Read the book: «Аркадий Гайдар без мифов»

Name: Аркадий Гайдар без мифов
Author: Борис Камов
ISBN: 978-5-91349-063-6

Font::

От издателя

Борис Николаевич Камов по основной своей профессии педагог; еще он специалист по журналистским расследованиям, прозаик и литературовед, член Союза писателей Москвы и Союза журналистов РФ, лауреат премии Артема Боровика.

Есть люди, в душах которых рано пробуждается влечение к музыке, рисунку, математике, конструированию техники. У Камова-школьника рано возник интерес к книгам, а впоследствии и к судьбе А.П. Гайдара. Поводом стала короткая заметка в «Комсомольской правде» за 1943 год о гибели создателя «Голубой чашки», «Судьбы барабанщика».

Камов, которому было 12 лет, пообещал самому себе, что обязательно узнает, как все произошло. Но к реализации замысла он сумел приступить только 18 лет спустя.

Как журналист и начинающий биограф Аркадия Гайдара, Камов заявил о себе осенью 1962 года. Он провел тщательное расследование и установил обстоятельства, при которых погиб писатель, что стало большой сенсацией. Его стали приглашать на радио и телевидение, ему заказывали статьи центральные газеты и журналы.

Но Камов считал: «Найденное – лишь начало большой работы». Молодой журналист сумел проследить боевой путь писателя от порога дома в Москве до железнодорожной насыпи на окраине села Леплява под Каневом, где произошла трагедия.

Камов открыл стране Гайдара-героя, находчиво и грамотно действующего в боевой обстановке, бесстрашного и самоотверженного.

На основе свидетельств десятков бывших командиров, бойцов, партизан Союз писателей СССР, военный отдел ЦК КПСС¹, ЦК комсомола, а также издательство «Детская литература» представили Гайдара к званию Героя Советского Союза (посмертно).

То, что присвоение звания не состоялось, было результатом зависти к уже погибшему человеку, продолжением еще предвоенных интриг. К личности самого Гайдара эта неудача никакого отношения не имела.

Между тем уже был готов макет вывески: «Государственное издательство «Детская литература» имени Героя Советского Союза А.П. Гайдара»…

Во многих статьях о Гайдаре, особенно после его гибели, непременно указывалось: пока сверстники будущего писателя продолжали сидеть за школьными столами, Аркадий Голиков успел стать командиром Красной армии. Ему доверяли руководить соединениями, которые насчитывали по несколько тысяч бойцов. Но как выстроилась такая удивительная карьера мальчишки-командира, не знал никто. Камов сорвал покров тайны с этих страниц биографии Голикова.

В книге «Аркадий Гайдар без мифов» названы имена выдающихся военных деятелей Красной армии, которые разглядели в 15-16-летнем подростке дарование крупного военачальника. Старшие товарищи растили недавнего ученика реального училища как будущего полководца в ближайшей, неизбежной войне.

Особое место в книге занимает раздел «Как стать писателем-классиком». Это рассказ о том, как бывший командир полка задался целью в предельно короткие сроки овладеть новой профессией. Спешность диктовалась почти полным отсутствием средств.

В книге показано: лишенный поддержки близких, которые сомневались в его выборе, живя в нищете и постоянном полу голоде, Голиков упрямо постигал основы писательского ремесла. Могучая сила воли, развитая в ранней юности, не позволила ему свернуть с намеченного пути. И Аркадий Голиков опубликовал свою первую повесть.

Раздел «Как стать писателем-классиком» может стать наглядным пособием по самовоспитанию для сегодняшних подростков, которые тоже поставили перед собой серьезные цели.

Б.Н. Камов, напомним, по образованию школьный учитель. Естественно, что в книге особое место занимает педагогическая тема. Автор знакомит нас с принципами домашнего воспитания в семье Голиковых, что ценно само по себе. Но Камов показывает и другое: как родительские уроки приходили на помощь Голикову-Гайдару во взрослой его жизни.

Выдающимся педагогом был и сам Аркадий Петрович. Об этом можно судить по заразительной силе его повестей и рассказов, по размаху тимуровского движения, которое активно просуществовало почти полвека не только без помощи взрослых, но часто при их активном сопротивлении.

В книге «Аркадий Гайдар без мифов» писатель предстает перед нами еще в двух качествах:

– воспитателя сына Тимура;

– исследователя и практика, первооткрывателя психофизических механизмов таких явлений, как смелость и трусость.

По мнению Камова, открытие, сделанное Гайдаром на основе опыта, приобретенного на Гражданской войне, должно войти в систему воспитания современных мальчишек и в систему подготовки представителей опасных профессий.

Впервые в разделе «Женщины в судьбе А.П. Гайдара» нам приоткрывается личная жизнь писателя. Читатель знакомится с редчайшим по мудрости «Гайдаровским кодексом семейного счастья».

Без оговорок и смягчающих слов Камов рассказывает, как в последние, самые продуктивные годы жизни, в эпоху Ежова и Берии, Аркадий Петрович подвергался систематическим преследованиям. Их целью было его физическое уничтожение. От ареста и расстрела перед самой войной Гайдара спас И.В. Сталин.

Судьба, пишет Камов, неотступно оберегала Аркадия Петровича Гайдара до рассвета 26 октября 1941 года. А в то утро у нее, вероятно, оказалось слишком много других забот…

Нельзя умолчать о том, что Камов был и остается не только главным биографом Гайдара. Восемнадцать лет, с 1991 по 2009 год, практически в одиночку, он боролся против солоухинщины, противостоял невиданной в истории литературы попытке дискредитировать А.П. Гайдара как личность и как создателя произведений для детей.

Своей предыдущей книгой «Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров. Спецрасследование» Камов, располагая громадной доказательной базой, опроверг бесчисленные лживые обвинения. При тщательной проверке ни одно будто бы «обнаруженное преступление А.П. Голикова» не подтвердилось.

Незапятнанное имя Аркадия Петровича, его литературное и педагогическое наследие вернулись в русло нашей великой национальной культуры.

За книгу «Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров» Б.Н. Камову была присуждена премия Артема Боровика «Честь. Мужество. Мастерство».

Остается добавить: многие читатели знают Бориса Николаевича Камова как детского йоготерапевта, автора книги «Реальность чуда». Записки целителя. Он же является разработчиком «метода Б.Н. Камова по сопроводительному лечению онкологических больных». Пользуется популярностью и оздоровительный «Чай Б.Н. Камова».

Камов оповестил своих читателей, что документальной повестью «Аркадий Гайдар без мифов», девятой на эту тему, он завершает карьеру биографа А.П. Гайдара…

Пожелаем Борису Николаевичу Камову равноценных успехов в других сферах его деятельности.

Предисловие
«Каждый шаг его требовал отваги и огромного напряжения сил»

Мне всегда казалось, что я все люблю, но не все понимаю в прозе Аркадия Гайдара. Такая она вроде бы легкая, светлая, насквозь советская и краснозвездная. Однако любой, самый маленький его рассказ, сказка, любой сценарий – про маленьких детей, про подростков, про взрослых, на любую тему – почему-то всегда детектив. Не в прямом смысле, конечно. Но ощущение, что в этой его «детской» прозе вот-вот готово произойти что-то последнее, окончательное, что изменит жизнь героев навсегда, – оно есть. Оно было (у меня) довольно бессознательным в детстве. Но чем дальше я думал о Гайдаре, о его жизни и о его книгах, тем оно становилось сильнее.

С одной стороны, вот эта легкая, как дыхание, авантюрность его сюжетов, бесконечность приключения – она, конечно, идет от того, что Гайдар так долго оставался в душе своей настоящим ребенком. Воевал, переживал страшнейшие драмы, болел, но все равно оставался ребенком. Может быть, он оставался ребенком потому, что так рано ушел из дома на войну. На настоящую, большую, тяжелую войну.

А с другой стороны, он просто был такой человек – вся его жизнь, в сущности, это один большой детектив, триллер, я бы даже сказал. Где каждый шаг требовал огромной отваги, огромного мужества. И где каждый шаг давался с невероятным напряжением всех человеческих сил.

Именно об этом написана книга Бориса Камова – о том, что разгадка качества этой прозы таится в самой жизни Гайдара, в его характере, в невероятной остроте того, что ему пришлось пережить: где убивали по-настоящему, и любили по-настоящему, и предавали тоже.

Я вот пишу: «жизнь-детектив» – и сам сомневаюсь: так ли? Не детектив, а эпос о великом герое. Да, но ведь и сам детектив, сам этот жанр, родился когда-то именно как новое воплощение древнего эпоса, книги о супергероях.

Камов, великий и непревзойденный биограф Аркадия Гайдара, замечательный писатель и наш современник, рассказывает о том, как это было на самом деле, вот все это – «командовать полком в шестнадцать лет», что за этим стояло, если говорить без прикрас и без мифов. Рассказывает он и о том, как в восемнадцать лет Гайдар отразил страшную атаку красноярских чекистов, хотевших его попросту уничтожить.

И обо всем, что было дальше – о реальной, а не выдуманной позднейшими фантазерами его болезни, о реальных страданиях и реальных преодолениях.

Здесь еще нужно сказать вот что. Нечастой бывает в истории мировой литературы ситуация, когда деду приходится отдуваться за внука. Вся та ненависть и грязь, которые обрушились на «любимого писателя советской детворы» в последние годы – результат фальсификаций некоторых довольно известных людей, которые подняли эту волну в начале 90-х, чтобы опорочить само имя – Гайдар. Чтобы сделать его синонимом самых страшных человеческих грехов. Проиграв страну политически и духовно, эти люди искали любой повод, чтобы ответить последним оружием – клеветой.

Борис Николаевич Камов ответил на все вопросы, касающиеся выдуманных «жестоких репрессий», которые Аркадий Гайдар якобы развернул в далекой Хакасии. Разобрался с каждой деталью, внимательно изучив огромное количество документов.

Но книга, конечно же, не об этом.

Она о том, что сила действия равна силе противодействия. Мир Гайдара – вот тот, что был внутри у него в сердце, в мозгу, в душе – родился в очень тяжелое время. В ужасное время. В жестокое время. Но ответом этому времени было рождение вот такого тонкого и нежного писательского почерка, который волнует нас до сих пор. И в котором, тем не менее, каждая строка дышит выстрелом и тем событием, которое может изменить вашу жизнь навсегда.

Борис Минаев.
Писатель. Дважды номинант на премию Большая книга

Что же он был за человек – Аркадий Гайдар

Его имя начало обрастать легендами уже в начале его литературного пути. Легенды были связаны не с командирским его прошлым (о котором тогда еще мало кто знал), а с его поступками в повседневной жизни.

В Ленинграде в 1925 году Аркадий Петрович получил гонорар за только что опубликованную повесть «В дни поражений и побед». На Невском проспекте, на остановке возле знаменитого Дома с глобусом Гайдар поднялся на площадку трамвайного вагона. Рядом оказался парнишка-студент со связкой книг подмышкой. По исхудавшему его лицу было видно, что живет он впроголодь и вдобавок сильно нездоров.

Через минуту на площадке раздался крик. Пожилая пассажирка, показывая на Гайдара, заявила:

– Этот человек в шинели только что залез в карман к студенту. Парню, видать, и так жить не на что, а он решил украсть последнее.

Весь вагон возмутился. Вагоновожатый остановил трамвай и свистком подозвал постового милиционера. Пассажиры, которые ехали на площадке, высыпали из вагона.

– Что у вас пропало? – спросил милиционер у студента. – Что этот гражданин у вас похитил?

Студент неуверенно сунул руку в карман своего видавшего виды пальто. В одном кармане вообще не было ничего. А из другого парнишка вытащил ассигнацию – двадцать пять рублей. По тем временам это была значительная сумма.

– Но у меня таких денег не было! – испуганно заявил студент. – У меня оставалось только пятьдесят копеек! – И он показал мелочь.

Первым рассмеялся постовой милиционер.

– Гражданин студент, товарищ в шинели подложил вам деньги, чтобы вы хорошо учились!

Потом он вдруг посерьезнел, повернулся к Гайдару и взял под козырек:

– Прошу извинить за беспокойство!

Аркадий Петрович пожал ему руку:

– Спасибо за догадливость.

И дальше пошел пешком. Трамвай тронулся. Студент повис на подножке. От пережитого потрясения он забыл сказать спасибо за подарок.

Об этом случае нам, студентам Ленинградского педагогического института имени А.И. Герцена, в 1952 году рассказал друг Гайдара, писатель Борис Александрович Емельянов.

А в Арзамасе в 1964 году я познакомился с пожилым человеком по фамилии Юрлов. В середине 1930-х годов он был последним извозчиком-частником в городе, где не существовало никакого общественного транспорта.

Юрлов рассказал, как Аркадий Петрович приехал на родину в 1935 году и часто нанимал его скромный экипаж, чтобы покатать чужих детей или вечером с шиком приехать к друзьям в гости. Повозка при этом была нужна Гайдару еще и потому, что в руках невозможно было донести все закупленные кульки и свертки.

Однажды Юрлов пришел к Аркадию Петровичу сам, без вызова. У него стряслось горе. Местное начальство приняло решение закрыть «частный промысел» и установило разорительный налог. Нужной суммы, чтобы заплатить, ни у кого из окружающих не нашлось. Юрлов обратился к Гайдару, обещая все деньги при первой возможности вернуть.

Гайдар без лишних слов дал ту сумму, которую просил извозчик. Ко всеобщему удивлению, через неделю Юрлов пришел опять. Принес долг. Аркадий Петрович пересчитал мятые рубли и даже мелочь. Все сошлось до копейки. Аркадий Петрович сказал:

– Благодарю тебя, Юрлов, за аккуратность в расчетах.

Теперь эти деньги твои. Дарю. Они тебе еще пригодятся.

Вспоминая о подарке, бывший извозчик, широкоплечий богатырь с окладистой белой бородой, заплакал.

– Вы знаете, что за человек был Гайдар? – спросил он меня. – Это был ангел… – Юрлов остановился, подбирая более точное слово. – Это, – повторил он, – был ангел… – и добавил, – народный!

Трудно поверить, но больше всего дарений в своей жизни Аркадий Петрович произвел в дни Отечественной войны – на Юго-Западном фронте и потом в окружении, на оккупированной территории. Но об этом я еще расскажу.

Щедрость и готовность помогать в любых обстоятельствах были основой личности Гайдара, этого ни на кого не похожего и до сих пор не разгаданного человека.

Невиданная доброта, о которой по Москве ходило много рассказов еще до войны, была всего лишь одной чертой натуры Гайдара. А как человек он был многогранен. Вот почему у меня возникло желание проследить:

– Как сложился такой характер?

– Что способствовало его формированию?

Аркадий Петрович стал выдающимся писателем, успев закончить всего четыре класса Арзамасского реального училища.

Еще подростком недавний ученик Арзамасского реального училища за короткий срок стремительно продвинулся в качестве командира Красной армии, хотя военное образование его составляло два кратких курса обучения.

Как мы увидим, Аркадий Петрович Голиков-Гайдар оказался еще и выдающимся педагогом, наследие которого не понято и не оценено до сих пор. Его первое знакомство с учительской профессией состоялось еще в раннем детстве, когда он наблюдал, как работают в сельской школе его родители: отец Петр Исидорович и мать Наталья Аркадьевна. И это определило одно из направлений его духовного развития.

И вот еще один вопрос, который не дает мне покоя: а насколько повторим опыт формирования личности, похожей на Аркадия Петровича Гайдара? Особенно в наши дни, когда современная педагогика вынуждена сдавать многие свои вековечные позиции?

Детство

Важная должность – старший брат

Аркадию 22 января 1908 года исполнилось четыре, а его сестренке Наташе-Талочке было всего лишь три года. По случаю семейного праздника детей повели в местную фотографию. Аркаша держал в руках главный, только что полученный подарок – кожаный кошелек, в котором лежал настоящий пятак. До революции 1917 года монета считалась значительной. Взрослый человек за пять копеек мог в трактире плотно пообедать. А ребенок получал возможность купить себе несколько свистулек. Даритель преподнес Аркадию монету не ради тарелки супа, а как первооснову богатства в недалеком будущем. Когда брата и сестру усадили на специальный столик для фотографирования, Талочка расплакалась. Она потребовала, чтобы Аркадий отдал ей свой пятак.

