Read the book: «Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви»

Name: Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви
ISBN: 978-5-389-26031-3

Font::

Издательство Азбука®

Привет, друзья!

Б.П.Мы, Борис Прокудин и Филипп Жевлаков, – доцент и клоун. Так знают нас слушатели подкаста «Базаров порезал палец», который мы делаем вместе уже больше трех лет.

Наш подкаст – литературный и терапевтический одновременно. Мы берем литературные произведения, их авторов и героев. Говорим о ситуациях, в которых они оказались, с точки зрения современной психологии, философии и вместе ищем ответы на простые и вечные вопросы, чтобы помочь себе и, если получится, стать счастливее. Чтобы понять себя, наших ближних и полюбить этот мир.

Я Борис, доцент МГУ, отвечаю за художественную литературу. Филипп – практикующий психолог, отвечает за терапию. Мы познакомились, когда вместе играли в любительском театре, а сдружились в такси по дороге с поздних репетиций. Филипп тогда жил на Беляево, а я в Коньково. Между нами – одна остановка метро и двенадцать лет разницы. Я человек науки, системный и рациональный. Филипп – практик, мыслящий образами и интуицией. Из этих факторов рождается «напряжение» нашего подкаста, мы говорим на языке двух поколений: например, я цитирую кинофильм «Место встречи изменить нельзя», а Филипп – «Шрека». Но в одном мы сходимся, поверх возраста и культурных кодов, – в душевности. В наших разговорах нет цинизма или сарказма. Мы говорим искренне и от этого часто наивно.

Идея подкаста возникла в конце 2020 года. Филипп тогда попросился пожить месяцок у меня. Мы смотрели сериалы, заказывали пиццу и плов. У нас даже появился «пловный день» – каждый трудовой понедельник мы отмечали шурпой и пловом. Однажды Филипп спросил меня:

– Что тебя больше всего волнует?

Мы сидели на кухне, он курил в окно. Я сказал:

– Базаров.

В тот момент я писал диссертацию о литературе периода Великих реформ, дело дошло до романа «Отцы и дети», в котором я запутался и никак не мог нащупать решение. Так что это был честный ответ. На что Фил воскликнул:

– Прекрасно! А меня волнует психология. Давай делать подкаст о том, что нас волнует.

Так появился проект «Базаров порезал палец». Мы решили, что не будем ни за чем гнаться, просто станем вместе делать то, что нам нравится, – обсуждать романы.

Ф.Ж. Вообще-то, идея подкаста возникла немного иначе. Мы с Борисом Александровичем и правда вместе служили в театре. Ездили на метро и много говорили, обо всем на свете; даже выходили не на своих станциях, чтобы пройтись пешком и договорить. И всегда расставались с чувством, что разговор не закончен.

Потом был опыт совместного житья. Борис Александрович читал лекции в МГУ, а я консультировал подростков, взрослых и семьи у себя в кабинете на Чистых прудах. Вечером, уставшие, мы падали на кухне, заваривали чай, доставали мороженое и начинали обсуждать дела, работу, личную жизнь и т. д. Помню, как в два часа ночи мы ходили по маленькой кухне, снова бодрые, и рассуждали про Онегина, уже тогда называя его нарциссом (нарциссу Онегину мы потом посвятили отдельный выпуск в подкасте). А на следующий день, после репетиции, Борис Александрович подошел ко мне и предложил:

– Давай делать подкаст?

Я ему ответил:

– Надо делать про то, что болит! Про что у тебя болит?

– Про несправедливо лишенную любви русскую литературу. а у тебя?

А у меня болело про психологию. Все эти интернет-психологи и призывы к строительству лучшей версии себя меня просто убивали. Так и родился наш проект.

Б.П.Помню, как я придумывал название. После университета я недолго работал копирайтером, и старший коллега наставлял меня: делай названия иероглифами. Когда человек разгадывает иероглиф, он его присваивает и запоминает навсегда. И вот я ходил и думал, какое же название-иероглиф придумать для нашего подкаста о литературе и психологии.

Родион взял топор

Анна едет а вокзал

Базаров порезал палец

Меня не покидала тревога: подкаст же надо записывать, монтировать, размещать, продвигать… а мы ничего не умеем.

– Не волнуйся, – сказал тогда Филипп, – надо попросить людей, и, если им понравится идея, они к нам присоединятся.

Мы кинули клич, и начались чудеса. Один за другим к нам стали присоединяться люди. Сначала Настя Медведева. Мы встретились втроем в кафе в переулке у Мясницкой улицы. Я тогда впервые увидел Настю и ее синие волосы. Мы с Филом в тот вечер больше дурачились, чем излагали идею, но Настя сказала:

– Мне нравится, я с вами.

Было позднее лето, нас стало трое. Потом Ксюша, наша подруга по театру, придумала оформление. Кирилл стал писать музыку. Алина – делать иллюстрации (теперь они украшают каждый раздел нашей книги). И никто не просил денег, это был праздник взаимопомощи и труда.

Ф.Ж. Да, помню нашу первую встречу. Мы дурачились, а Настя сказала: так не пойдет, нужны структура и четкий план. Она помогла нам вывести ту самую формулу, которой мы пользуемся и сегодня. Еще я вспоминаю наши первые посиделки. Мы стали не просто ведущими подкаста, на свет родилась такая маленькая компания, которая изобретает что-то в мамином гараже. Только в нашем случае это была кухня Бориса Александровича. У каждого из нас появились теплые и талантливые друзья, и это тоже был праздник взаимопомощи и труда. Запись каждого выпуска заканчивалась шашлыком и вином.

Б.П.Мы записали первый выпуск, второй, третий… А к концу сезона обнаружили, что стали лучшим подкастом года по мнению редакции Apple Podcasts. Каждый день мы читали восторженные отзывы и теплые слова о себе в соцсетях. На вечеринки мы приходили как звезды. На нас показывали пальцем и говорили: «Это ребята из Базарова». Тогда же нам предложили издать книгу. Мы долго отказывались: нам казалось, что мы еще не готовы.

Наконец мы созрели, и вот перед вами книга. В ее основе лежит материал, который мы рассказывали в наших выпусках, но печатная версия позволила сделать работу над ошибками и додумать те мысли, которые мы впопыхах вываливали сырыми перед микрофонами. Многое мы поменяли, чувствуя себя поумневшими за последние годы. Мы вспомнили новые истории из жизни, дополнили старые. Мы хотели, чтобы книжка по настроению была такой же, как наши выпуски: теплая, серьезная, смешная и наивная. Эта книга рассчитана на людей, которые плачут в кинотеатрах, попадают в нелепые ситуации и верят в то, что все люди когда-нибудь станут братьями.

Ф.Ж. В книге нашлось место новым и переосмысленным идеям, так что если вы слушали наши выпуски – не переживайте. Например, я для себя переосмыслил отношения с Чернышевским, перестал бояться Льва Толстого и встал на защиту Льва-младшего, больше стал понимать про важность детства и эмоции мотоциклистов. Выпуски и книга прекрасно дополняют и перераскрывают друг друга. То, что было прочитано и не понято, может быть услышано и принято, и наоборот.

Б.П.Наш подкаст и наша книга – это путешествие с любимыми. И мы хотели бы сказать слова благодарности тем, кто эти три года нам помогал: Насте Медведевой, Алине Глушанок, Кириллу Небогину, Ксении Параскевовой, Кириллу Логинову, Лене Копцевой, Андрею Албине. Нашим артистам-чтецам: Родиону Барышеву, Павлу Галынскому, Валентине Игнатьевой, Амбарцуму Кабаняну, Карине Кузьминой, Кириллу Митрофанову, Ивану Палитаю, Илье Собакину, Льву Спорову, Екатерине Устюговой, Алексею Фляжникову и Юлии Хлыниной.

Я хочу сказать спасибо папе, Александру Борисовичу Прокудину, моему главному помощнику и авторитету. Когда я чувствую, что запутался и мне нечего сказать, я звоню папе и спрашиваю: а что ты думаешь о Чернышевском? Или: что ты думаешь о Герасиме из рассказа «Муму»? И начинается наш разговор, который течет шумно, как по руслу сибирской реки, а потом вдруг прерывается, и мы понимаем, что проговорили час и оператор нас разъединил. Со всеми сомнительными открытиями я тоже иду к папе. Но если он говорит, что это интересно, я уже не испытываю сомнений. Спасибо за поддержку маме, Елене Константиновне, и сестре Даше.

И отдельную благодарность я хочу выразить моей жене, Хатии Окуджаве. «Жена» – звучит так непривычно, мы поженились всего неделю назад, я еще не успел привыкнуть к кольцу. В последний месяц на нас все навалилось: Хатиа дописывала диссертацию, я – книгу, вместе мы занимались подготовкой свадьбы. Это было суетно и непросто, но мы помогали друг другу, подхватывали то, что валилось из рук. И все получилось. Спасибо тебе, любимая, у нас с тобой все получится!

Ф.Ж. Я хочу сказать спасибо Кристине Николаевой и Алексею Авдееву, моим друзьям и союзникам в жизни и психологическом мире, которые помогали мне в разработке последних выпусков. Важно было чувствовать, что я всегда могу их о чем-то спросить, даже если я ни о чем не спрашивал.

Отдельную благодарность хочу выразить Настасье Крысько, моему близкому другу, гуру и первому руководителю в психологическом центре, где я работал с трудными подростками и впервые ступил на психологический путь. В самых сложных вопросах, боясь, но спрашивая, споря и сложно соглашаясь, я находил нужные для себя ответы. Хочу быть как ты, Настя, когда вырасту. Ты есть в «Сто лет одиночества», в «Празднике, который всегда с тобой» и в «Беге» Булгакова, даже если ты про это не знаешь. Хорошо, что мы работали вместе, и хорошо, что, несмотря на то что наша работа осталась далеко позади, ты по-прежнему мой друг и учитель.

Отдельно я хочу поблагодарить Ольгу Войтенко. Эта книга всегда будет ассоциироваться для меня с нашим летним знакомством. Когда я работал над ней, ты работала рядом. Когда я уставал, ты отводила меня в березовую рощу, кормила томатным супом и делала со мной колесо на траве, а потом мы снова садились за работу. Спасибо тебе!

И спасибо тебе, мой дорогой друг Борис Александрович, ты делаешь меня лучше, и без тебя мы не оказались бы там, где мы есть, и я не осознал бы, как важен коллективный труд и творчество. Благодаря тебе я узнал, что честно, наивно и с удовольствием – это также красиво и серьезно. Обнимаю крепко!

Б.П.Все так, спасибо тебе, родной Филипп Григорьевич! И я тебя обнимаю и учусь у тебя доброте!

А теперь – вперед: любить и сопереживать!

Иван Тургенев
«Муму»
Как говорить о любви, когда ты нем

Б.П.Глухонемой дворник нашел собаку, полюбил ее, а потом по приказанию хозяйки утопил в Москве-реке, потому что собака мешала барыне спать. Мы знаем этот рассказ с десятилетнего возраста, он включен в школьную программу пятого класса. И этот факт будто бы делает рассказ «Муму» детским. Но Тургенев писал его не для детей, и сейчас видно, насколько он совершенен по форме и глубок по содержанию. Томас Карлейль, английский философ, назвал «Муму» самой трогательной историей из когда-либо написанных на земле.

Кстати, после выхода рассказа некоторые современники критиковали его за литературные «эффекты», мол, показать смерть собаки – это беспроигрышный способ разжалобить читателя. Дешевый прием. Однако винить в этом Тургенева глупо, ведь рассказ основан на реальных событиях. Глухонемой дворник в действительности существовал, и собака была, и жестокая барыня тоже. Более того, эта барыня была матерью Тургенева. И описанный дом «в одной из отдаленных улиц Москвы» стоит там до сих пор (на улице Остоженка).

Впервые мать Тургенева увидела Немого в поле, когда объезжала свои владения. Он привлек ее внимание громадным ростом и мощью, и барыня взяла его в московский дом дворником и сторожем, несмотря на глухоту. Вскоре он сделался московской достопримечательностью, хозяйка восхищалась его силой, благоволила ему и баловала: покупала много красного ситца, потому что Немой ходил только в красных ситцевых рубашках. Но о настоящем Немом мы знаем мало, душа его потемки, а Герасим, списанный с него, стал одним из самых замечательных героев русской литературы.

История Герасима начинается с переезда в город. Нам известно, что Герасим одиноко жил в деревне в небольшой избушке и был лучшим работником, работал за четверых. Он, как спортсмен, получал удовольствие от потного труда. Тургенев с наслаждением пишет, как «поднимались продолговатые и твердые мышцы его плечей», когда он пахал. Косил же он так сокрушительно, что, казалось, молодой березовый лесок скосил бы и не заметил. Крестьянский труд был его призванием. Но тут появилась капризная барыня, решила взять его в городской дом. Делать нечего – поехал.

Привезли Герасима в Москву, купили ему сапоги и дали в руки метлу. Давай, мол, работай. А он не понимает, как жить на новом месте. Тургенев сравнивает его с быком, которого взяли с поля, затолкнули в железнодорожный вагон и куда-то повезли, обдавая паром и искрами. Работу свою он делал за полчаса, а потом не знал, куда деваться. Растерянно стоял посреди двора, затем «уходил куда-нибудь в уголок и, далеко швырнув метлу и лопату, бросался на землю лицом и целые часы, – пишет Тургенев, – лежал на груди неподвижно, как пойманный зверь».

Первая любовь Герасима – Татьяна

Ф.Ж. Когда мы нанимаем кого-то на работу, берем в ученики или просто оказываем покровительство, необходимо учитывать два важных его качества – зону актуального и зону ближайшего развития.

Зона актуального развития – это навыки, которыми человек уже обладает, а зона ближайшего развития – потенциал, который вы в нем разглядели и захотели помочь раскрыть. Например, если ребенок легко разбирается в математике пятого класса, то стоит предложить ему учебник за шестой. Это нужно для того, чтобы человек не заскучал: «Я это хорошо знаю, мне это понятно». Только надо следить за тем, чтобы человек в новом материале не утонул. В нашей культуре существует интересная тенденция, связанная с зонами ближайшего и актуального развития: если у ребенка пятерка по химии и тройка по математике, то ему нанимают репетитора именно по математике. А если бы наоборот?.. Впрочем, это так… лирическое отступление.

