас дома», как у мужа с женой. Только сперва помолвка: в пятидесятые это было обязательно.

Но бабушка отказалась принять Фабрицио.

– Ты ему не нужна, он просто хочет породниться с Ферреллами, – отрезала она.

– Как можно быть такой жестокой? – расплакалась я, поделившись своей бедой с Лауреттой.

Кузина, ничего не ответив, ласково погладила меня по спине: видимо, считала, что бабушка права. Позже я узнала, что Фабрицио пытался ухлестывать за ней еще пару лет назад, но она тогда флиртовала с одноклассником и не дала ему ни единого шанса.

А дядя Тан, не упоминая о намерениях Фабрицио, предложил:

– Не спеши, ни к чему эти формальности. Получи сперва аттестат, потом посмотрим.

Следующей весной, когда я с головой погрузилась в подготовку к экзаменам и не могла уже тратить время на «загородные прогулки», в Донору приехал миланский бизнесмен, новый управляющий недавно открытым цементным заводом. Поговаривали, что он несметно богат: купил дом возле самого пляжа и начал строить по соседству док для своей большой моторной яхты, пришедшей морем из Генуи. С собой он привез жену и трех дочерей, старшей из которых, унылой бесцветной дурнушке, уже стукнуло двадцать шесть (типичная старая дева, как мне тогда казалось). Сосредоточившись на предстоящих экзаменах, я не обратила на нее особого внимания.

Надо же быть такой слепой! Пользуясь тем, что я прикована к книгам, Фабрицио начал ухлестывать за этой Джинеттой. Он водил ее танцевать на открытую веранду Радужного пляжа, гулял с ней по набережной, катался на яхте ее отца, обедал у них дома… В середине июля они обручились, а на сентябрь назначили свадьбу. И у него даже не хватило храбрости самому рассказать мне об этом – я узнала о том, что он меня бросил, из гулявших по городу сплетен.

22

Неизвестно, что ранило Аду больше, предательство любовника или унижение. Она рыдала так, словно жизнь кончилась, и вскоре глаза ее опухли, почти перестав открываться. Время от времени она думала: «Хорошо еще, что я не беременна». Утешало слабо – по крайней мере, тогда.

«А что я тебе говорила?» – вот и все сочувствие, которое она получила от бабушки. С другой стороны, чтобы не дать Аде совсем закиснуть от тоски, дядя Танкреди под предлогом получения ею аттестата, а Лауреттой – учительского свидетельства, в котором кузине два года отказывали, повез обеих племянниц в Турин, где они вместе отметили столетие объединения Италии. Он водил девушек на все церемонии, покупал им каждую приглянувшуюся на витрине вещь, даже такую глупость, как неотличимый от настоящих волос синтетический парик, понравившийся Лауретте. Ада страдала, но вскоре поняла, что Фабрицио не стоит потрясающих экспонатов Египетского музея. В отличие от Лауретты, которая постоянно зевала, а по вечерам плакала от боли в ногах.

Через неделю все трое сели в поезд и отправились в Париж, в небольшой отель на левом берегу Сены. По ночам Ада все так же плакала и мастурбировала, думая о Фабрицио. Зато днем они с дядей и кузиной рассматривали эстампы и старые книги на набережной Сены, покупали les crêpes – французские блины – из полуподвальных окошек на Монмартре, любовались панорамой города с прогулочных корабликов и с Эйфелевой башни. Как-то утром Лауретта отправилась гулять одна (ей хотелось поглазеть на модные витрины), а Ада с дядей, купив ворох маргариток, взяли такси и поехали на кладбище Пер-Лашез. Танкреди решил почтить память расстрелянных в 1871 году у так называемой Стены коммунаров 147 защитников Парижской коммуны. Потом он провел Аду мимо могил Мольера и Бальзака, Лафонтена и Сирано де Бержерака, Айседоры Дункан и зятя Маркса Поля Лафарга и у каждой оставил по цветку.

Надгробие Элоизы и Абеляра Ада нашла сама и, оттого что их несчастная любовь напомнила ей о ее собственной, снова разрыдалась. Но на сей раз дядя не произнес своего традиционного «закрой краны».

На следующий день он повел племянниц в Лувр. Лауретта снова жаловалась на больные ноги и ворчала, что вживую «Джоконда» куда хуже, чем на репродукциях. У Ады же на лестнице перед Никой Самофракийской вдруг перехватило дыхание, словно кто-то ударил ее кулаком в грудь. Горло сжало, глаза наполнились слезами. Но этот плач ничем не напоминал тот, у могилы Абеляра и Элоизы. Ада впервые поняла, что, выйди она замуж за Фабрицио, ей пришлось бы отказаться от всей этой красоты. Он ведь бывал в Париже, в командировке, но, вернувшись, говорил только о ночных заведениях, «Мулен Руж» и канкане.

– Следующим летом отправлю вас в Лондон, одних, – обещал дядя Тан.

«Я к тому времени уже отучусь год в университете», – думала Ада. Аттестат распахнул перед ней волшебную дверь, которая после брака с Фабрицио, скорее всего, закрылась бы навсегда. Она была благодарна дяде за то, что тот осознал грозившую ей опасность, хотя все еще страдала.

Но по возвращении в Донору ее ожидала новая боль, столь же глубокая, пусть и другой природы. Бабушка Ада наотрез отказалась обсуждать даже саму возможность поступления в университет.

– Одной, вдали от семьи, в большом городе? Нет, никогда. Будешь жить в пансионе у монахинь? Даже и не думай. И потом, зачем тебе диплом? У Лауретты, по крайней мере, практические соображения: если она, к несчастью своему, овдовеет и обнаружит, что муженек промотал ее наследство, то сможет со своим учительским свидетельством работать репетитором, не обделяя заботой собственных детей. Что? Говоришь, получив диплом, тоже сможешь преподавать? Так ведь в Доноре университета нет, а из дома я тебя не отпущу. Танкреди, конечно, много всяких причуд вбил тебе в голову, да только он тебе не опекун, так что его мнение значения не имеет. Я одна имею право решать, «да» или «нет». И я говорю «нет».

Эта борьба длилась еще почти три года, пока Ада не стала совершеннолетней. И донна Ада до последнего стояла на своем, что бы ни думал об этом пасынок и как бы он ни пытался ее переубедить.

23

С самого раннего детства Ада всегда находилась в гигантской бабушкиной тени. («Да расскажите же мне о ней, наконец!» – воскликнул психоаналитик.)

Когда союзники стали бомбить соседний город, бабушка решила уехать в Ордале, взяв с собой всех внуков, а именно меня, Лауретту, трех наших двоюродных братьев и сестер Аликандиа и еще одного кузена, Джульетто Артузи, два года назад потерявшего на войне отца. Ребята говорили, что в первые месяцы после переезда огромная усадьба, сплошь состоявшая из лестниц, балконов, ниш, коридоров и тайных проходов, казалась нам, детям, волшебным местом, неисчерпаемым источником всевозможных забав и развлечений. Так, по крайней мере, рассказывает моя кузина Грация (ей тогда уже исполнилось девять, и она все прекрасно помнит): ощущение, что живешь в каком-то романе из «Моей детской библиотеки», выпуски которой она собирала и читала во время обязательной полуденной сиесты. Взяв в подручные двух младших братьев и Джульетто, кузина затевала походы вниз по реке до самого конца сада. Младших тоже таскали с собой: мне тогда исполнилось два года, Лауретте – четыре. Воображение Грации не имело границ, она была настоящим главарем нашей банды, и все мы беспрекословно ей повиновались – даже ребята из других бежавших от войны семей, приходившие с нами поиграть, вроде детей бухгалтера Арресты, который вел бабушкины дела. Как-то раз по приказу Грации я вернулась домой, обернув вокруг шеи ужа вместо ожерелья, чем привела в ужас кухонную прислугу. Правда, все это я знаю только по их рассказам – у меня самой о том времени не осталось даже смутных воспоминаний, лишь вырванные из контекста образы: овца, на которой Витторио пытался кататься, керосиновая лампа на круглом обеденном столе, запах фенхеля, фриттата с крапивой, которую Джулио отказывался есть – боялся, что она жжется…

Когда пришло известие о смерти наших родителей, моих и Лауретты, бабушка Ада решила, что нам пока не стоит этого знать, и строго-настрого запретила старшим даже упоминать об этом. В один день потеряв старшего сына, младшую дочь, зятя и невестку, она нашла в себе силы не плакать, разве что тайком. Другой зять, муж тети Консуэло и отец Джульетто, как я уже сказала, погиб на Русском фронте, а дядя Танкреди еще в начале войны уехал в Швейцарию, и вестей от него у бабушки Ады не было. Мы с Лауреттой и другими ребятами никогда его не видели, да и в принципе, кажется, не подозревали о его существовании.

Бабушка не надевала траур, не заказывала заупокойных месс и вообще ни на йоту не изменила своего к нам отношения – в смысле, не стала относиться лучше или хуже, чем к остальным двоюродным братьям и сестрам. Мы и не подозревали, что стали теперь сиротами, совсем как в книжках из «Моей детской библиотеки», – хотя, возможно, это показалось бы нам романтичным. Но даже кузина Грация, сразу обо всем прознавшая, ни разу не проговорилась, как бы невероятно это ни прозвучало.

Потом, когда война закончилась и все мы вернулись в город, тайное неизбежно стало явным. Наша маленькая банда распалась: братья и сестры вернулись домой, к своим родителям, а мы двое… У нас дома больше не было. На месте здания, в котором на третьем этаже располагалась моя квартира, теперь зияла воронка, окруженная горами щебня. А в домике Лауретты, хоть тот и стоял на своем месте (не рухнул ни один зубец в средневековом стиле), теперь некому было жить. Выйдя много лет спустя замуж за Джакомо Досси, кузина, прежде чем вернуться в родной дом, все там перестроила, не сохранив ни мебели, ни каких-либо других вещей, оставшихся от родителей.

Приехав в город, бабушка Ада сразу же послала за своим духовником, а потом позвала нас в гостиную, где дон Мугони, обильно потея от волнения и поминутно вытирая лоб мятым носовым платком, сообщил нам, что Иисус призвал наших родителей на небеса и что с этого момента мы будем жить на вилле Гранде с нашей дорогой бабушкой, которая нас так любит.