– Бери, – сказал он, с сожалением протягивая монету. – С вами не разбогатеешь.

На фотографии, сделанной в тот день, Аркадий выглядит крупным, плотного сложения ребенком. Говорят, если он падал и ударялся, то никогда не плакал. Если же ему что-либо поручали, просьбу выполнял толково и быстро.

Мальчишку часто видели задумчивым. Когда родители ему что-то рассказывали, он их, случалось, перебивал, чтобы спросить: «А зачем? А почему?». Если же не получал вразумительного ответа, не желал слушать дальше. Пустые разговоры ему были не интересны.

Аркадий любил смотреть, как мама с папой дома работали. Жила семья в городе Льгове. Родители были школьными учителями. Вечером, при керосиновой лампе, они проверяли тетрадки. Чернила у них были красные. Пером с красными чернилами они исправляли ошибки учеников в тетрадях. А проверив, ставили оценки: 5, 4, 3. Двойки не ставили никогда. Родители считали: если ребенок выполнил работу на двойку, то у него, наверное, что-то случилось дома. С ним нужно сначала поговорить.

И еще он слышал, как мама однажды сказала: «Плохая оценка унижает ребенка. Он начинает считать себя хуже других. У него может развиться комплекс неполноценности, способный искалечить его судьбу».

Наблюдая за работой родителей, Аркадий ждал того момента, когда они вдруг откладывали ручки с перьями, которые нужно было макать в чернильницу, собирали в аккуратные стопки тетради и, весело подмигнув сыну, начинали негромко петь. Они пели старинные песни и читали вслух, наизусть стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, модного тогда Надсона. Аркадий иногда им подпевал. А главное – песни и стихи запоминал.

Потом, в школьные годы, Аркадий часто выступал с теми же стихами на литературных вечерах, куда его часто приглашали. Радио, а тем более телевидения тогда не было и в помине. Самодеятельные спектакли, музыкальные и литературные вечера были главным видом коллективного времяпрепровождения образованных россиян.

В одиннадцать лет у Аркадия в Арзамасе появилось уважительное прозвище – «декламатор из реального».

Семья, между тем, жила трудно. Учительское жалование всегда было скудным. Няньки, которым в семье Голиковых тоже платили мало, держались недолго. Родители по утрам должны были уходить на работу – в другую половину большого дома. Главной проблемой было то, что на время работы не на кого было оставить маленькую Талочку.

И вот мама, Наталья Аркадьевна, позвала однажды сына.

– Аркадий, – сказала она, – ты у нас уже большой. Но главное – ты старший брат. Ты теперь отвечаешь за Талочку. Чтобы с ней было все в порядке. Чтобы ее никто не обижал.

Аркадий с ней играл, водил гулять, поил молоком с хлебом, давал пить микстуру, которую прописал доктор, если Талочка заболевала.

Потом родились Катя и Оля. Аркадий и для них был старшим братом. Оле и Кате он уже читал сказки и проверял, насколько хорошо они читают сами. Постепенно у мальчика развилась привычка заботиться о других.

Подводный спасатель

Однажды в первую школьную зиму Аркадий с друзьями отправились на речку Тешу – кататься на коньках. Лед был не особенно крепок, но чтобы разок прокатиться по нему, толще и не требовалось. Пошли ватагой: Аркадий, Костя Кудрявцев, Коля Киселев и еще несколько товарищей. Все из реального.

Но у Аркадия имелись какие-то домашние дела. Он немного покатался, отвинтил коньки, собрался идти домой. Внезапно услышал крик: «Выбирайся на берег! Выбирайся на берег! Кому говорят!»

Аркадий оглянулся и увидел: Коля Киселев провалился под лед и пытался выбраться из полыньи. А Костя Кудрявцев, ни на шаг не приближаясь к Киселеву, давал бесполезные советы. Между тем надежды на самостоятельное спасение у Коли почти не оставалось. Лишь только он ухватывал край полыньи – лед обламывался.

– Аркашка, на помощь! – отчаянно закричал Кудрявцев.

– Кисель! Иду к тебе! – крикнул Голиков, чтобы подбодрить товарища, который бултыхался в ледяной воде.

Аркадий ступил на лед, потом лег и пополз. Когда ему показалось, что он подобрался достаточно близко, Аркадий бросил товарищу конец своего ремня. Пряжка не достала до края полыньи всего нескольких сантиметров. Оставалось проползти еще немного, но лед под ним разошелся, и Голиков тоже очутился в воде. Намокшая одежда потянула вниз. Ждать помощи обоим уже было неоткуда. На Кудрявцева и остальных рассчитывать не приходилось. Аркадий ушел на дно.

Не знаю, что почувствовал Киселев, увидя, как товарищ, его последняя надежда, скрылся подо льдом.

Внезапно полынья перед Киселевым забурлила. Аркадий вынырнул, выплюнул воду и заорал, хлопая над головой руками: «3-здесь м-мелко! 3-здесь мелко!»

Вода ему доставала до горла, но там, где бултыхался Киселев, было заметно глубже.

И Аркадий снова ушел на дно, но теперь уже по собственной воле. Те, кто стоял в отдалении, заметили труднообъяснимое. Киселев перестал бултыхаться, бить по воде руками. При этом он начал приближаться к берегу по узкой полоске воды.

Так продолжалось не меньше минуты, пока из воды перед Колей снова не выскочил Голиков. Он уже прочно стоял на дне реки. И Коля тоже почувствовал под ногами грунт.

Оказалось, когда Аркадий уже нарочно ушел на дно, он схватил Киселева под водой за пояс с пряжкой «АРУ» – Арзамасское реальное училище – и, бредя по дну, выволок его на мелкое место, где был раскрошенный лед.

Мамина просьба следить за маленькими сестрами, оберегать их от опасности породила со временем важнейшую черту характера Аркадия – ответственность за других. О своем спасении мне поведал Николай Николаевич Киселев – полковник в отставке, участник трех войн, кавалер нескольких боевых орденов.

– Если бы не решительность Аркадия, – сказал Николай Николаевич, – моя жизнь закончилась бы на дне речки Теши.

Мамин наказ: «Ты отвечаешь!..» стал потом базовым в системе самовоспитания Аркадия Голикова и в педагогике писателя Гайдара. Наказ лег в основу тимуровской игры – дела, когда дети на протяжении полувека несли душевное тепло и реальную физическую помощь в миллионы осиротевших домов.

Мамины слова: «Ты отвечаешь!» определили все решения и поступки Аркадия Петровича Гайдара летом и осенью 1941 года, вплоть до 26 октября…

Мамина школа

Аркадий задумал научиться метко стрелять. Ружья у него не было. Он решил, что для начала подойдет и рогатка.

После уроков Аркадий смастерил отличную рогатку и отправился за дом, чтобы опробовать. Он забрался в дальний угол двора. Там, за дощатым забором, начинался соседский участок, на котором росла старая засыхающая береза. Аркадий уселся на заборе, вынул рогатку, заложил в ее карман круглый голыш.

Камешек пошел точно в ствол, но в последний миг, вильнув, сделал дугу и с дребезгом влетел в стекло соседского дома. У Аркадия замерло сердце. В доме жили неприятные люди. Они скандалили из-за любого пустяка. А тут появился серьезный повод.

Но Аркадию повезло: никто не видел. Он соскочил с забора; покрутившись часок вдали от соседского двора, что-то беззаботно напевая, отправился делать уроки. А когда вошел в дом, услышал, что все комнаты наполнены криком.

– Сегодня он выбил стекло, завтра – глаз, а послезавтра пойдет убивать из рогатки людей! – Это кричала соседка Евдокия Ивановна.

– Я пришлю вам стекольщика, – услышал Аркадий негромкий, усталый голос матери.

– Ах, нам еще и платить!

– Не беспокойтесь, я заплачу.

Соседка стремительно прошла к выходу. Это была молодая, всегда неопрятно одетая женщина.

Целый вечер Наталья Аркадьевна не разговаривала с сыном. Все в доме знали, что произошло, и даже Катюшка, самая младшая из сестер, смотрела на брата с осуждением. Ночью Аркадий не спал и обратил внимание, что из-под двери материнской комнаты пробивается свет. Аркадий открыл дверь и остановился на пороге. Он думал, что мать читает, а она лежала в халате поверх неразобранной постели и смотрела безучастным взглядом в потолок.

– Мам, я ж не хотел, – испугался Аркадий. – И потом, Евдокия Ивановна не видела… И только по одному подозрению… А вдруг бы не я – все равно посылай к ней стекольщика?

– Мне жаль не рубль серебром, – ответила мама. – Хотя деньги, ты знаешь, достаются нелегко. Сегодня в нашем доме произошло несчастье. Нечаянно открылось, что сын мой – трус. А трусливый человек способен на любую низость.

– Неправда, я не трус! Хочешь, я пойду один на кладбище?

– На беду нашу, трус. Иначе бы ты не позволил, чтобы плохо воспитанная женщина пришла кричать к тебе в дом.

Смелый человек либо признаётся, что совершил дурной поступок, либо опровергает, если его необоснованно винят. А ты стоял в прихожей – и не признался, и не опроверг. Если теперь обтрясут на соседней улице яблоню или украдут с веревки белье, покажут на тебя. А когда ты станешь оправдываться, ответят: «Ты в прошлый раз тоже не признался и убежал».

Среди уличных мальчишек считалось доблестью напроказить и смыться. И лопухами обзывали тех, кто попадался. Неудачника ждала дома порка. В семье Голиковых никого не пороли и не шлепали. Но что может получиться разговор, который окажется хуже порки, Аркадий не ожидал.

– Мамочка, я не стану больше убегать. – Он кинулся к ней и ткнулся головой в ее плечо.

С того дня, если был в чем виноват, сразу шел и сознавался. Скажем, играют большой компанией в прятки, Аркадий забежит в чужие сени и нечаянно опрокинет молоко. Никто не видел и можно бы удрать, а он уже стучит в горницу и говорит: «Извините, я опрокинул кринку».

И вечером матери: «Прости, мамочка, но произошла неприятность».

Мать все равно бледнела. Продукты дорожали. Кринка молока стоила бог весть каких денег, но мать уже не плакала. «Я все уладила, – говорила она ему час спустя. – Спасибо, что не пришлось краснеть».

А через день-другой случалось что-нибудь еще. И он снова говорил: «Извините, это сделал я». И на него опять обрушивалась лавина обидных слов, но поступать иначе он уже не мог.

Приятели над ним, конечно, смеялись. Сами они, если что натворят, тут же удерут или изобразят благородное негодование на лице: «Бог свидетель, это не я и не мы!» И набожные соседи, слыша такие клятвы, отступались. А хитрые приятели подмигивали Аркадию: «Учись, разиня. Видишь, ни шума, ни полтинников».

Но снова хитрить, снова бояться разоблачений и всякого рода скандалов он уже не мог. Идти с признанием в очередном нелепом поступке было тяжело и стыдно. Но зато когда все повинные слова были произнесены, он ощущал легкость во всем теле и радость в душе. Ему не нужно было никого бояться.

Позднее Аркадий понял: преодолевая страх наказания, он научился побеждать в себе любой страх. Это не значило, что он перестал всего бояться. Просто у него появились выдержка и воля. Даже если Аркадий допускал серьезный промах, он теперь не слабел от испуга: «Ах, что мне за это будет!» – и не делал тут же нелепых, трусливых шагов. Он не боялся ответственности, но помнил, что за каждую оплошность придется отвечать. И это его порой удерживало от новых нелепостей.

…Сколько раз потом, стремительно взрослея, в обстоятельствах далеко не домашних, Аркадий вспоминал с благодарностью и нежностью маму. С тех пор как он помнил себя, она всегда требовала от него волевых поступков.

Первый литературный успех

В семье Голиковых много занимались самообразованием. Родители прочитывали множество книг, изучали французский и немецкий языки, говорили на этих языках между собой. Аркадий все запоминал. Через много лет французские фразы из старых пособий Аркадий Петрович любил вставлять в свои письма, но писал их, эти фразы, русскими буквами.

А немецкий в 1941-м пригодился на Юго-Западном фронте под Киевом и в партизанском отряде под Каневом. Гайдар помогал при допросах, читал и переводил документы, захваченные у гитлеровских солдат.

…Оттого что в доме постоянно звучали стихи, Аркадий научился говорить в рифму. Первые стихотворные строчки он сочинил, еще не умея читать и писать. Мама Наталья Аркадьевна даже купила альбом в сафьяновом переплете, чтобы записывать его рифмованные двустишия.

Сам Аркадий из отечественных поэтов больше всех любил Лермонтова. На литературных вечерах Аркадий с особым воодушевлением читал поэму «Мцыри», особенно то место, где главный герой, подросток, вступал в рукопашную схватку с диким барсом:

Ко мне он кинулся на грудь;
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Мое оружье… Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле…

…В жизни Аркадия произошло важное событие. Преподавал словесность в Арзамасском реальном училище Николай Николаевич Соколов. Ученики звали его Галкой. Под именем ремесленного учителя Галки Гайдар вывел его в повести «Школа».

О Николае Николаевиче говорили, что он объехал полсвета, знал десять языков, мог преподавать в столичном университете, а выбрал Арзамасское реальное. Почему – неясно до сих пор. Случалось, на уроках Николай Николаевич рассказывал о своих путешествиях столько диковинного, что мальчишки (училище было мужским) досадовали, когда раздавался звонок. Разбирая на уроке то или иное литературное произведение классика, Галка читал отрывки на память и любил беседовать о судьбах писателей.

Это Николай Николаевич дал Аркадию и товарищам по классу «совет на всю жизнь»: беречь и умело развивать память. «Учите каждый день стихи или отрывки прозаического текста или иностранный язык, – повторял он. – Потраченное время с лихвой к вам вернется».

Аркадий и без того знал много стихов и песен наизусть. А тут он стал учить стихи нарочно. Вскоре память Аркадия стала изумлять окружающих. Он запоминал тексты учебников и прочитанных книг почти слово в слово. Позднее в армии Голиков помнил все изгибы местности, громадные листы карт, имена сотен бойцов, их биографии, всю информацию, необходимую командиру.

Как-то раз Николай Николаевич задал на дом сочинение «Старый друг лучше новых двух». Аркадий решил написать о своем отце. Очень занятой человек, отец всегда находил час-другой, чтобы провести его с Аркадием.

Сын крепостного, Петр Исидорович испытал на себе все трудности крестьянского труда. Колоссальным усилием воли, без помощи семьи, получил образование, стал учителем младших классов. Петр Исидорович готовил сына к возможным превратностям судьбы, настойчиво советовал не пасовать перед трудностями.

Раздавая тетради, Соколов сказал:

– Большинство работ я прочитал с истинным удовольствием, но одно сочинение хочу отметить особо. Голиков написал о своем отце и сделал это бесподобно. Я прочитал это сочинение в двух соседних классах. Оно произвело большое впечатление. Я нахожу, Голиков, что у вас есть литературные способности. (Ученикам в реальном училище говорили «вы». – Б.К.) А рано пробудившиеся способности – большая редкость. Не следует думать, господа, что Голиков непременно будет писателем, но если захочет, то имеет способности им стать.

Я, автор этой книги, не знаю другого случая, когда бы литературное дарование было публично отмечено у человека, которому едва исполнилось одиннадцать лет.

– Мне было бы приятно, Голиков, – сказал Николай Николаевич, – если бы вы нашли время посетить меня. Мы ведь с вами соседи? Придете? – закончил учитель свое короткое выступление.

