Read the book: «Imum Coeli»

Этим вечером Бродовский оплакивал ушедшую юность. Он оплакивал её буквально, растирая кулаками обильные слёзы и шумно сморкаясь в клетчатый носовой платок, с трудом уже отыскивая в нём последние относительно сухие квадраты. Не то чтобы юность Бродовского закончилась вчера, отнюдь, просто до сегодняшнего вечера оплакать её по-людски, как следует, он так и не собрался.

Ялтинский день за окном дотлевал ещё тусклыми закатными головешками, но в комнате Бродовского сгущался мрак, и низкий голос певицы за хлипкой гостиничной стенкой причинял ему всё новые конвульсии рыданий, особенно сильные во время коротких пауз перед припевом, когда – Бродовский знал это – мелодия готовилась сорваться в обрыв, в темную земляную яму. Невидимый мучитель за стеной прокручивал песню его юности уже в пятый или шестой раз, и конца бурному катарсису Бродовского пока не предвиделось.

От стука в дверь он, конечно, вздрогнул, слишком занятый собой, слишком несчастный чтобы расслышать шаги и возню в коридоре. Несколько секунд Бродовский просидел, бессмысленно хлопая опухшими глазами, потом засуетился руками и телом, ища куда бы пристроить мокрый свой платок, и, не найдя места получше, просто бросил его на стол, съехал задом со стула и зашаркал к двери – открывать.

– Здрассьте, – сказал из коридора насмешливый голос, когда Бродовский выглянул в щель, жмурясь от света и стесняясь заплаканной своей постыдной морды.

– Здрась, – буркнул он в ответ, кивая и окончательно уже тушуясь от узнавания неожиданной гостьи.

Давешняя девчонка с пляжа, та самая шоколадка, – две полоски ослепительно-белого бикини по бронзовой коже, пучок дредов на макушке, очки в пол-лица над облезлым носом, – та самая, которую тайком разглядывал он утром из стыдливой тени. По случаю вечернего визита облаченная в прозрачную накидку-парео поверх незабвенного купальника, и без очков, девчонка слегка пританцовывала под песню его юности и в упор пялилась нахальными, очень светлыми глазами, словно и глаза её выгорели под солнцем, под стать волосам, – не уберегли, видать, очёчки от крымского солнышка.

– Здрассьте, – повторила девчонка с прежней дурашливой интонацией в голосе и шагнула к уху Бродовского с явным намерением доверительно пошептаться.

– А? – опешил тот, застигнутый врасплох теплым дыханием с запахом фруктовой жвачки и взглядом, от которого серьезные мужчины моментально глупеют.

– С просьбой я, – потупив очи долу, сообщила Бродовскому гостья и глубоко вздохнула, качнув дредами. Бедный Бродовский, ставший свидетелем процесса вдоха-выдоха, едва прикрытого условной накидкой и верхней из полосок бикини, крякнул и ухватился за дверную ручку.

– Прошу, прошу, проходите, – забормотал он, пропуская девчонку в номер, свободной рукой нащупывая на стене выключатель.

Безжалостный плафон вспыхнул под потолком, заливая комнату желтоватым светом, и Бродовский тихо застонал.

– Прошу прощения, – сказал он виновато, пятясь к окну и прикрывая спиной стол, заваленный бумагами, остатками ужина и увенчанный смятым клетчатым платком, полным влажных следов недавнего страданья. Да, и ещё раскрытый чемодан на кровати – пёстрой мешаниной белья наружу – ни дать ни взять чьё-то вспоротое брюхо… Он попытался куда-нибудь затолкать и его, смести, упрятать с глаз долой.

Гостья Бродовского неделикатно прыснула, наблюдая за его метаниями.

– Эй, – сказала она весело, – не заморачивайся. Мне бы просто денег.

И подмигнув прозрачным глазом, добавила:

– Между нами, по-соседски, да?

Уже собираясь уходить, унося в кулачке небрежно смятые купюры и всё так же пританцовывая, хотя музыка за стеной и стихла, сменилась новостями, девчонка остановилась вдруг, словно споткнулась о внезапную мысль.

– Пипл тут говорит, ты вроде писатель. Правда, что ли?

Бродовский привычно поморщился и пожал плечами, как делал всякий раз, когда ему задавали этот вопрос.

– Правда.

– И что пишешь?

– Сценарий пишу, – соврал Бродовский, – для фильма.

– Здорово, – сказала она неуверенно. – И про что? Почитать можно? Никогда не читала эти, как их там… рукописи.

Бродовский помедлил, обдумывая ответ, украдкой покосился на стол. Разумеется, он ей не покажет, вернее, ей он не покажет. Но, с другой стороны… Ему сделалось щекотно и едва ли не весело – чёрт, да и что, собственно, он теряет?

– Ладно, – сказал Бродовский, – если действительно хочешь. Ты присядь.

Он усадил её к столу, наскоро расчистив место для облезлой папки, в которой хранил последний свой текст, приладил кое-как лампу, направив пятно мутного света на верхний из листов.

– Вот. Прошу.