Подозреваю, что слова священника и само осознание сиротства должны были нанести нам огромную душевную травму, но связанных с этим сильных эмоций как-то не припоминаю. С другой стороны, мы были тогда еще совсем маленькими, и исчезновение родителей (память о которых совершенно растворилась за долгие месяцы, проведенные в деревне) казалось нам всего лишь одной из многих нелогичных вещей, которые делают взрослые. Словно они решили поиграть с нами в прятки, а потом, когда надоело, просто отправились по своим делам, забыв сказать, что игра окончена.

Дядя Тан вернулся из Швейцарии только через полтора года, но с тех пор всегда жил с нами на вилле Гранде, заменив нам обеим отца.

Бабушку Аду осуждали за то, что она не нарядила нас в черное и сама не носила траур. Напротив, она позвала портниху и заказала платьев самых модных расцветок для всех троих. Пока это от нее зависело, она одевала нас как принцесс, ведь ей было совершенно ясно, что мы принадлежим к сливкам городского общества и должны выглядеть лучше всех. Наших теток, своих дочерей, давно вышедших замуж и ставших матерями, она вечно ругала за то, что те «недостаточно хорошо держатся», а на Новый год всегда дарила каждой из внучек какой-нибудь «приличный наряд» – обычно это было дорогущее платье. Ее счета от портнихи (разумеется, лучшей в городе) были астрономическими.

Мы с кузинами редко ссорились, хотя виделись часто: они почти каждый день играли у нас саду. Думаю, нам завидовали, ведь мы жили на вилле Гранде. Завидовали ли мы им из-за того, что их родители живы? Не думаю. Я, во всяком случае, ничего такого не помню.

24

Украшений у бабушки Ады было множество. Самые древние, конечно, передавались в роду Ферреллов из поколения в поколение, но дедушка Гаддо тоже неплохо расщедрился: на свадьбу, за каждого ребенка, на дни рождения и именины, на Новый год – в общем, по любому поводу. Бабушке нравилось носить их даже дома, в самые обычные дни: говорила, что без колец, браслетов и ожерелий она будто голая. Армеллина ворчала, что часть этих драгоценностей – «компенсация за рога», то есть за измену. О чем-то бабушка Ада знала, о чем-то – наверное, нет. Похоже, дядя Танкреди прав и наш дедушка был знатным бабником. А мой отец? Чего не знаю, того не знаю: при мне никто не упоминал о его сексуальной жизни. Думаю, ни у кого не хватило бы смелости говорить об этом даже сейчас, после стольких лет.

Так или иначе, у моей матери тоже было много драгоценностей – не знаю уж, получила ли она их в качестве компенсации за отцовские измены. Бабушка Ада хранила их для меня: хотела передать, когда мне исполнится двадцать один. Но я к тому времени стала знатной коммунисткой и вечно нападала на двуличную буржуазию (особенно на теток Санчу и Консуэло), которая так любит притворяться «левой», но не готова расставаться со своими богатствами, поэтому заявила, что все полученное наследство сразу же продам, чтобы «вернуть» беднякам экспроприированное, и хочу дать в этом священный обет.

(– Какой еще обет, язычница ты неверующая?

– Обет, обещание, клятву самой себе – называй как хочешь.)

Я поклялась никогда не носить ни золота, ни драгоценных камней, чтобы никто не смог обвинить меня в двуличии. И это была не детская прихоть – я держу это обещание всю свою жизнь. По крайней мере, до настоящего момента мне это удавалось.

Ох и рыдала же тогда бедная бабушка Ада! Разумеется, никаких драгоценностей она мне не дала, все оставила в сейфе. А после ее смерти шесть лет назад я узнала, что ей удалось каким-то образом так «перепродать» мое наследство, чтобы оно не ушло из семьи. Расплатились за это мои двоюродные братья и сестры, включая Лауретту, а на вырученные деньги бабушка, добавив из своего кармана, купила мне квартиру в Болонье, где я и жила, пока не съехалась с Джулиано. Отказаться от нее мне и в голову не пришло – с чего бы, ведь моей клятве это не противоречило. Дом – вещь необходимая. Каждый имеет право на крышу над головой, а у побрякушек реальной ценности нет, лишь чисто символическая, условная. Бессмысленные предметы, если задуматься. Что с ними делать? Металлы и минералы ни для чего не пригодны, разве только подчеркнуть разницу между богатыми и бедными. Я, во всяком случае, всегда так думала. Красивые, говорите? Вам что же, кажется, что рубин красивее гранатового зернышка, а аметист – кисти глицинии?

25

В самолете Дария, убаюканная рокотом двигателей, сразу задремала. Ада же металась между явью и сном, в котором воспоминания мешались с тем, что она говорила на приеме у психоаналитика. С ним она не всегда была полностью откровенна – например, никогда не рассказывала, как Джулиано поинтересовался, уверена ли она, что бабушка с дядей Таном после войны не стали любовниками. А что? В конце концов, оба свободны, кровным родством не связаны. Подумаешь, сын мужа от первого брака! Зато почти ровесник. Разве можно прожить вместе больше двадцати лет, если вас объединяет только любовь к общим внукам-племянникам? Думаешь, смогла бы бабушка Ада, днем и ночью имея под боком молодого мужчину, так долго мириться с необходимостью хранить целомудрие? У нее ведь, в отличие от пасынка, подливал масла в огонь Джулиано, даже не было возможности выпустить пар в борделе.

– Не смей так говорить о моей бабушке! – завопила тогда Ада, отвесив ему пощечину, и сама удивилась: не столько яростной агрессивности этого жеста, сколько тому, что она, столь непримиримо рассуждавшая о равном праве мужчин и женщин на сексуальную свободу, оскорбилась, будто какая-нибудь викторианская леди, когда речь зашла о ее собственной семье.

По сути, Ада отказывалась даже думать о предположениях Джулиано и тем более с кем-то их обсуждать, хотя бы и с психоаналитиком, как будто, упоминая о подобных подозрениях, могла сделать их более реальными.

Где-то в середине полета она все-таки задремала и увидела сон, в котором сидела на краю кровати в комнате-келье Old Building, а Эстелла протягивала ей завернутую в подарочную бумагу и перевязанную ленточкой коробку размером примерно с обувную.

– Ты не можешь так просто уйти, – сказала девушка с печальной улыбкой. – Только не после ночи, которую мы провели вместе. И уж точно не раньше, чем я отдам тебе подарок.

На руках у нее, там, где во время завтрака лучи солнца, проникая сквозь листву, оставляли трепещущие нежно-зеленые блики, теперь темнели синяки. Во сне Ада знала, что профессор Палевский избивал девушку, заставляя участвовать в своих безумных экспериментах, и поняла, что Эстелла в конце концов покорилась. И улыбка ее была такой печальной не из-за синяков, а потому, что она стыдилась своей слабости.

Ада раскрыла коробку и принялась доставать оттуда скомканную папиросную бумагу, какой обычно перекладывают хрупкие предметы. Казалось, ей не будет конца. Когда бумага заполнила уже почти всю комнату, она все-таки дотянулась кончиками пальцев до самого дна и нащупала крохотный блестящий предмет: колечко с жемчужиной.

– Вот мой дар. Сохрани его в память обо мне, это очень важно, – сказала Эстелла и, как это часто бывает во сне, не сделав и шага, исчезла из комнаты.

– Но я не могу носить украшения, я же клятву дала! – закричала Ада ей вслед. И проснулась. Самолет тряхнуло: похоже, они попали в воздушную яму, причем настолько большую, что проснулась даже Дария. Она взглянула на часы:

– Похоже, снижаемся. Посадка минут через пятнадцать.

Все еще не до конца придя в себя, Ада пригладила волосы. В голове мелким червячком свербела какая-то мысль, но она не могла понять, какая именно. Потом туман словно вдруг рассеялся. Ада раскрыла сумочку, которую весь полет продержала на коленях, пошарила во внутреннем кармане, том, что на молнии, и пальцы сразу же наткнулись на крохотный блестящий предмет – кольцо, которое Эстелла забыла на столе.

– Смотри-ка! – воскликнула она, демонстрируя находку Дарии. – А я думала, оно мне только снилось.

– Откуда такое? – заинтересовалась подруга.

– Одна девушка на конгрессе потеряла, я собиралась вернуть, но в суматохе забыла. Вот, видимо, подсознание мне и напомнило.

– У тебя есть ее адрес? Особо ценным не выглядит, но хозяйка может считать иначе…

– Есть номер телефона.

– Ладно, тогда позвони, спроси, где она живет, и отправь по почте. Только в сумочке больше не носи: такое маленькое, потеряешь еще.

Она взяла кольцо и надела Аде на средний палец левой руки.

– Вот, смотри, как хорошо сидит. Знаю, ты не носишь колец, они тебя раздражают. Зато точно не забудешь его отправить.

26

Рейс в Донору ожидался только с утра, и Аде пришлось заночевать в Болонье. В город ее подбросил Микеле, муж Дарии, встретивший их в аэропорту. Джулиано просил прощения, что не смог сделать это сам: ужин с важными клиентами, вернется поздно.

– Передавай от меня привет дяде, Лауретте и всему племени Бертранов, – напутствовала Дария подругу, помогая ей выгрузить чемодан.

Ада поднялась в пустую квартиру, включила свет. Повсюду, на стульях и на диване, была разбросана одежда Джулиано: похоже, на свой деловой ужин он собирался в спешке. Большая двуспальная кровать не убрана, белье смято. В раковине на кухне полно грязных тарелок. «Черт возьми, – вскипела Ада, – меня не было всего три дня! Если он думает, что я приехала стирать и убираться, он сильно ошибается».

Закрыв обе двери, чтобы не видеть этого хаоса, она решила, что поспит на диване в своем кабинете: там на случай внезапных гостей всегда есть чистые простыни. Но пока собирала вещи для завтрашней поездки в Донору, в груди продолжала зреть невысказанная обида на Джулиано – не из-за беспорядка или из-за того, что он никогда не бывает рядом, когда нужен, а, наоборот, из-за того, что он в принципе есть. Джулиано стал олицетворением их почти официальных отношений, отношений, которые теперь Аду только угнетали. В квартире не осталось места, где ей было бы спокойно и хорошо. «Что я здесь делаю? Это не мой дом».