В нашем рассказе мужика, который работает в поле за четверых, такого огромного быка, помещают в условия, где зоны ближайшего развития для него, кажется, не существует. И здесь я впервые замечаю то, с чем мы еще встретимся, – садистский нрав госпожи, хозяйки дома.

Б.П.Я бы поспорил про садистский нрав. Мне кажется, что госпожа просто капризная и властная женщина, у которой никогда не возникает вопроса, хорошо ли живется Герасиму в городе. Она делает только то, что ей хочется. И думает только о своем комфорте. Ей понравился Герасим, она его взяла в свою дворню, и теперь ей весело на него смотреть. Чувства Герасима ее не интересуют совершенно искренне. Садист получает удовольствие, когда мучает других. Госпожа о других просто не думает и мучения своих крепостных крестьян чистосердечно не замечает.

Ф.Ж. Про садисткий нрав я, конечно, говорю в переносном смысле. Дело не в том, что она причиняет физическую боль и получает от этого удовольствие. У барыни, скорее, низкий уровень эмпатии. Ты правильно отметил, что она капризная, властная. А еще мне кажется, что она иногда смотрит на последствия своих поступков и тихо смеется.

Б.П.Герасим попривык как-то к новой жизни. Ко всему люди привыкают. Устроил себе каморку и держал двор в чистоте. Вообще Герасим любил порядок, был человек серьезный и строгий: даже «петухи при нем не смели драться». С остальной дворней он нашел общий язык. А после того как поймал ночью двух воров и так стукнул их лбами, что и полиция уже была не нужна, его все зауважали. Незнакомые люди на улице его боялись и «при виде грозного дворника отмахивались и кричали на него, как будто он мог слышать их крики».

Так Герасим прожил год своей новой жизни, пока не свалилось на его голову несчастье под названием любовь. Огромный Герасим неожиданно влюбился в крохотную прачку Татьяну. Она была худая, белокурая и совершенно забитая. На щеке у нее были родинки, что, по словам Тургенева, «почитаются на Руси худой приметой – предвещанием несчастной жизни…». Татьяне было двадцать восемь лет, ласки она никогда в жизни не видала, работала много, жалованья получала мало. Была смирная, запуганная, всего смертельно боялась. А больше всего боялась Герасима. Когда его привезли в Москву, она чуть не обмерла, глядя на его громадную фигуру, и всячески старалась с ним не встречаться: предпочитала пробежать мимо, чуть не зажмурившись. Герасим поначалу не обращал на нее внимания, потом стал посмеиваться над ее поведением, а потом стал присматриваться к ней и, наконец, как пишет Тургенев, «вовсе глаз с нее не спускал». Почему полюбилась она ему, он и сам понять не мог: «кротким ли выражением лица, робостью ли движений – бог его знает». Видимо, сначала она его смешила, а потом Герасим пожалел ее – такую забитую и запуганную. Вероятно, захотелось ему защитить Татьяну от несправедливого к ней мира.

Ф.Ж. Тут я вижу любовь угнетенных, или любовь противоположностей, или даже любовь архетипов. Герасим взрывной, большой, огненный, немой, но шумный, а Татьяна маленькая, тихая, «неговорящая», холодная, замерзшая. Однако интересно заметить и их схожесть: он не способен ничего сказать физически, а она – психологически. Мне кажется, в литературе часто создают таких персонажей, которые должны как-то влиять друг на друга. Задача Герасима в этом произведении – сделать так, чтобы Татьяна оттаяла.

Вот однажды пробиралась она по двору, осторожно поднимая на растопыренных пальцах накрахмаленную барынину кофту… кто-то вдруг сильно схватил ее за локоть; она обернулась и так и вскрикнула: за ней стоял Герасим. Глупо смеясь и ласково мыча, протягивал он ей пряничного петушка, с сусальным золотом на хвосте и крыльях. Она было хотела отказаться, но он насильно впихнул его ей прямо в руку, покачал головой, пошел прочь и, обернувшись, еще раз промычал ей что-то очень дружелюбное. С того дня он уж ей не давал покоя: куда, бывало, она ни пойдет, он уж тут как тут, идет ей навстречу, улыбается, мычит, махает руками, ленту вдруг вытащит из-за пазухи и всучит ей, метлой перед ней пыль расчистит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. Скоро весь дом узнал о проделках немого дворника; насмешки, прибауточки, колкие словечки посыпались на Татьяну. Над Герасимом, однако, глумиться не все решались: он шуток не любил; да и ее при нем оставляли в покое. Рада не рада, а попала девка под его покровительство.

Недавно я пересматривал мультфильм «Шрек» и заметил, как главный герой похож на Герасима. Напомню читателям сюжет. Огр – зеленый, большой, сильный, страшный, суровый – живет на болоте и хорошо проводит время: ест слизняков и крыс, отдыхает, делает что хочет. Шрек безобидный и никому не причиняет вреда. Однако город и общество втягивают его в свою жизнь: «Мы отбираем у тебя болото. Если хочешь его вернуть, спаси принцессу».

Когда люди замечали Герасима, они кричали и пугались, хотя он просто шел мимо. Со Шреком была та же история.

Осел, друг Шрека, спросил его однажды:

– Что с тобой не так, Шрек?

А тот ему ответил:

– Что не так со мной? Что не так с миром! Люди, когда меня видят, сразу начинают кричать: «Страшный глупый огр! Спасайтесь!» – хотя совсем меня не знают.

Многие думают, что стеснительность – это когда человек молча сидит в углу, боясь произнести хоть слово. А на самом деле так проявляется страх публичного осуждения, страх показать свое истинное «я» и не вписаться в социальную норму. Суровые и, может быть, слегка агрессивные реакции Шрека помогают ему поддерживать существование, укладываться в понятную всем картинку. Если бы он был милым огром, то его считали бы странным.

То же самое с Герасимом: ему как будто приходится оставаться суровым. Стеснительность – это не обязательно проблемы с общением. Она защищает наше истинное «я» от насмешек и цензуры. Быть тихим и незаметным удобно: тебя никто не обидит и не отвергнет. По той же причине удобно быть суровым и агрессивным.

Однако Шреку удается найти свою компанию: возлюбленную Фиону, которая тоже оказывается огром, и Осла, который тоже никуда не может вписаться. Осел говорит Шреку:

– Когда я впервые тебя увидел, я не подумал, что ты злой вонючий огр. Я подумал, что ты довольно симпатичный.

Такая история раскрывает хорошую технику по работе со стыдом. Стыд появляется от отсутствия «любящих глаз». Важно, чтобы в нашей жизни были люди, которые нас видят, принимают нас целиком, какие мы есть. Это такая мощная метафора: огр встречает девушку, которая внутри тоже огр; или: одинокий огр встречает болтливого одинокого Осла, с которым никто не хочет разговаривать. Вот что важно: найти своих людей и «любящие глаза». Если вы одиноки, помните: в вашей жизни еще будут и огры, и принцессы, и харизматичные болтливые ослы (в самом хорошем смысле слова). Главное – отправиться в путешествие. А еще важнее помнить, что внутри всех нас уже живут и огр, и принцесса, и Осел, и Герасим, и многие другие странные субличности. Поскольку они обитают в каждом, все заслуживают любви и дружбы.

Так как же все-таки говорить о любви, когда ты нем?

Я вспоминаю популярную теорию Гэри Чепмена про пять языков любви: поощрение, время, подарки, помощь и прикосновения.

1. Поощрение. Оценивать человека по достоинству, замечать и говорить вслух о том, что он делает хорошо, хвалить его и подбадривать. Смотреть на него «любящими глазами».

2. Время. Приносить в дар свое время. Не просто находиться в одном пространстве, но «погружаться» друг в друга.

Б.П.То есть не в телефонах сидеть, а глядя друг на друга, отложив телефоны?

Ф.Ж. Да, отложив телефоны. Слушать и сопереживать историям друг друга. У меня есть время, и я дарю его тебе. Это мой язык любви.

3. Подарки. Дарить что-то материальное. Приходя в магазин, думать про человека и покупать то, что нравится ему, а не мне. Так мы показываем свое внимание.

4. Помощь. Выражать любовь поступками. Меньше слов – больше дела. Помочь перевезти мебель, встретить после работы, приготовить яичницу…

5. Прикосновения. Уделять время физическому контакту: лежать в обнимку, гладить, целовать. Не на бегу, не в спешке. Мягкие поглаживания, этика прикосновений…

Б.П.Чего?

Ф.Ж. Этика прикосновений. Это когда я подхожу к тебе и говорю: «Можно тебя обнять?» – и ты мне отвечаешь: «Да, конечно». Хотя мы еще не знакомы, мы только на первом свидании. Изучаем друг друга. И я спрашиваю: «Где тебе нравится, когда тебя гладят?» – а ты мне говоришь: «Мне нравится, когда меня за бороду вот тут…»

Гэри Чепмен разделяет понятия «влюбленность» и «любовь».

Влюбленность – это очарование, чувство, в которое мы падаем. Думали, что перед нами маленькая лужа, ступаем в нее, а там – целый океан.

Любовь – это труд. Когда мы влюблены, нам легко жонглировать всеми пятью языками любви: проявлять внимание, покупать цветы, встречать партнера после работы, чесать его за ушком… Действуют силы новизны, очарования и гибкости, гормональные изменения. А потом влюбленность постепенно исчезает, и мы можем подумать: «Вот отстой, страсти больше нет, пришла рутина…» Однако вместе с рутиной приходят надежность и уважение, рождается общий язык любви, и это прекрасно…

Б.П.Мне нравится эта концепция тем, что она избавляет от навязчивых сомнений: любит или не любит. Например, если муж не говорит своей жене комплиментов, не признается ей поминутно в любви, как романтический герой, не стоит на коленях с розой в зубах, это совсем не значит, что он ее не любит. Быть может, одновременно он о ней бесконечно заботится. И если она поймет, что его язык любви – это забота, ее перестанут мучить сомнения. Просто он такой: ему тяжело говорить, зато он всегда рядом.

Ф.Ж. Эрих Фромм писал, что в отношении любви людям свойственны три заблуждения.

Первое заблуждение – любовь приходит сама, для этого ничего не нужно делать.

Мы знаем, как важно быть любимым, но забываем, что не менее важно уметь любить. Не только принимать и ценить любовь другого, но и дарить ответное чувство. Мы допускаем ошибку, заостряя внимание на внешнем образе человека, его богатстве, влиянии и так далее. Это все, конечно, тоже имеет значение, однако есть качества поважнее: эмпатия, умение быть внимательным, контактным, ответственным.

Второе заблуждение – любовь похожа на товарно-денежные отношения.

Люди думают, что существует какой-то рейтинг: у меня 6 баллов, у нее – 9; как будто у каждого есть своя цена. Мы как подростки, смотрим на витрину со сладостями, собираем по карманам мелочь и выбираем конфетку, которая подходит нам по цене. Открою страшный спойлер: не существует никаких ценников, нет никаких баллов. Согласитесь, это звучит довольно стремно: «Мы вместе, потому что оба на шесть баллов из десяти» или «Я решил познакомиться с вашей мамой, потому что мы оба были на шесть баллов».

Третье заблуждение – в любви ничему не нужно учиться.

«Едва ли существует поле деятельности или занятие, которые бы сулили столь огромные надежды и ожидания и тем не менее так регулярно приводили к фиаско, как любовь»¹. Фромм говорит: пора осознать, что любовь – это искусство, а искусство – это труд, который требует постоянного изучения и практики.

* * *

Здесь могут возникнуть вопросы: «Как понять, какой у меня язык любви?», «На каком языке говорю я?». Чтобы ответить на них, можно задать себе другой вопрос: «Чего мне не хватает в отношениях?» или «Что меня ранит и задевает больше всего?». Ответ укажет на язык вашей любви. Например, если вас ранит критика, значит вы нуждаетесь в поощрении и в словах поддержки. Если вас печалит отсутствие в доме цветов, значит не хватает подарков. Если вас расстраивает, что ваш партнер все время на работе, значит вам требуется больше внимания.

Людям нужно учиться говорить на одном языке. Необходимо определить свой язык и язык партнера. Замечательно владеть английским и французским, но намного важнее постичь общий язык любви. И не говорите: «Этим языком любви я не владею, зачем мне покупать цветы, я же не люблю их покупать». Помните, что любовь – это труд, который требует волевых усилий. Каждый раз – новое испытание для воли. Это не только магия, не только падение в лужу влюбленности. Иногда приходится заставлять себя что-то делать. Купить цветы, потому что ей будет приятно, встретить его после работы…

Б.П.Прекрасно, что на помощь Чепмену приходит Фромм с проповедью труда. После выяснения, у кого какой язык любви, может возникнуть такая мысль: ее язык любви – слова, мой – забота. Отлично. Если я не говорю ей комплиментов, это не значит, что я ее не люблю, у меня просто другой язык. Вот и все, пойми это, дорогая, и расслабься. Нет, не все. Любовь требует волевых испытаний. И если твоя девушка нуждается в комплиментах, а ты немногословное дерево, потрудись немного и научись их говорить. Может, сначала будет неловко и натужно, но потом привыкнешь. И к своей заботе добавишь то, что твоей девушке нужно не меньше, – слова.

Ф.Ж. У меня есть история, связанная с непониманием языков любви. Даже две, я их соединю в одну большую и назову «Кирпич».

Я играл на детской площадке в песочнице и был сильно погружен в мир своих фантазий. Ничего вокруг не замечал. И тут мне в лицо прилетел кирпич. Я стоял и смотрел на него, чувствуя скорее удивление, чем боль. Медленно поднял глаза и увидел девочку. Она улыбалась мне доброй улыбкой, которая говорила: «Привет, давай с тобой дружить», а мои глаза отвечали: «Ты чего, дура, что ли? Ты только что бросила мне кирпич в лицо!» Не сложился у нас домик дружбы, но кое-что про эту историю я понял только годы спустя.

Как-то раз мать отправила меня в лагерь для трудных подростков. Вы спросите: «Филипп, ты что, был трудным подростком?» Нет, не был. Просто моей маме зачастую перепадали на работе какие-то государственные мероприятия, программы и прочие ништяки: например, лекция в музее, билеты на елку или путевка в лагерь. Ну ладно, лагерь так лагерь.