Галкинская «академия»

И Аркадий пришел. В просторной комнате стояли низкая софа, низкий столик, невысокие стулья, как позднее узнал Аркадий, сделанные по чертежам самого Галки. На софе и на стульях, уткнувшись в книги, расположились мальчики в форме реалистов – Аркадий их встречал в училище.

Учитель, который сидел за письменным столом, заметив Аркадия, поднялся навстречу. Николай Николаевич был в белейшей полотняной рубашке и бархатной куртке.

– Я рад, что вы у меня, – сказал Николай Николаевич. Посмотрите, вдруг вас что-нибудь заинтересует.

Вдоль стен темнели застекленные шкафы. В одних стояли книги: энциклопедия Брокгауза и Эфрона, роскошные издания классики – Шекспир, Шиллер, Гёте, Пушкин, Лев Толстой и много других произведений в солидных и пестрых обложках. А в одном шкафу книг не было – там лежали морские раковины, словно обросшие редкой бородой кокосовые орехи, засушенные морские звезды, китайские, темного лака шкатулки с тонкой витиеватой резьбой, позолоченная фигурка Будды, кривой нож в деревянных ножнах, резной шар из слоновой кости, внутри которого находилось несколько других шаров, и еще множество диковинных вещиц. Галка привез все это из дальних стран. О его путешествиях и коллекции в городе и училище было много разговоров.

Соблазн прикоснуться к этим сокровищам хотя бы пальцем был так велик, что Аркадий спрятал руки за спину.

– Здесь все можно трогать и брать руками, – сказал Галка.

Но Аркадий уже увидел в дальнем шкафу «Приключения Тома Сойера» – эту книгу в Арзамасе невозможно было достать – и «Пятнадцатилетнего капитана». И хотя нельзя было читать сразу две книги, Аркадий забрал с полки обе, уселся на низкий диванчик, открыл «Тома Сойера» – и оторвался, лишь заметив, что все гости давно ушли.

– Ой, который же это час? – вскочил он и покраснел, увидев, что уже начало двенадцатого. Аркадий кинулся к шкафу, чтобы поставить книги на место.

– Если желаете, возьмите их с собой, – сказал, входя в комнату, Галка.

Все время, до самого ухода Голикова на фронт, Соколов вел и направлял его по жизни, как человека с большим дарованием. Николай Николаевич подбирал для него книги по истории, отечественную и зарубежную литературную классику. Он беседовал с Аркадием о прочитанном, рассказывал о драматизме судеб писателей. Квартира Соколова, куда приходил не только Аркадий, стала для Голикова литературным университетом. Единственным за всю жизнь.

Не случайно, пройдя Гражданскую войну, написав первую повесть, Аркадий Голиков проедет через всю Россию, отыщет Николая Николаевича, который к тому моменту переселится в Ленинград, чтобы показать ему рукопись…

Однако через десять лет былого взаимопонимания уже не возникнет. И дальше по литературным путям и хлябям Аркадий Голиков пойдет один, но с багажом знаний и культуры, который он получил от учителя словесности.

Совет на всю жизнь

Однажды Аркадий пришел к Николаю Николаевичу с большой пачкой библиографических карточек.

– Что это вы принесли? – спросил Николай Николаевич.

– Вот, записываю про меч-рыбу, повадки акул. Их считают очень умными.

Вы собираетесь стать ученым?

– Нет-нет. Просто, чтобы не забыть.

– Такие записи делают и хранят ученые… Они их распределяют по темам, дополняют, карточки им необходимы, потому что объем сведений, которые нужны ученому, громаден, а всем остальным людям нужно научиться пользоваться своей памятью. Было время, когда не существовало письменности. Все сведения о природе, способах добывания огня, приемах охоты на громадных животных с помощью примитивных орудий, сведения о том, когда сеять, а когда снимать урожай, и о многом другом хранила только человеческая память. Если бы случилось такое несчастье, что сразу все люди лишились бы способности помнить, человечество просто исчезло бы. Оно бы не выжило.

– Но тогда мало знали.

– Ошибаетесь. Нашим предкам было известно такое, о чем мы уже не имеем понятия. Они читали следы зверей и птиц – иначе как же охотиться и выслеживать? Великолепно распознавали запахи – это часто помогало уберечься от опасности. Знали абсолютно все растения: какие пригодны в пищу, какие для лечения, а какие ядовиты и их нужно остерегаться. В деревнях и сейчас это знают. Там живут старушки, которые, взглянув на небо, скажут, какая погода будет завтра. Или заявят: «Раз сегодня дождь, то лить он будет сорок дней». И действительно, дожди начинают лить без остановки. Вот здесь, на полках стоят «Илиада» и «Одиссея». Их, по преданию, сочинил слепой поэт Гомер. Прошло много лет, прежде чем поэмы записали.

А до этого тысячи людей запоминали их с голоса, слово в слово.

– Сейчас такой памяти уже не бывает, – вздохнул Аркадий.

– Бывает. У нас в Арзамасе священнослужители помнят наизусть Библию. Да и не одну только Библию. Много других текстов, которые они считают важными. Наша память нуждается в том, чтобы ее загружали. Она любит работать. И чем больше ей приходится работать, тем лучше она это делает. Поэтому есть люди, память которых изумляет. Я слышал на Севере сказительницу, которая три дня при мне пела песни, былины, веселые частушки – и ни разу не повторилась. Думаю, она помнила не меньше Гомера. Потому я и говорю: все, что вам может понадобиться, запоминайте. Места, где вы побывали, названия растений, повадки птиц, оттенки заката, исторические события, страницы книг, которые вам особенно понравились. И свои разумные мысли запоминайте тоже. Листок или карточка могут затеряться. А голова всегда будет при вас.

Человек с отличной памятью, – продолжал Николай Николаевич, – богатый человек. То есть денег и драгоценностей у него может и не быть. Зато ни один прожитый день для него не проходит бесследно. Все увиденное, услышанное, понятое остается с ним. Мы никогда не знаем, что нам из прошлого опыта понадобится. И чем богаче наша память, тем мы защищенней в опасных ситуациях. Обратите внимание, как много полезного помнят герои романов Жюля Верна – и это помогает им выжить.

Аркадий кивнул. Он был растерян. Он испытывал изумление пред могуществом человеческой памяти и сожалел, что у него не будет такой памяти, как у Гомера или хотя бы как у самого Николая Николаевича, который стихи Гюго на уроках читал на французском, поэму Байрона – на английском, сонеты Петрарки – на итальянском, а восточных поэтов – на японском или китайском языке.

– А если у меня слабая память? – с тревогой произнес Аркадий.

– Слабая память только у больных, – жестко ответил учитель. – У большинства она бывает просто ленивой.

Но тетя Даша меня о чем-нибудь просит, а я забываю.

– Память здесь ни при чем. Вы невнимательны. А у рассеянных людей хорошей памяти быть не может. Чтобы что-то запомнить, надо сосредоточиться. Этому тоже учатся.

Я был во время своего путешествия в тибетском храме. – Галка снял с полки позолоченную фигурку Будды. – Там не только молятся, там готовят ученых монахов, в том числе лекарей. И лекарей превосходных. И нам показывали, как воспитывают внимание и память у будущих тибетских врачей. Каждому ученику давали цветок. И за минуту, которую отмеряли песочные часы, нужно было разглядеть и запомнить количество и форму лепестков, тычинок и листьев, их расположение на стебле. Если цветок увядал, то нужно было сказать, сколько лепестков увяло и как изменилась их окраска. Или в комнату входил человек в диковинном одеянии – и за несколько секунд требовалось разглядеть и запомнить, во что он одет, обут, какие на нем украшения и даже количество пуговиц на рукавах и груди. Без внимания и предельной сосредоточенности это было бы невыполнимо.

Голиков не помнил, когда он ушел от Николая Николаевича. Он только помнил, что ходил по темному городу, не разбирая, где дорога, где лужи. И дал самому себе слово, что разовьет память и наблюдательность еще лучше, чем эти монахи-лекари, и сможет, взглянув на страницу учебника, сразу все понять и запомнить. А если попадет к папе на фронт, то попросится в разведку, обманом проникнет в немецкий штаб, взглянет на их карты – и запомнит расположение линий и стрелок.

Обладая хорошей зрительной памятью, Аркадий придумал для себя вот что. Перед сном прочитывал несколько страниц Гоголя или отрывок из повести Льва Толстого. А утром обнаруживал, что помнит прочитанное накануне слово в слово.

Став писателем, Аркадий Петрович Гайдар помнил наизусть свои повести и рассказы и часто читал их с эстрады или в дружеской компании. Товарищи, случалось, на спор проверяли его по тексту книг. Гайдар не ошибся ни разу.

Одиннадцатилетний мудрец

Дружба ученика и учителя сопровождалась стремительным интеллектуальным и нравственным ростом Аркадия.

Первыми на это обратили внимание… товарищи по училищу.

Во втором классе Аркадий был чуть выше других, тонкокостным и невероятно худым. Мать-акушерка одна обеспечивала семью из шести человек. Как выглядел Аркадий, можно увидеть на знаменитых снимках, где запечатлена вся семья, только на одной фотографии нет отца. Петр Исидорович, напоминаю, находился на фронте.

При этом Голиков пользовался самым большим авторитетом среди реалистов. Подростки, как правило, высоко ценят, прежде всего, физическую силу. Голиков особенной силой не обладал. Славился он, прежде всего, своим бесстрашием. Если откормленные сыновья местных богатеев, сговорясь, начинали бить мальчишек – бедняков, поляков и евреев, в школьном коридоре или даже на улице раздавался крик «Аркашка!». Дружил ли парнишка, которого лупцевали, с Голиковым или Аркадий видел его впервые, значения не имело.

Если Аркадий слышал крик о помощи или видел кучу мальчишек, где из-под груды упитанных тел выглядывало испуганное, а иногда и окровавленное лицо очередной жертвы, он в тот же миг подлетал к этой копошившейся груде и начинал ее раскидывать. Тогда уже налетчики начинали кричать друг другу: «Бежим! Это Аркашка!»

И хотя по скромным габаритам Голикова громадной силе появиться было неоткуда – возмущение придавало ему такую энергию, что даже старшеклассники предпочитали с ним не связываться. Налетчики уже знали: в ответ на любое сопротивление Голиков обрушивал серию стремительных, повторяющихся ударов. Никто из обидчиков такой техникой не обладал. И она порождала страх.

А еще реалисты уважали Аркадия за ясный практический ум. Даже малознакомые ребята, если у них возникала проблема, шли за советом и помощью к Голикову.

Однажды возникла такая коллизия. Аркадий дружил с Колей Киселевым (которого вытащил из полыньи) и оберегал Костю Кудрявцева, беззащитного и странноватого деревенского парня, которому часто доставалось от школьных учителей. Тогдашний сельский образ жизни с его однообразным трудом мало способствовал развитию детей.

Коля приехал из города Лукоянова. В Арзамасе он снимал комнату с обедами у местного священника. Костины же родители пахали землю где-то в глуши Новгородчины. А жил он у дяди с тетей, лавочников, которые его нещадно эксплуатировали. Костя был для них бесплатным батраком.

Как-то на большой перемене оба приятеля подошли к Аркадию. У каждого к нему имелось дело.

– Что у вас? – спросил Голиков.

– Ведьма мне п-поставила т-третью д-двойку и сказала, что оставит на в-второй год, – пожаловался Костя. Ведьмой в реальном училище звали преподавательницу французского языка.

– А что, Николай, у тебя? – обернулся Аркадий к Киселеву.

– Я тоже тебя искал, – обиженно ответил Киселев. – У меня большие неприятности: гонят из квартиры.

– Ничего себе денек начинается, – вполголоса произнес Голиков и тихо засвистел, что было у него признаком большой озабоченности.

– Встретимся на улице после уроков.

Когда Аркадий вышел из училища, товарищи ждали его на тротуаре. Голиков кивнул им и двинулся в сторону дома.

– Ты что, не выучил урока? – спросил он Кудрявцева.

– Выучил, но она… – От волнения Костино лицо искривилось, будто ему свело рот. – Она с-сказала, что с т-таким произношением н-не п-переведет меня в третий класс…

– Занимался бы побольше, – вяло произнес Аркадий, понимая всю безвыходность ситуации.

– Когда з-заниматься? – вскрикнул Костя. – П-прихожу из училища, обедаю – и з-за прилавок. Народ в лавку ходит р-редко. Но книжку открыть не смей! «Вдруг войдет покупатель, – говорит дядя, – и подумает, что в лавку давно никто не заходил».

– Ты же не круглые сутки в ней сидишь, – заметил Аркадий.

– А когда з-запру лавку, д-дядя кричит: «К-костя, самоварчик! К-костя, дровишки наколи! К-костя, у тебя с-свинки не кормлены!» А после ужина: «К-костя, к-керосинчик-то ныне дорогонек». И уроки учу стоя на лавке при свете л-лампадки. А дядя к-корит: «Богохульствуешь! Лампадка – для освещения лика Божьего, а не твоей физиономии!»

Голиков озабоченно покачал головой. В одиночку с этими проблемами Косте было не справиться.

– Я б тебе помог с французским, – сказал Голиков, – но у меня такое произношение, что мама, когда читаю вслух урок, выбегает из комнаты. Обожди… Кисель, ты же у нас свободно болтаешь по-французски?

– Я ж тебе сказал, что поп гонит меня с квартиры, – ответил Киселев. – Если я за два дня не найду другую, придется ехать обратно в Лукоянов, а там негде учиться.

– А с чего поп тебя гонит? – спросил Аркадий.

– Набрал квартирантов. Дерет бешеные деньги за еду, а кормит все хуже.

– Ладно, найдешь другую, – успокоил Аркадий. – У Кости дела посерьезнее.

– Я уже искал, упавшим голосом ответил Киселев. – С обедами никто не берет. Самим, говорят, есть нечего.

– Я бы, Коля, взял тебя к нам, но ты помрешь у нас с голоду, – сказал Аркадий. – Шесть ртов, а работает одна мама.

– Голиков замолчал.

«Где Аркадий найдет квартиру с обедами, если он и сам голодает?» – подумал Коля. «Как он уговорит Ведьму, если в прошлом году ее не сумел уговорить сам попечитель учебного округа?» – подумал Костя.

– Ребята, я вот что придумал, – произнес Голиков. – Надо вас вместе поселить у Костиных «благодетелей». У тебя, Кисель, появится жилье. И ты поможешь Косте с французским. Да и постесняется дядя при тебе, Кисель, на Косте допоздна ездить. Кость, ты чего думаешь?

– Н-не з-знаю. Д-дядя ж-жмот большой. 3-захочет ли взять н-нахлебника?

– Но ты же даром на него работаешь! – возмутился Аркадий. – Ты и сиделец в лавке, и дворник, и скотник. Коля, ты что думаешь?

Я хоть самому дяде буду исправлять произношение.

А я с д-дядей об этом г-говорить не могу, – предупредил Костя. – Он з-за обедом к-как зыркнет – я к-кладу кусок хлеба об-братно.

– Ладно, я сам поговорю, – сказал Голиков.

Кудрявцев привел приятелей к двухэтажному облезлому дому с деревянными колоннами, к которому примыкала тесная, в два окошка лавка.

У крыльца Костя подал знак, чтобы товарищи незаметно проскользнули в дом, – опасался, что дядя тут же посадит его караулить покупателей. Ребята вошли в полутемную прихожую, старательно вытерли о коврик ноги. Испуганная непривычным шумом, по лестнице стремительно спустилась немолодая женщина в накинутом на плечи платке – Костина тетя.

– Здравствуйте, Екатерина Васильевна, – сказал Аркадий, снимая фуражку. – Мы Костины товарищи…

Киселев тоже снял фуражку и поклонился.

– Милости прошу, мальчики, раздевайтесь, – растерянно ответила женщина: гости в этот дом заходили редко.

Ребята прошли в мрачную гостиную с толстыми плюшевыми портьерами на окнах. Плюшевой скатертью с кистями был накрыт и стол. По стенам висели портреты и фотографии в рамках. В этой галерее Аркадий разглядел снимок самой Екатерины Васильевны.