Но разве не ее были так тщательно выбранные обои, книги, картины, подушки, занавески, мебель в кабинете? Разве не ее фотографии: вон та, в деревянной рамке, на книжном шкафу – родители в день свадьбы, а та, в серебряной, – бабушка Ада и дядя Тан с ней и Лауреттой, еще девчонками?

Она сходила в ванную, умылась холодной водой. Так, спокойнее, Ада. В том, что случилось в Кембридже, Джулиано не виноват. А вот ты… Я? И в чем же моя вина? Я женщина свободная, он всегда это знал. А он – свободный мужчина, но, в отличие от тебя, приключений не ищет. По-моему, мы оба ищем. Но я никогда его не ревновала. В самом деле? Взгляни-ка в зеркало. Ты это серьезно? Ты нисколько не изменилась и любишь его так же, как раньше? Когда вы последний раз обнимали друг друга, пусть даже чисто дружески? Сколько месяцев назад? Похоже это на полную страсти ночь в Old Building? Ничуть. Ни капельки. Ничего подобного. И это приключение тут совершенно ни при чем. Случайные связи у нее, конечно, бывали и раньше. Да, эта оказалась куда лучше всех прочих, превзошла все ожидания. И закончилась. Прошла. Стерта из памяти. Забыта.

Ада Бертран, как уже говорилось, была женщиной рациональной.

Она взъерошила волосы и недовольно поморщилась, зацепившись колечком за локон. Еще нет и десяти, значит, в Англии девять. Нужно позвонить по телефону, который ей дала Эстелла. Та, разумеется, пока в Кембридже, но вдруг трубку возьмут родители или кто-то, способный продиктовать адрес? Тогда можно будет сразу же положить кольцо в конверт и утром отправить его заказным письмом из аэропорта.

Ожидая у аппарата, Ада слушала гудки и размышляла о том, как же все-таки далеко этот Манчестер. Через несколько минут она перезвонила еще раз, на этот раз набирая номер медленно и внимательно. Один гудок сменялся другим, но никто так и не ответил. Что ж, значит, придется повторить попытку завтра.

Часть вторая
Семейные портреты
(темпера, масло, дагеротипы, студийные фотографии, поляроидные снимки)

1

Из аэропорта Доноры Аду забрала Лауретта, приехавшая на внедорожнике мужа, чтобы кое-что обсудить до встречи с дядей.

На вилле Гранде кузина больше не жила. После смерти бабушки Ады она выразила было желание вернуться туда с мужем и двумя детьми (по ее словам, чтобы не оставлять дядю Тана одного), но Джакомо отказался жить вместе со старым доктором и той, кого называл «его рабыней». У Лауретты был также унаследованный от матери, Инес, домик в центре города, одна из трех «малых вилл» в стиле либерти, купленных дедушкой Гаддо перед смертью в подарок трем его дочерям. В двух других жили со своими семьями тетки Санча и Консуэло: они родились и выросли на вилле Гранде, но после свадьбы уехали оттуда и не испытывали желания вернуться. Печальные воспоминания о детстве и ранней юности, принесенных в жертву суровости матери, говорили они. И потом, все эти лестницы!

Так что в большом доме теперь обитали только доктор Танкреди, Армеллина, горничные Виттория и Аурелия и пятидесятилетний Костантино, который служил у Бертран-Ферреллов еще со времен донны Ады, совмещая должности сторожа, водителя, садовника и истопника, заодно отвечая за мелкий ремонт, а потому звался «разнорабочим». Третий этаж был закрыт, туда годами не ступала ничья нога.

Тем не менее Лауретта ежедневно посещала виллу, чтобы, по ее словам, «следить и направлять» («Надзирать и наказывать», – иронически комментировала Ада, цитируя Фуко⁴²), а на самом деле демонстрируя Армеллине, что именно она, внучка донны Ады, здесь настоящая хозяйка. Они поддерживали вооруженный нейтралитет, нередко срывавшийся в яростную перепалку из-за самых незначительных мелочей. Дядя Танкреди, смеясь, пытался их примирить, но никогда не принимал сторону племянницы против старой экономки.

– Меня саму чуть удар не хватил от твоей телеграммы! – возмутилась Ада, обнимая кузину в аэропорту.

– Представь, как я перепугалась, увидев, что его рука дрожит так сильно, что не может удержать чашки кофе, а из перекошенного рта доносятся невнятные звуки…

– Но вчера по телефону он говорил со мной совершенно отчетливо, во всяком случае не хуже обычного.

– К счастью, через несколько часов речь к нему вернулась. Это был легкий приступ, ТИА⁴³, как говорит Креспи. Не хотела я обращаться к этому Креспи, собиралась вызвать неотложку, чтобы его сразу отвезли в больницу, но Армеллина словно обезумела. Какое она имеет право, а? Прислуга! Думает, долгая служба дает ей право творить все, что вздумается? Чуть в волосы мне не вцепилась! «Только через мой труп», – вопит. Ты бы это слышала! Не понимаю, почему дядя позволяет этой древней мегере жить с ним, почему не заставит ее съехать. Ей пора было на пенсию уже лет сто назад!

Ада вздохнула:

– Ты же знаешь, что Армеллине некуда идти. Мы – единственная семья, которую она когда-либо знала. Куда ты хочешь ее отправить? Обратно в воспитательный дом, к подкидышам?

– Это не повод вести себя так, будто она хозяйка, а дядя Тан – ее собственность.

– Да брось, Лауретта! Армеллина всего лишь исполняет указания дяди. Ты же помнишь, мы все тогда подписали обязательство не увозить его в больницу даже ради спасения жизни.

– Но это абсурд! Всего лишь несколько лет назад он сам ежедневно ходил в эту больницу…

– Как врач, а не как пациент!

– И что? Это все старческие капризы.

– Слушай, такое же обязательство давала дяде Тану и бабушка Ада сразу после смерти дедушки Гаддо. А он тогда был молодым доктором, только получившим диплом.

– В любом случае это какое-то безумие. И именно мне всегда приходится с этим возиться – тебя никогда нет рядом, когда ты нужна.

– Прости, но он имеет право поступать так, как хочет.

– Ты говоришь совсем как доктор Креспи. Спрашиваю: «Вы берете на себя ответственность?» А он отвечает, что дядя не маленький мальчик и может сам решить.

Это была вечная история: кузины еще в раннем детстве знали об «экстравагантности» дяди. «Упрям как мул, – говорила донна Ада. – Возможно, он дурного мнения о коллегах. Но почему мы должны ему в этом потакать?»

Сказать по правде, если кто-то в семье серьезно заболевал, доктор безо всяких сантиментов отправлял его в больницу. Но сам всегда лечился дома.

По этому поводу у Армеллины, как обычно, была своя теория, даже две: «Тогда, на Арно, Танкреди тоже должен был утонуть, но смерть этого не пожелала, и теперь он думает, что бессмертен. Или, может, полагает, что, когда придет время, его судьба все равно свершится, не важно, в больнице или в другом месте».

А вот Санча, старшая из теток, утверждала: мол, у ее брата остались такие тяжелые воспоминания о трех годах Первой мировой войны, проведенных в туберкулезном санатории, что саму мысль о госпитализации он считал невыносимой.

Танкреди Бертран не имел проблем со здоровьем с самого возвращения в Донору в 1946 году, не было с ним и несчастных случаев, так что его отказ от госпитализации долгое время воспринимался как чисто теоретический – еще и потому, как правильно заметила Лауретта, что он посещал больницу ежедневно, не считая праздников и отпуска. А отпуска проводил в Тоскане у своего лучшего друга, окружного врача Лудовико Колонны. Когда же тот скончался, Танкреди, которому было уже за шестьдесят, почувствовав легкое недомогание, выбрал личным врачом одного из двух самых молодых специалистов своей бригады. «Акушера! Он что же, считает, что акушер способен вылечить люмбаго?» – возмущалась донна Ада.

2

Вот так и вышло, что доктор Креспи стал единственным, кому было разрешено измерять давление своего старого наставника, касаться его живота, осматривать язык, а при необходимости брать кровь на анализ. Ему единственному позволялось «налагать руки», как говорил доктор Танкреди. И он тоже подписал знаменитое обязательство. С течением времени между ними зародилась крепкая дружба: старший коллега даже сделался крестным отцом первенца младшего.

Теперь уже и доктору Креспи перевалило за пятьдесят, но энергия в нем кипела по-прежнему. Он обожал споры, иронические шутки и парадоксы, чем и нравился Аде. Особенно она ценила тот факт, что Креспи уважал экстравагантность старика.

Когда в конце шестидесятых дядя Тан вышел на пенсию, он отказался и от частной практики, которой занимался в трех комнатах на первом этаже виллы Гранде, передав все дела более молодому врачу, так что в тот злополучный день помощь прибыла немедленно. Если, конечно, это можно назвать помощью. Бившуюся в истерике Лауретту отправили в ее старую комнату на втором этаже, где она тут же припала к телефону, чтобы продиктовать уже знакомую нам телеграмму Аде. При содействии Армеллины больного раздели и уложили в постель. Креспи, измерив давление, уселся рядом с ним, чтобы пощупать пульс. Поскольку сердцебиение казалось нормальным, он, посидев так некоторое время, решил слегка вздремнуть. А проснувшись, внезапно различил в сумраке, как в дверь ванной проскользнул силуэт в пижаме.

– Понимаешь? Двух часов не прошло, а он уже на ногах. Доктор сказал, что приступ был очень легким, так что сейчас дядя ходит и говорит как ни в чем не бывало. Но… в общем, эта самая ТИА могла быть сигналом. Креспи сказал, что в течение года возможен второй, более серьезный удар. И что тогда делать, Ада? Я такой ответственности не хочу. Ты должна убедить его порвать это проклятое обязательство. Ты с ним куда ближе, чем я. И да, я должна рассказать тебе еще кое-что, пока вы не встретились. Доктор сказал, что лучше бы ему в этом году не ездить в деревню. Нужно избегать поездок, перемены мест, распорядка дня, всех этих крутых спусков к реке… Если он останется в Доноре, мы сможем за ним проследить. Ты должна сказать ему, что остаешься в городе, что не можешь его сопровождать, и умолять его не ездить. Убеди его, придумай что-нибудь, ты же умеешь, ты его любимица. Меня он никогда не слушал.