Специфику этого места я почувствовал сразу. Приехал на пару дней позже остальных детей, шел вдоль ржавого забора, а на меня смотрели из-за него сотни глаз. Кто-то кричал:

– Его кроссовки мои!

Мне тогда было четырнадцать лет, мальчик из любящей семьи, заинтересованный в учебе… Конечно, я сильно выделялся и не знал, как в такой компании принято себя чувствовать и вести.

Среди заборных крикунов, желающих побороться за мои кроссовки, была девочка Женя, и она все время меня потом как-то подкалывала не по-доброму. Говорила: «Эй, ты, придурок!» – толкала в плечо, когда мы шли обедать… Толкнет и такая: «Смотри, куда прешь!» Я прекрасно понимал, что ей не нравлюсь и лучше держаться от нее подальше. Но чем больше я отдалялся, тем больше внимания привлекал к своей персоне, а значит, было больше «комплиментов» и физических контактов в виде толчков и щелбанов.

Последний день. Финальная дискотека кончилась, все идут спать. Я двигаюсь по коридору, Женя идет мне навстречу. Я смотрю в потолок и думаю: «Ну спасибо, Бог». Естественно, пытаюсь пройти мимо, но она меня не пропускает, закрывает собой путь, и мне кажется, что сейчас Женя отыграется на мне по полной программе. И вдруг она меня спрашивает:

– Ну че ты такой? Ну че ты такой вот милый? Че ты такой мягкий? Че ты такой добрый?

И целует меня.

Б.П.Взасос?

Ф.Ж. Взасос. Прижав к стене. После поцелуя она мне сказала:

– Расскажешь кому-то – я тебе лицо разобью.

Б.П.Это любовь.

Б.П.Итак, немой Герасим начинает говорить о своей любви подарками (лентами и леденцами), становится для Татьяны защитником и покровителем, дружелюбно мычит при встрече. Одним словом, раскрывает свое великанское сердце и своим упорством пытается добиться взаимности. А вот что Татьяна чувствует к Герасиму, мы не знаем. Ее первоначальный страх, кажется, прошел, но появилась ли симпатия к этому навязчивому немому – непонятно. Слишком уж она забитое существо, замороженное. Однако Герасим полон оптимизма и собирается за Татьяну свататься.

И тогда «судьбой в античной пьесе» на сцену выходит барыня. Оттолкнувшись от деспотичной и жестокой матери, Тургенев усилил эти черты в своей героине и сделал ее капризным монстром. Однако в тексте можно найти намеки на то, что барыня сама глубоко несчастная женщина. «День ее, нерадостный и ненастный, давно прошел, – пишет Тургенев, – но и вечер ее был чернее ночи». Муж умер, дети разъехались, она никуда не выезжает, ни с кем не общается, а доживает дни «своей скупой и скучающей старости» в окружении многочисленных слуг. Скуку свою она развеивает, пытаясь устроить дела своей дворни и своего хозяйства. И вот в голову барыни приходит очередная благородная блажь – женить пьяницу-башмачника Капитона Климова, чтобы он остепенился. Мол, пьет Капитон, потому что живет без присмотра холостяцкой жизнью, а жена сделает из него приличного человека. И в жены ему выбрала барыня нашу знакомую прачку Татьяну.

Устроить свадьбу было поручено дворецкому Гавриле Андреичу, которому эта идея сразу не понравилась: он знал о любви Герасима. Не то чтобы ему жалко стало немого, скорее он испугался, что «Гараська-богатырь» просто всех перебьет, когда узнает о таком намерении. В тексте есть два диалога, которые ведет Гаврила Андреич – сначала с Капитоном Климовым, а потом с Танюшей, рассказывая им волю барыни. Капитон пугается, а Танюша принимает это известие с каким-то странным равнодушием.

Через несколько мгновений Татьяна вошла чуть слышно и остановилась у порога.
– Что прикажете, Гаврила Андреич? – проговорила она тихим голосом.
Дворецкий пристально посмотрел на нее.
– Ну, – промолвил он, – Танюша, хочешь замуж идти? Барыня тебе жениха сыскала.
– Слушаю, Гаврила Андреич. А кого они мне в женихи назначают? – прибавила она с нерешительностью.
– Капитона, башмачника.
– Слушаю-с.
– Он легкомысленный человек, это точно. Но госпожа в этом случае на тебя надеется.
– Слушаю-с.
– Одна беда… ведь этот глухарь-то, Гараська, он ведь за тобой ухаживает. И чем ты этого медведя к себе приворожила? А ведь он убьет тебя, пожалуй, медведь этакой…
– Убьет, Гаврила Андреич, беспременно убьет.
– Убьет… Ну, это мы увидим. Как это ты говоришь: убьет! Разве он имеет право тебя убивать, посуди сама.
– А не знаю, Гаврила Андреич, имеет ли, нет ли.
– Экая! ведь ты ему этак ничего не обещала…
– Чего изволите-с?
Дворецкий помолчал и подумал: «Безответная ты душа!»
– Ну, хорошо, – прибавил он, – мы еще поговорим с тобой, а теперь ступай, Танюша; я вижу, ты точно смиренница.

Вслед за этим следует необычная сцена. Дворне надо как-то поженить Капитона и Танюшу и при этом нейтрализовать Герасима, чтоб он всех не перебил. Провели совет и придумали подговорить Татьяну, чтобы она притворилась пьяной. Все знали, что Герасим ненавидит пьяниц. Татьяна долго не соглашалась, плакала, но что делать, заставили. И вот она выходит на двор будто пьяная. Герасим ее увидел, сначала, как водится, радостно и ласково замычал, стал кивать головой, потом присмотрелся, вскочил, подошел к ней, понюхал, а затем схватил за руку, повел в людскую, где сидел совет, и толкнул прям к Капитону. Махнул рукой и ушел. Может быть, он всех и поубивал бы, если бы Танюша была с ним заодно. Но когда он увидел, что она не пьяная, а притворяется, играет, что это часть плана, то понял, что она не на его стороне. И бороться за нее нет никакого смысла.

Прошел год, за это время Капитон Климов не остепенился, а окончательно спился. И барыня решила выслать его с Танюшей в дальнюю деревню с глаз долой. На прощание Герасим подошел к Танюше у телеги и подарил ей красный платок, который купил, когда еще ухаживал за ней.

Татьяна, с великим равнодушием переносившая до того мгновения все превратности своей жизни, тут, однако, не вытерпела, прослезилась и, садясь в телегу, по-христиански три раза поцеловалась с Герасимом.

На этом закончилась история первой любви Герасима.

Ф.Ж. Вряд ли мы ошибемся, если предположим, учитывая контекст всего произведения и несвободу его персонажей, что жизнь Татьяны была несладкой. В ней нашлось место жестокости, унижениям, оскорблениям, но не любви. Такое предположение возникает после ее диалога с Гаврилой Андреичем – Татьяна ведет его так, будто находится где-то в другом месте. Полная диссоциация, отключение от реальности и выход души из тела. Умирать? О’кей. Замуж? О’кей. Но в голосе ее мы слышим надежду, когда она спрашивает: «Кого мне в женихи назначают?»

Мы не знаем, что Татьяна чувствует к Герасиму. Она и себя-то не чувствует. Похоже, у нее прекрасно развиты защитные механизмы: избегание, безэмоциональность, диссоциация, изоляция. Но про ее внутренний мир нам ничего не понятно. И все же я решаюсь подумать про надежду и тепло, вспоминая об эффекте детского дома.

В такой дом попадают дети, у которых погибли родители или от которых отказались. У сирот может быть потеряно базовое доверие к миру, им кажется, что они нелюбимы по умолчанию. Они прекрасно могут себя вести в детском доме: хорошо учиться, прилежно выполнять все задания. Но когда детей приглашают в семью, у них включается особый механизм, призванный подтвердить их ненужность. Они начинают творить всякую жесть: воровать, убегать из дома. Дети хотят, чтобы их прогнали, тогда они смогут доказать себе, что никому не нужны. Однако спустя какое-то время картина мира может измениться: они поверят в то, что есть люди, которые их любят.

Когда Татьяна целует Герасима в щеки и плачет из-за того, что он подарил ей красный платок, несмотря на предательство, несмотря на то что она не была на его стороне… Кажется, именно здесь рождаются надежда и тепло. Герасим принимает девушку, несмотря ни на что…

Б.П.Он ее прощает.

Ф.Ж. Он ее простил, он ее принял, и все это – про любовь. Не в романтическом смысле, а скорее – лечение теплом. Несмотря на твою несправедливость, я тебя принимаю, ценю, уважаю и дарю тебе подарок.

Вторая любовь Герасима – Муму

Б.П.В тот день, когда уехала Татьяна, началась история второй любви Герасима – к собаке Муму. Когда Татьяна уезжала со своим несчастным алкоголиком Капитоном в дальнюю деревню, Герасим поначалу хотел проводить ее до заставы, пошел рядом с телегой, но вдруг остановился у Крымского моста, махнул рукой и отправился обратно вдоль реки.

Дело было к вечеру. Он шел тихо и глядел на воду. Вдруг ему показалось, что что-то барахтается в тине у самого берега. Он нагнулся и увидел небольшого щенка, белого с черными пятнами, который, несмотря на все свои старания, никак не мог вылезть из воды, бился, скользил и дрожал всем своим мокреньким и худеньким телом. Герасим поглядел на несчастную собачонку, подхватил ее одной рукой, сунул ее к себе в пазуху и пустился большими шагами домой.
Он вошел в свою каморку, уложил спасенного щенка на кровати, прикрыл его своим тяжелым армяком, сбегал сперва в конюшню за соломой, потом в кухню за чашечкой молока. Осторожно откинув армяк и разостлав солому, поставил он молоко на кровать. Бедной собачонке было всего недели три… Она еще не умела пить из чашки и только дрожала и щурилась. Герасим взял ее легонько двумя пальцами за голову и принагнул ее мордочку к молоку. Собачка вдруг начала пить с жадностью, фыркая, трясясь и захлебываясь. Герасим глядел, глядел да как засмеется вдруг… Всю ночь он возился с ней, укладывал ее, обтирал и заснул наконец сам возле нее каким-то радостным и тихим сном.
Ни одна мать так не ухаживает за своим ребенком, как ухаживал Герасим за своей питомицей. (Собака оказалась сучкой.) Первое время она была очень слаба, тщедушна и собой некрасива, но понемногу справилась и выровнялась, а месяцев через восемь, благодаря неусыпным попечениям своего спасителя, превратилась в очень ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы и большими выразительными глазами. Она страстно привязалась к Герасиму и не отставала от него ни на шаг, всё ходила за ним, повиливая хвостиком… Она была чрезвычайно умна, ко всем ласкалась, но любила одного Герасима. Герасим сам ее любил без памяти… и ему было неприятно, когда другие ее гладили: боялся он, что ли, за нее, ревновал ли он к ней – бог весть! Она его будила по утрам, дергая его за полу, приводила к нему за повод старую водовозку, с которой жила в большой дружбе, с важностью на лице отправлялась вместе с ним на реку, караулила его метлы и лопаты, никого не подпускала к его каморке.

У меня есть история про свою собаку. В ее судьбе можно найти схожесть с судьбой Герасима, потому что ее тоже когда-то вырвали из среды естественного существования и перевезли в город, где она страдала.

Когда мы с сестрой были маленькие, нам купили щенка колли с длинной мордочкой, как у лисы. Помню, как отец принес в дом крохотного смешного щенка, покрытого каким-то всклоченным цыплячьим пухом, как щенок стал передвигаться по квартире на неровных ножках и оставлять за собой маленькие лужицы, от которых за три дня дыбом встал весь паркет в квартире. Нам сказали, что зовут ее Уэлси и она породистая девочка. У нас с сестрой не было паспорта, а у нее уже был. Но самое главное, что у нее было небезразличное сердце. Например, она не давала никому дома повышать голос или плакать. Эта черта проявилась у нее с самого детства. Если случалось в семье какое-то разногласие, она прибегала, начинала лаять, суетиться, забрасывала на каждого свои передние лапы. Сначала на ногу, потом, когда подросла, – на грудь, пытаясь всех разнять, развести по углам и успокоить. Вероятно, так работали ее генетические программы, она была собакой пастушьей и воспринимала нас как овечье стадо, в котором нужно поддерживать мир и покой.

Возможно, по этой же причине она страшно боялась сильных звуков, грома, салюта. В своем страхе за сохранность стада она терялась. В эти моменты она забегала в ванную, где хлопки были слышны поменьше, ложилась и тряслась всем телом. Мы называли ванную бомбоубежищем. Но в остальное время она оставалась в веселом расположении духа.

Кормили мы ее, конечно, плохо. Были девяностые годы, никаких кормов не было, да и денег тоже. Все тогда были немного вегетарианцами, и Уэлси вместе с нами. Например, мы готовили тушеную капусту, и она тоже ее ела. И макароны, и картошку, и кашу. Бабушка говорила: «Что ж вы собаку кормите как свинью, всякой дрянью?!»

С Уэлси была однажды такая история. Случилось у нее как-то расстройство желудка. Около часу ночи. Она заскулила, папа встал и повел ее на улицу, накинув на себя огромный китайский пуховик до пят – прямо на майку и домашние штаны. Даже не застегнулся, а запахнулся, и надел на голову капюшон. Стоит у подъезда, поеживаясь, Уэлси где-то за углом делает свои дела. И тут с автостоянки, построенной недавно на месте детской площадки, выходит парочка: олигарх-бандит, который жил в нашем доме, и его телохранитель. Идут к подъезду, а тут папа стоит в безразмерном китайском пуховике и с капюшоном на голове. Телохранитель его увидел, напрягся, вытащил пистолет, направил на папу и идет так, держа на мушке. Мол, только дернись. Повисла неприятная пауза, все будто немного замедлилось. Папа недвижно смотрит в глаза телохранителю, тот смотрит ему в глаза, палец на курке. Олигарх идет рядом, испуганный. И тут из-за дома выбегает радостная Уэлси, виляя хвостиком. Телохранитель отер лоб и опустил пистолет.

– Прости, – говорит, – работа.

Когда папа рассказал эту историю дома, мама воскликнула:

– Слава богу, что пошел гулять ты, а не наш сын, он бы точно чего-нибудь выкинул!