– Хороший снимок, – похвалил Аркадий.

– Узнали? – искренне удивилась Екатерина Васильевна. – Это в день окончания гимназии.

– Вы и сейчас очень похожи, – сказал Аркадий. Это была правда.

– Что вы, Аркаша, – залилась она краской. – Я вам лучше принесу компот.

Екатерина Васильевна возвратилась с подносом, на котором стояли три фаянсовых кружки с компотом и тарелка свежих, домашних кренделей. Аркадий и Киселев переглянулись: таких кренделей они уже давно не пробовали.

– Мы по важному делу, – сказал Аркадий, допив компот и дожевав крендель.

– Слушаю вас, – лицо женщины напряглось.

– Нас беспокоит, что Косте трудно дается французский.

Его могут оставить на второй год.

– Да что вы! – испугалась Екатерина Васильевна. – И ничего нельзя исправить?

– Вообще-то можно, – ответил Аркадий, – но у Кости не остается времени на домашние задания.

– Вы правы, – смутилась Екатерина Васильевна, – я прослежу, чтобы муж его меньше загружал. Спасибо, мальчики, что пришли. А теперь прошу извинить, я спешу. – И она вышла из комнаты.

Аркадий замер, собираясь с мыслями, и бросился к двери.

– Екатерина Васильевна, можно вас еще на одну минуту?

– Аркаша, я приглашена к обеду. И уже опаздываю. Приходите на той неделе: в среду или лучше в четверг.

– Будет поздно, – ответил Аркадий.

– Что значит «поздно»? Вы недоговариваете.

Екатерина Васильевна встревоженно вошла в гостиную.

Она была в пальто с песцовым воротником и в песцовой шапочке. От нее исходил тонкий запах духов.

– Я не успел сказать, что сам Костя с французским не справится. Даже если у него будет много свободного времени.

– Господи, – опустилась на стул Екатерина Васильевна. – Что же делать? Я когда-то знала и французский, и греческий, но уже ничего не помню. А учителя небось нынче дороги?

– Да… но простой репетитор ему не поможет.

– Это почему же? – удивилась женщина и сняла шапочку: ей стало жарко. – Вон у соседей сын балбес балбесом, наняли гимназиста, и он помог по арифметике.

– Ведьма, простите, мадам Языкова невзлюбила Костю и обещала: она переведет его в следующий класс, только если он будет по-французски свободно разговаривать. А для этого он целый день должен с кем-нибудь по-французски болтать – иначе ему придется уехать обратно в деревню.

– Как уехать? – тетя была искренне взволнована. – Мы к нему привыкли. Своих детей нам Бог не послал. Мальчики, Коля, Аркаша, посоветуйте. И потом, где я найду такого учителя, чтобы он занимался с ним целый день? Да и денег у нас таких нет.

– Мы и сами не знаем, чем помочь, – сокрушенно произнес Аркадий. – Обождите… Коля, ты ведь у нас хорошо говоришь по-французски? – будто вспомнил Аркадий.

– Но я не могу каждый день так далеко ходить, – включился в игру Коля.

– Зачем же вам ходить? Переезжайте к нам, – предложила Екатерина Васильевна. – Места много. Вам у нас будет спокойно.

– Как ты насчет переезда? – хитро прищуря глаз, спросил Аркадий. – Что тебе у своего попа снимать комнату с обедами, что здесь. Люди тут приветливые, добрые, много с тебя не возьмут.

– Какое «много»! – всполошилась Екатерина Васильевна. – Мы вообще ничего не возьмем. Будете жить, Коля, как родной.

– Даже не знаю, – помялся Коля. – Квартирантов у попа много, вечером весело, играет гармошка…

– Но Косте-то надо помочь?! – возмутился Голиков. – И потом, пожалей Екатерину Васильевну – где ей найти репетитора, чтобы ходил сюда каждый день и разговаривал с Костей только по-французски?

– Коля, я отведу вам отдельную комнату. А мы с дядей мешать не будем, если только я принесу чашку компота.

– Ну что, Кисель? – спросил Аркадий, делая неприметный знак, что пора соглашаться.

– Хорошо! – ответил Киселев.

– Только одно меня беспокоит, – заволновалась вдруг Екатерина Васильевна. – Едим мы не по-городскому: щи да каша, разве что когда спеку.

– Это ничего, – ответил за Колю Аркадий, – он у нас неизбалованный.

…Прощаясь, Голиков хитро подмигнул повеселевшим товарищам.

– Представляете?! – взволнованно произнес полковник Николай Николаевич Киселев, когда я гостил у него в Астрахани. – Мы оба с Костей не поехали домой. Оба остались в училище. Если бы не Аркадий, я бы до революции смог получить только двухклассное начальное образование… У нас в Лукоянове учиться было негде.

Как стать полковником в семнадцать лет
(Пособие для будущих военачальников)

Мамина хитрость

Легендарная военная биография Аркадия Петровича Голикова началась с нелепого и неумного поступка. Стояла осень 1918-го. Больше года назад Николай Второй отрекся от престола. Власть перешла к Временному правительству. Затем к большевикам.

Аркадий все это время был предоставлен сам себе. Он успел побывать «мальчиком на побегушках» в клубе большевиков. Кто-то за такое сотрудничество попытался вечером его убить. Когда Аркадий возвращался домой, чья-то рука сбоку ударила его ножом в грудь. Убийца оказался неумелым. Удар получился слабым. Кончик ножа ткнулся в ребро. Духу на второй удар у бандита не хватило. Аркадий сам пришел домой. Мама сделала ему перевязку.

Следствием покушения стало то, что Аркадий поднакопил немного денег, отправился на базар, где можно было приобрести что угодно, и купил для самозащиты карманный маузер с запасной обоймой и еще десяток патронов в холщовом мешочке. Теперь, возвращаясь в темноте домой, он держал руку с пистолетом в кармане брюк. Но больше на него никто не покушался.

Однажды Голиков зачем-то пришел на вокзал. На запасном пути стоял эшелон. Рядом на площадке лихо плясал мальчишка в полной красноармейской форме. Бойцы прихлопывали в такт и кричали плясуну: «Давай, Пашка, давай, Цыганок!»

– А если я попрошусь? – вдруг загорелся Аркадий.

– А пойдем! – охотно согласился Пашка. И привел к комиссару отряда по фамилии Гладильщиков.

Аркадий комиссару понравился.

– Принимай, Павел, себе нового товарища, – распорядился он. – Скажи, чтобы поставили на все виды довольствия. Уезжаем, Аркадий, мы нынче ночью.

Во мгновение ока реалист-пятиклассник превратился в красноармейца.

– Большое спасибо! – не смея поверить своему везению, произнес Голиков.

Мальчишки уже открыли дверь из вагона, когда Гладильщиков спросил вдогонку:

– А лет тебе, Аркаша, сколько?

– Четырнадцать! – ликующим тоном ответил новобранец.

– Тогда, брат Аркадий, немного подрасти. Я думал, тебе хотя бы шестнадцать, как Пашке.

Бойцом красноармейского отряда Голиков пробыл от силы три минуты.

О том, что он чуть не уехал на фронт, Аркадий простодушно сообщил вечером за ужином – привык, что мать не вмешивается в его жизнь, и был уверен: она и тут ничего не скажет.

– Как это чуть не уехал?! – изумленно и гневно спросила мама. – А я, а девочки? А тетя?!

Было очевидно: если бы комиссар не спросил, сколько ему лет, Аркадий уехал бы вместе с Пашкой, возможно, ничего не сообщив даже матери.

Наталья Аркадьевна была женщина яркая, энергичная и всему Арзамасу известная. По недавно приобретенной специальности акушерки она приняла роды во многих десятках домов. И решила уберечь сына от более удачного побега.

В Арзамасе формировался коммунистический батальон. Командиром его назначили Ефима Осиповича Ефимова, начальника железнодорожной станции Арзамас. Наталья Аркадьевна упросила его взять Аркадия адъютантом. Думала:

«Пока что батальон в Арзамасе. И потом, мальчишка все-таки будет при командире».

Ефимов побеседовал со смышленым подростком из хорошей семьи. И взял. Аркадию выдали форму. Поставили на довольствие и положили жалование. В доме сразу сделалось сытней.

Служба поначалу была не очень трудной. Писал под диктовку. Следил за поступающими телеграммами. Ездил с Ефимовым в литерном вагоне то в Нижний, то в Казань.

А месяца через полтора Ефимова вдруг назначили командующим войсками по охране железных дорог Республики. Штаб – в Москве. Толкового грамотного мальчишку, который превосходно разбирался в документах и был исполнителен, Ефимов забрал в столицу.

Так цепочка почти бытовых случайностей положила начала военной карьере Аркадия Голикова. Шел 1918 год, Аркадию тогда еще было четырнадцать лет.

Четырнадцатилетний адъютант

…Из чего складывалась работа адъютанта командующего – это удалось собрать по крохам.

Ефимов приходил к себе в кабинет в шесть утра. Аркадий вставал в пять. Обливался холодной водой. Затем шел к дежурному по штабу и выслушивал, какие сведения поступили за ночь с железнодорожных узлов и станций по телефону. Все это коротко заносил в блокнот.

Затем подымался к телеграфистам. Забирал рассортированные депеши. Возвращался в приемную и ждал вызова. Звенел колокольчик.

Командующий сидел под громадной, во всю стену, картой железных дорог России. Утренние доклады адъютанта состояли из двух частей: общее положение на фронтах и обстановка на железных дорогах. Аркадий помнил географические названия, номера поездов, с которыми случились происшествия, количество пострадавших паровозов и вагонов. Он первым узнавал время, необходимое для ликвидации аварий на каждом участке железнодорожной сети.

Сведения были обширны. Когда главнокомандующий вооруженными силами Республики Иоаким Иоакимович Вацетис (по нынешнему табелю о рангах – военный министр) вызывал к себе Ефимова, тот брал Аркадия с собой.

Для рапорта требовалось множество карт. Если типографских карт определенной местности не было, Аркадий развешивал схемы, которые изготавливал сам, и давал пояснения к ним.

Когда он первый раз появился на секретнейшем совещании с целой охапкой свернутых в трубки географических карт и схем, у одних участников заседания это вызвало улыбку, у других – возмущение, высказанное вслух: «Нам тут не хватало только школяров!»

Действительно: на фоне высшего начальствующего состава Красной армии, куда вошли и недавние царские генералы, изрядно худой Аркадий в великоватой гимнастерке и великоватых галифе (форму для подростков в армии не шили), с кобурой на поясе, и впрямь смотрелся довольно странно.

Недовольство присутствующих заметили и Ефимов, и Голиков. Но Ефимов знал, что через полчаса мнение о его адъютанте переменится.

Когда же Вацетис, главнокомандующий всей Красной армии, обратился к Ефимову, чтобы узнать обстановку на железных дорогах страны, Ефимов подошел к развешанным картам, обрисовал общую картину, а напоследок сказал:

– Подробности происшествий, диверсий, а также аварий на железнодорожных путях за минувшие сутки нам доложит товарищ Голиков.

Не знаю, чего от мальчишки в мешковатой, не по росту гимнастерке ожидали члены Высшего военного совета. Им, конечно, не было известно, что с трех-четырех лет Аркадий помнил народные песни и стихи великих поэтов, что в реальном специально тренировал свою память и что Ефимов несколько раз в сутки выслушивал доклады адъютанта о ситуации на дорогах всей страны.

Поэтому после первых нескольких фраз, произнесенных Голиковым, аудитория замерла. Более четкого и емкого доклада, изложенного великолепным языком, где были расставлены все акценты, участники заседания никогда не слышали. Когда Аркадий закончил, наступила тишина.

Затем начались осторожные вопросы. Голиков отвечал:

– Таких сведений об этом крушении в телеграмме не содержалось. Но я отправлю запрос.

– Эшелон с боеприпасами, который вас интересует, остался цел, но послан в объезд. Поэтому он прибудет с опозданием.

– Обрушение моста через Волгу не было диверсией. Мост был старый, нуждался в ремонте. Его не ремонтировали из-за интенсивного движения. Когда он будет восстановлен, сказать не могу. Какая конструкция моста? Сейчас у меня сведений нет, но я постараюсь узнать к завтрашнему утру.

После заседания Голиков отправлялся в Румянцевскую библиотеку, что напротив Кремля. Несколько десятилетий ее потом называли «Библиотекой имени В.И. Ленина». Аркадий сюда уже обращался. Сотрудницы прозвали его «молоденький адъютант командующего».

На время, что он находился в читальном зале, к нему прикрепляли сотрудника, который искал и находил нужные издания. В тот день, о котором я сейчас рассказываю, Голикова интересовали сведения об одном из самых крупных мостов России. Они были необходимы, чтобы иметь понятие о возможных сроках его восстановления.

Сведения нашли, фотографию тоже. Голиков, не сходя места, нарисовал, как сумел, схему сооружения. Когда на следующее утро он вывесил этот лист вместе с другими картами, по залу прошел одобрительный гул. Такая точность в работе в той обстановке была большой редкостью.

Уже позднее, став командиром, Аркадий Петрович уяснил для себя: на заседаниях у Вацетиса он, Голиков, получил первые навыки профессионального мышления, где требовалось учитывать сразу множество факторов.

Поскольку все сведения о войне на железных дорогах стекались в первую очередь к Аркадию, то Ефимов возложил на него еще одну обязанность: сделал Голикова начальником узла связи штаба. Аркадий теперь не только первым получал всю информацию, но и отвечал за бесперебойную работу людей, которые сидели у аппаратов, контролировал деятельность самых засекреченных людей в штабе – шифровальщиков, следил за работоспособностью сложной старой техники, которая часто выходила из строя.

Когда возникала тяжелая обстановка на фронтах, спать приходилось не более двух часов в сутки. Однажды Голиков с Ефимовым не спали трое суток. Взрослый человек не мог удержать в голове все те сведения, которые без труда запоминал мальчишка – начальник узла связи.

Двадцать второго января 1919 года, после завершения утреннего доклада, Ефим Осипович поздравил своего адъютанта с днем рождения. Аркадию исполнилось пятнадцать лет. Командующий преподнес ему подарок: новый офицерский кортик с рукояткой из слоновой кости в позолоченных ножнах.

Аркадий в тот же день сфотографировался. Старенькая, из дома взятая кубанка. Через плечо – ремень от маузера, купленного на арзамасском базаре. А на поясе, повернутый к зрителю, – новенький офицерский кортик.

Любой мальчишка на месте Аркадия был бы счастлив. Военная служба его началась с небывало высокой должности. Но сам Голиков своим положением был недоволен. Он хотел на фронт. Написал рапорт. Ефимов его разорвал. Аркадий написал другой. Стало очевидно: мальчишка не остановится. Было очевидно и то, что второго такого адъютанта Ефим Осипович вряд ли найдет.

К этим проблемам прибавилась еще одна. Ефимов помнил обещание, которое дал матери Аркадия, – позаботиться о нем.

– Хорошо, согласился Ефимов. – Только сначала пойдешь учиться. На командные курсы берут обстрелянных и с восемнадцати лет. Но я позвонил Вацетису – он разрешил. Он тебя помнит. «Конечно, – ответил Вацетис, – Голикову нужно учиться».

Голикова направили на Московские командные курсы Красной армии, которые располагались на Пятницкой улице.

Но учебное заведение перевели в Киев. На Украину. Там проходил фронт.

Два года – за шесть месяцев

В программу Киевских командных курсов входили: русский язык, арифметика, природоведение, история, география, геометрия, пехотные уставы, фортификация, пулеметное дело, тактика, топография, основы артиллерии, военная администрация. На Аркадия обрушилась лавина разнообразнейших сведений.

После обеда – практика. Это были строевые учения, топографические занятия на местности, езда верхом, упражнения с холодным оружием и каждый день стрельбы: из винтовки, револьверов разных систем и пулеметов «максим», «льюис» и «тонкие».

Занятия продолжались в общей сложности двенадцать часов. И два часа отводилось на самоподготовку.