3

Аде не составило труда убедить дядю остаться в городе. Со своей стороны она решила отменить все дела в Болонье и провести июль в Доноре, чтобы быть с ним рядом. С физической точки зрения старый доктор полностью оправился, но она хорошо его знала и понимала, что удар, каким бы легким он ни был, не прошел бесследно. В дяде проявилась какая-то хрупкость, неуверенность, он вдруг начал интересоваться мнением окружающих, словно нуждался в их одобрении; движения стали медленными, опасливыми. Раньше никто не верил, что ему вот-вот стукнет восемьдесят, но сейчас Танкреди Бертран выглядел на свой возраст.

Обнимая дядю, Ада была потрясена видом его длинных бледных рук с темными пигментными пятнами, его исхудавшей шеи под свежеподстриженными снежно-белыми волосами – гладко выбритой, как ей всегда нравилось. Напрашивалось сравнение с Дитером Хорландером, с ветхой, распадающейся телесной оболочкой, которую носил и с такой непринужденностью публично демонстрировал немецкий профессор. Но физические признаки дядиной старости не вызывали отвращения – разве что нежность, нечто сродни материнскому инстинкту. Всю свою жизнь она восхищалась, уважала, хотя и слегка побаивалась его, подчинялась (в тех немногих случаях, когда он настаивал) по собственному желанию, а не по принуждению. Ада всегда была уверена в том, что дядя знает, как для нее лучше. Но теперь они будто поменялись местами, и сам этот факт вызвал такую панику, словно земля ушла из-под ног. Доктор Креспи предупреждал: «Только не переусердствуй, Адита. Мы все перепугались, и твой дядя не меньше других. Эта слабость, которая тебя так волнует, – логичное последствие шока. Вот увидишь, через пару недель он вновь станет прежним».

И, будто подтверждая эти слова, стоило Лауретте вновь заговорить о необходимости уничтожить «антибольничное обязательство», дядя Танкреди отреагировал с былой твердостью и напором: «Даже и не мечтай! Наоборот, специально для вас мы сделаем дополненную, еще более строгую версию этой бумаги, и все вы подпишете ее снова, с новой датой, чтобы никто не говорил, будто я мог передумать или старое обязательство не так уж и важно». Он хотел, чтобы документ подписали и сестры, и племянники, и даже все внучатые племянники, каких только можно было застать в городе.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как Ада последний раз навещала теток Санчу и Консуэло, давно превратившихся в двух старушек, ужасно похожих друг на друга и на бабушку Аду. А вот с кузинами и их детьми она виделась каждое лето, когда приезжала с дядей в деревню, а те заходили в гости. «Чтобы не забыли, когда будут наследство отписывать», – ворчала острая на язык Армеллина.

4

С некоторых пор у дяди Танкреди появилась привычка проводить несколько часов после обеда в постели, и, пока они были в деревне, Ада обычно составляла ему компанию: читала что-нибудь вслух или рассказывала о том о сем – книги и фильмы, знакомые и политика… В первые годы своей жизни в Болонье она частенько обсуждала с ним студенческие собрания, новых друзей, рок-группу, в которой играла по субботам, электрогитару, дорогущую Fender Telecaster, которая стоила целое состояние, так что пришлось платить в рассрочку, создание экспериментального факультета под названием DAMS⁴⁴, где изучали музыку и театр, жаловалась на университетские неурядицы и конфликты с деканатом, делилась успехами крохотных независимых театров, которым время от времени помогала с андеграундными постановками «переосмысленного» Еврипида, феминистской группы, в которой состояла, а потом – «столичных индейцев»⁴⁵ и пиратского радио.

Позже, когда кое-кто из ровесников, товарищей по борьбе начала семидесятых, уже вместе с ее собственными студентами стал воспевать насилие или даже совершать вооруженные нападения, доктор разделял смятение Ады: головой она понимала, что такой подход достоин лишь осуждения, но в глубине души и сама склонялась к восстанию. А как еще избавишь мир от несправедливости? Альенде, выигравший демократические выборы в Чили мирным путем благодаря альянсу между левыми и умеренными, был жестоко устранен, а западные демократии пели осанну Пиночету. Может, наивно и надеяться, что благодаря статьям Берлингуэра в «Возрождении» в Италии возможен исторический компромисс?⁴⁶

– По крайней мере, у вас, женщин, теперь есть право на развод и даже на аборт, – говорил ей дядя годом раньше.

– Да, но когда мои студенты устроили пикеты на съезде «Общения и освобождения»⁴⁷, в университет ворвались карабинеры, застрелили одного из наших ребят, а министр внутренних дел вывел на улицы города бронетранспортеры и танки. Танки, совсем как в Праге, дядя!

Ада плакала от злости, а дядя только ласково гладил ее по руке. В отличие от Джулиано, вечно обвинявшего подругу в заигрывании с экстремистами и советовавшего следить за языком, чтобы не попасть в переделку, Танкреди никогда с ней не спорил.

Но дядя и племянница обсуждали не только серьезные вопросы: им хватало времени и на пересказ последних сплетен, вроде истории об общем знакомом Лео Кампизи, том самом «Патрокле», который, получив диплом историка, несколько лет подрабатывал в лицее, а теперь выиграл конкурс на должность директора городского архива.

Они обсуждали статьи, которые Лео писал в местную газету L’Indipendente всякий раз, когда сталкивался с любопытным документом о «неизвестной истории» города. Он обладал даром говорить о далеком прошлом легко и саркастично, чтобы эти рассказы не выглядели скучным перечислением заплесневелых фактов в исполнении заучки-эрудита. Дядя Тан вырезал его статьи и хранил их для Ады, которая со своей стороны тоже не теряла контакта с былым возлюбленным. Время от времени они где-нибудь вместе обедали, Ада даже познакомила его с Джулиано. Лео, имевший славу местного донжуана, часто представлял ей девушек, с которыми в данный момент встречался (ни одна из этих историй не продлилась более двух лет, что частенько служило поводом для шуток). Последней, кому удалось воспламенить в нем страсть, была юная исследовательница истории искусств, присланная министерством каталогизировать росписи XIV–XV веков в Ордале и окрестных церквях и по этой причине прошлой весной снявшая комнату в доме его родителей, который после отъезда сына в Донору стал для них одних слишком большим. Заехав, как обычно по субботам, в гости, Лео познакомился с ней и начал ухаживать. Звали ее Чечилия Маино.

«Кажется умной и симпатичной, а этот ирландский рыжий ей очень идет, – прокомментировала Ада. – Будем надеяться, что в этот раз всё надолго».

От Лео она узнала, что Чечилия не только занимается инвентаризацией картин, но и пытается раскрыть загадку таинственного «мастера из Ордале», неизвестного художника ломбардской школы, в XVI веке около десяти лет проработавшего в этом регионе, о чем свидетельствовали многочисленные росписи как в больших церквях, так и в крохотных деревенских часовнях. Его кисти принадлежал и соборный алтарь конца ХVI века с изображением супругов Феррелл. Художник уделил особое внимание лицам своих персонажей, использовав яркие оттенки – синие, зеленые, розовые – в совершенно ненатуральной гамме.

Чечилия хотела знать о мастере все: как его звали, где родился, у кого учился. Поэтому она попросила Лео поискать в архиве, особенно в приходских книгах, – вдруг найдутся какие-то документы. Сама она тем временем с помощью лупы исследовала каждый дюйм холстов и досок кисти мастера в поисках если не подписи, то хотя бы характерных мазков или красок – в общем, старалась описать все сходства и различия.

– Нравится мне ее упорство, – сказала Ада дяде, а потом, задумавшись, то ли в шутку, то ли по привычке не упускать повода шокировать конформистскую интеллигенцию Доноры добавила: – А представь, дядя, что будет, если Чечилия в конце концов обнаружит, что «мастер из Ордале» на самом деле мастерица!

Дядя Тан охотно подыграл. Он куда лучше Ады знал старые росписи: в молодости, гостя в Казентино у своего друга Колонны, частенько ездил в Ареццо, чтобы полюбоваться работами Пьеро делла Франческа, или во Флоренцию, где обошел все музеи. У них с Колонной даже была привычка посвящать целый день одному-единственному залу Уффици или палаццо Питти.

– Мастерица, говоришь… ну а почему нет? – задумчиво кивнул он. – Конец XVI века был богат на художниц. На ум, конечно, сразу приходит Артемизия Джентилески, хотя она жила немного позже.

– И которая заслуживает того, чтобы быть известной своим художественным талантом, а не в качестве жертвы изнасилования, – выпалила Ада; феминистская группа, в которой она участвовала в первые годы жизни в Болонье, называлась «Артемизия».

– Я предпочитаю Софонисбу Ангвиссолу, – ответил дядя. – Вспомни, из какой она семьи, всех этих сестер-художниц: отец ведь обучал их, как мужчин, хотя у него был сын, и не боялся посылать посмотреть свет. Сколько за свою полную приключений жизнь она написала портретов сильных мира сего – но в то же время сколько запечатлела юных испанок! А еще Софонисба много путешествовала, была женой вице-короля Сицилии, а потом моряка-судовладельца. Почему бы ей было не навестить Ордале, чтобы запечатлеть твоих предков?

– Да брось, дядя Тан, какое там «навестить»! Маэстро работал здесь целых десять лет, так Чечилия говорит.