Уэлси жила и радовалась, худо-бедно свои пастушьи функции выполняла, пасла нас с сестрой, терпела все детские издевательства: то мы ее в ванне помоем, то обмотаем туалетной бумагой. Потом я стал поднимать ее на руки. Когда Уэлси начинала привычно сбивать нас в стадо, по-хозяйски лаять и суетиться, я, подросший, просто брал ее на руки, и лицо ее принимало вид полного непонимания. Бедная Уэлси висела, замерев, и только хлопала глазами. Овца поднимает на воздух собаку – такого ее программы не предусматривали.

Но однажды в ее жизни случился по-настоящему счастливый день.

Летом всей семьей мы поехали в деревенский домик, нашу дальнюю дачу, купленную для бабушки, и взяли Уэлси с собой. По дороге остановились в городе Зубцове у церкви, бабушка хотела написать там записочки. День был солнечный и беззаботный, как праздник или фотография Прокудина-Горского. Мы вышли из машины: внизу сверкала на солнце река, над ней взгорок, заросший сочной травой, сверху церковь с горящим куполом. Выбежала и Уэлси, покрутилась и вдруг увидела неподалеку на лугу несколько настоящих овец. Она поначалу даже не поверила своим глазам, постояла, а потом бросилась к ним и стала кружить вокруг, сгоняя овец в стадо. Она выпрыгивала из травы – сильная и молодая, грудью сбивая головы с одуванчиков. Но вскоре пришлось вернуться в машину… А в Москве ее ждали салюты, сигнализации и бомбоубежище.

* * *

Печальная история Муму всем известна. Стоило Герасиму обрести новую любовь, как на сцену опять вышла капризная барыня. Впервые она увидела Муму в окно, и та ей страшно понравилась. Барыня приказала принести милую собачку в дом. Но Муму в доме так растерялась, что оскалилась на хозяйку, и та сказала: «Фу, она не милая, а мерзкая». И Муму попала в немилость. А однажды Муму залаяла ночью, когда барыне не спалось. Лаяла не по глупости, она честно охраняла дом. Но барыня, страдающая бессонницей, приказала от брехливой собачонки избавиться. Ее втайне от Герасима схватили, отнесли на рынок и продали. Но умная Муму вернулась к дворнику; тот понял, что собаку хотят у него отнять, и стал ее прятать. Но та опять, на свою беду, залаяла и выдала себя. Герасим сперва забаррикадировался с ней в своей каморке, но потом понял, что держать оборону бессмысленно, вышел и сказал, что сам от нее избавится.

Удивительно описано прощание Герасима с Муму. Сперва он пошел в трактир и заказал тарелку щей с мясом, покрошил туда хлеба и поставил на пол. Муму ела, а он смотрел на нее и плакал. Потом Герасим пошел к Крымскому мосту, прихватил там пару кирпичей, сел с Муму в лодку и поплыл.

Герасим все греб да греб. Вот уже Москва осталась назади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней. Он бросил весла, приник головой к Муму, которая сидела перед ним на сухой перекладинке – дно было залито водой, – и остался неподвижным, скрестив могучие руки у ней на спине, между тем как лодку волной помаленьку относило назад к городу. Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице, окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки… Герасим ничего не слыхал, ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь не беззвучна для нас, и когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки, и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги.

Власть с любовью и власть без любви

Б.П.Итак, Герасим по приказанию хозяйки утопил собаку, которая мешала ей спать, свою любимую собаку, но тут в голове у него что-то произошло. После того как Муму пошла на дно где-то в районе сегодняшних Лужников, в его сознании произошло изменение. Он понял, что так жить нельзя, мгновенно собрался и самовольно ушел из Москвы обратно в деревню, откуда его насильно забрали два года назад. Покорный до того момента Герасим взбунтовался.

Здесь вот что интересно: несмотря на то что барыня показана в рассказе довольно подробно, роль ее в повествовании второстепенна. Как только Герасим создает что-то, она появляется и разрушает. И спрашивается: почему барыня постоянно несет разрушение? Кажется, что поступает она из гуманных (или хотя бы прагматических) соображений. Она не желает никого мучить, напротив, хочет сделать хорошее дело, например, женить Капитона Климова, чтобы он не пил и приносил больше пользы хозяйству. Почему же у нее ничего не получается и вместо гуманизма и прагматики мы видим жестокость и бестолковщину? Может быть, барыня просто злая и глупая? Это возможно, но главное, что она – воплощение власти без любви. Или силы без любви.

Патриархальный идеал, как он, например, описан в «Домострое» шестнадцатого века, предполагает самовластие хозяина дома, но оно должно быть ограничено любовью и его «нравственным чувством». Обязательно. Если баланс самовластия и любви не соблюден, «созидательный» патриархальный идеал превращается в простую эксплуатацию крестьян и семейный деспотизм. В бессмысленное насилие.

В рассказе барыне противопоставляется Герасим: он тоже очень сильный, но у него нежная душа, в которой очень много любви. Поэтому его богатырская сила никому не причиняет зла. Он очень бережно берет ключницу за голову, когда та оскорбляет Танюшу, смотрит ей в лицо, и ключница понимает, что больше так делать нельзя. Или сталкивает головами двух воров, после чего их в полицию уже вести не надо. Они все поняли, воспитательная работа уже проведена. В одном месте рассказа Капитон Климов говорит, что рука у Герасима тяжелая, как у Минина и Пожарского. Это звучит как шутка, но с подтекстом. Минин и Пожарский – не воители и завоеватели, как Наполеон или Чингисхан, они народные освободители. В другом месте рука Герасима называется «благодатной». Если барыня – воплощение силы без любви, то Герасим – это сила с любовью.

У Толстого в романе «Воскресенье» есть прекрасное размышление о власти и любви. Он пишет:

С вещами можно обращаться без любви: можно рубить деревья, делать кирпичи, ковать железо без любви; но с людьми нельзя обращаться без любви… И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человеческой… Не чувствуешь любви к людям – сиди смирно, занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми, особенно если чего-нибудь требуешь от них… Только позволь себе обращаться с людьми без любви, и нет пределов жестокости и зверства по отношению других людей, и нет пределов страдания для себя.

Герасим молчаливо показывает: если в твоей душе есть любовь, твоя сила становится заботой и несет справедливость. Если в душе нет любви – твоя сила становится жестокостью и несет несправедливость.

* * *

Многие писали, что рассказ «Муму» оказался даже выше «Записок охотника». А «Записки охотника» Тургенева произвели невероятный эффект в русском обществе 1850-х годов. Говорили, будто бы сам молодой император Александр II признавался, что «Записки охотника» Тургенева были одним из главных «двигателей» его крестьянской реформы, ведь Тургенев впервые показал там крестьян такими же людьми, как и представители «образованного сословья», способными любить, страдать и мечтать. Читатели плакали над рассказами и негодовали, почему этих прекрасных людей все еще держат в крепостном рабстве. Но «Муму», написанный сразу после выхода «Записок охотника», оказался лучшим рассказом о народе. И понятно почему. В «Записках» Тургенев собрал очерки и наблюдения, зафиксировал сценки и короткие сюжеты из крестьянской жизни. А тут показана целая судьба. Тургенев видел, что крестьяне, попавшие в город, портятся. Вырванные из первозданного быта, ставшие дворовыми людьми, они обязательно превращаются в пародию на самих себя, теряют достоинство и силу. Вся дворня барыни запуганная, льстивая; повсюду снуют приживалки. Все что-то юлят, недоговаривают, доносят. Только Герасим ведет себя просто и прямо. Он даже смешон окружающим в своей прямоте. Когда он показывает, что сам будет топить свою собаку, про него говорят: «Не волнуйтесь, он сделает, коли обещал. Уж он такой… Он на это не то, что наш брат». Герасим – символ неиспорченного народа. Тургенев будто показывает: пока у человека остается его человеческое достоинство, его нельзя долго тиранить, он потерпит, но потом взбунтуется.

Поэтому рассказ «Муму» не только о любви, но и о свободе.

Очень важно, что Тургенев писал его в тюрьме. За безобидную по сегодняшним меркам статью-некролог, посвященную памяти Гоголя, в которой власти усмотрели крамолу, Тургенева «водворили на съезжую». Это такое место предварительного заключения. И он сидел в тюрьме месяц. Вероятно, тогда он был очень возмущен и оскорблен. И напуган. Рядом с его камерой находилась экзекуционная комната, где секли провинившихся крестьян. Тургенев постоянно слышал крики и стоны истязания через стенку, как когда-то в доме своей жестокой матери. И боялся, что его тоже будут истязать. Мы это знаем по письмам. Он думал, что его тоже могут выпороть. В такой ситуации он писал «Муму». И говорил, что здесь, в тюрьме, он по-настоящему понял народ.

Может быть, поэтому для своего героя он придумал бунт. Дворянин Тургенев чувствовал себя в тогдашней России таким же несвободным, как его персонаж-крестьянин. Герасим страдает ни за что, и Тургенев ни за что сидит в тюрьме.

Финальная сцена, когда Герасим возвращается в деревню от жестокой барыни, – это ода вольности Тургенева. Высокая поэзия. Чувствуется, какое воодушевление испытывал Тургенев во время ее написания. Кажется, что это не Герасим, а он сам в своих мечтах идет навстречу свободе. Тут вся природа играет гимн, и звезды, и ветер, и птицы приветствуют Герасима.

По шоссе усердно и безостановочно шагал какой-то великан, с мешком за плечами и с длинной палкой в руках. Это был Герасим. Он спешил без оглядки, спешил домой, к себе в деревню, на родину… Он шел с какой-то несокрушимой отвагой, с отчаянной и вместе радостной решимостью. Он шел; широко распахнулась его грудь; глаза жадно и прямо устремились вперед. Он торопился, как будто мать-старушка ждала его на родине, как будто она звала его к себе после долгого странствования на чужой стороне, в чужих людях… Только что наступившая летняя ночь была тиха и тепла; с одной стороны, там, где солнце закатилось, край неба еще белел и слабо румянился последним отблеском исчезавшего дня, – с другой стороны уже вздымался синий, седой сумрак. Ночь шла оттуда. Перепела сотнями гремели кругом, взапуски переклинивались коростели… Герасим не мог их слышать, не мог он слышать также чуткого ночного шушуканья деревьев, мимо которых его проносили сильные его ноги, но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу, – ветер с родины, – ласково ударял в его лицо, играл в его волосах и бороде; видел перед собой белеющую дорогу – дорогу домой, прямую как стрела; видел в небе несчетные звезды, светившие его пути, и как лев выступал сильно и бодро, так что когда восходящее солнце озарило своими влажно-красными лучами только что расходившегося молодца, между Москвой и им легло уже тридцать пять верст…
Через два дня он уже был дома, в своей избенке, к великому изумлению солдатки, которую туда поселили. Помолясь перед образами, тотчас же отправился он к старосте. Староста сначала было удивился; но сенокос только что начинался: Герасиму, как отличному работнику, тут же дали косу в руки – и пошел косить он по-старинному, косить так, что мужиков только пробирало, глядя на его размахи да загребы…

Вначале я говорил, что история дворника и собаки – не выдуманная. У матери Тургенева действительно был громадный немой дворник Андрей, которого она взяла из деревни, а у дворника была любимая собака – Муму. Его историю мы знаем из мемуаров сводной сестры Тургенева, которая пишет, что сама, будучи девочкой, носила милой Мумуне сахарок. От нее мы узнаём удивительную подробность: рассказ Тургенева достоверен во всем, кроме одного момента. Андрей никуда не ушел. Он утопил любимую собаку, погоревал, но остался верен своей госпоже до самой ее смерти.

Получается, что настоящего Немого город все-таки испортил. А Герасима не испортил. Бывают такие ситуации, когда литература оказывается правдивее реальности. Тургенев чувствовал бунт, который поднимается из глубин народной души. Но он произошел не в сороковые – пятидесятые годы девятнадцатого века, а копился, копился и вырвался в революционном двадцатом.

Ф.Ж. В рассказе есть такой момент, когда Муму возвращается и Герасим ее прячет у себя в каморке. Он заставляет ее молчать, чтобы она не пищала, не шумела. Если в этом абзаце заменить имя «Муму» на слово «любовь», получается, что Герасим как будто бы заглушает свою любовь, чтобы ее никто не заметил. Это так удивительно, получается такой магический реализм Маркеса: Татьяна уезжает, и появляется собака. Как по волшебству. Я в этом вижу особую драматургическую линию.

Весь рассказ Герасиму твердят: «Ты не будешь любить, мы сделаем так, чтобы ты никогда никого не любил». Если продолжить эту метафору, выходит, что Герасим реально отказывается от чувств, топит свою любовь, уходит из города в деревню и там ведет отшельнический образ жизни. Ни с кем не строит отношений и даже не заводит собаку. Как же так? Вот ты обрел свободу, а где же любовь? Куда она делась? Разве любовь и свобода не ходят вместе?

Б.П.Возможно, они несовместимы?

Ф.Ж. В последнее время меня не оставляет одна мысль… Любовь – это не только романтические взаимоотношения, это сила, энергия, луч, который исходит от нас и должен падать не только на партнера, не только на родителей, но и на людей вокруг. Любовь – это труд, искусство, которому нужно учиться. Учиться постоянно, каждый день. Это как нельзя почистить зубы только один раз.