То была программа двухгодичного офицерского пехотного училища, которую будущим красным командирам предлагалось освоить за шесть месяцев. Сложность обучения состояла еще и в том, что курсантов то и дело направляли на боевые операции.

Возвращались не все.

Сто восемьдесят смертников

Аркадий умел и любил учиться. Этим он был обязан Галке. У Голикова был мощный аналитический и систематизирующий ум. А память моментально и навсегда впитывала сведения о минувших войнах, о счастливых и несчастливых судьбах полководцев, о прозе и технологии командирского ремесла.

На шестнадцатом году жизни судьба высоко возносила Аркадия уже второй раз. Голиков все отчетливее понимал, что Провидение разворачивает его в сторону семейной офицерской профессии. По линии матери, Натальи Аркадьевны Сальковой, все мужчины из поколения в поколение служили в российской армии.

Это понимание заставляло Аркадия дорожить каждой крупицей знаний, которые можно было получить на курсах. Двадцатого августа 1919 года пришел приказ о досрочном производстве курсантов в командиры. На следующее утро сто восемьдесят слушателей последний раз выстроились на плацу училища. В открытой машине стремительно подъехал нарком по военным и морским делам Украины Николай Ильич Подвойский. Обойдя строй, он вручил каждому выпускнику удостоверение с красной звездой на обложке. Аркадий раскрыл свое. В нем говорилось: «За время учебы тов. А.П. Голиков обнаружил отличные успехи и по своим качествам вполне заслуживает звания красного командира».

Но сто восемьдесят курсантов, которых полгода учили, в это утро посылали в прорыв рядовыми. Лишь несколько лучших получили командирские должности. Друг Аркадия, Яшка Оксюз, был назначен полуротным. Сам Аркадий – взводным командиром.

Все понимали: на плацу стоят смертники. Не было сомнения: они проявят стойкость. Но не было сомнения и в другом – через один или два дня их станет заметно меньше. Гайдар позднее вспоминал:

– Подвойский обратился к нам с речью: «Вы отправляетесь в тяжелые битвы. Многие из вас никогда не вернутся из грядущих боев. Так пусть же в память о тех, кто не вернется, кому предстоит великая честь умереть за Революцию, – тут он выхватил шашку, – оркестр сыграет «Похоронный марш»!

Оркестр начал играть… «Мурашки бежали по телу, – признавался Аркадий Петрович. – Никому из нас не хотелось умирать. Но этот похоронный марш как бы оторвал нас от страха, и никто уже не думал о смерти».

Не могу сказать, существовал ли в 1919 году в Японии отряд камикадзе – смертников. В первом поколении это были не летчики, а «люди-торпеды». Прежде чем заползти в свою «сигару» в ожидании приказа направить ее в борт вражеского корабля, люди-торпеды осушали ритуальную чашку рисовой водки. Обряд символизировал присутствие еще живых смертников на собственных поминках.

Знал ли о японском ритуале Подвойский, человек интеллигентный и начитанный? Или русский, сухопутный вариант ритуала Николай Ильич придумал сам?

С быстрым и живым своим воображением Голиков успел, пока играл оркестр, мысленно побывать в великом и загадочном пространстве, которое именуется «тот свет». Это короткое путешествие разума в потусторонний мир сожгло в Голикове страх смерти. Навсегда.

Отчаянная смелость

Вечер застал полуроту Якова Оксюза в Кожуховке, под Киевом. Разведка доложила: белых поблизости нет. После пешего марш-броска по августовской жаре все устали.

Оксюз, разведя часовых, приказал остальным отдохнуть. Ожидались тяжелые бои.

На рассвете ударил взрыв. Вспыхнула стрельба. Аркадий и Оксюз побежали в сторону церкви – перестрелка началась там. Их сопровождали товарищи, которые ночевали в соседних домах и сараях.

Внезапно Оксюз споткнулся и упал.

– Что с тобой? – наклонился над ним Аркадий. Он хотел помочь Яшке встать.

– Беги! – с трудом произнес Яшка.

Сукно старого френча, который Оксюз надел в дорогу, намокало над карманом.

Яшка был первым и единственным другом, которого Аркадий приобрел в армии. Они поклялись держаться вместе всю жизнь.

Бросить беспомощного Яшку в огороде Голиков не мог. Оглянулся, кому бы передать командира, и увидел, что товарищи, которые бежали за ним и Яшкой, тоже остановились. Яшкино ранение оборачивалось катастрофой. Кто-то из девяти десятков вчерашних курсантов с командирскими дипломами в карманах (все старше Аркадия) должен был взять командование на себя. Но никто не брал. Наоборот – все сгрудились вокруг раненого.

«Если я начну перевязывать Яшку – перебьют остальных!» – пронеслось в голове Аркадия.

Позвоночником чувствуя: уходят последние мгновения, которые могут спасти полуроту от гибели, Голиков крикнул:

– Вперед – за нашего Яшку! – И, не оглядываясь, побежал.

Товарищи бросились за ним.

Этот первый свой бой Голиков выиграл.

В декабре 1940 года Аркадий Петрович записал в дневнике: «Оксюз Яшка – убит при мне, я его заменил».

Похоронив Яшку, полурота собралась на митинг. Предстояло решить, кто заменит Оксюза. Кандидатура была одна: «Хлопцы! Кто за Аркашку?»

Командирская полурота выбрала самого младшего. Было Голикову в ту пору пятнадцать лет и семь месяцев.

Через несколько дней его назначили командиром все той же роты. Только в ней уже оставалось меньше ста человек.

Смертник, который выжил дважды

Про лето 1919 года, когда Голикову доверили командование ротой, Аркадий Петрович написал потом рассказ «Первая смерть».

«Командир роты, – сказал, подъехав, помощник командира полка, – бой близок, а люди голодны. Идите в тыл, в штаб, и скажите: я приказал прислать консервов».

Голиков повернулся и пошел. Тропка изгибалась между кустов. Он направлялся к своим и потому был спокоен. Когда сзади послышался лошадиный топот, не повернул даже головы, а просто сделал полшага в сторону, чтобы пропустить кавалеристов.

Но топот резко оборвался. Горячее лошадиное дыхание опалило Голикову шею. На своем затылке он ощутил холодное прикосновение винтовочного дула.

«Негодуя на дураков-кавалеристов, – вспоминал позднее Аркадий Петрович, – я осторожно, иначе бы мне разбили череп, поворотил голову – и умер в ту же минуту, потому что увидел вместо наших кавалеристов два ярко-красных мундира и синие суконные шаровары, каких ни бригада, ни красноармейцы никогда не носили».

«Кончено, – мелькнула тысячесекундная мысль, – как это ни больно, как ни тяжело, а все равно кончено». И, побледнев, я пошатнулся с тем, чтобы по железному закону логики спусковой крючок приставленной к затылку винтовки грохнул взрывом.

– Наш! – коротко крикнул один.

Шпоры в бока, нагайка по крупу, и опять никого и ничего. Посмотрел вокруг, сделал машинально несколько шагов вперед и сел на срубленный пень. Все было так дико и так нелепо. Ибо вопрос был кончен: позади – петлюровцы. И опыт войны, и здравый смысл, и все-все говорило за то, что я обязательно должен был быть мертв.

…Далеко на левом фланге отбивалась бригада красных мадьяр. Бригада была разбита, и двое мадьяр прискакали сообщить об этом в штаб нашего полка».

В декабре все того же очень длинного и переполненного событиями 1919 года Голиков «взрывом шрапнельного снаряда» был «контужен в голову и ранен в ногу».

Эта не очень сильная контузия и не столь уж опасное ранение вскоре обернулись катастрофой для здоровья и для командирской судьбы Голикова.

Тихий, опасный Кавказский фронт

На Кавказе в 1920 году Голиков снова командовал ротой. В одном негромком бою на Ту беком перевале под ним убило коня.

Потом Голикову с бойцами доверили охранять узкий, очень важный проход в горах – Тубский перевал. Располагался он на большой высоте. Подходы к нему были трудны и к тому же простреливались.

Когда готовилось восхождение к перевалу, бойцы знали, что все нужное придется нести на себе. Старались набрать побольше патронов, гранат, консервов и крупы. Одежду взяли самую необходимую – ведь в низине стояла изнуряющая жара. А на высоте вдруг наступила зима.

В донесении с высоких гор сообщалось: «На перевале… снег. У многих красноармейцев нет порядочной обуви и совершенно нет шинелей (?!!!)… Продуктов (тоже. – Б.К.) совершенно нет. Соли совершенно нет…». Доставка продовольствия в горы была затруднена. Однако главным врагом оказался холод. По ночам дул пронизывающий ветер. Бойцы не имели одеял. В горах было трудно добывать дрова. В лучшем случае дров хватало, чтобы сварить кашу без соли…

Что придумал Голиков, чтобы не заболеть самому, как он позаботился о бойцах, сведений нет. Возможно, отыскал пещеры, каким-то образом утеплили палатки. С большой долей вероятности можно сказать, что он посылал бойцов собирать в горах каштаны и орехи. Но внизу, в долине, про Голикова и его бойцов по нескольку дней не было ничего известно.

Каково же было потрясение всех, когда Аркадий Петрович с другими «горцами» спустились вниз. Все были заросшими, в прожженных одеждах. Некоторые бойцы намотали на себя невесть откуда взявшиеся тряпки. Но в отряде не оказалось обмороженных и раненных. Голиков не потерял ни одного человека.

Когда Аркадий Петрович вернулся в долину, он узнал о том, что из Москвы пришла разнарядка: одного наиболее способного командира требовалось направить в Москву для учебы в Высшей стрелковой школе. В запросе перечислялся целый ряд качеств, которыми должен был обладать будущий курсант. Начальство ответило: «Таким требованиям отвечает только один человек – Аркадий Голиков».

Из младших командиров – в полковники

Аркадий Голиков прибыл в школу «Выстрел», чтобы поступить на самое младшее отделение – для подготовки квалифицированных командиров рот. Назначению соответствовали последняя занимаемая должность и возраст курсанта – шестнадцать лет.

Тогдашнее военное звание «командир роты» приблизительно соответствовало теперешнему званию «лейтенант» или «старший лейтенант».

Но не прошло и месяца, как стало очевидно: на этом курсе Аркадию Петровичу делать нечего – он знает и умеет много больше остальных. Обучение на Киевских командных курсах не прошло даром. Он многое узнал и многому научился.

Голикова переводят на отделение командиров батальонов. По нынешнему табелю о рангах должность соответствует званию «капитан».

Проходит еще месяц. Снова собирается мандатная комиссия школы. Среди других вопросов весьма необычный: о новом переводе А.П. Голикова – из отделения командиров батальонов на отделение командиров полков. Сенсационное предложение было одобрено.

На самом старшем курсе (как мы сказали бы теперь) вместе с Аркадием Голиковым проходили обучение люди, которые были значительно взрослее, чем он. Некоторые были участниками Мировой войны. Кое-что о нем прослышав, старшие товарищи отнеслись к шестнадцатилетнему однокурснику тепло и дружелюбно. Тем более, что на тактических занятиях он быстрее остальных предлагал грамотные, а часто и неожиданные решения.

Двадцать второго января 1921 года Голикову исполнилось семнадцать лет. А две недели спустя ему был вручен мандат об окончании «тактического отделения» с правом на должность командира полка. В старом табеле о рангах она соответствовала званию полковника. И «Выстрел» оказался вторым учебным заведением, которое Голиков успел закончить. Оставалось третье, последнее, где он мог бы еще продолжить образование: Академия Генерального штаба.

Мало того, выпускник «Выстрела» Аркадий Голиков оказался в группе лучших курсантов, которые получили диплом досрочно и сразу поступили «в распоряжение Центрального Комитета РКП(б)». Даже для малознакомых людей Аркадий Голиков был человеком высокой общей культуры и больших профессиональных способностей.

В ответе за четыре тысячи бойцов

Его послали в Воронеж. Должность – командир полка. Голиков (в семнадцать лет!) не был лишен честолюбия.

Но такой стремительный взлет встревожил даже его. «Пишу тебе из Воронежа, – сообщал он отцу… – сейчас сижу и размышляю над работой, которая предстоит с завтрашнего дня мне, вступающему в командование 23-м запасным полком, насчитывающим около 4000 штыков… при первой же возможности постараюсь взять немного ниже – помощник командира полка или же полк полевой стрелковой дивизии не такого количества…».

Голикова прислали на эту должность после того, как был арестован весь начальствующий состав во главе с командиром полка. Бывшее руководство планировало переметнуться со всеми бойцами на сторону Александра Антонова, который поднял мятеж против советской власти.

Начал Голиков с хозяйственных вопросов и налаживания дисциплины. Он обошел посты. Охрана полка его не устроила. Он отправил на гауптвахту часового, который оставил винтовку, а сам ушел по своим делам. Специальным приказом Голиков объявил выговор начальнику караула, а в середине дня направился в расположение одного из батальонов. Был обед.

Бойцы сидела за столами в своих спальнях, вяло, без аппетита доедая суп. А в коридоре, заметил Голиков, стояли помойные ведра. Зачем? К чему их так много?

Из спальни вышел боец лет двадцати, наголо остриженный, и привычно вылил в ведерко из жестяной глубокой миски суп. Голикова передернуло. Он не мог видеть, если выбрасывали хлеб или иную пищу. В детстве отец много рассказывал, как он голодал. А после его отъезда на войну голод пришел и в семью Голиковых. Цена миски супа и куска хлеба не стала для Аркадия Петровича меньше, когда он сделался командиром. Наоборот, ему приходилось думать, чем накормить бойцов, служба которых была тяжелой и опасной.

– Вы почему выливаете суп?! – рванулся к бойцу Голиков.

– А вы его покушайте сами, – сгоряча ответил боец.

– Покажите, где у вас тут кухня, – попросил Голиков. Красноармеец повел его по лестнице вниз. Здесь Аркадия Петровича нагнал командир батальона. Судя по огорченному лицу, он был уже в курсе возникшего скандала.

– Командир батальона Маркелов, – представился он. Оказалось, что поваром в батальоне служил плотник.

А умелого повара собираются отдать под суд за два или три фунта украденных гвоздей. Первым порывом Голикова было простить повару его проступок и вернуть на кухню. Но через минуты он понял, что так делать нельзя. Это станет дурным примером.

Комполка тут же написал приказ: плотника из кухни убрать, а на его место найти умелого повара.

На другой день выяснилось, что назначение плотника на должность повара не было случайностью. Арестованное командование полка создавало таким образом недовольство красноармейцев, готовя их к переходу на сторону мятежников.

В этой связи сильное подозрение Голикова вызвало появление заразных больных в полку.

Посещение холерного барака
(Из книги «Мальчишка-командир»)²

…Уже темнело, когда Аркадий Петрович в сопровождении комиссара полка Берзина подошел к трем бревенчатым строениям, огороженным колючей проволокой. У калитки с ноги на ногу переминался часовой.

– Что здесь? – спросил Голиков.

– Лазарет.

– Пропустите, – попросил Голиков часового.

– Не могу. Дохтур не велел, – ответил часовой, загораживая дорогу.

– Это командир полка, – сказал комиссар.

– Ничего не знаю. Мой командир – дохтур. Вызвать дохтура? – И он дернул веревку.

Из дверей главного строения выбежал седеющий человек в шапочке и накрахмаленном халате. Он распахнул калитку и вопросительно взглянул на посетителей сквозь стекла очков в золотой оправе.

– Главный врач полка доктор Де-Ноткин, – отрекомендовал его комиссар. – А это, доктор, наш новый командир полка.

Голиков протянул руку. Де-Ноткин проворно спрятал свою за спину.

Простите, осматривал больного.

– Что за больные?

– В двух корпусах – сыпняк. В третьем – холера. Сегодня доставили пятый случай.

– Я хочу проведать больных, – сказал Голиков.

– Не советую, – ответил Де-Ноткин.

– Сыпняком, доктор, я болел.

– Бывает и возвратный тиф.