– Ну хорошо, а как насчет Лавинии Фонтаны? Или моей любимой Мариетты Робусти, дочери Тинторетто? Эта ваша экзальтированная гуру феминизма, Жермен Как-ее-там, авторша «Женщины-евнуха»⁴⁸, которую ты заставила меня прочитать в прошлом году по-английски, утверждает, что Якопо Робусти разрешал дочери дорисовывать лишь пуговицы на своих картинах, не признавая за ней никакого таланта, – возмутился дядя. – Но знаешь ли ты, что пишет биограф Мариетты, Карло Ридольфи, который собрал информацию о ней из первых рук, опросив братьев, сестер и ближайших родственников? Что отец считал ее «драгоценнейшим плодом своего гения, так точно воспринявшей от него и рисунок, и колорит, что, когда она писала свои картины, люди восхищались живостью ее таланта. Будучи невысокого роста, она одевалась в мужское платье, и отец водил ее туда, куда ходил сам, и все принимали ее за мальчика».

Ада расхохоталась, представив, сколько всего он хранит в памяти:

– Дядя, и как ты только запоминаешь эти цитаты? «Будучи невысокого роста, она одевалась в мужское платье», – вот уж не думаю, что тебе приходилось сдавать экзамен по биографии Мариетты! Или все-таки приходилось?

Потом, уже забыв о гипотезе происхождения «мастера из Ордале» и о художницах, достойных этого гордого звания, она рассказала, что Дария взялась за ум, вышла замуж за банковского клерка и открыла мастерскую, где печатает trompe-l’œi, небольшие фотографии-обманки, которые затем увеличивает и переносит на стены богатых домов, как в городе, так и за его пределами.

Дядя в ответ пожаловался, что старшие дети Грации, близнецы, совсем не хотят учиться, а Лукреция и вовсе устроила скандал, отправившись в поход вдвоем со своим парнем, из-за чего бабушку Санчу почти что хватил удар.

– Очень способная девушка, – заявил он. – Не представляешь, сколько потов с меня сошло, пока я обыграл ее в шахматы. Но вместо того чтобы поступить в университет, эта вертихвостка, подумать только, после лицея пошла работать продавщицей в «Луизу Спаньоли»!

Потом он рассказывал о Джулио Артузи, вечно просившем денег, чтобы вложить их в какие-то безнадежные предприятия, и о младшем сыне Лауретты, Якопо, странном существе, которому категорически не нравилось все, что, как считалось, должно привлекать семилетнего мальчишку: например, в цирке, всегда приезжавшем в Донору на Рождество, он плакал, мультиков по телевизору пугался, рекламируемые повсюду игрушки оставляли его равнодушным, гамбургеры в только что открывшемся на проспекте Мадзини «Макдоналдсе» не нравились, как, впрочем, и пицца. Зато он мог часами неподвижно сидеть на земле в саду виллы Гранде, следя за перемещениями муравьев или слушая вместе с дядей Моцарта, а к пяти годам самостоятельно научился читать, но детских книжек своей сестры Ады-Марии никогда и в руки не брал, предпочитая журналы по садоводству и каталоги «Товары почтой». В отличие от этой оторвы, своей сестрицы, он так и не научился стоять на роликах, зато в два счета мог починить заевший замок или текущий кран. Странный ребенок, совсем не похож на сверстников, говорила Лауретта, отчасти стыдясь, отчасти предполагая у сына умственную отсталость.

– Отсталость, надо же! – смеялся дядя Тан. – Да парень не отстает, а опережает. Представляешь, на днях поинтересовался у меня, почему говорят «я чувствую неловкость», а «я чувствую ловкость» – нет. «Может, – спрашивает, – это потому, что люди, например мама, очень не любят ловкачей, вот и не признаются, что это они?»

Рассказал дядя и о собраниях Астрономического общества, в которое вступил после ухода на пенсию, о ночах, проведенных вместе с другими любителями у телескопа на балконе зала «Масканьи» за изучением неба, о прочитанных им книгах, о фильмах, которые видел зимой. К кино он питал особую страсть еще с юности: посещал кинотеатр почти каждый вечер, стараясь успеть на предпоследний сеанс, сразу после работы. Если фильм ему нравился, он ходил на него два или три раза, время от времени прихватывая с собой доктора Креспи, который, конечно, предпочел бы отправиться домой ужинать, но не смел отказать своему прежнему начальнику в подобной мелочи.

5

Такие послеобеденные разговоры часто случались в деревенском доме, но прошло уже больше десяти лет с тех пор, как Ада последний раз переступала порог дядиной комнаты на вилле Гранде. И когда в первый день своего пребывания в Доноре она помогала ему подняться наверх после обеда, сразу заметила кое-какие изменения: новую книжную полку и, разумеется, новые книги.

Выйдя на пенсию, дядя стал проводить за чтением куда больше времени – еще и потому, что, в отличие от сестер, целыми днями просиживавших перед телевизором, включал его, только чтобы узнать новости. В свое время он отдавал предпочтение классике, но теперь читал и новые, экспериментальные книги, как итальянские, так и зарубежные, частенько рекомендуя что-то племянникам-подросткам. Это он заразил Аду страстью к Вирджинии Вулф. Они нередко спорили, ей больше нравилась «На маяк», ему – «Орландо», но оба сходились на «Трех гинеях» и «Своей комнате». Теперь его главным «литературным консультантом» стала Джиневра, девятнадцатилетняя дочка Грации, которая регулярно забегала в гости, чтобы не оставлять доктора наедине с Армеллиной: по воскресеньям и четвергам после обеда горничным и водителю предоставлялось полдня отдыха. Джиневра увлекалась научной фантастикой и познакомила дядю с роботами Азимова, романами Брэдбери и еженедельными карманными томиками «Урании», которые покупала в газетном киоске. Любопытство пожилого доктора казалось безграничным: так, например, покоренный романом 1969 года «Левая рука тьмы» американской писательницы-фантаста Урсулы К. Ле Гуин, он старался не пропускать ни одного нового перевода ее книг на итальянский. Ада, а позже и Джиневра находили книгу, в которой инопланетяне с планеты Зима в течение жизни не раз меняли пол, становясь, таким образом, матерями одних существ и отцами других, холодной, затянутой и довольно-таки неровной. Как бы то ни было, дядя Тан считал «Левую руку тьмы» шедевром. (А вот кто категорически не принимал рекомендаций Джиневры, так это Армеллина: в молодости большая поклонница Каролины Инверницио, Делли⁴⁹ и Лиалы⁵⁰, теперь она тоннами поглощала любовные романы Барбары Картленд и сентиментальные новеллы издательства Sonzogno, которые, правда, по ее словам, в последнее время стали совершенно бесстыдными.)

А еще в дядиной спальне появилось множество фотографий в рамках. Они были повсюду: на стенах, на полках. «Современные», уже знакомые Аде, – например, сделанные в Турине и Париже во время их знаменитого путешествия 1961 года: Лауретта в парике от Нино Бальдана, она сама с букетом в руках у входа на Пер-Лашез… Вот она в лавровом венке в день окончания университета, вот снимки всех племянников и племянниц в день свадьбы, а дальше их дети…

Но были и другие, заинтересовавшие Аду: она не припоминала, чтобы когда-нибудь видела их в дядином ящике. Одна, совсем старая, почти выцветшая, изображала годовалых близнецов на коленях у матери. Ада знала, что это дедушкина первая жена, которую звали Лукреция Малинверни. На фотографии они сидели на фоне декорации, фантастического пейзажа с тропическими растениями и попугаями: мать – в платье с оборками и двумя рядами пуговиц на груди, босоногие дети – в белых кружевных рубашонках. Девочка была подписана как Клоринда – в 1894-м, когда она родилась, это имя не казалось таким уж экстравагантным. Отец близнецов, Адин дедушка Гаддо, страстный поклонник «Освобожденного Иерусалима» Тассо, настаивал: будут Танкреди и Клоринда – как знаменитая пара несчастных влюбленных, над судьбой которых читатели пролили столько слез. Жена тщетно противилась: ей не хотелось называть дочурку именем женщины, которую из-за доспехов и воинской доблести все принимают за мужчину – в том числе и возлюбленный, Танкреди, убивающий ее в сражении, а после, открыв лицо, чтобы спросить имя, «и узнает, и нем, и неподвижен: о, страшный вид! О, роковая встреча!»⁵¹

«О, страшный вид! О, роковая встреча!» – повторяла про себя Ада, впервые прочтя поэму в университете. Подобные фразы, вроде гомеровского «И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким», любил иронически цитировать дядя Тан. Но произведение, в честь которого он получил имя, дядя никогда вслух не читал. А сестру, рассказывала Армеллина, дома всегда звали Линдой.

На другой фотографии, длинной и узкой («американского формата», как было подписано внизу), близнецы Бертран, уже лет пяти или шести, пытались уместиться на капители гипсовой колонны, прижимаясь друг к другу, чтобы не упасть. Сходство между ними казалось столь разительным, что, не будь они мальчиком и девочкой, впору было принять их за двойняшек. Правда, одеждой они теперь различались: платье девочки сплошь состояло из кружев, оборок и воланов, так что, видимо, с учетом его размера и веса она действительно могла рухнуть с пьедестала.

Фото в овальной рамке, висевшее на стене, снова запечатлело двух детей рядом, в одном кресле с резными деревянными подлокотниками. Оба одеты в траур, у Линды на голове сложная конструкция из волос (сплошные локоны!), закрепленная над правым виском черным бантом.

На четвертом незнакомом снимке близнецы, уже подростки, в почти одинаковых матросских костюмчиках, только подчеркивающих их необычайное сходство: не отличишь, если бы не водопад светлых кудрей Клоринды.

На пятом дяде Танкреди пятнадцать, он в неудобном костюме для путешествий, у ног дорожный сундук, рядом кутается в плащ молодая женщина. Фото сделано явно не в студии, а на улице, на пирсе Ливорно, и потому несколько размыто. Вдали на заднем плане угадывается контур корабля, который отвезет их в Донору.

Ада никогда раньше не видела Армеллину в молодости, хотя и здесь ее черты лица были трудно различимы, а огромный, безразмерный плащ скрывал фигуру. Высокая, это да, и выглядит старше своих двадцати.

Наконец, на стене висела увеличенная фотография без рамки, вроде постеров, которые Ада так любила в юности: портрет Линды почти в натуральную величину, одной, в возрасте лет девяти – видимо, до смерти матери, иначе она была бы в трауре. Исключительно резкое для своего времени фото: можно рассмотреть каждую ресничку, светлые, почти прозрачные глаза, ямочки на щеках, маленький медальон на темной ленте, висящий на шее, пуговки на груди…

Почему же дядя Танкреди, столько лет храня их в ящике, почувствовал необходимость воскресить образы своего далекого прошлого?