Б.П.Тезис, что любовь – это работа, конечно, очень христианский по сути. Есть удивительное поэтическое определение любви апостола Павла, которое использовал Андрей Тарковский в своем фильме «Андрей Рублев». Оно начинается такими словами:

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

И дальше:

Любовь (то есть любящий человек) долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Если мы посмотрим на главных героев рассказа «Муму», имея в голове определение Павла, то мы увидим, что поведение Герасима соответствует почти всем частям этого определения, а поведение барыни – ни одной. Герасим проявляет милосердие и к Танюше, и к Муму, не раздражается на них, никому не завидует, не мыслит зла даже в отношении тех, кто ему сознательно вредит, все переносит с невероятным достоинством и так далее. Капризной барыне, напротив, несвойственно терпение, она приказывает убить собаку, которая всего лишь лаем помешала ей спать, в душе ее нет ни капли милосердия, она раздражается по пустякам, злится на всех, никому не верит, ни на что в своей жизни не надеется. Что и говорить, «вечер ее был чернее ночи». Барыня несчастна сама и делает несчастными других, потому что в сердце у нее нет любви. Но пока есть такие люди, как Герасим, «любовь не перестанет существовать никогда, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Трумен Капоте
«Завтрак у Тиффани»
Как учиться сближаться, если ты боишься

Б.П.Когда я прочитал впервые повесть «Завтрак у Тиффани», то чуть не заплакал. Я был поражен, насколько сильно ее полюбил. Мне было двадцать два года. Я помню, как сидел, рассеянно глядя перед собой, и не мог понять, что мне теперь делать с этой любовью. Но при этом, если бы меня спросили, хочу ли я познакомиться в жизни с такой девушкой, как главная героиня повести Холли Голайтли, я бы сказал: нет. Она содержанка по своей психологии, главная ее цель – найти мужа побогаче. Не важно какого, главное – богатого. Кажется, примитивнее и пошлее цели, чем эта, и придумать невозможно… Но какая же она обаятельная. В ней столько непосредственности и радости жизни, она очаровывает. Любуешься ею и невольно начинаешь думать: может, все с ней не так уж и просто.

Возможно, самое главное в этой повести – атмосфера лирической неопределенности, которая бывает только в молодости. Как будто для главных героев жизнь только начинается, и ничего еще не стало окончательным, не нависло гирями. Впереди целая, ничем не испорченная вечность. И может случиться что угодно. Холли живет, не распаковывая чемоданов, не давая имя коту, как будто в любую секунду готова прыгнуть в такси и уехать навсегда в какую-то другую жизнь.

Мы просто встретились однажды у реки. Мы ничего друг другу не обещали².

Еще в этой повести я люблю историю дружбы Холли с рассказчиком, нашим главным героем. Он бедный начинающий писатель, который, безусловно, очарован Холли, но сразу понимает, что между ними не будет любви, ведь она ищет богатого мужа. Но пока не нашла, они могут гулять целыми днями по летним улицам или напиваться в баре. Им хорошо вместе, но Холли опять говорит: «Мы друг другу никто: он сам по себе, я – сама по себе». И от этого почему-то становится грустно.

Ф.Ж. «Мы просто встретились однажды у реки. Мы ничего друг другу не обещали» – для меня это лейтмотив всей истории. Персонажи учатся обнажать свои души, сближаться и брать ответственность за отношения.

Интересное наблюдение: у главных героев, включая кота Холли, нет имен (забегая вперед, скажу, что Холли – не настоящее имя, а у рассказчика есть только прозвище). Прочие герои, которые влияют на сюжет, тоже остаются безымянными. Имена в этой истории есть только у статистов: у соседа и гостей Холли, у хозяйки дома и т. д. Персонажи, про которых и так все понятно.

Я задумался: почему Капоте решил не давать основным персонажам имена и как это связано с темой надежности, сближения и избегания? Мне кажется, в мире этих людей настоящие имена связаны с неким риском. Всем известно: чтобы победить демона, нужно узнать его имя. Может быть, наши герои боятся быть побежденными? Холли не хочет, чтобы ее нашли, и на это есть причины, поэтому она использует псевдоним. А главный герой, по-видимому, просто не успевает представиться, а потом и не пытается это сделать, потому что так проще. Раскрыть себя на карнавале, раскрыть свое «я» равносильно тому, чтобы разрушить его и потерять. В современном мире, зная имя и фамилию человека, можно легко его отыскать в соцсетях, узнать телефон и адрес, позвонить, отправить ему цветы. Из одного этого знания рождается особый вид близости.

Вскоре мы увидим, как маски, за которыми герои Капоте прячут свои лица, будут трескаться под давлением времени. А пока обратите внимание, как на сцене медленно появляется искренность, которая пугает персонажей.

«Завтрак у Тиффани» как шпионская история

Б.П.Действие повести разворачивается в конце Второй мировой войны в Нью-Йорке. Рассказчик – безымянный герой, о котором мы знаем только то, что он мечтает стать писателем. Я так и буду его называть. Он вспоминает про свою удивительную подругу, соседку Холли Голайтли, которая вела тогда довольно беспорядочный, ночной образ жизни, получала деньги от случайных мужчин и мечтала выйти замуж за богача. При своем сомнительном статусе она имела устойчивую систему ценностей, в соответствии с которой существует только один грех: неискренность по отношению к себе. Она пыталась всегда оставаться честной.

Сложно определить, что представляет из себя «Завтрак у Тиффани» с точки зрения жанра. Один критик сказал: «„Завтрак у Тиффани“ начинается как шпионская история, развивается как бурлеск, а заканчивается как трагедия одиночества». Это звучит очень убедительно.

Итак, поначалу это шпионская история. Она начинается с того, что наш герой-рассказчик, писатель, видит странную табличку на почтовом ящике у входа в подъезд своего дома: «Мисс Холли Голайтли». И приписка: «Путешествует». Потом посреди ночи он слышит крики на лестнице. Холли, вернувшаяся домой с одним из ухажеров, забыла ключ и звонит японцу-фотографу по фамилии Юниоши с верхнего этажа.

– Миленький вы мой, ну зачем вы сердитесь? Я больше не буду. Пожалуйста, не сердитесь. – Голос приближался, она поднималась по лестнице. – Тогда я, может, дам вам сделать снимки, о которых мы говорили.
К этому времени я уже встал с кровати и на палец приотворил дверь. Слышно было, как молчит мистер Юниоши, – слышно по тому, как изменилось его дыхание.
– Когда?
Девушка засмеялась.
– Когда-нибудь, – ответила она невнятно.

В этот момент наш герой подглядывает в полуоткрытую дверь за Холли, он живет этажом выше, и видит девушку со светлыми, соломенными мальчишечьими волосами в узком черном платье.

При всей ее модной худобе от нее веяло здоровьем, мыльной и лимонной свежестью, и на щеках темнел деревенский румянец. Рот у нее был большой, нос – вздернутый. Глаза прятались за темными очками. Это было лицо уже не ребенка, но еще и не женщины. Я мог ей дать и шестнадцать, и тридцать лет. Как потом оказалось, ей двух месяцев не хватало до девятнадцати.

Дальше заинтригованный писатель разворачивает настоящую слежку. Он изучает содержимое ее мусорного ведра, откуда узнаёт, что Холли читает журналы про знаменитостей, гороскопы в большом количестве, курит, красит волосы, питается сыром и тостами. А еще узнаёт, что она получает много писем из армии, которые рвет на полоски вроде книжных закладок. И на этих полосках чаще всего встречаются слова: «скучаю по тебе», «дождь», «пожалуйста, пиши», «сволочной», «проклятый», «одиноко» и «люблю».

Кроме того, герой узнаёт, что, помыв голову, Холли часто выходит на пожарную лестницу с гитарой и, пока сушатся волосы, играет грустные, никому не известные песни, которые указывают на то, что девушка приехала издалека. «Грубовато-нежные песни, – пишет Капоте, – слова которых отдавали прериями и сосновыми лесами».

Наконец происходит их знакомство. Тоже совершенно оригинальным образом. Холли влезает в окно писателя по пожарной лестнице, спасаясь от очередного пьяного назойливого ухажера. Писатель только успел прилечь в постель, прихватив с собой стаканчик виски и новый роман Сименона, как в окно постучали. За стеклом стояла Холли Голайтли.

– У меня там жуткий человек, – сказала она, ставя ногу на подоконник. – Нет, трезвый он очень мил, но стоит ему налакаться – bon Dieu³ – какая скотина! Не выношу, когда мужик кусается. – Она спустила серый фланелевый халат с плеча и показала мне, что бывает, когда мужчина кусается. Кроме халата, на ней ничего не было. – Извините, если я вас напугала. Этот скот мне до того надоел, что я просто вылезла в окно… Слушайте, можете меня выгнать, если вам хочется. Это наглость с моей стороны – вваливаться без спросу. Но там, на лестнице, адский холод. А вы так уютно устроились. Как мой брат Фред. Мы всегда спали вчетвером, но когда ночью бывало холодно, он один позволял прижиматься. Кстати, можно вас звать Фредом?

Наш герой не против. С этого момента Холли будет называть его Фредом, и мы так и не узнáем настоящее имя рассказчика. Представившись писателем, он по просьбе Холли читает ей вслух новый рассказ, по-видимому сложный и экспериментальный. Все время, пока он читал и бросал на нее украдкой взгляды, Холли ерзала на стуле, ковыряла окурки в пепельнице, разглядывала ногти, «словно тоскуя по ножницам», одним словом, страшно скучала, а он мучился и корил себя. Когда он закончил, Холли спросила:

– Скажите, а вы настоящий писатель?
– А что значит – настоящий?
– Ну, покупает кто-нибудь то, что вы пишете?
– Нет еще.
– Я хочу вам помочь. И могу. Вы даже не поверите, сколько у меня знакомых, которые знают больших людей. Я вам хочу помочь, потому что вы похожи на моего брата Фреда.

После этого разговора Холли засыпает в кровати писателя и вдруг во сне начинает плакать и шептать: «Где ты, Фред?» – «Почему ты плачешь?» – спрашивает писатель. И Холли, вздрогнув и проснувшись, отвечает: «Господи боже мой! Ненавижу, когда суют нос не в свое дело». И спешно уходит по пожарной лестнице к себе в квартиру.

Ф.Ж. Холли врывается как ураган в жизнь нашего героя. Не проходит и десяти минут, а она заявляет: «Я буду называть тебя Фред». Такое ставит условие. И вот Холли уже кладет голову ему на плечо, оккупирует пространство тела и ума. При этом она почти не говорит о себе, дает лишь какие-то загадочные крупицы информации. И тут же бежит прочь, когда писатель пытается узнать больше. Напускает нарративных туманов.

Б.П.Что такое нарративный туман?

Ф.Ж. Холли что-то рассказывает о себе, но все не по делу. Как будто набрасывает неясный рисунок…

Б.П.Куски историй. Без начала и конца.

Ф.Ж. Да! А такие люди, как наш герой, ужасно любят загадки и недосказанности, ему становится очень интересно. Все сериалы построены на Эффекте Зейгарник. Этот психологический эффект заключается в том, что люди усваивают информацию лучше, когда в ней присутствует резкий обрыв, недосказанность, сброс; им хочется узнать, что последует дальше… Вспомните, как обычно заканчиваются серии в сериалах – всегда на неожиданном повороте, после которого зритель задается вопросом «Что же будет дальше?» и вынужден проявить самурайскую волю, чтобы не переключить сразу на следующую серию. От кого Холли получает письма? Что случилось с Фредом? Откуда она приехала? Почему плачет во сне? Большой простор для фантазии писателя.

Быстрое сближение свойственно людям, которые боятся сближаться, как бы парадоксально это ни звучало. Это похоже на боксерский поединок, когда боксер использует тактику сближения, чтобы передохнуть и не дать сопернику нанести сильный удар. Кажется, что им просто нравится обниматься, но это не так. Таково сближение физическое, но не душевное, не сердечное. Людям с избегающим типом привязанности, про который мы поговорим чуть позже, тоже хочется близости. Хочется и колется.

Вторая вещь, что бросается здесь в глаза, – это беспокойный сон Холли. Беспокойные сны похожи на отдельных персонажей, которые кочуют из книги в книгу, из главы в главу. Холли что-то шепчет во сне, просыпается в тревоге, злится и убегает из квартиры писателя. Очевидно, у нее непростое, травмирующее прошлое, которое продолжает догонять ее во снах. Это предположение укрепляет идею о том, что Холли – человек закрытый и избегающий, с душевной раной, про которую она ни с кем не может поговорить. Она постоянно врет, притворяется, прибегает к разным способам защиты… Почему человеку с раной в душе удобно вести себя именно так? Я думаю, настоящее сближение для него связано с опасностью. Отсюда – стремительные знакомства, скрытность, выдуманные имена (это тоже способ защиты). Главное – быть на расстоянии, держать все под контролем.

Однако Холли позволяет себе уснуть рядом с писателем, потому что он напоминает ей брата, то есть нечто родное, безопасное. На минуту она позволила себе побыть собой и отдохнуть «в домике» в то время, как в ее настоящем доме находится пьяный мужик, которого Холли использует ради своих целей. Впрочем, о ней не стоит беспокоиться, мне кажется, что Холли отлично умеет играть с мужчинами по своим правилам и всегда найдет выход из трудного положения. Это заметно на примере диалога с соседом, фотографом-японцем. Она уверяет его, что просит о помощи в последний раз (но мы-то знаем, что нет), и говорит ему про снимки (мы опять-таки знаем, что никаких снимков не будет).

И последнее. Ее слова «Я знаю больших людей» – зачем она их говорит? В качестве ответа хочу процитировать строчку из спектакля Пины Бауш «Новолуние». Представьте зал Александринского театра, некий актер останавливается посреди сцены, берет мел и несколько раз широко обводит им свою ногу на полу. Затем произносит: «Иногда, чтобы защитить себя, нужно казаться больше…»

«Завтрак у Тиффани» как бурлеск

Б.П.Итак, начавшись как шпионская история, «Завтрак у Тиффани» развивается как бурлеск. Холли приглашает писателя в гости в благодарность за то, что тот ненадолго ее приютил. Оказывается, это вечеринка, которую Холли устраивает в своей квартире для всех знакомых мужчин. Никаких молодых людей, только мужчины старше сорока двух лет. Таков принцип Холли. «Я просто приучила себя к пожилым мужчинам, и это самое умное, что я сделала в жизни», – говорит она.

И здесь на вечеринке мы видим калейдоскоп самых ярких персонажей. Встречает нашего героя некий О. Д. Берман, первый гость, голливудский агент по найму актеров, который был и агентом Холли. Он рассказывает, как привел Холли в Голливуд: «Я люблю детку: но я вам честно скажу. Можешь разбиться для нее в лепешку, а в благодарность получишь дерьмо на блюдечке».

О. Д. Берман рассказывает, как несколько лет назад впервые увидел Холли на скачках (она ошивалась с каким-то жокеем) и решил помочь стать актрисой. Взялся за дело, боролся с ее деревенским выговором, нашел наконец для нее роль санитарки в большом фильме с Гэри Купером.