– Товарищ Де-Ноткин, это приказ! – теряя терпение, произнес Голиков.

В кабинете Де-Ноткина, маленьком и тесном, Аркадий Петрович снял шинель и папаху, облачился в халат и шапочку и следом за доктором направился в палату.

Здесь было чисто: пол вымыт, на окнах занавески, свежее белье на постелях, но в ноздри ударил тяжелый запах. Помещение давно не проветривалась.

– Доктор, почему такой тяжелый воздух?

– Мы проветриваем раз в день со скандалами. Больные, все больше из крестьян, боятся свежего воздуха. Дома у них окна никогда не открываются – ни зимой, ни летом.

– Понятно. Повесьте на стене объявление: «По приказу командира полка, для скорейшего выздоровления больных палата должна проветриваться каждые три часа».

– Много в полку сыпняка? – спросил Голиков у врача.

– Много. Тут и новобранцы – прихватывают из дома, заражаются в поездах. А то и на месте. В казармах грязь. А еще – иные командиры гимнастерки и рубашки в дезинфекционную камеру сдают, а шинели и шапки нет: лень возиться…

– Понятно. А теперь, пожалуйста, проводите меня в холерный барак. И, уловив протестующее движение Де-Ноткина, добавил: – Это, доктор, тоже приказ.

Во флигеле, где находились холерные больные, пять коек были заняты, а три оставались свободны. Когда Голиков с Де-Ноткиным вошли в помещение, громадного роста санитар в белейшем халате сразу увел врача в маленькую служебную комнатушку. Голиков остался один.

Он вспомнил: мама однажды принесла домой известную книгу В.В. Вересаева «Записки врача». Вересаев в ней рассказывал, как начинал свою врачебную деятельность, почти сразу попав на эпидемию холеры. В инфекционные бараки к нему приходили добровольцы, желающие помогать. Они тоже рисковали подхватить холеру, что нередко и случалось. Аркадий тогда думал: «Я бы так не смог…».

И вот он стоял посреди холерной палаты.

Четверо больных спали, а пятый, с широкой крестьянской бородой на крупном квадратном лице, приоткрыв веки, наблюдал за редким в этом бараке гостем.

Тут один из дремавших, с обескровленным лицом и шрамом поперек щеки, зашевелился, поморщился и произнес:

– Печет, ох, печет под сердцем… Пить!

Бородатый встрепенулся, но его порыва хватило лишь на то, чтобы оторвать от подушки голову, и он обессиленно плюхнулся обратно.

– Слышь, парнишка, – странным, сухим голосом произнес бородатый, – подай ему водички, Христа ради, вишь, я еще не могу.

Первым побуждением Голикова было выбежать в сени и позвать санитара, но он устыдился невольной робости, взял с тумбочки медную кружку с кипяченой, еще теплой водой, приподнял голову больного со шрамом и коснулся кружкой его свинцово-серых губ. Больной принялся пить с такой жадностью, будто провел неделю под палящим солнцем в пустыне. Выпив до капли, утомленно откинулся, глубоко, с облегчением задышал.

Внезапно глаза его начали закатываться, серое лицо посинело, больной стал давиться и сел. Голиков вспомнил: в госпитале, где он лежал, за несколько мгновений до смерти вскакивали, иногда спрыгивали на пол умирающие. Он испугался, что и этот больной сейчас умрет, и почувствовал себя виноватым: быть может, не нужно было давать ему воду? По крайней мере, столько?

– Это его тошнит, – пояснил бородатый. – Бадейка под койкой.

У комполка отлегло от души: значит, человек этот сию минуту не умрет и он, Голиков, ни в чем не виноват. Но мысль, что надо прикоснуться рукой к бадье, вызвала спазм у него самого. Аркадий Петрович справился с собственной надвигающейся тошнотой, быстро вынул из кармана белоснежный платок, обмотал им руку и взялся за грязную дужку… В этот момент вошел Де-Ноткин.

– Товарищ Голиков, что вы делаете? Немедленно уходите отсюда! – сердито произнес он. – Здесь командую я. В сенях рукомойник и сулема. А ты, Селедкин, – повернулся доктор к бородатому, – чем просить командира полка, позвал бы санитара.

– Дак я и думал, что это новый санитар…

– Устин! – позвал доктор.

Из сеней навстречу Голикову выбежал давешний богатырь – лет сорока, с нездоровым, в оспинах лицом, на котором было виноватое выражение.

– Тут я, тут!

Но он не успел добежать – того, со шрамами, вырвало. Голиков поспешил в сени. «Все-таки надо было мне позвать санитара, а не лезть самому», – отругал он себя.

В сенях Аркадий Петрович отыскал большой рукомойник и другой, поменьше, с надписью «Сулема». Набрав в ладони резко пахнущей жидкости, Аркадий Петрович стал тщательно обтирать ею руки. В носу и горле от этого запаха остро закололо, но он продолжал тереть ладони, помня, что брался за бадейку, пусть и через платок.

Несколько минут спустя, когда Де-Ноткин вывел его из барака, Голиков сказал:

– Я хотел бы знать, откуда в полку холера.

– История темная, – ответил доктор. – Холера в этих местах вообще-то была. Возбудитель в воде и земле живет долго, но эти пятеро из одного взвода. Их отпустили в город. Они напились на базаре квасу, торговала какая-то баба.

– Холера только у нас?

– В городе еще три случая. Их происхождение выяснить не удалось. Этим сейчас занимается ЧК. Вероятна и случайность – плохо помытая посуда, но я не исключаю и злого умысла. Мне показывали в ЧК французскую газету. В ней генерал-медик, мой давний сослуживец, заявил журналистам, что в «нынешней войне все средства дозволены». Я вполне допускаю: раз уже применялись ядовитые газы, то и за спиной этой бабы с квасом могли стоять весьма образованные в микробиологии люди. Посему бью вам челом – примите самые решительные меры к улучшению санитарного состояния полка.

Де-Ноткин проводил Голикова до калитки и вернулся в барак. На улице командира дожидался комиссар Берзин.

– Зачем вы пошли в холерный барак? Доктор бы вам и так все объяснил, – упрекнул Берзин. Он чувствовал себя неловко, что стоял за воротами, пока новый командир навещал больных. – Вы могли заразиться.

– Де-Ноткин здесь бывает каждый день?

– У него такая работа – он врач.

– У меня тоже – я командир.

К концу дня во всех подразделениях знали, что Голиков посетил бараки для заразных больных и помогал санитарам.

– Холера очень прилипчивая, – говорили вечером красноармейцы, – хуже болезни нету. А наш новый комполка, вишь, не побоялся.

– В Наполеоны метит, – иронизировали командиры из числа бывших офицеров. – Во время африканского похода.

Бонапарт навестил солдат, больных чумой. Вручал им кресты, дарил деньги, жал руки.

– Наш руки не жал, он только подавал бадейки.

Все же большинство сошлось на том, что поступок Голикова заслуживает уважения.

Аркадий Голиков – ученик Наполеона Бонапарта

Военная история Европы гордится одним эпизодом. В конце XVIII века Наполеон Бонапарт захватил Египет. Климат оказался для французов тяжелым. Много солдат болело и даже умирало. Это угнетало дух здоровых. Тогда Наполеон, великий полководец и не меньшего масштаба мистификатор, задумал резко поднять настроение в армии. Для этого Наполеон решил посетить госпиталь, но не тот, где солдаты лечились от ран, – Бонапарт потребовал отвезти его к заразным больным. Самая большая лекарня находилась в Яффе. По одной версии, туда свозили солдат, которые заразились чумой. По другой – это была не чума, а только холера, заболевание менее прилипчивое. Оно передавалось при личном общении с больным или от прикосновения к предметам, которыми он пользовался. При тогдашнем уровне медицины почти все пациенты были обречены.

Выжить, в лучшем случае, имели шанс единицы.

И вот в просторном, хорошо продуваемом здании, где находились обреченные, появился Наполеон. Свита осталась у входа будто бы для того, чтобы не мешать императору в его великой миссии. А Наполеон двинулся вдоль рядов пострадавших. Желая их приободрить, что, по его расчетам, могло бы способствовать выздоровлению, Наполеон не просто медленно шел мимо каждого, а часто ненадолго останавливался. Император и великий полководец, он о чем-то солдат спрашивал, кому-то жал руки, а некоторым вручал кресты – ордена Почетного легиона, высшую награду Франции до сих пор.

У Наполеона было много личных достоинств: быстрый изощренный ум, громадная сила воли, закаленный организм. Беседуя с сотнями заразных больных, касаясь их, прикрепляя к их одежде кресты, вручая золотые монеты, сам он не заразился. Не знаю, много ли обреченных солдат после посещения Наполеона выздоровело. Не исключаю, что такие нашлись. Но факт посещения императором госпиталя в Яффе долгие годы оставался в Европе сенсационным событием.

Что касается самого Наполеона, то, возбужденный своим бесстрашием, возвратясь в Париж, он распорядился создать панно, больших размеров картину, посвященную этому событию. Громадное полотно «Бонапарт посещает чумной барак в Яффе 11 марта 1799 года» создал художник Антуан-Жан Гро. Картина теперь хранится в главном музее Европы – в Лувре.

Командир полка Аркадий Голиков, тоже возбужденный посещением заразных больных и беседой с доктором Де-Ноткиным, отдал свои распоряжения. Они были такими:

– о сверхобязательном и немедленном мытье в бане всех бойцов и командиров полка;

– о способах проварки и прожаривания обмундирования красноармейцев для истребления в одежде вшей;

– о строительстве новых, чистых, относительно комфортных полковых уборных в расчете на 4000 бойцов, дабы «уменьшить риск распространения холеры в результате прямого контакта бойцов с зараженными каловыми массами в старых, занавоженных сортирах…».

Завершал череду санитарных проверок обобщенный приказ: «Ввиду появившихся случаев холеры предлагаю под личную ответственность командиров, комиссаров, старшего врача… принять решительные меры… Там, где будут обнаружены дефекты, виновные будут преданы суду военно-полевого трибунала. Комполка А. Голиков».

Военно-полевой трибунал выносил по преимуществу смертные приговоры.

Сооружение нового сортира на 4000 посещений в день спасло от болезни и смерти многих красноармейцев.

Великий подвиг, который остался неизвестным

История тамбовского бунта

В апреле 1921 года Аркадия Голикова направили к новому месту службы – в Тамбов. Здесь, в центре России, шла самая жестокая схватка за всю историю Гражданской войны. Ее спровоцировала советская власть своим бесчеловечным отношением к кормильцу – крестьянину.

Большевики во главе с Владимиром Лениным, готовясь свергнуть Временное правительство, пообещали крестьянам: если земледельцы их поддержат, новая власть отберет землю у помещиков и отдаст сельским производителям. Крестьяне поверили и поддержали. Большевики отдали им землю, но вскоре объявили военный коммунизм.

На практике это означало, что продовольственные отряды могут взять у любого крестьянина любое количество съестных припасов, ничего за них не платя. Земледельцы готовы были мириться и с этим, надеясь: вот закончится война и наступит порядок. Однако на Тамбовщине разорительные поборы, грозящие голодом, приобрели вдобавок издевательский характер.

Приезжали в крестьянскую усадьбу несколько подвод с вооруженными красноармейцами. Ничего не спрашивая, люди с винтовками начинали грузить на свои телеги мешки с зерном, мукой, кормом скоту, бочки с солениями, овощи. Не слушая протесты хозяев, подводчики прихватывали и мешки с зерном, приготовленным для весеннего сева.

Это означало: если даже семья переживет голодную зиму, в поле ей выходить будет не с чем. Она осенью не соберет никакого урожая. Но даже это было только частью беды. Главное издевательство выражалось вот в чем.

Продовольственный отряд доезжал с перегруженными подводами до ближайшего болота. Там он сбрасывал все зерно, отобранное под дулами винтовок, и другие припасы в болото, в трясину. Нередко это происходило на глазах только что ограбленных хлеборобов, которые бежали за обозом. А своему начальству бандиты из продотрядов докладывали: «Излишки продовольствия в кулацких хозяйствах конфискованы и сданы в государственные хранилища для рабочих, которые голодают в городах».

Безвыходность положения и толкнула людей на мятеж. Об этом Ленину в разгар восстания рассказали ходоки – недавние мятежники. Их по просьбе главы государства доставили в Москву. Председатель совнаркома хотел услышать объяснения от самих крестьян.

…Возглавил бунт Александр Антонов, начальник милиции из города Кирсанова. В детстве Антонов был известен как хулиган. Во время революции 1905 года совершил серию грабежей с убийствами, попал на каторгу. Когда в 1917 году произошла революция, Антонова освободили.

Какие он имел политические цели, до сих пор неизвестно. Позднее дошли сведения, что он держал в лесу белого коня, мечтая промчаться на нем по Красной площади в Москве. Для начала Антонов решил воспользоваться пока еще молчаливым возмущением местных крестьян.

Бывший начальник милиции оказался блестящим организатором. Он построил в непролазных тамбовских лесах несколько больших лагерей. Часть повстанцев жила в них. Другая ждала сигнала в своих избах. К началу восстания в отрядах Антонова числилось около 50 000 человек.

Почему военная контрразведка и ЧК проглядели формирование этого мятежного войска, строительство лагерей с жилыми помещениями, конюшнями, складами, пекарнями, стогами сена для лошадей – теперь уже никто не объяснит. Одно известно: у Антонова во многих учреждениях Тамбова имелись единомышленники, противники той же советской власти.

Командирская рулетка

Четвертого июля 1921 года Голиков прибыл в Моршанск Тамбовской губернии. Аркадий Петрович принял 58-й Нижегородский отдельный полк, который тоже насчитывал 4000 бойцов. К середине лета ряды мятежного войска были уже не столь густы, но оно по-прежнему представляло грозную силу.

Вступление Аркадия Петровича в должность совпало с небывалым событием в армейской истории. Голиков еще только осваивался в незнакомом месте, изучал немалое хозяйство, разбросанное на обширной территории.

Однажды утром в его кабинет ворвался помощник по фамилии Трач. Фамилия редкая, происходит от глагола «тратить». По смыслу близка к словечку «мот». Лицо у помощника было потрясенно-растерянное.

– Мы разоружаемся! – прокричал он Голикову. – Только что прибывшее пополнение спиливает напильниками стволы винтовок.

Здесь нужно дать пояснение. В начале XX века в российской армии было два основных типа винтовок: длинноствольные для пехотинцев и короткоствольные для кавалеристов. Длинноствольная предназначалась для неторопливой стрельбы на большие расстояния. А короткоствольная винтовка (называлась она карабин) годилась только для боя ближнего. Скажем, встретились два кавалериста. Здесь долго прицеливаться некогда. Нужно успеть хотя бы просто выстрелить.

В обоих случаях длина ствола была рассчитана так, чтобы пуля после выстрела летела прямо и попала точно в цель. Самовольное отпиливание части стволов эти расчеты нарушало. Пуля летела, куда ей вздумается – как мелкий камень, пущенный из дрянной рогатки.

Трач пытался это объяснить. Бойцы с ним не соглашались и настаивали: мол, если даже ствол сделать короче, меткость остается прежней, зато винтовка станет легче.

Трач понимал, что надвигается катастрофа. Ни о какой меткой стрельбе из таких «карабинов» говорить не приходилось. Винтовки превращались в обыкновенные хлопушки. А бойцам, случись бой, грозила бессмысленная гибель.

Голиков вышел к взбаламученной роте. Попытался вступить с бойцами в спокойный разговор. Обычно это ему удавалось. Но прибывшее пополнение было наспех собрано по глухим деревням. Военного опыта у крестьян не имелось никакого. Что командира полагается хотя бы выслушать, им тоже никто не объяснил.

Опасность состояла в том, что желание пощеголять с укороченными винтовками могло вспыхнуть и в других подразделениях полка. После этого полк пришлось бы расформировать как абсолютно небоеспособный.