– Я старею, Адита. А старикам приятно возвращаться в детство, – ответил он, доставая из комода и протягивая племяннице черную бархатную коробочку: – Эту я обрамил специально для тебя. Мне будет приятно, если ты ее сохранишь.

В коробочке, в изящной овальной рамке, черепаховой с серебром, лежал оригинал выцветшей фотографии, увеличенную копию которой Ада первой заметила на стене. И здесь тоже маленькая Линда смотрела в объектив с озорной улыбкой, словно поддразнивая глядящих на нее и заявляя: «У меня есть тайна, но вы ее никогда не узнаете».

Дядя коснулся руки Ады, державшей фотографию, и заметил кольцо, которое она так и забыла снять.

– Обновка? Ты изменила отношение к драгоценностям? Правда, колечко – это мелочь, но на бижутерию вроде бы не похоже. Настоящий антиквариат – я бы сказал, вторая половина XIX века. Джулиано подарил?

– Нет, это Дария нацепила его мне на палец, чтобы я не забыла вернуть. Мы нашли его на столе в Кембридже, надо отправить обратно девушке, которая его потеряла. Кстати, можно мне позвонить в Манчестер?

Телефон у дяди Тана вот уже десять лет стоял на тумбочке у кровати. Ада набрала номер международной телефонной станции и позвонила семейству Йодиче – вроде бы время более подходящее для звонка. Но и на этот раз никто не ответил.

В последующие дни она неоднократно пыталась дозвониться, но результат всегда был один и тот же. Конгресс в Кембридже давно закончился, Эстелла уже должна была вернуться домой. Может быть, они всей семьей уехали в отпуск. Или, может, в Неаполь. Или тогда, в Кембридже, записывая номер в молескине, Эстелла ошиблась в одной цифре, и Ада все это время звонила не туда. В конце концов она решила подождать дней двадцать, а потом попробовать еще раз.

Между тем колечко начало ее беспокоить: кожа под ним иногда слегка зудела, заставляя потирать палец, оно цеплялось за одежду и за волосы при расчесывании, к тому же напоминало о тех днях в Кембридже, которые Ада предпочла бы забыть. Поэтому она отправилась в ванную, с помощью мыла сняла кольцо и положила его в бархатную коробочку с портретом Клоринды, а саму коробочку – в чемодан, чтобы не забыть забрать в Болонью.

6

10 июля в Донору на неделю приехал Джулиано. Была бы жива донна Ада, его поселили бы в одной из многочисленных гостевых комнат. Но дядя Танкреди не возражал против того, чтобы он делил спальню с Адитой, хотя они и не были женаты.

Тут же явилась и Лауретта – посоветоваться насчет законности «антибольничного обязательства». В конце концов, партнер кузины (она уничижительным тоном бросила «твой любовник») – адвокат. Джулиано поговорил с доктором Креспи, а вечером за ужином в ресторане с Лауреттой и ее мужем заявил:

– В этом доме все чокнутые, – и, помолчав, добавил: – Пока он в здравом уме, вам лучше с этим мириться. Сопротивление породит ненужный скандал. Но стоит ему лишиться чувств – потерять сознание или, например, впасть в кому, – можете без всяких сомнений вызывать скорую.

– Нет! Мы обещали ему ничего такого не делать, – нахмурилась Ада.

– Это как пообещать что-нибудь капризному ребенку, лишь бы он вел себя прилично. Но такие обязательства можно и не соблюдать. У вашего дяди старческие закидоны, чтобы не сказать маразм.

– Ну ты и скотина, – возмутилась Ада.

Джулиано расхохотался и подмигнул Лауретте.

– За нашего Дон Кихота! – воскликнул он, поднимая бокал.

Перед сном, когда Ада причесывалась у туалетного столика, Джулиано обнял ее за плечи. Прошел, должно быть, уже не один месяц с тех пор, как они в последний раз занимались любовью.

– Скучала по мне? – прошептал он, вдохнув аромат ее волос и одновременно просунув руки под ночную рубашку, чтобы приласкать грудь.

Из полуприкрытого окна пахло жасмином. Было тепло, в небе сияли звезды. Но Ада, вдруг почувствовав приступ ярости, вскочила и оттолкнула его:

– Отвали! Отстань от меня! Иди спать!

Джулиано был не из тех, кто настаивает. Он отстранился и пошел чистить зубы. В комнате стояли две односпальные кровати, так что ночью у него не было шансов на успех, как это случилось бы в Болонье.

Джулиано тихо похрапывал, в то время как Ада еще долго не могла заснуть, удивляясь непропорциональной агрессивности своей реакции. Их страсть и раньше не всегда бывала одинаково сильной, но тот из двоих, кто хотел меньше, всегда уступал другому – из желания сделать партнеру приятное, из чувства привязанности или просто по привычке. Ада никогда не была из тех, у кого «болит голова», – почему же она оттолкнула его сейчас?

Всю неделю Джулиано ждал, что Ада сделает первый шаг: провожал ее на пляж, на ужин с друзьями или кузенами, в офис Лео, всегда готового поделиться последними открытиями, был с ней нежен и забавен, а с дядей Таном – заботлив и внимателен. Ада прекрасно знала, что все эти маневры адресованы ей, и старалась как-то отблагодарить партнера. Днем физический контакт с Джулиано ее не раздражал. Прогуливаясь после ужина по бульвару, она сама подставляла его объятиям плечи или талию, прижималась к нему на диване перед телевизором, терлась щекой о его плечо, брала за руку… В такие моменты она воображала, что между ними снова, как когда-то, нежная близость, и чувствовала благодарность за его терпеливое ожидание.

Но стоило им остаться в комнате наедине, как внутри нее что-то взрывалось. Ада не давала до себя дотронуться, словно была заключена в хрупкий стеклянный шар, готовый рассыпаться от малейшего контакта. Она не сомневалась, что ее «нет» для него закон: за всю историю их знакомства Джулиано никогда не прибегал к насилию.

– Прости, я, к сожалению, очень устала, – говорила она самым нежным тоном, на который только была способна.

Ада и правда совершенно выматывалась за день – больше, чем то можно было оправдать повседневной рутиной. Она чувствовала глубочайшую слабость во всех конечностях: даже поднять ногу, чтобы забраться на кровать, давно отметившую вековой юбилей, стоило ей больших усилий. Имело бы, конечно, смысл поговорить с доктором Креспи, но она боялась, что доктор расскажет дяде, а его не хотелось беспокоить до полного выздоровления.

Провожая Джулиано в аэропорт, уже перед выходом на посадку, Ада крепко обняла его, уткнувшись лицом в шею, и зашептала:

– Прости меня, прости, прости…

Джулиано нежно поглядел ей в затылок и пробормотал:

– Выздоравливай, Дон Кихот мой. Давай-ка отдохни и подлечи нервишки.

Не в его характере было затаить обиду: скорее всего, он уже думал о завтрашнем заседании суда в Болонье. Ада с грустью и облегчением смотрела, как он проходит посадочный контроль. «Какая же я свинья!» – думала она.

7

Приезжая в Донору, Ада всякий раз не уставала удивляться здоровью и живости Армеллины, которой к тому времени уже перевалило за девяносто. Прямая, как веретено, хотя и несколько располневшая за последние десять лет, частенько страдающая от приступов астмы, старая экономка управляла домом с энергией, достойной донны Ады Бертран-Феррелл. (Я почти написала «своей прежней хозяйки», но Армеллина никогда не подчинялась приказам той, кого называла «юной синьорой».) Лет этак сто назад (судя по рассказам детей Грации и прочих младших Бертранов) ей, тогда еще шестнадцатилетней девчонке, поручили заботу о двух сиротах, детях «сора» Гаддо, как говорят флорентийцы. Она приглядывала за ними, воспитывала, любила и ругала, пока их отец ездил по своим лесопромышленным делам. Она же их и утешала, когда вдовец отправился в Донору, этот дикий край, за новой женой. А пока Гаддо где-то там наслаждался долгим медовым месяцем со своей восемнадцатилетней невестой, именно Армеллина, юная гувернантка, стала свидетельницей ужасной трагедии и смерти Клоринды. Она обряжала ее, расчесывала и укладывала в гроб, она утешала ее пережившего катастрофу брата-близнеца, она же сопровождала его в Донору для воссоединения с отцом и новой семьей, с мачехой, уже беременной Диего.

Эту часть истории Ада и Лауретта тысячу раз слышали от самой Армеллины с тех пор, как им исполнилось лет шесть или семь. И всякий раз экономка добавляла новые подробности, чтобы показать («похвастаться», говорила Лауретта), насколько важна ее роль в спасении выжившего сироты и его успехах во взрослой жизни. Она понимала, что девочки не упустят возможности попросить дядю подтвердить тот или иной случай:

– А правда, что во Флоренции?.. А в Павии?.. А в Генуе, в Неаполе, в Цюрихе?..

На что дядя не только подтверждал рассказ, но и привносил в него новые детали, всякий раз заканчивая одними и теми же словами:

– Уж и не знаю, как бы я справился без Армеллины. К счастью, она была рядом.

Семейная романтическая история утверждала, что по прибытии в Донору сор Гаддо (Армеллина продолжала именовать его так даже после рождения детей, хотя местный обычай предписывал говорить «дон» и добавлять вторую фамилию, Феррелл, словно он «заразился» голубой кровью жены-аристократки), так вот, сор Гаддо сразу же поселился с молодой невестой на вилле Гранде, действительно большом трехэтажном здании с огромной столовой, бальным залом, множеством холлов, переходов и других помещений: спален, ванных комнат, мраморных парадных лестниц и комнат для слуг со всеми современными удобствами.