Сам он остался стоять посреди номера, за спиной у гостьи, чутко наблюдая за происходящим, готовый захлопнуть и отобрать у неё папку в любой момент.

– Э, – сказала девчонка недовольно, вглядевшись в истерзанную поправками страницу, – и как это вообще можно прочитать?

Бродовский хмыкнул и бесцеремонно выдернул лист из её пальцев. Что правда, то правда, аккуратностью и ясностью черновики его никогда не отличались, равно как и все прочие стороны его жизни, но, в конце концов, это были его, Бродовского, собственные черновики и его собственный абсолютно суверенный бардак.

– Так и быть, – обронил он сухо, – я сам тебе почитаю.

Прочистив для начала горло и нацепив на кончик носа очки, Бродовский придал лицу выражение чуть насмешливого превосходства, когда-то очень давно изобретенное им и испытанное в разных обстоятельствах, – секрет успеха или неуспеха заключался в дозировке: гримаска, этот явный признак благородной авторской самоиронии, при избыточном напряжении мимической мускулатуры или просто при неудачном освещении мгновенно становилась издевательской, так что зритель или собеседник Бродовского начинал болезненно сомневаться насчет того, к кому же именно она относилась. Так или иначе, в обстоятельствах сегодняшнего вечера маска надменного говнюка была по-всякому неуместной, и лицо Бродовского снова сделалось обычным, то есть рыхловатой, на скорую руку выбритой мордой с плохо прорисованными чертами, досадная невыразительность которых компенсировалась с годами глубиной и резкостью морщин. Он принялся читать, негромко и больше по памяти, лишь время от времени заглядывая в текст:

“Этим вечером Бродовский оплакивал ушедшую юность. Он оплакивал её буквально, растирая кулаками обильные слёзы и шумно сморкаясь в клетчатый носовой платок, с трудом уже отыскивая в нём последние относительно сухие квадраты. Не то чтобы юность Бродовского закончилась вчера, отнюдь, просто до сегодняшнего вечера оплакать её по-людски, как следует, он так и не собрался…”

– Погоди, – остановила его девчонка. – Бродовский это ведь ты?

– И что? – спросил он недовольно, глядя на неё поверх очков.

– Да нет, ничего, – ответила она поспешно, – продолжай.

Бродовский кивнул и набрал полную грудь воздуха, готовясь выдохнуть следующую фразу, но гостья его опять заёрзала на стуле с очевидным намерением спросить о чём-то ещё.

– Да? – предварил он вопрос резким движением подбородка.

– Отчего, – сказала она, – отчего люди так носятся со своей молодостью? Нет, правда, отчего? Это молодость твоя была настолько хороша или остальное твоё было настолько отстой?

Недавняя обида на жизнь колыхнулась в нём с почти прежней силой, и Бродовскому пришлось сесть на край постели и зажмуриться, чтобы вновь не разреветься.

– Эй, – окликнула его девчонка, – ты там в порядке?

Он вымученно улыбнулся и раскрыл глаза, кивнул.

– В порядке. Всё ещё хочешь продолжения?

Как ни странно, она хотела, и Бродовский снова принялся читать, заметив про себя, что одним неотвеченным вопросом стало вокруг него больше, и это значило, что мир, давно уже представлявшийся ему клубком из тесно сцепленных неопределенностей, сделался ещё чуть более непонятным и немного более прочным.

“Давешняя девчонка с пляжа, та самая шоколадка, – две полоски ослепительно-белого бикини по бронзовой коже, пучок дредов на макушке, очки в пол-лица над облезлым носом, – та самая, которую тайком разглядывал он утром из стыдливой тени. По случаю вечернего визита облаченная в прозрачную накидку-парео поверх незабвенного купальника, и без очков, девчонка слегка пританцовывала под песню его юности и в упор пялилась нахальными, очень светлыми глазами, словно и глаза её выгорели под солнцем, под стать волосам, – не уберегли, видать, очёчки от крымского солнышка”.

Когда Бродовский дошел до описания поздней своей гостьи, девчонка, следившая за текстом с нараставшим вниманием, брызнула в его сторону россыпью смешков.

– А ты забавный, – констатировала она одобрительно, и нотку сомнения в её голосе Бродовский предпочёл не расслышать.

– Всё я видела, не сомневайся.

– Что именно? – не понял Бродовский.

– На пляже, когда пялился на меня.

– Что, так заметно было?

– Госспади, – закатила она глаза вместо ответа.

– Ты поэтому ко мне пришла? – тихо спросил Бродовский. – Именно ко мне?

С минуту она изучала его – в полумраке комнаты необычно светлые радужки глаз превратились в пару бездонных черных зрачков.

– Ты забавный, – повторила она прежнее. – Сценарий, говоришь?

И покачав головой медленно и чуть печально, добавила:

– Ведь только что всё и придумал, да? Вот так, с ходу?

Бродовский, подстраиваясь под интонацию, улыбнулся уголками губ и, нагнувшись к ней, сказал тихо, почти прошептал, протягивая лист:

– А ты посмотри сама.