Сложность заключалась еще и в том, что бойцы вошли в такое состояние, когда доводы разума на них уже не действовали. Требовалось какое-то переключение, эмоциональный взрыв, чтобы в новобранцах проснулся разум. У всех сразу. Но как такое переключение произвести? Командир полка придумал.

Аркадий Петрович распорядился будничным голосом принести «станок Виккерса». Это был штатив, похожий на те, которыми и сегодня пользуются фотографы и кинооператоры. Только вместо фотокамеры Аркадий Петрович закрепил на станке одну из укороченных винтовок. Потом навел ее, как он писал позднее в рассказе «Обрез», «на большой расшибленный сук стоявшего в пятидесяти шагах дерева».

– Смотрите, – приказал он бойцам, которые с интересом наблюдали за его приготовлениями.

«Карабинеры» по очереди подходили к станку, охотно смотрели в прицел и убеждались, что винтовка была направлена точно в сук. После этого Аркадий Петрович взвел затвор заряженной трехлинейки, спокойным шагом направился к дереву и закрыл сук головою.

Он отыскал глазами бойца, который особенно громко кричал о достоинствах укороченных стволов.

– Подойди к станку, – велел ему Голиков. Тот, слегка бравируя оказанным ему вниманием, подошел. – Проверь, хорошо ли винтовка нацелена? Хорошо? Ты не ошибаешься? Тогда стреляй!

Боец вмиг побелел и отшатнулся. Он хотел подальше отойти от станка.

– Стреляй! – громко повторил Голиков. – Или я отдам тебя под суд за неисполнение приказа командира!

Боец побелел еще больше, перекрестился и в полуобморочном состоянии, закрыв глаза, нажал курок обреза.

Грянул выстрел. Голиков продолжал неподвижно стоять под деревом. Прошло несколько секунд. Аркадий Петрович с нарочитым спокойствием от дерева отошел.

– Ну что? – спросил он бойцов.

Те испуганно, подавленно молчали.

– Ну что? – повторил командир полка. – Увидели, чего стоят ваши «карабины»?

И чей-то голос громко, но смущенно крикнул:

– Крыть нечем!

Будни командира 58 полка

С первого часа пребывания Голикова в Моршанском уезде Александр Антонов со своим войском задали новому командиру невиданный темп работы. О напряжении можно судить по сводке боевых действий 58-го отдельного полка всего за одну неделю.

Уже 5 июля в полдень состоялся первый бой в Перкинском лесничестве. Второе столкновение произошло вечером, в 21 час.

6 июля. «Расстреляна небольшая группа антоновцев, которые вышли из леса в поисках продовольствия».

7 и 8 июля. «Команда ночных разведчиков 58 полка» настигла небольшой отряд повстанцев в районе Зеленой Дубравы.

9 июля. «Разведкой 1 роты 58 полка в районе Бай ловка» разбит отряд в количестве десяти человек. Два повстанца сдались в плен.

10 июля. «5 рота 58 полка направила две заставы по 30 человек каждая в села Спасское и Пичинкино для поимки являющихся за продовольствием из леса грабителей».

Вечером «4 рота… выслала из Перкино разведку в 15 штыков и 10 сабель для уничтожения грабителей на лесопильном заводе в Горельском лесничестве».

Тот же день, 21 час. «Разведкой установлено, что шайка грабителей 6–8 человек скрывается на границе леса 2-го боеучастка в районе Троицкая Дубрава».

11 июля. Утро. «Остатки банды… под командой Шохина… численностью 35 всадников… расположились на озере Иняево… с целью захватить нужное количество голов из крестьянских стад…».

22 часа 10 минут. Из штаба 5-го боевого участка на имя Голикова поступает приказание: «Оперативно. Секретно. По сведениям агентурной разведки, разрозненные банды, оперировавшие на территории боеучастка, слились в одну банду… Командующий войсками (губернии М.Н. Тухачевский. – Б.К.) приказал: «С получением сего немедленно выслать команду ночных разведчиков вверенного Вам полка по маршруту Моршанск – Крюков – Ивенье – Перкино…, дав задание нащупать вышеуказанную банду…».

Понятно, что ни один выход бойцов на задание не происходил без согласия командира полка. Время суток при этом во внимание не принималось. Голиков находился у себя в штабе днем и ночью. Спал урывками.

Масштаб операций ширился.

Приказ начальника 5-го боевого участка Пильщикова командиру полка Голикову: «По сведениям войсковой разведки, в районе села Хмелино оперирует банда Коробова-Попова численностью до 300 всадников… К 5 часам 21/VII выслать команду контрразведчиков вверенного вам полка… В случае обнаружения банды, не дожидаясь особых приказаний, немедленно атаковать ее и уничтожить».

Из оперативной сводки:

21 июля. «В 16 часов 30 минут в Перкинском лесничестве… обнаружена банда Коробова… в 200 сабель. После не долгого боя банда рассеялась…

В 23 часа… вновь обнаружена банда Коробова. Была послана еще (одна. – Б.К.) команда в 29 штыков».

25 июля. «В 16 часов 30 минут в Перкинском лесничестве… была окружена банда Коробова в числе до 200 сабель. После короткого боя банда рассеялась…».

Голиков – Тухачевскому: «Я знаю, как бескровно остановить мятеж!»

Ежедневные стычки с небольшими отрядами мятежников ничего не решали.

Противостояние завело страну в тупик. У нее больше не было средств содержать на Тамбовщине громадную армию. Выходом могло стать только полное прекращение боевых действий. Мятежники голодали. Запасы, рассчитанные на «молниеносную войну», давно кончились. Власти предлагали: «Выходите и сдавайтесь!» Соглашались единицы.

Обе стороны, изнемогая, желали одного и того же: конца противостояния. При этом они как бы не слышали друг друга. У них не было общего языка.

«Но почему?» – снова спрашивал себя Голиков. Ответ не приходил.

Как раз в ту пору над лесами стали кружить самолеты. Они разбрасывали листовки с угрозой: «Не выйдете – забросаем вас химическими снарядами!» Это был способ устрашения, который свидетельствовал о бессилии. У Красной армии не было противогазов. Изменись направление ветра во время химической атаки, жертвами отравления стали бы и красноармейцы, и крестьяне из соседних деревень. Какой здесь мог быть выход?

Напоминаю, что у семнадцати летнего Голикова был мощный аналитический ум. Интеллект подсказывал один за другим варианты выхода из создавшегося положения, которые Аркадий Петрович сам же браковал. Однажды, после нескольких бессонных ночей, когда командира не покидало чувство, что решение совсем рядом, – оно, действительно, к Голикову пришло.

Голиков, который находился в городе Моршанске, позвонил в Тамбов Тухачевскому. Командир 58-го полка просил его принять.

– Товарищ командующий, – сказал Голиков, когда Тухачевский предложил ему сесть, – я помню ваши слова о том, что мятеж идет на убыль. И что главная задача теперь – перекрыть пути доставки в лес продовольствия и медикаментов. Но в лесу еще остается от десяти до двенадцати тысяч мятежников. Даже если они будут жить впроголодь, это все равно большая сила. С нашей стороны боевые действия в лесу невозможны. Засады нас там будут ждать на каждом шагу. Потери могут получиться огромными, а результат – мизерным. Война может тянуться еще не один год.

– Вы знаете, как сделать, чтобы мятежники вышли из леса? – спросил Тухачевский.

Да, знаю. Для этого нужно изменить ваш приказ.

– Мой приказ? Какой?

– Приказ № 130 от 12 мая 1921 года: «Всем крестьянам, вступившим в банду, немедленно явиться в распоряжение советской власти, сдать оружие и выдать главарей».

Задача, которая поставлена здесь, крайне трудная. Но предположим, что Сидор Иванов из леса вышел. По дороге он совершил подвиг: оглушил и принес на себе взводного командира. Что он может получить в награду за героизм? Свободу? Право жить с семьей? Обрабатывать землю (если она у него имеется)?

Но слов о прощении в вашем приказе нет. Вместо них имеется странная фраза: «Добровольно сдавшимся бандитам смертная казнь не угрожает». А что им угрожает? То есть приказ сообщает, что угроза все равно остается. Какая? Приказ не разъясняет.

Что сегодня происходит в реальности? Вот человек добровольно вышел из леса, сдал оружие, даже привел кого-то из оглушенных командиров. Как с ним поступают? Его поздравляют? Его благодарят? Нет. Его все равно отдают под суд. Его судят наравне с теми, кто был пойман чекистами или схвачен в плен во время боя. Что дальше?

А дальше какой-то спившийся юрист, желая показать свою преданность советской власти, придумал леденящую кровь процедуру.

Человека, который добровольно сложил оружие и вдобавок привел своего же лесного командира, судят наравне с остальными; приговаривают за антисоветскую деятельность к смертной казни, к расстрелу.

Раскаявшийся антоновец, слушая очень длинный приговор, успевает десять раз пожалеть, что доверился нашей листовке. Он видит и слышит, что советская власть его обманула. У него еще остается время мысленно попрощаться с семьей, понимая, что уже никогда ее не увидит. Как только закончат читать приговор – его расстреляют. Это известно всем подсудимым.

Неожиданно председатель трибунала объявляет: «Но, принимая во внимание, что Сидор Иванов добровольно вышел из леса, сдал винтовку и привел своего взводного командира, на основе приказа № 130 командующего войсками Тамбовской губернии…».

Подсудимый в доли секунды начинает понимать: происходит обещанное. Его сейчас отпустят домой. И он через день-два увидит всю родню. Он сможет заняться хозяйством…

А председатель заканчивает чтение: «…заменить Сидору Иванову смертную казнь через расстреляние десятью годами исправительных работ… Однако, учитывая амнистию в честь 7 ноября, сократить срок пребывания в заключении до пяти лет».

Значит, домой в самом лучшем случае он вернется еще не скоро. Что произойдет за пять лет с хозяйством, с женой, с детьми и со скотом, – сегодня не может сказать никто.

Вот почему на ваше предложение к мятежникам: «Сдавайтесь в плен, а также приводите с собой командиров» не отозвался не один человек. На какую массовую сдачу в плен при таких условиях можно рассчитывать?

– Что же вы, Аркадий Петрович, предлагаете? – было похоже, что беседа с Голиковым начинает Тухачевского утомлять.

– Нужно объявить: «Если человек вышел из леса, отдал оружие – он свободен от наказания. Безо всяких оговорок». Раскаявшийся антоновец должен знать и помнить только одно: если он разоружится, советская власть его простит и отпустит домой.

– А как, – саркастически улыбнулся Тухачевский, – те же крестьяне узнают, что условия сдачи в плен переменились?

– Это, Михаил Николаевич, – очень серьезно ответил Голиков, – я тоже продумал. Считаю, что действовать нужно через семью. Что условия сдачи в плен переменились, должны узнать сначала в деревнях. Родственники тех, кто служит Антонову, должны стать нашими главными союзниками и помощниками. Они сообщат в лес, что условия сдачи в плен стали другими, что теперь не нужно бояться ни расстрела, ни пяти летнего срока заключения. Не мы с вами, а родня будет уводить своих сыновей и мужей из леса домой…

Таким оказался план семнадцати летнего Аркаши Голикова по бескровной ликвидации Антоновского мятежа.

Как закончить нескончаемую тамбовскую войну, думали многие командиры на Тамбовщине. Не меньше народу занималось той же проблемой в Москве во главе с Председателем Совнаркома Лениным. Выход нашел самый молодой командир Красной армии.

Проект не требовал добавочной живой силы. Не предлагал стрельбы химическими снарядами по лесным зарослям. Для окончания кровавой войны Голиков предложил всего лишь изменить формулировку в приказе, который Тухачевский подписал, не вникнув до конца в его садистский смысл. Тухачевский дал согласие на осуществление плана Голикова. Как этот план оказался реализован, подробно рассказано в моей документальной повести «Мальчишка-командир».

Здесь лишь кратко сообщу итог.

Из приказа командующего войсками 5-го боевого участка от 15 августа 1921 года (напомню, что главной боевой единицей участка был 58-й Нижегородский полк. Он квартировал в Моршанске. Им командовал А.П. Голиков):

«В настоящее время все вооруженные бандитские шайки, оперирующие но Моршанскому уезду, красными частями разбиты. Сотни бандитов с оружием добровольно сдались… В течение двух месяцев в нолевую комиссию добровольно сдались более шести тысяч злостных дезертиров, которые если не явно, то косвенно были помощниками и резервом бандитского движения. Раскаявшись в этом, они уже служат честно в рядах Красной Армии».

Шесть тысяч молодых и не очень молодых людей перестали участвовать в братоубийственной войне. Шесть тысяч потенциальных и явных врагов в благодарность за проявленную к ним человечность пожелали служить в Красной армии. Шесть тысяч больших, многодетных семейств перестали считаться врагами советской власти. Это означало, что десятки тысяч людей оказались выдернуты из круговерти войны.

Таким на самом деле оказался непосредственный результат пребывания Аркадия Голикова на Тамбовщине.

Таким оказался реальный вклад будущего писателя в разрешение тамбовского конфликта. Власть и мятежники внезапно услышали друг друга. После этого бунт резко пошел на убыль.

Небывалая награда за бескровную победу

В Тамбовской армии начались официальные торжества. Награды сыпались (в прямом смысле!) мешками. За храбрость и самоотверженность командиры и рядовые получали ордена Красного Знамени, золотые часы и даже золотые портсигары. Многим вручали заграничные браунинги с золотыми и серебряными монограммами на рукоятках.

Голикову из столь широкого набора наград не досталось ничего. При этом его участие в завершении тамбовского бунта было отмечено дважды.

Первой наградой явилось то, что М.Н. Тухачевский приехал в Моршанск, чтобы принять парад войск 5-го боевого участка, которым Голиков в ту пору временно командовал.

«Помню Тухачевского, – писал в дневнике А.П. Гайдар, – осенью в Моршанске я командовал, а он принимал парад». После парада Тухачевский остался на праздничный обед.

Особенность пиршества по случаю победы состояла в том, что наваристые щи были поданы знаменитому полководцу прямо из солдатского котла. Точно такие вместе с командующим и Голиковым ели шесть тысяч бойцов.

А другая особенность обеда состояла в том, что на второе Тухачевскому было подано блюдо по собственному рецепту командующего: жареная картошка, сначала сваренная в мундире, а затем брошенная на сильно разогретую сковороду. Рецепт был подсказан адъютантом Михаила Николаевича.

Для историков сообщаю: вина по случаю победы не было выпито ни капли. У обоих командиров оно было не в почете.

На обеде, уже после чая с медом, Тухачевский объявил о награде, которая из всех военачальников выпала одному только Аркадию Петровичу. Командир 58-го отдельного Нижегородского полка Голиков получил направление на учебу в Академию Генерального штаба. Для него там было зарезервировано место.

Среди других командиров на той же Тамбовщине Голиков отличался не только молодостью и одаренностью. В нем отчетливо проступала интеллигентность, что Тухачевский, потомственный дворянин, высоко ценил. На немногих совещаниях Голиков часто выступал с собственным мнением, которое отличалось от мнения остальных, включая самого Тухачевского. Смелость разумных суждений командующий ценил не меньше, чем отвагу в бою.

В России первая военная академия была учреждена в 1832 году. Ее позднее переименовали в Академию Генерального штаба. Учебное заведение призвано было готовить высший офицерский состав.

Ни за первые 89 лет (с 1832 по 1921 год), ни за все 180 с лишним лет существования академии в ней не было такого слушателя – боевого, неоднократно раненного офицера, которому исполнилось бы всего семнадцать лет.

Позднее выяснилось, что направление Голикова на учебу оказалось делом непростым. Аркадий Петрович подходил для академии по всем параметрам: член партии; стаж пребывания на фронте и в приближенных к нему условиях – два года; прошел путь от командира взвода до командира полка и начальника 5-го боевого участка; специальное образование – два военных учебных заведения, включая Высшую стрелковую школу. Имел ранения.