– И на тебе – дзинь! – телефон. – Он поднял несуществующую трубку и поднес ее к уху. – Она говорит: «Это я, Холли». Я говорю: «Детка, плохо слышно, как будто издалека». А она говорит: «А я в Нью-Йорке». Я говорю: «Какого черта ты в Нью-Йорке, если сегодня воскресенье, а завтра у тебя проба?» Она говорит: «Я в Нью-Йорке потому, что я никогда не была в Нью-Йорке». Я говорю: «Садись, черт тебя побери, в самолет и немедленно возвращайся». Она говорит: «Не хочу». Я говорю: «Что ты задумала, куколка?» Она говорит: «Тебе надо, чтобы все было как следует, а мне этого не надо». Я говорю: «А какого рожна тебе надо?» Она говорит: «Когда я это узнаю, я тебе первому сообщу». Понятно теперь, про что я сказал «дерьмо на блюдечке»?

Ф.Ж. Я думаю, что она не врет. Мне кажется, она говорит искренне. Берман подумал, что это какой-то выпендреж. А Холли честно отвечает: «Прости, милый, я правда не знаю, что мне надо. Обязательно скажу тебе, когда узнаю».

Б.П.После О. Д. Бермана мы знакомимся с котом. Рыжий кот Холли – важный персонаж повести. Холли выходит из душа, закидывает кота себе на плечо, он балансирует там, как птица на жердочке, «мрачный кот с разбойничьей мордой; одного глаза у него не было, а другой горел злодейским огнем».

Потом квартира наполняется бесконечным количеством мужчин, и эта компания оказывается такой разношерстой, будто «хозяйка раздавала приглашения, шатаясь по барам, а может, так оно и было в самом деле». Появляется ухажер Холли, миллионер Расти Троулер, похожий на «хорошо сохранившегося младенца». Появляется подружка Холли Мэг Уайлдвуд, высоченная модель, которая любила подчеркивать свои несовершенства и превращать недостатки в достоинства.

Все начинают напиваться и горланить. Происходит сутолока и неразбериха. И среди этого карнавала наш рассказчик натыкается на Холли и у них случается разговор. Заинтригованный писатель спрашивает, почему же она сбежала в Нью-Йорк, когда была в шаге от того, чтобы стать актрисой. И Холли, бросив «растроганный взгляд» на Бермана, рассказывает:

– Он по-своему прав. Я, наверно, должна чувствовать себя виноватой. Не потому, что они дали бы мне роль, и не потому, что я бы справилась. Они бы не дали, да и я бы не справилась. Если я и чувствую вину, то только потому, что морочила ему голову, а себя я не обманывала ни минуты. Просто тянула время, чтобы пообтесаться немножко. Я ведь точно знала, что не стану звездой. Это слишком трудно, а если у тебя есть мозги, то еще и противно… Тебе нужно выпить, – сказала она, заметив, что в руках у меня пусто. – Расти! Будь любезен, принеси моему другу бокал. – Кот все еще сидел у нее на руках. – Бедняга, – сказала она, почесывая ему за ухом, – бедняга ты безымянный. Неудобно, что у него нет имени. Но я не имею права дать ему имя; придется ему подождать настоящего хозяина. А мы с ним просто повстречались однажды у реки, мы друг другу никто: он сам по себе, я – сама по себе. Не хочу ничем обзаводиться, пока не буду уверена, что нашла свое место. Я еще не знаю, где оно. Но на что оно похоже, знаю. – Она улыбнулась и спустила кота на пол. – На Тиффани, – сказала она. – Не из-за драгоценностей, я их в грош не ставлю. Кроме бриллиантов. Но это дешевка – носить бриллианты, пока тебе нет сорока… Но я не из-за этого помираю по Тиффани. Слушай, бывают у тебя дни, когда ты на стенку лезешь?
– Тоска, что ли?
– Нет, – сказала она медленно. – Тоска бывает, когда ты толстеешь или когда слишком долго идет дождь. Ты грустный – и все. А когда на стенку лезешь – это значит, что ты уже дошел. Тебе страшно, ты весь в поту от страха, а чего боишься – сам не знаешь. Боишься, что произойдет что-то ужасное, но не знаешь, что именно. С тобой так бывает?
– Очень часто. Некоторые зовут это Angst⁴.
– Ладно, Angst. А как ты от него спасаешься?
– Напиваюсь, мне помогает.
– Я пробовала. И аспирин пробовала. Расти считает, что мне надо курить марихуану, и я было начала, но от нее я только хихикаю. Лучше всего для меня – просто взять такси и поехать к Тиффани. Там все так чинно, благородно, и я сразу успокаиваюсь. Разве что-нибудь плохое с тобой может приключиться там, где столько добрых, хорошо одетых людей и так мило пахнет серебром и крокодиловыми бумажниками? Если бы я нашла место, где можно было бы жить и где я чувствовала бы себя, как у Тиффани, – тогда я купила бы мебель и дала коту имя.

Ф.Ж. Хочу рассказать про разные типы привязанности и начну с определения этого слова. «Привязанность» здесь – это разнообразные виды человеческих связей и отношений, «соединения», «связки», «морские узлы». Если у двух людей типы привязанностей совпадают, у них появляется шанс выстроить надежные и доверительные отношения.

Во многих книжках по современной психологии сказано, что привязанность бывает двух типов: надежная и ненадежная. Последняя делится еще на два типа: избегающий и тревожный. Конечно, у этих определений есть множество оттенков, подвидов и т. д., однако мы попробуем обобщить.

Тревожный тип привязанности

Партнер все время хочет иметь подтверждение тому, что он нужен, важен и любим. Если ему кажется, что он не получает достаточно внимания, то он чувствует некую угрозу, стремится еще больше сблизиться с партнером и зажать его в тиски, лишить кислорода. Случайный разговор с незнакомым человеком вызывает подозрение: мой партнер мечтает сбежать от меня к другому. После вечеринки, на которой он/она танцевали «явно» для кого-то другого, устраивается скандал и т. д.

Избегающий тип привязанности

Сближение пугает, кажется угрозой. Человек выбирает бегство, буквальное или в кавычках. Например, после первого же поцелуя начинает грузиться: теперь мы пара, завтра в ЗАГС, а я не хочу детей, не хочу рутину… В результате он быстро исчезает. Или партнер говорит: давай перейдем на новый этап, а может быть, просто «я тебя люблю», а человек с избегающим типом привязанности страшно пугается этой новизны, у него врубается защитный механизм – надо бежать, а там уж как-нибудь разберемся. Погрузиться в работу, умолчать о своих чувствах, перепрыгнуть в другие отношения – все, что угодно, лишь бы не встречаться с проблемой лицом к лицу.

Почему я думаю, что у Холли избегающий тип привязанности? Во-первых, из-за истории про роль в кино, когда ей говорят: «Завтра работа, мы на тебя рассчитываем», а она берет и уезжает. Бежит от ответственности. Холли понимает, что на нее будут рассчитывать, надо будет проявить профессионализм, отдать свои силы, внимание и время. А во-вторых, из-за кота. Она говорит: «Если я не дам имя коту, то не буду ему хозяйкой».

Б.П.Ловко.

Ф.Ж. Милая Холли, кот не понимает твоих правил игры, ты для него уже хозяйка, уже целый мир. Так будь так любезна дать ему имя.

Третий признак избегающего типа привязанности – это неумение заземлиться и осесть на месте. Я не знаю, сколько Холли живет в своей квартире, но у нее на табличке написано «Путешествует». Эта табличка говорит за свою хозяйку: «Я тут временно» или «Я в бегах». Холли даже вещи не распаковывает.

Б.П.Ты говоришь, что она убегает от работы, но ведь Холли так рационально это объясняет. Она говорит: «Мне бы роль не дали, потому что для этого нужно быть более талантливой, пробивной. Я не желаю этим заниматься, я лишь хотела немного пообтесаться. И поэтому морочила голову Берману, за что мне несколько стыдно». То есть она все объясняет. Ты не веришь ее объяснениям?

Ф.Ж. Нет, не верю. Я думаю, что она испытывает страх отношений, ответственности, каких-то обещаний. Когда она говорит: «Мне бы не дали роль», я вижу когнитивное искажение. Откуда ты знаешь, дали бы тебе роль или нет? Откуда ты знаешь, что не справишься, дорогая, если ты уехала в Нью-Йорк?

Б.П.Ну вообще-то, да.

Ф.Ж. И вот еще что интересно: она мечтает найти себе богатого мужчину. Это единственный понятный для нее критерий.

Б.П.То есть богатство для нее – это… Что?

Ф.Ж. Она признается, что самое безопасное для нее место – у Тиффани. «Если бы я чувствовала себя, как в магазине у Тиффани, то распаковала бы вещи и дала имя коту». Ощущение безопасности. У меня такая фантазия: Холли непредсказуема, потому что не понимает людей. Это люди для нее непредсказуемы, а она лишь старается им подражать. Забегая вперед, скажу, что они сильно ей навредили в прошлом. Отсюда у нее такая стратегия выживания. Люди по большей части непонятны, но есть кое-что, за что можно ухватиться: статус, возраст, деньги и украшения. Для нее «богатый» равно «надежный». При этом Холли пытается сближаться с людьми, не раскрывая себя.

Это очень интересный момент – без самораскрытия сближение невозможно. Что за отношения можно построить через нарративные туманы и недомолвки? Кто согласится на такие отношения? Разве только человек, который ищет красивую историю, интрижку на пару дней.

Мудро ли она поступает? Наверное. Инфантильно? Очень. Чувствует ли она себя в безопасности? Вполне возможно. Реальна ли ее безопасность? Не уверен.

Б.П.Холли живет в своей квартире, не распаковывая чемоданы, потому что еще не нашла «своего места». Лет десять назад я побывал в Нью-Йорке и понял, что этот город идеально соответствует атмосфере лирической неопределенности, наполняющей книгу. В Нью-Йорке сладко быть безродным. Безродные здесь – абсолютное большинство. Они победили и не стесняясь живут с вечно раскрытыми чемоданами. Этот город – один большой вокзал. По его улицам, как на уходящий поезд, с бешеной скоростью летят люди, не дожидаясь зеленого света. На выбоинах асфальта прыгают вереницы желтых такси. Спешат от одного пересечения до другого. Даже кислый запах еды не летит вверх, куда надо, а плывет по городу и тыкается в людей, как потерянный.

Мне казалось, что в этом городе хорошо грустить. Хорошо тем, для кого будущее – сладкая мгла, чреватая успехами и счастьем. Стариков этот город должен раздражать. А неудачников – вдохновлять. «Холли Голайтли завтракала у Тиффани, – подумал я в один из дней, – а почему бы мне не позавтракать у Холли Голайтли?» Я решил найти «большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда», где в начале войны поселился безымянный писатель и обнаружил странную карточку на почтовом ящике, которая гласила: «Мисс Холидей Голайтли. Путешествует».

По дороге к Холли у меня случилась история. Накануне я купил себе кеды, натер ногу и решил зайти за пластырем в аптеку. Это было на углу Мэдисон-авеню и Тридцать первой улицы. Я прошелся по магазину. Выбрал самый широкий пластырь. Подхожу к кассе. Меня приветствует улыбчивая негритянка: мускулистая красотка с татуировкой на ключице. Пробивает мою коробочку, открывает кассу.

– Пожертвуете на американскую армию? – спрашивает.

И головой указывает на плакатик справа от кассового аппарата, с изображением двух парней-солдат, белого и черного: каски в тряпках, автоматы с длиннющими стволами на груди, солнце, флаги и пустыня. Американцы воевали тогда в Афганистане. На плакатике для удобства благотворителей – три штрих-кода: на один доллар, два и пять.

Я смотрю на плакат. Девушка – на меня.

– Они – герои, – говорит она.

На плакатике написано: «HEROES».

Красотка заносит пистолет для пробивания штрих-кодов над плакатиком.

– Доллар или пять?

Повисла пауза.

И в этот момент я почему-то вспомнил майора Вятченина и подполковника Горобца с военной кафедры. Я учился на военного психолога. Они были такими суровыми дядьками, воспитывали нас, грубо шутили, заставляли драить коридор. Половая тряпка там не просыхала никогда. А на утреннем построении Горобец говорил: «Студент Прокудин, вы опять?» Я был то неправильно стрижен, то плохо брит. Я отвечал: «Опять, товарищ подполковник». И вместо первой лекции отправлялся мести плац от бычков. В американской аптеке мне вдруг стало их страшно жалко. Всех. И майора Вятченина, и подполковника Горобца.

Я поднял глаза и сказал кассирше с пистолетом:

– Спасибо, нет!

Она выпрямилась и бросила на прилавок мои пластыри. И сдачу.

Слово «enjoy» она сказала с таким звуком, как будто дала пощечину.

Я схватил пакетик.

До самой двери я чувствовал спиной ее взгляд. Шел и улыбался.

В тот день я побродил в районе «семидесятых улиц Ист-Сайда», посмотрел на дома, где могла бы жить Холли, но меня не покидали щемящие воспоминания о военной кафедре и студенческой юности. Я думал, что каждому даны в нагрузку или в награду свои воспоминания. И куда бы мы ни ехали, куда бы ни бежали, они будут с нами.

«Завтрак у Тиффани» как история дружбы

Б.П.В жизни писателя случается важное событие. Он находит в почтовом ящике письмо из маленького университетского журнала, пожелавшего опубликовать его рассказ. Первая публикация! Хоть и без гонорара, но публикация. Он, задыхаясь от счастья, побежал к Холли, прыгая через две ступеньки. Позвонил. Она открыла дверь не сразу, сонная, щурясь от солнца, а писатель просто сунул ей письмо. Холли долго его изучала, а потом говорит: «Я бы им не дала, раз они не хотят платить». Подняла глаза на писателя, поняла, что он пришел не советоваться, а делиться счастьем, и зевок сменился улыбкой.