Танкреди отвели спальню, гардеробную, ванную и личный кабинет, поскольку он уже учился в гимназии. Уход за комнатами и за ним самим (в том числе покупку одежды и питание) поручили Армеллине, которая спала в гардеробной, а не в пристройке на первом этаже с другими горничными. Та сразу же дала понять донне Аде (и при каждом удобном случае напоминала), что единственным, кто имеет право ей приказывать, был и остается сор Гаддо, а единственным предметом ее заботы – синьорино Танкреди. Остальное, включая юную невесту и отпрысков, ее не касалось.

Ада подозревала, что между ее дедушкой Гаддо и его молодой женой вначале могли случаться ссоры из-за роли «флорентийской служанки», не в последнюю очередь потому, что ее присутствие и особые привилегии вызвали хаос среди других слуг. Но, очевидно, донне Аде пришлось смириться. С другой стороны, жалованье Армеллине платила, конечно, не она – даже о размере его донна Ада не имела ни малейшего понятия.

Несколько лет спустя Танкреди окончил лицей и поступил в университет – в Павии, а не во Флоренции, как все ожидали, хотя там жили тетки по материнской линии, которые могли бы его принять, – слишком много болезненных воспоминаний. Медицинский факультет в Павии был тогда, наряду с падуанским, лучшим в королевстве. Но хотя прекрасная успеваемость сына давала ему право на комнату в одном из университетских общежитий, Гаддо Бертран предпочел снять для Танкреди квартиру у Понте Веккио, и Армеллина (Ада подозревала, что к большой радости бабушки) переехала в Павию, чтобы «заботиться о мальчике» и поддерживать порядок в доме.

Вдвоем они навещали Донору два раза в год, на летние и зимние каникулы. Отец гордился старшим сыном: тот прекрасно учился, имел отличные оценки по всем предметам и был на хорошем счету у профессоров. Танкреди со своей стороны старался не вмешиваться в ход семейной жизни. К мачехе он относился с уважением, а к младшему брату Диего, которого никогда не называл сводным, и трем родившимся позже сестрам – с любовью и почти отцовской заботой.

Танкреди всегда сопровождал донну Аду на кладбище в Ордале, когда та ездила помолиться у могилы своих родителей и умерших во младенчестве детей. В те годы, несмотря на то что ее мужу было уже за семьдесят, мачеха вечно была в интересном положении или недавно родившей.

Иногда Ада задавалась вопросом, не смущала ли молодого студента мысль о столь активной сексуальной жизни отца. О нем самом, Бертране-младшем, в городе, как мы уже знаем, ходило множество слухов, но ни о каком конкретном любовном приключении или даже простой интрижке никто не знал. Казалось, что, даже вернувшись из Швейцарии, уже взрослым, он жил в совершенном целомудрии или, скорее, умел скрывать свои тайны даже в таком переполненном сплетнями городе, как Донора.

Армеллина утверждала, что, будучи студентом-медиком в Павии, молодой Танкреди тоже жил, как монах, между домом и университетом. По словам экономки, из-за непрерывной работы, бессонных ночей над книгами и походов на вызов к роженицам в самую непогоду он и подхватил чахотку. Дома, рассказывала Армеллина, его всегда ждала вкусная и питательная еда, но он по большей части или попросту забывал пообедать, или перехватывал что-нибудь на ходу, уже выходя за дверь.

В 1914 году, когда отец, в дикой спешке примчавшийся за сыном, увез его в Сондало и написал домой, что тот истощал хуже скелета и что врачи в санатории уже не чают его спасти, Армеллина осталась с ним в горах. В противном случае ей пришлось бы вернуться в Донору, потому что родителей у молодой женщины не было: ее, как явствовало из фамилии, Диоталлеви⁵², и как много позже не уставала повторять Лауретта, подкинули к воспитательному дому, где она и выросла. Но Гаддо Бертран не желал ссориться с женой из-за «флорентийской служанки», поэтому заявил, что ему будет спокойнее, если с сыном останется кто-то, кому можно доверять. Он снял небольшое шале на опушке соснового леса, куда Танкреди, если ему станет лучше, мог бы приезжать по воскресеньям. Исцеление было медленным. Врачи, объяснял Гаддо, позволили молодому человеку покинуть горы только через три с половиной года. Танкреди хотел любой ценой окончить университет, но о том, чтобы жить в Павии, не могло быть и речи: слишком сыро для его болезненных легких. Пришлось выбрать Геную, куда недавно переехал профессор Венециани, высоко ценивший молодого человека и предлагавший ему в будущем место ассистента. Из Генуи к тому же легче было добираться в Донору на каникулы.

Диего и все три сестры уже подросли и радостно воспринимали приезды старшего брата, который всегда готов был поиграть с ними, словно сам был еще ребенком. Донна Ада и Армеллина, благодаря краткости этих визитов, обычно заключали вооруженное перемирие. Гаддо Бертран гордился сыном: тот, несмотря на пропущенное время, замечательно сдал экзамены и стал первым на своем курсе. Теперь отец относился к нему как к взрослому, советовался по деловым вопросам, обсуждал газетные статьи, спорил по поводу итальянских и мировых событий тех тревожных лет. Отец и сын с большим интересом и сочувствием следили за первыми шагами Октябрьской революции. Гаддо не раз посещал царскую Россию в поисках леса для своей компании. «Эх, не будь я таким стариком, вернулся бы в Москву да принял бы участие во всем этом обновлении, – говорил он восторженно. – Но ты еще можешь успеть. Подумай только, новый мир! Никаких больше королей, никаких царей, священников, некому командовать!»

Ада представляла, что бабушка в этот момент поджав губы выходила из комнаты (не хлопая, однако, дверью, потому что была настоящей синьорой) и, наверное, ворчала: «Слава Всевышнему, что после рождения Инес я не забеременела еще раз», – муж как раз недавно сообщил ей, что пришла пора покончить с испанскими именами Ферреллов. Следующего ребенка он хотел назвать Владимиром. Или Надей, Надеждой, если бы родилась девочка.

8

В мае 1921 года Гаддо Бертран скоропостижно скончался в возрасте семидесяти четырех лет, оставив пятерых детей, четверо из которых были несовершеннолетними, и вдову чуть за тридцать. Из Генуи в Донору для похорон и вскрытия завещания приехал Танкреди, только что получивший диплом.

Выяснилось, что отец оставил в наследство старшему сыну виллу Гранде, отписав Аде и ее детям прочую недвижимость равной ценности. Но Танкреди не позволил мачехе переехать в другое место, тем более что ему предстояло продолжить работу под руководством профессора Венециани, которому предложили новую кафедру в Неаполе. Он оставил за собой апартаменты на первом этаже с отдельным входом, куда и возвращался пару раз в год, сопровождаемый Армеллиной.

С установлением фашизма, рассказывала Армеллина, жизнь молодого доктора Бертрана стала труднее, хотя в Доноре, где все знатные семьи были связаны кровными узами, политических столкновений в первые годы не происходило – по крайней мере, для аристократов и богатых горожан обошлось без крови. Донна Ада фашистов презирала: не потому, что ей не нравилась их идеология, в которую она не сильно вникала, а потому, что считала их вульгарными, начисто лишенными изящества хамами, о чем не раз говорила внукам. К отсутствию изящества относились черные рубашки, больше подходящие пастухам в горах, и жестокость фашистских бригад по отношению к противникам: джентльмены разрешают споры, не пачкая рук, – через суд или в крайнем случае на дуэли, при помощи шпаги или пистолета.

– Мы не в XIX веке живем! От красных этими зубочистками не защитишься, – возражала ее кузина Долорес.

Среди Ферреллов было много сторонников нового режима, позже ставших партийными функционерами. Донна Ада никогда с ними не спорила, хотя, с другой стороны, политика вообще не женское дело. Ей хватало того, что ее оставили в покое и не мешали воспитывать детей.

Визиты Танкреди, который окончательно выбрал своей специальностью акушерство и успешно практиковал в Неаполе, становились все реже и короче. Донна Ада знала, что он, как, впрочем, и профессор Венециани, отказался вступить в партию, и опасалась, что это навлечет на него неприятности. Но обоих врачей защищала слава настоящих волшебников в лечении бесплодия, сделавшая их любимцами высокопоставленных дам Неаполя, в основном жен или сестер партийных шишек. В Доноре спрос на консультации молодого акушера был столь же высоким, да и гонорары не ниже. Поговаривали, что многие дети «лучших людей» города обязаны своим рождением его мастерству. Кроме того, Танкреди Бертран был богат, а в Доноре это значило больше, чем в Неаполе. С другой стороны, хоть он не соглашался сотрудничать с режимом, никто не мог сказать, что Танкреди как-то связан с оппозицией.

Через год после основания национальной организации «Балилла» леди Аду Бертран-Феррелл вызвали в школу с требованием объяснить, почему ее дети не посещают собраний и не носят форму: Диего – «авангардиста», а девочки – «маленьких итальянок».

Донна Ада никуда не пошла. Поползли слухи, что виновником этого пассивного протеста был не кто иной, как ее пасынок. Поэтому как-то летней ночью молодой доктор Бертран, возвращавшийся с дружеского ужина, обнаружил, что у ворот его ждут три чернорубашечника с дубинками и кастетами, которые взяли его в кольцо и принялись избивать. К счастью, Армеллина, не ложившаяся в ожидании своего Танкреди, услышав шум, распахнула ворота и закричала, что спустит на разбойников собак. Те сбежали. Танкреди отделался двумя треснувшими ребрами, гематомой на лбу и разодранным выходным костюмом, который надел на ужин. В больницу за помощью он, конечно, не обращался, несмотря на настояния мачехи. А Армеллина, поначалу такая смелая, еще долго дрожала от страха. «Совсем потеряла голову, курица глупая, – рассказывала донна Ада внукам. – Ее послушать, так худшее во всем этом деле – драный костюм. Будто Танкреди, с его-то деньгами, унаследованными от матери и от моего мужа, не мог тотчас же заказать себе у портного сто или даже тысячу таких же»

9

Наутро донна Ада позвонила одному из своих многочисленных дядюшек, высокопоставленному партийному функционеру Раймондо Ферреллу.

– Сделай так, чтобы это не повторилось, – приказала она. – И не смей говорить, как кое-кто из твоих коллег, что дело в женщине.

– Нет, мне кажется, дело в том, что твои дети не состоят в «Балилле».