– А, понимаю. Это чудесно. Ну заходи, – сказала она. – Сварим кофе и отпразднуем это дело. Нет. Лучше я оденусь и поведу тебя завтракать.
〈…〉
Помню тот понедельник в октябре сорок третьего. Дивный день, беззаботный, как у птицы. Для начала мы выпили по «манхэттену» в баре у Джо Белла, потом, когда он узнал о моей удаче, еще по «шампаню», за счет заведения. Позже мы отправились гулять на Пятую авеню, где шел парад. Флаги на ветру, буханье военных оркестров и военных сапог – все это, казалось, было затеяно в мою честь и к войне не имело никакого отношения.
Позавтракали мы в закусочной парка. Потом, обойдя стороной зоосад (Холли сказала, что не выносит, когда кого-нибудь держат в клетке), мы бегали, хихикали, пели на дорожках, ведущих к старому деревянному сараю для лодок, которого теперь уже нет. По озеру плыли листья; на берегу садовник сложил из них костер, и столб дыма – единственное пятно в осеннем мареве – поднимался вверх, как индейский сигнал.
Весна никогда меня не волновала; началом, преддверием всего казалась мне осень, и это я особенно ощутил, сидя с Холли на перилах у лодочного сарая. Я думал о будущем и говорил о прошлом. Холли расспрашивала о моем детстве. Она рассказывала и о своем, но уклончиво, без имен, без названий, и впечатление от ее рассказов получалось смутное, хотя она со сладострастием описывала лето, купанье, рождественскую елку, хорошеньких кузин, вечеринки – словом, счастье, которого не было, да и не могло быть у ребенка, сбежавшего из дому.
– А может быть, неправда, что ты с четырнадцати лет живешь самостоятельно?
Она потерла нос.
– Это-то правда. Остальное – неправда. Но ты, милый, такую трагедию устроил из своего детства, что я решила с тобой не тягаться.
〈…〉
Возле Вулворта она схватила меня за руку.
– Украдем что-нибудь, – сказала она, втаскивая меня в магазин, и мне сразу показалось, что на нас смотрят во все глаза, словно мы уже под подозрением. – Давай, не бойся.
Она шмыгнула вдоль прилавка, заваленного бумажными тыквами и масками. Продавщица была занята монашками, которые примеряли маски. Холли взяла маску и надела ее, потом выбрала другую и напялила на меня; потом взяла меня за руку, и мы вышли. Только и всего. Несколько кварталов мы пробежали, наверно, для пущего драматизма и еще, как я понял, потому что удачная кража окрыляет.

Как бы ни хотела Холли отгородиться от своего прошлого, прошлое ее настигло. Одним утром у дома появился довольно потрепанного вида мужчина в шляпе с пятнами от пота, который оказался мужем Холли, Доком Голайтли, фермером и лошадиным доктором из Техаса. Он рассказал писателю о настоящем детстве Холли. Прежде всего выяснилось, что ее имя – Луламей.

Все началось с того, что Луламей и ее брат Фред еще детьми влезли к Доку на кухню, чтобы своровать молока и яиц. Там он их и поймал.

– До чего же они были страшные – ты такого в жизни не видел. Ребра торчат, ножки тощие – еле держат, зубы шатаются – каши не разжевать. Оказывается, мать умерла от туберкулеза, отец – тоже, а детишек – всю ораву – отправили жить к разным дрянным людям.

Док сжалился над ними и взял к себе в семью. Луламей выросла, стала красивой девушкой, и добродушный Док влюбился в нее.

– Поправилась она у нас, красивая стала женщина. И веселая. Говорливая, как сойка. Про что бы речь ни зашла – всегда скажет что-нибудь смешное, лучше всякого радио. Я ей, знаешь, цветы собирал. Ворона ей приручил, научил говорить ее имя. Показал ей, как на гитаре играют. Бывало, погляжу на нее – и слезы навертываются. Ночью, когда ей предложение делал, я плакал, как маленький. А она мне говорит: «Зачем ты плачешь. Док? Конечно, мы поженимся. Я ни разу еще не женилась».

Луламей тогда было четырнадцать лет, потом она скажет, что брак этот, конечно, не мог быть официальным. Но она стала жить на ферме с Доком как жена. И все было хорошо, пока Луламей не начала читать модные журналы. Их мирную техасскую жизнь испортили журналы. Луламей помешалась на них, стала выписывать целую кипу, на сотню долларов, выискивала в них истории, смотрела картинки. И затосковала. Начала ходить по дороге.

– Что ни день, все дальше уходит. Пройдет милю – и вернется. Две мили – и вернется. А один раз взяла и не вернулась… Ворон ее улетел и одичал. Все лето его было слышно. Во дворе. В саду. В лесу. Все лето кричал проклятый ворон: «Луламей, Луламей!»

Долго Док искал Луламей и наконец узнал, что его «хозяйка» живет в Нью-Йорке, и приехал забрать домой. Но Холли объяснила ему, что теперь она другой человек, и несчастный фермер, лошадиный врач, уехал к себе в Техас.

На следующее утро, проводив Дока, Холли пришла к писателю со словами «надо выпить». Они сели в баре у Джо Белла, и уже к двенадцати часам дня, подвыпившая и сентиментальная, она говорила бармену:

– Смотрите, мистер Белл, не вздумайте влюбиться в лесную тварь. Вот в чем ошибка Дока. Он вечно таскал домой лесных зверей… А диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильнее становятся. А когда наберутся сил – убегают в лес.

Ф.Ж. Расскажу историю про Холли Голайтли в моей жизни.

Мы просто хотели поговорить о снах, мы друг другу ничего не обещали. Однажды я потерял голову от девушки на восемь лет младше меня. Мне было двадцать восемь, ей – двадцать. Мы познакомились, когда вместе работали над театральным проектом. Это произошло, когда мы с Борисом Александровичем делали выпуск про Чернышевских, я тогда довольно строго относился к чувствам и, мне кажется, получил за это сполна.

Как-то раз она мне написала: «А можешь мне рассказать про сны, пожалуйста? Мне эта тема очень интересна, давай встретимся, покушаем». Я ответил: «Давай поужинаем, и я все тебе расскажу». У меня не было никаких фантазий об этой встрече, мой внутренний нестрогий эйджист просто не допускал возможности какой-то романтической истории.

Мы встретились в ресторане. Про сны – ни слова, мы говорили о гадании и про ее экзистенциальные переживания о будущем. Я как-то невольно и нежно обесценивал ее проблемы, хотя сам в двадцать лет переживал то же самое. Встреча прошла ровно, без романтического флера, было смешно и легко. Во мне росли любопытство и забота. Мы договорились встретиться еще раз и сходить в кино на «Французский вестник».

Между первой и второй встречей мы, конечно, переписывались. Все шло складно, было место чему-то простому, обычному – смех, улыбки. Мы говорили про все на свете, она могла записать голосовое сообщение со своим смехом, от которого мое сердечко уже начинало таять. Перед встречей у кинотеатра она мне пишет: «Мы будем самые шумные в кинотеатре». Я ей пишу: «Ты что, купила петарды?» Не успеваю дождаться ответа и вижу, как она идет с двумя большими пакетами. Накупила на свои студенческие деньги яблок, бананов, снеков. В тот момент я очаровался, влюбился и подумал: «Это очень красиво. Человек создает магию такими простыми вещами».

И вот мы смотрим Уэса Андерсона, естественно в оригинале, с субтитрами, и едим все эти снеки, которые она нам принесла. Мы не можем разговаривать, потому что надо слушать, читать и есть. В какой-то момент субтитры зависают, а картинка идет дальше. Мы начинаем друг другу переводить, додумывать, смеяться и даже параллельно что-то обсуждать. Сейчас все это выглядит таким красивым и романтичным, как будто судьба говорила нам: «Общайтесь, пожалуйста, а кино еще успеете посмотреть тысячу раз».

Мы выходим на улицу, она говорит:

– Побежали, метро еще открыто.

Я говорю:

– Не стоит торопиться, давай погуляем.

Мы гуляли до трех часов ночи, в ноябре, по холодной Москве. Беседы и шутки лились рекой, темы для обсуждения находили нас сами. Например, мы обсуждали граффити, как будто были кураторами современного искусства, и каждое безымянное граффити в центре Москвы получило свое название и автора; всерьез обсуждали, о чем эти работы и какую важную социальную тему они поднимают, кивали друг другу, а потом заливались смехом и согревались в холодном осеннем воздухе.

Наступило три часа ночи, мы стали зевать, и я вызвал такси, конечно, сначала на ее адрес, потом на свой. Мы садимся на заднее сиденье, она берет меня за руку, кладет голову мне на плечо, и я думаю: «Я буду полным идиотом, если ее не поцелую». Мы подъезжаем, она поворачивается ко мне, чтобы попрощаться, и я нежно целую ее в губы. Она застывает, молча выходит из машины, смотрит на меня недобрым взглядом и говорит:

– Доброй ночи.

Закрывает дверь, машина трогается, а внутри меня поднимается нерациональное чувство: я сделал что-то не так, что-то сломал. В моем мире, когда люди держатся за руки и едут в такси в три часа ночи после прекрасного свидания, нет ничего естественнее поцелуя…

Она начинает пропадать. Происходит что-то новое. Холод и отдаление. Она не отвечает на вопросы или отвечает односложно спустя долгое время. Она то появляется, то пропадает, все это сопровождается какой-то тяжестью, недоговоренностью. И больше никаких встреч.

Дальше на протяжении почти года мы встречались только случайно, примерно раз в два-три месяца. Первый раз на общем театральном мероприятии. После него мы вместе шли до метро, и я спросил:

– Хочешь прогуляться?

Она ответила:

– Прости, я спешу.

В итоге мы стояли три часа у входа в метро и целовались, не в силах расцепиться. Я думал: «Ну все, сейчас точно все наладится». Мы попрощались, и она вновь пропала. Повторилась та же схема: ее появление, тепло, затем отдаление, односложность и отсутствие.

Утомившись, я подумал: «Все, хватит, мне не нужны инфантильные женщины. Я, вообще-то, взрослый мужик, я хожу на терапию и могу с этим справиться». Через месяц я решил устроить себе свидание с искусством, пойти в театр. Захожу и вижу, как она пробегает мимо. Я пришел туда как зритель, а она была там по работе. Я честно не ожидал ее встретить. И в этот момент моя нервная система, которая как-то наладилась за последний месяц, пока мы не виделись, вновь дала сбой. Сердце стучит, дыхание сбивается, ножки подкашиваются, и мартышка в голове начинает стучать в тарелки. Я понимаю, что я самый тупой человек на свете. Спектакль я, конечно, смотрю невнимательно, не могу впустить его в себя. Вижу ее где-то краем глаза и не могу думать ни о чем другом. После спектакля стою с вещами у гардероба, и тут подходит она и спрашивает:

– Что, уходишь?

Я отвечаю:

– Да.

Наши руки снова сплетаются, мы снова обнимаемся. Я спрашиваю:

– Может, сходим куда-то?

– Я не могу, мне здесь нужно поработать.

Я целую ее в макушку, наши руки расцепляются с трудом. Я выхожу на улицу, иду и думаю: «Идиот».

Интересно, что между встречами я все время говорил себе: я что-то делаю не так, но, когда мы встречались, у меня появлялось ощущение, что все идет правильно, как у людей, которые хотят быть вместе, которых тянет друг к другу. А потом происходит что-то странное, какая-та нестыковка двух миров. И она снова пропадает на два, на три месяца.

Б.П.И все эти месяцы ты страдаешь, правильно я понимаю?

Ф.Ж. Постепенно я приходил в себя: отправлялся на свидания и танцы, работал, принимал гостей у себя на Цветном бульваре. Но однажды она снова мне написала: «Мы можем встретиться?» Я удивился и решил, что не буду менять планы ради нее и честно скажу, что не могу. Она спрашивает: «А завтра?» Я отвечаю: «Завтра тоже». В итоге она меня встретила после танцев. Мы шли, по-приятельски общались. Поначалу не было никакого нервного романтического флера, но вечер закончился тем, что мы сидели в баре в центре города и держались за руки. Она сказала:

– Я хотела встретиться и сказать, что просто хочу дружить. Почему у нас все время так?

У меня внутри просыпается какой-то лирический ремарковский герой, который говорит:

– Таков наш рок, такова наша судьба. Мы будем встречаться с тобой раз в три месяца, вот так держаться за руки и целоваться. Что ж, мне о’кей.

Ложь, в которую я тогда искренне верил. Мы выходим на улицу, я заказываю ей такси. Говорю:

– Я буду ждать твоего звонка. И нашей завтрашней встречи.

Она отвечает:

– Я не смогу.

Я спрашиваю:

– Почему?

– Я иду завтра на день рождения.

– Не иди на день рождения, давай проведем этот день вместе.

– Я не могу.

– Давай тогда встретимся после.

– Я не приду.

– Я уверен, что ты придешь.

– Я не приду.

– Придешь.

Таксист уже сигналит:

– Вы надоели, давайте садитесь в машину!

Я был на сто десять процентов уверен, что завтра мы увидимся.

Весь следующий день я ждал ее звонка; думал, что мы обязательно встретимся. Переписывались мы очень мало, что было для меня хорошим знаком. Поздно вечером она мне написала: «Я еду домой». Я ответил: «А ты не проезжаешь мимо моего адреса?» – «Нет». В этот момент я понимаю, что она снова убегает от меня. Я лежу в своей кровати, смотрю в потолок и думаю, что мне делать. Вчера я говорил, что это клево, что это наш рок, наша судьба, но ни фига это не клево. Я чувствую, как в моей груди ноет заноза, чувствую, что несчастлив. Я понимаю, что нужно делать. Как поступить правильно. Я должен закончить эти отношения.

Наутро я пишу ей большое нежное письмо: «В эти стремные времена я хочу найти какую-то опору. Думаю, все люди испытывают сомнения, и я не исключение. Я бы хотел, чтобы рядом был человек, который во мне не сомневается. Хочу встречать его с работы, дарить подарки – каштаны, камни, платья, пленку для фотоаппарата. Приглашать на спектакли, в кино. Курить с ним сигареты, пить кофе. Целовать в разные места. Называть разными прозвищами – Петарда, Скорлупка, Шкатулка. Мне хочется все это попробовать». Написал ей, что, если она желает быть вместе, я готов. А если нет, то давай попрощаемся навсегда. И она мне ответила: «Спасибо за твое письмо. Я пока не знаю, что тебе ответить».

Б.П.Какой кошмар.

Ф.Ж. Мы с тех пор не виделись и не общались, общение закончилось навсегда. Ты меня тогда спросил: «Как тебе кажется, чему тебя учит судьба, чему тебя учит Господь Бог, если он тебе посылает такое испытание?» Я и сам чувак с избегающим типом привязанности. Я тоже убегаю от напряжения. Не в таком, конечно, количестве, как та девчонка, но и я вел себя несправедливо много раз. Теперь я прочувствовал, каково это, когда люди исчезают, ничего не объясняя. Несмотря на всю странность и смазанность этой истории, я испытываю к ней и той девушке очень теплые чувства. Я ощущаю в ней много взросления, поиск стабильности. Ведь на самом деле я не такой уж избегающий тип, – может быть, я даже чуть-чуть надежный.

Вот такая у меня история про Холли Голайтли, про сны и отсутствие обещаний.

«Завтрак у Тиффани» как трагедия одиночества

Б.П.Кажется, Холли всегда знала, чего хочет. И как ни странно, все у нее складывалось очень неплохо. После неудачи с Расти Троулером она нашла себе гораздо более «взрослого» богатого жениха, бразильского дипломата по имени Жозе. Холли перестала устраивать вечеринки и вести ночной образ жизни, она учила португальский и готовила сложные блюда. Холли уже ждала ребенка и в самом ближайшем будущем должна была переехать с Жозе в Рио. Билеты были уже куплены. Она, как и прежде, много времени проводила с писателем, но теперь говорила только о своей жизни в Бразилии, и писатель, конечно, тосковал. Потому что в той жизни, которую себе придумала Холли, ему не было места.

Но тут все сломалось.

Сначала Холли получила известие о гибели брата Фреда на войне. Вслед за этим она попала в полицию. Дело в том, что раз в неделю она ездила в тюрьму Синг-Синг навещать заключенного Салли Томато, бывшего наркоторговца. Когда-то ей позвонил адвокат этого мафиози и предложил несложную работу – нужно было регулярно навещать старика и разговаривать с ним, чтобы тому не было скучно. За это адвокат платил деньги. А чтобы подтвердить, что Холли к старику действительно ездила, Салли говорил ей какой-нибудь прогноз погоды, который нужно было передать адвокату: «На Кубе дождь», «В Канаде – жара». И Холли передавала. Потом оказалось, что это были шифровки, через которые Салли продолжал управлять своим наркобизнесом из тюрьмы. Когда стало известно, что Холли может оказаться «сообщницей», пугливый Жозе спешно собрал вещи и убежал. Он был дипломатом, и это могло сломать его карьеру.

Письмо Жозе писатель принес Холли в больницу. Накануне они катались верхом, лошадь писателя понесла, Холли самоотверженно бросилась его спасать, вероятно, как-то неудачно упала и потеряла ребенка. Лежа в палате, Холли, накрасив губы, разворачивает письмо.

«Ты не похожа на ту женщину, которую человек моей веры и общественного положения хотел бы назвать своей женой. Я поистине скорблю, что тебя постигло такое бесчестие… Я должен оберегать свою семью и свое имя… Пусть Бог не оставит тебя и твоего ребенка».

Когда Холли дочитала письмо, она назвала Жозе гигантской крысой, крысиным королем.

Суд отпустил Холли под подписку о невыезде, но она решила все-таки полететь в Рио-де-Жанейро, не пропадать же такому «прекрасному билету».

– Какими таблетками тебя тут кормят? Ты что, не понимаешь, что ты под следствием? Если ты сбежишь и тебя поймают, то посадят как следует.

На эти слова писателя Холли, как всегда рационально, отвечает:

– Даже если суд мне присудит медаль «Пурпурное сердце», все равно здесь мне ждать нечего: ни в одну дыру теперь не пустят, от «Ла-Рю» до бара Пероны, – можешь поверить, мне здесь будут рады, как гробовщику. А если бы ты, птенчик, зарабатывал моими специфическими талантами, ты бы понял, что это для меня банкротство. Я не намерена пасть до того, чтобы обслуживать в здешнем городке разных дроволомов с Вест-Сайда… Вряд ли кто будет по мне скучать. У меня нет друзей.
– Я буду скучать…

Но Холли уже собиралась в дорогу.

И вот Джо Белл, владелец бара, куда Холли частенько заходила, заказал ей кадиллак до аэропорта. Холли с писателем под проливным дождем погрузили туда все вещи, прихватили рыжего кота и поехали.

– Остановите здесь, – приказала она шоферу, и мы затормозили у обочины тротуара в испанском Гарлеме.
〈…〉
Холли вылезла из машины; кота она взяла с собой. Баюкая его, она почесала ему за ухом и спросила:
– Как ты думаешь? Пожалуй, это самое подходящее место для такого бандюги, как ты. Мусорные ящики. Пропасть крыс. Масса бродячих котов. Чем тебе не компания? Ну, убирайся, – сказала она, бросив его на землю. Когда кот не двинулся с места и только поднял к ней свою разбойничью морду, вопрошающе глядя желтым пиратским глазом, она топнула ногой: – Сказано тебе, мотай!
Он потерся об ее ногу.
– Сказано тебе!.. – крикнула она, потом прыгнула в машину, захлопнула дверцу и приказала шоферу: – Езжайте! Езжайте!
Я был ошеломлен.
– Ну ты и… ну ты и стерва.
Мы проехали квартал, прежде чем она ответила.
– Я ведь тебе говорила. Мы просто встретились однажды у реки – и все. Мы чужие. Мы ничего друг другу не обещали. Мы никогда… – проговорила она, и голос у нее прервался, а лицо пошло судорогой, покрылось болезненной бледностью. Машина стала перед светофором. А дверца уже была открыта, Холли бежала назад по улице, и я бежал за ней.
Но кота не было на том углу, где его бросили. Там было пусто, только пьяный мочился у стенки да две монахини-негритянки гуськом вели поющих ребятишек.
〈…〉
Лимузин подъехал за нами. Холли позволила отвести себя к машине. У дверцы она замешкалась, посмотрела назад, мимо меня; потом она задрожала и, чтобы не упасть, схватила меня за руку:
– О Господи Иисусе! Какие же мы чужие? Он был мой.
Тогда я дал ей слово: я сказал, что вернусь и найду ее кота.
– И позабочусь о нем. Обещаю.
Она улыбнулась, невесело, одними губами.
– А как же я? – спросила она шепотом и опять задрожала. – Мне страшно, милый. Да, теперь страшно. Потому что это может продолжаться без конца. Так и не узнаешь, что твое, пока не потеряешь…

Наш герой-писатель выполнил свое обещание, он нашел кота. Для этого ему пришлось неделями бродить после работы по улицам Гарлема. И однажды зимой он на него наткнулся. Кот сидел среди каких-то кружевных занавесок, между цветочных горшков, в окне уютной комнаты.

Я был уверен, что имя теперь у него есть, что он нашел наконец свое место… Надеюсь, что и Холли нашла свое.

Этими словами заканчивается повесть «Завтрак у Тиффани».

Ф.Ж. С Холли происходит чудесная трансформация. Она понимает, что кот принадлежит ей. Лед тронулся, система изменилась. Это дает надежду на то, что Холли найдет когда-нибудь свой дом.

Почему история заканчивается не так хорошо, как хотелось бы (как фильм, например)? Жизнь Холли ближе к концу повести обретает немало стабильности: Салли Томато, беременность, жених, друг, кот, брат, которого она ждала с войны. И все это рушится в один миг.

У Холли есть монолог, она произносит его после того, как потеряла ребенка. Говорит о том, какие сложные отношения были у нее с мужчинами. «Я их всех любила, все было взаимно, кроме одного случая». Она упоминает об этом вскользь, из-за чего мы можем предположить, что Холли стала жертвой насилия. У нее хрупкая нервная система, ее психика часто прибегает к защитным реакциям.

Дальше я хочу поговорить не про Холли, а скорее про каждого из нас. Как освободиться от избегающего типа привязанности? У меня есть небольшая инструкция, которую можно попробовать воплотить в реальность.

1. Признаться в том, что я – избегающий человек.

Это очень важно. Заметить, что бежишь, остановиться и спросить себя: «А почему? От чего?» Мы все чего-то избегаем, это нормально – не хотеть встречаться с неприятными и непростыми для нас вещами.

2. Наладить доверительные отношения.

Например, Холли стоило бы дать коту имя, распаковать вещи, найти стабильную работу, хотя бы на час-другой в день. Обзавестись постоянными надежными связями, которые не станут зажимать в тиски, не будут посягать на идентичность. Моя рекомендация для людей с избегающим типом – выстраивать отношения с вещами, работой, хобби, танцами, людьми. Купить себе цветок.

3. Найти ответ на вопрос: «Зачем нужны отношения?»

Когда я задаю его людям на терапии, они удивляются: «В смысле – зачем?» – как будто ответ очевиден. Начинают говорить на абстрактные темы: брак, семья. Я прошу их выражаться конкретнее, и тогда они вспоминают о милых, уютных вещах: принимать ванну вместе, готовить завтрак друг для друга. Эти занятия – ответ на вопрос «Зачем я борюсь со своим типом привязанности?» или «Почему я должен перестать убегать?». Наши ценности помогают нам сделать правильный выбор, но «правильно» не значит «легко».

4. Ходить на терапию.

Это важная штука. Терапевт – не учитель и не мудрец, который расскажет, как жить. Он обычный человек, которому можно доверять, можно передать груз своих страданий. Встречаясь с ним раз в неделю или раз в две недели, рассказывая ему о своих проблемах, мы выстраиваем новые доверительные отношения.

Существуют КПТ-терапевты, они помогают разглядеть в отношениях определенные схемы. КПТ – это когнитивно-поведенческая терапия, которая работает с образом мышления человека и пытается его изменить. Раскрывает схему его поведения.

Холли, например, ищет надежности в ювелирном магазине. КПТ-терапевт разобрал бы с ней, что такое надежность, почему ей спокойно именно у Тиффани. «Холли, твои знакомые – не самые надежные люди. Взять, например, Расти Троулера. В газетах пишут, что каждую неделю у него появляется новая жена. Он богат, но стабильных отношений не ищет».

Б.П.И второй, Жозе, совершенно ненадежный, потому что постоянно боится за свою репутацию.

Ф.Ж. Именно. И Томато, к которому она ходит. Он же мафиози!

В некотором смысле у избегания Холли есть своя мудрость. Я думаю, что поиск богатого мужа и есть ее надежность. Холли как Индиана Джонс, который постоянно ищет приключений, попадает в смертельные ловушки, но затем снова отправляется в путь. Ему важен не артефакт, который необходимо добыть, а сами приключения. Он никогда не скажет: «Ну все, это был последний артефакт, я сдаюсь».

Как-то раз одна моя клиентка сказала: «Слушай, я в интернете прочитала про типы привязанности и поняла свой тип. Только там не было написано, что мне с этим делать. Зато были слова „записывайтесь ко мне на консультацию за 17 000 рублей“». Теперь мне хочется выразить протест.

Есть два вида психологии. Первый можно назвать «метапсихологией». Я – метапсихолог и стою за людей, за то, что все мы нужны такие, какие есть. Не просто так нас выдумала природа. Второй вид – это психологическая колонизация. Такая психология (спасибо мистеру Фрейду) четко формулирует, как должен выглядеть здоровый взрослый человек: европейского вида, высокий, накачанный атлет, который занимается йогой и вовлечен в надежные отношения. Вот он, смотрите! Я мистер Фрейд, психолог, знаю, как стать надежным человеком, приходите ко мне сегодня по скидке, я вылечу всех.

Потом, есть все эти книжки про «счастье» (среди них бывают и полезные). Я никогда не встречал столько несчастья, сколько приносят книги по поиску счастья. Обычно они предлагают человеку рамку, в которую надо влезть, но многие туда либо не помещаются, либо она для них слишком большая.

Мой протест направлен против колонизации. Психотерапия не имеет права говорить, как должно быть и как быть не должно. Она в первую очередь про принятие себя в той версии, которая уже здесь. Мой основной посыл – держитесь за надежные отношения, укрепляйте их. При этом не важно, какой у вас тип привязанности – надежный, избегающий или тревожный. Людям нужны люди.

Б.П.Вот именно! Если рядом с вами есть такой писатель, который всегда поддержит и с которым вам хорошо, обратите на него внимание.

Ф.Ж. Обратите на него внимание, спросите: «А как тебя, кстати, зовут? Мы уже шесть лет знакомы, а я до сих пор не знаю…»

Что такое надежные отношения? Существуют ли они? Такие вопросы можно часто увидеть в выпусках психологических подкастов. Как будто разговор идет о редком зверьке из Красной книги. Но действительно – что же такое надежность и способен ли человек перестать избегать в своей жизни непростых вещей? Хочется для начала сказать, что избегание – это здоровая реакция нашего организма. Мозг не любит волноваться, переживать, выходить из зоны комфорта. Все чего-то избегают. Это закон человеческого поведения, однако каждый переживает его по-своему. Кто-то решает вместо готовки заказать пиццу, а кто-то заболевает на пять дней, если впереди его ждет важное мероприятие на тысячу зрителей. Мне кажется, что сам этот факт добавляет надежности и предсказуемости этому миру: хорошо просто знать, что такое может случиться.

В рекламе бытовой техники, стиральной машины или холодильника обязательно есть фраза про долгую и надежную службу, говорят, что гарантия этой надежности – пять лет… Я думаю, что человеческая стабильность тоже имеет свой срок, мы не застрахованы от кризисов, горя и внезапных приступов влюбленности. Мы не застрахованы от перемен, и слава богу.

Так что же такое надежность в нашем мире перемен? Для меня как специалиста формула надежности выглядит таким образом: это постоянная работа над собой, самоисследование, попытка понять себя, которая приводит к внутренней честности, позволяет, несмотря на страх, признаться в этой честности другим людям. Бояться и признаваться.

Надежность – это на двоих, это что-то коллективное и совместное, когда можно на кого-то положиться и позволить кому-то положиться на тебя; знать, сколько я могу выдержать, и не брать на себя слишком многого; это предсказуемость. Надежность начинается с желания быть надежным, надежность – это встреча с избеганием. Вот так.

Б.П.«Мне хорошо было только там, с тобой».

1.Перевод А. Александровой.

2.Отрывки из повести даны в переводе В. Голышева.

3.Боже мой(фр.).

4.Страх(нем).

The free sample has ended.