– Я имею полное право не рядить детей в клоунов и не посылать их на эти абсурдные сборища! Тебе самому не смешно? Твой отец небось в гробу бы перевернулся! Уж он-то был человеком благородным!

– А я что же, по-твоему, недостаточно благороден, Ада?

– Поглядись-ка в зеркало, когда наденешь мундир, дядя, и ответь сам.

– Ну и характер у этой девчонки! – возмущенно, но с внутренней гордостью разорялся потом Раймондо Феррелл за семейным столом.

– Оставил бы ты в покое и ее, и детей! – ворчала жена. – Бедняжка вдова, да еще такая молодая. Ей бы снова выйти замуж… Как только она со всем этим управляется?

Раймондо Феррелл был человеком могущественным, и его заступничество оградило Танкреди от дальнейших разборок с чернорубашечниками. Но теперь, стоило молодому врачу появиться в городе, обитатели виллы Гранде не могли спать спокойно. А уж как там Танкреди жил в Неаполе, никто не знал.

Многие друзья и дети друзей старого Гаддо Бертрана уехали за границу. Армеллина настаивала, чтобы ее «мальчик» тоже эмигрировал.

– В деньгах у тебя недостатка нет, – вздыхала она. – Не понимаю, зачем оставаться в стране, где заправляют буйнопомешанные.

– Ты права. Но такое безумие не может длиться долго, – отвечал Танкреди.

10

Донна Ада волновалась: Санча, которой скоро исполнялось девятнадцать, закрутила роман с Дино Аликандиа, а тот не только происходил из семьи разбогатевшего лавочника, но и активно поддерживал фашистский режим, сделавший его муниципальным чиновником. Санча была от него без ума и яростно оспаривала материнскую авторитарность: «Даже если ты мне запретишь, дождусь двадцати одного года и смогу делать все, что захочу».

Дино Аликандиа участвовал во всех спортивных состязаниях и, что куда сильнее беспокоило его будущую тещу, не упускал возможности показаться в трико, а то и вовсе с голым торсом, демонстрируя мышцы, которым позавидовал бы любой римский гладиатор. «Будто каменщик или какой другой работяга! Ужасная пошлость», – вспоминала донна Ада, чье возмущение ничуть не улеглось после стольких лет.

Главная опасность заключалась в том, что Санча могла тайком продолжить эти отношения и, дав волю своей нетерпеливой натуре, забеременеть, втянув в разгоревшийся скандал младших сестер, которым потом непросто было бы найти удачную партию. Поэтому донне Аде пришлось сделать хорошую мину при плохой игре и каждое воскресенье приглашать того, кого она в душе звала «варваром», обедать на виллу Гранде в качестве официального жениха.

Армеллина частенько вспоминала тот летний день 1930 года, когда они с Танкреди приехали в Донору. После обеда все семейство, как обычно, переместилось в сад, чтобы выпить кофе в увитой зеленью беседке, округлую крышу которой поддерживали горизонтальные стальные балки, что вдохновило жениха Санчи на гимнастические упражнения. Не в силах поверить происходящему и содрогаясь от брезгливости, будущая теща увидела, как он снял пиджак и рубашку, вскинул вверх руки, продемонстрировав волосатые подмышки, высоко подпрыгнул и повис под куполом беседки, нимало не заботясь о том, что изрядно помял куст жимолости, вьющийся вокруг решетки.

Раскачавшись, он задрал ноги, согнув их под прямым углом, перехватился, развернулся на полный оборот и, быстро перебирая руками, перебрался (совсем как обезьяна!) на другой конец беседки, чуть не задев мысками туфель кофейник, который Армеллина только что поставила на вышитую скатерть из розового батиста. Санча и Инес восторженно захлопали в ладоши, Консуэло обеспокоенно взглянула на мать, так поджавшую губы, что те превратились в тонкую ниточку, а Танкреди смущенно уставился на серебряную миску в центре стола, в округлых боках которой, пересеченных гнутыми ребрами, отражался искаженный контур его лица.

Наконец Дино Аликандиа соскочил со своего турника, приземлился, с грохотом опрокинув стул, и бесцеремонно схватил будущего шурина за лацкан льняного пиджака. Танкреди инстинктивно отступил на шаг, но тот держал его крепко.

– Ну-ка, скидывай эти тряпки, чемпион, давай посмотрим, на что ты способен! Я тебя вызываю! В ком есть хоть немного самолюбия, не сможет отказаться, а? – И он начал расстегивать воротник рубашки. – Давай! Что, стыдно? Недотрогу разыгрываешь, доктор? Дай нам поглядеть на твои бицепсы! – Недолго думая Дино ощупал их сквозь ткань, удивившись объему и твердости: откуда ему было знать, что пару лет назад в Неаполе Танкреди начал брать уроки бокса.

Неожиданный удар пришелся ему справа в челюсть и заставил потерять равновесие. Санча завизжала, а незадачливый жених рухнул навзничь – к счастью, прямо в колючий тисовый куст, чьи упругие ветви не дали парню упасть на землю.

– Хватит! Вам обоим должно быть стыдно, – ледяным тоном бросила донна Ада.

Танкреди равнодушно отвернулся и налил себе кофе в чашку лиможского фарфора.

Рассказ Армеллины заканчивался красочным описанием того, как Дино Аликандиа, выбравшись из куста и прижав правую руку к уже начавшей опухать щеке, а левой крепко обняв Санчу, удивленно, даже почти восхищенно произнес:

– Черт возьми! Кто бы мог подумать, что у докторишки такой мощный джеб?

Армеллина вздохнула с облегчением. Но позже, выкладывая на кровать своего «мальчика» свежую ночную рубашку, самым серьезным тоном заявила:

– В этот раз все кончилось хорошо. Но теперь нам действительно пора уезжать. И из Доноры, и из Италии.

11

Случай представился несколько месяцев спустя. После того как в 1929 году от учителей начальной школы потребовали присягнуть на верность не только королю, но и режиму, если они не хотят лишиться работы, профессор Венециани понял, что скоро наступит очередь всех прочих преподавателей, в том числе университетских. Он не желал становиться героем, а тем более мучеником. Его слава давно вышла за границы Италии. Во время конференции в Цюрихе профессор познакомился с директором клиники, предложившим ему работу, а теперь возобновил контакты, заодно поинтересовавшись, не найдется ли места и для его лучшего ученика. Место нашлось. Они успели как раз вовремя: 28 августа 1931 года, когда положение о присяге распространилось на университетских профессоров, Венециани с семьей и Танкреди Бертран с экономкой Армеллиной сошли с поезда на перрон цюрихского вокзала.

Танкреди и Армеллина не возвращались в Италию до 1946 года. А предусмотрительный профессор Венециани и вовсе перебрался в Соединенные Штаты за пару лет до того, как король Виктор Эммануил III под давлением Муссолини подписал Закон о защите расы, вызвав тем самым исход итальянских евреев в великодушную и гостеприимную Швейцарию и затруднив жизнь эмигрантам предыдущей волны.

Все шестнадцать лет отсутствия пасынка донна Ада твердой рукой заправляла делами семьи Бертран-Феррелл. Ей помогал Диего, который, приняв на себя заботы о доставшейся от отца лесопромышленной компании, старался не сотрудничать с режимом, но и в конфликт с фашистскими властями не вступал. Он пользовался всеобщим уважением, хотя больше не за свои личные заслуги, а из-за унаследованных богатств и голубой крови Ферреллов. Немало способствовал процветанию компании и управляющий Гаэтано Арреста, в прошлом воспитанник донны Ады, при поддержке которой ему, несмотря на скромное происхождение, удалось окончить экономический факультет в Альбесе, столице провинции, расположенной километрах в тридцати от Доноры.

По мере того как ее дочери выходили замуж, донна Ада, согласно завещанию их отца, отписывала каждой в приданое по маленькой вилле. Диего женился последним и, несмотря на уговоры матери поселиться вместе с женой на вилле Гранде, предпочел купить квартиру в новом районе города: уж очень его жене не хотелось жить со свекровью. Несмотря на свою молодость, Маддалена Пратези привыкла к полной независимости. Обоих родителей она потеряла в пятилетнем возрасте во время эпидемии испанки, а братьев, дядюшек-тетушек, кузенов и прочих родственников не имела, если не считать престарелых бабушки с дедушкой, которые ее и воспитали, так что к двадцати одному году, получив скромное наследство, была вольна строить жизнь по собственному разумению.

«И потом, – часто повторял Диего, – вилла Гранде не наша, она принадлежит Танкреди. Когда он вернется, мама, тебе придется ее отдать».

Со временем родились внуки, как мальчики, так и девочки: трое у Санчи с Дино Аликандиа, один у Консуэло, одна, Лауретта, у Инес, и еще одна, наша Ада, у Диего с Маддаленой. Потом наступили тяжелые военные годы, омраченные гибелью на фронте мужа Консуэло, Джорджо Артузи, и завершившиеся внезапным перемирием, когда донна Ада, до тех пор убежденная монархистка, была столь разочарована бегством короля, что совсем потеряла доверие и уважение к Савойскому дому.

На вилле Гранде благодаря усилиям Гаэтано Арресты, чувствовавшего себя на черном рынке как рыба в воде и обеспечивавшего свою былую благодетельницу всем необходимым, от голода не страдали. Сестры Диего, как и их отец, управляющего презирали, считая человеком подозрительным и вульгарным, а встречая, едва удостаивали взглядом и никогда не принимали у себя дома. Впрочем, благодаря своей деловой хватке Арреста сразу после окончания университета смог удачно жениться: его супруга, принадлежавшая к одному из самых зажиточных семейств Доноры, была до фанатизма религиозна, прекрасно образованна и весьма заботилась о собственной репутации. Своих четырех дочерей она воспитывала даже в большей строгости, чем донна Ада.

А пока где-то далеко занималась партизанская борьба, пока союзники бомбили соседние с Донорой города, которые собирались освободить, донна Ада, как мы уже знаем, столкнувшись с эвакуацией и гибелью под обломками Инес и Диего с их супругами, приютила под своей крышей двух маленьких сирот и начала то, что называла битвой за их воспитание и образование.