При этом направление на учебу в академию чуть не сорвалось. Тогдашних кадровиков возмутил возраст Голикова – семнадцать лет. Тухачевский позвонил в Реввоенсовет РСФСР, в Москву. Поступать в Академию Голикову разрешили.

Закончив учебу в девятнадцать лет, Голиков должен был получить пожизненный «титул». К любому воинскому званию выпускника этого учебного заведения в документах надлежало добавлять: «Генерального штаба» – «Генерального штаба комполка» или «Генерального штаба комдив». Так ученым до сих пор полагается указывать их научный ранг – «профессор» или «действительный член Академии наук».

Читатель может спросить:

– А как случилось, что столь сенсационное участие Голикова в бескровном завершении тамбовской войны оставалось безвестным? О нем не писали биографы Гайдара. Промолчали историки.

О биографах А.П. Гайдара могу сказать: они-то и обнаружили два важнейших документа. Что касается историков, то до последних лет тамбовская война была темой закрытой. Бунт вспоминали главным образом для того, чтобы сказать: «Крестьянский мятеж, руководимый Антоновым, подсказал В.И. Ленину гениальную идею нэпа». За пределы этого «открытия» советская историография не пошла.

Точнее – не пустили.

Соловьевщина

Сорванная учеба

Голиков приехал в Москву и был принят в Академии пока лишь в качестве целевого абитуриента. Аркадию Петровичу отвели жилье и поставили на «котловое довольствие». В сентябре 1921 года ему предстояли вступительные экзамены.

Полагаю, экзамены были не очень сложны: диктант или изложение; знание основ математики; что-то по истории России, а также, очень поверхностно, по военной истории. Это могли быть походы Александра Македонского, или Цезаря, или кого абитуриент просто запомнил.

Требования к целевым абитуриентам были намеренно снижены. Большевистская партия хотела иметь относительно грамотных командиров рабоче-крестьянского происхождения для замены царского офицерства, которое перешло на службу к новой власти. Предполагалось, что многие боевые командиры, присланные на учебу, плохо читают и пишут. Для таких был открыт специальный подготовительный курс…

Голиков со своим четырехклассным образованием, полученным в реальном училище, дипломами об окончании двух военных учебных заведений и основательной начитанностью, надо полагать, в Академию прошел бы. Но случилось непредвиденное.

Чтобы стал понятен смысл события, я должен совершить короткий исторический экскурс.

В 1920 году, после разгрома Колчака советское правительство отпустило по домам без суда и следствия сто двадцать тысяч пленных колчаковцев. Тем самым был ликвидирован один из реальных очагов напряжения в Сибири. Но такой умиротворяющий поворот событий кого-то не устроил.

И я передаю хронику дальнейших, на первых взгляд частных, событий.

…Солдатам и офицерам, которые служили у Колчака, но не имели отношения к контрразведке и карательным органам, объявлялось полное прощение.

Бывших колчаковцев, когда они выходили из тайги и сдавали оружие, селили на короткий срок в специальные городки. Это не было заключением: ворота здесь не запирались. На протяжении двух-трех недель вчерашних врагов кормили, лечили, помогали установить связь с близкими, знакомили с декретами советской власти. Бывшим колчаковцам показывали фильмы, спектакли; неграмотных учили читать и писать, чтобы они могли хотя бы по складам разбирать статьи в газетах. Затем каждого снабжали справкой, проездными документами, деньгами на дорогу и отпускали домой.

Позднейшая выборочная проверка показала: абсолютное большинство вернулось к семьям и труду. Среди отпущенных домой был и никому в ту пору не известный Иван Николаевич Соловьев.

В характеристике, составленной в 1920 году, говорилось:

«Соловьев Иван Николаевич, 32 лет, родился на Чулыме, в станице Светлолобовка, потом жил в станице Форпост. Еще парнем его знали как отъявленного лихача и забияку, который не гнушался подлости и обмана ради своей корысти. Часто беспробудно пьянствовал, любил прихвастнуть, показать себя и выслужиться».

Приметы Соловьева были такие: росту невысокого, сложения прочного, исключительно подвижен и проворен. Волосы имеет рыжеватые, глаза голубые, нос хрящеватый, заостренный, носит казацкие усы. А голос у него командирский, громкий. Очень смел, отлично стреляет.

Отец Соловьева, говорилось в донесении, считался почти бедным, потому что по сибирским меркам хозяйство имел небольшое.

«Видимо, благодаря жене-хакаске Соловьев хорошо говорит по-хакасски, знает все обычаи, на хакасском языке поет даже песни, что вызывает к нему симпатии коренного населения».

У Колчака Соловьев заслужил лычки урядника (то есть унтер-офицера), но ни в каких злодействах замешан не был. Из леса вышел добровольно. Получив необходимые бумаги, отправился в деревню Черное озеро, где жила его семья.

У же на другой день после возвращения Соловьев ходил по своему двору, пилил, колол, тесал, забивал гвозди, чистил хлев, чинил плуг, поил скот, набивал обручи на тележные колеса. Его почти круглые сутки видели за работой.

Внезапно безо всякого повода Соловьева арестовали. Уезжал он спокойно, жену в присутствии односельчан уверял, что это, надо полагать, добавочная проверка и он скоро вернется.

А дальше в документах шла скороговорка:

«Соловьев был доставлен в г. Ачинск. Бежал по дороге на работу, на которую его, как заключенного, доставляли. Вернувшись в свою деревню, он организовал банду из 6 человек, в основном из своих родственников».

Скороговорка выглядела подозрительной. В документах умалчивалось, в чем Соловьев был обвинен и на основе каких доказательств. Тот факт, что Соловьева доставляли на работу как заключенного, предполагал, будто бы правосудие совершилось. Но когда и где происходил суд? В чем состояло обвинение? Каков был приговор?.. Секретные ведомства молчали.

В той же папке лежала копия разведывательной сводки:

«В Ачинске арестованный (по не бывший урядник-колчаковец И.Н. Соловьев, возвращаясь днем с допроса, лбами своих (подчеркнуто мной. – Б.К.) не взял их оружие и скрылся в неизвестном направлении. Конвоиры наказаны».

В двух документах, составленных, скорее всего, в одно и то же время, содержались серьезные разночтения. В первой бумаге говорилось, что Соловьева в день побега как заключенного вели на работу. Иными словами, это произошло после суда.

Вторая бумага сообщала, что Соловьев столкнул конвоиров лбами по дороге на допрос, то есть когда суда еще не было. Разногласия подкрепляли подозрение, что реальные обстоятельства побега Соловьева власти попытались скрыть.

По свидетельству жителей станицы Форпост, из Ачинска Соловьев явился в их село, ходил по улице не таясь. Зная, что он бежал из-под стражи, односельчане советовали ему вернуться, «чтобы не было хуже». Соловьев отмахивался от подобных рекомендаций. Собрав небольшую шайку, он поселился в Еловом логу, верстах в двадцати от Форпоста. На одной из сопок, названной позднее Соловьевской, он обосновался в старинной хакасской крепости. Прямо под горой, на заимке, жили казаки. Они пасли скот, заготавливали сено. Казаки снабжали Соловьева и его товарищей хлебом и мясом, вместе пьянствовали, но никто из них его не выдал: он считался невинно пострадавшим.

Загадочный полковник Олиферов

Неизвестно откуда в этих же местах в феврале 1921 года появился отряд полковника Олиферова. Это был один из сподвижников адмирала А.В. Колчака. Численность отряда составляла 250 сабель.

Как отряд продержался почти год после разгрома Колчака; где нашел укрытие, чем занимался, откуда брал провиант для людей и фураж для лошадей; как получилось, что до зубов вооруженное воинское подразделение не попало ни в какие разведывательные сводки штаба ЧОН Енисейской губернии и ГПУ, объяснить не могу.

Зимой 1921 года отряд вдруг вышел из своего тайного укрытия. Никто из офицеров уже не собирался воевать с новой властью. Люди хотели одного – перейти границу с Монголией, попасть в эмиграцию.

В разных документах позднее мелькали сведения, что двигался отряд к новой заграничной жизни не с протянутой рукой. Кое-что на дорогах войны они раздобыли.

Это «кое-что» было разложено по компактным сундучкам. Непокой веков в русской армии сундучками пользовались казначеи.

Двигались двести пятьдесят всадников к монгольской границе поначалу через север Хакасии. Дальше путь их должен был пролечь по соловьевским местам. Сегодня очевидно, что некая рука, действуя издали, уверенно и властно сближала эти два отряда.

А дальше случилось то, чего полковник явно не ожидал. Отряд благополучно пересек большие таежные пространства. До границы оставалось два-три перехода. Внезапно в абсолютной глуши, при полном безлюдье вокруг все ожило. Олиферов и его люди попали в засаду. Она была умело организована командованием ЧОН, а каждый сантиметр пространства, на котором очутился отряд, пристрелян.

Случилось это у деревни Сорокиной Ачинского уезда.

Дрались офицеры бесстрашно. В столкновении погибло приблизительно сто двадцать человек. Был убит и незадачливый полковник Олиферов, который слишком уверовал в свою счастливую звезду и не позаботился о тщательной разведке.

Сто тридцать человек, которые остались живы, бежали на юг, прихватив сундучки и переметные сумки с драгоценностями. Будто маршрут был известен заранее, очутились олиферовцы в окрестностях села Чебаки. Отсюда их привели в тайгу, прямиком к Ивану Николаевичу Соловьеву.

Атаман их встретил со всем радушием. Предложил вступить в свой отряд (численностью менее десяти человек) и поселиться в лагере. Положение офицеров, которые чудом спаслись, было безвыходное. Они приглашение приняли. Командиром объединенного отряда, где теперь служили офицеры в натуральных золотых погонах, остался урядник, то есть унтер-офицер, Соловьев. Чтобы разница в чинах не выглядела столь вопиющей, пришельцы своей властью присвоили Ивану Николаевичу звание есаула, то есть казачьего капитана.

Но командиром оставался Соловьев. А разведкой ведал хакас Сильвестр Астанаев, человек умный, опасно хитрый, невероятно талантливый, по слухам, – выпускник одного из российских университетов. Кажется, Томского.

Нарочно так подробно растолковываю, чтобы показать лже-гайдароведам и лже-историкам, пишущим на тему «Гайдар в Хакасии», что никакого «стихийного мятежа хакасского народа» под водительством «народного героя И.Н. Соловьева» на самом деле не происходило.

Сначала, после побега Соловьева из-под ареста, действительно, возникла шайка из шести, потом из десяти человек. Состав – православные казаки. Затем к ним присоединились еще примерно сто тридцать олиферовцев. Национальность – русские. Вероисповедание – тоже православное.

Только после этого отряд Соловьева начал целенаправленно пополняться хакасами. Некоторые шли добровольно, но большую часть вербовали насильно.

Первый способ вербовки: в селение приезжали несколько белых партизан. Собирали мужчин. Предлагали вступить в отряд Соловьева. Одни соглашались. Другие нет. Тем, кто согласился, вручали винтовки, предлагали, не сходя с места, расстрелять «упрямцев». Участник садистской, на глазах у односельчан, казни уже не мог после этого вернуться в родной дом…

Второй способ вербовки: «упрямца» не расстреливали – уводили из его семьи к изголодавшимся партизанам дочку-девочку или молодую мать обширного семейства (женились рано). Условие возврата заложниц: муж-отец поступает в отряд, то есть уходит от семьи в лес. Либо начинает служить в разведке у Сильвестра Астанаева. На практике заложниц возвращали крайне редко. В лагере многие женщины довольно скоро умирали от физического истощения, грязи, заражения крови.

…С приходом людей Олиферова жизнь отряда резко переменилась. Именовать его стали так: «Бело-партизанский отряд имени великого князя Михаила Александровича».

Князь Михаил доводился родным братом Николаю Второму. Император, подписывая в 1917 году отречение, назначил своим преемником брата. Лишь этот шаг отчасти оправдывает трагический, абсолютно не просчитанный поступок Николая Второго. Но Михаил стать царем не пожелал. Старший брат к такому шагу его не подготовил. Слабовольный, неумный (о чем предупреждал еще его отец Александр Третий) и вдобавок безразличный к судьбе громадного государства, Николай Второй не позаботился о цивилизованной передаче власти, хотя небольшой запас времени для этого имелся.

Великий князь Михаил никуда за рубеж не уехал, в конфликт с советской властью не вступал. Он был отправлен в ссылку в город Пермь, а в июле 1918 года тайно расстрелян. До сих пор остается непонятным: имя великого князя отряду дали в память о Михаиле Александровиче или в надежде, что он еще жив, находится где-нибудь в Париже и в обозримом будущем соблаговолит воссесть на российский престол…

Главным доказательством того, что в слиянии остатков отряда Олиферова с ватагой Соловьева не было случайности, стало вот что: появились лозунги и программа. Самым оглушительным оказался негромкий призыв: «За отделение Хакасии от Советской России!»

Таким вот образом казачий урядник Иван Николаевич Соловьев из «вольного атамана», который (как бы это сказать поделикатней) руководил операциями по регулярному посещению сел с целью продовольственного обеспечения, стал вдруг заметной и опасной политической фигурой.

Вероятно, в это время Соловьев получил громкий, хотя и неофициальный титул: «император тайги». Титул кое к чему обязывал самого атамана и резко повышал в глазах местного населения начальственный ранг Соловьева, которого многие до той поры звали просто Ванькой.

«Подайте чоновцам на умственную бедность!»

На известие о возникновении в 1920 году отряда Соловьева Москва ответила привычным образом. Не было анализа причин. Столица не запросила: «Как все началось? Кто и зачем, на основе каких порочащих сведений арестовал колчаковского урядника, который перед этим добровольно сдался в плен?»

Ответом Москвы на слияние банды Соловьева с остатками отряда Олиферова стал приказ двинуть против мятежников местную 26-ю дивизию – пехоту, конницу и даже артиллерию. Соловьев на этот маневр ответил уходом в горы и тайгу, где у него хранились запасы всего необходимого.

Вот каким образом в конце 1921 года, до приезда Голикова, излагали результаты войны с Соловьевым самые «светлые» умы Енисейского губернского отделения ГПУ и командиры местных частей особого назначения.

«Мелкие банды (здесь и далее подчеркнуто мной. – Б.К.), с которыми долгую и упорную войну ведут посланные войска, довольно прочно обосновались в Ачинско-Минусинском районе, на территории Второго Енисейского пехотного полка Особого назначения… с этими бандами пока существенных не дала. Банды… почти неуловимы, хорошо осведомлены о движении и силах действующих против них советских войск…».

Далее в документе сообщалось – война в Ачинско-Минусинском районе имеет трудно преодолимые сложности:

«Большая территория; оторванность частей полка (от других соединений в случае опасности. – Б.К.), отсутствие хорошей связи».

Чекисты и местные командиры обращались к губернскому руководству ГПУ и ЧОН с предложением: увеличить «самостоятельность этих частей и увеличить их боеспособность».

То и другое, по мнению авторов документов,

«…могло быть достигнуто путем создания на территории Ачинского уезда отдельного полка и на территории Минусинского уезда отдельного батальона…».

Полк состоял из четырех батальонов. Каждый батальон в тех условиях насчитывал 300 человек.

300 × 4 = 1200 бойцов.

Но авторы бумаги просили прислать им полк и еще один батальон.

1200 + 300 = тысяча пятьсот человек!

Вот о каком «скромном» подкреплении шел разговор в совершенно секретной бумаге до появления в Сибири будущего автора «Тимура».

Постарайтесь, уважаемый читатель, эти цифры запомнить. Они нам скоро пригодятся.

«Голиков! Где Аркадий Голиков?!»

Предложение, с которым обратились к губернскому начальству местные чекисты и горе-командиры «среднего звена», повергло штаб ЧОН Енисейской губернии в ужас. Свободных полутора тысяч бойцов у штаба не было. Создание стабильного гарнизона, да еще столь значительного, требовало громадных средств на обустройство, на содержание, на доставку из Красноярска продовольствия, боеприпасов, обмундирования, фуража и т. п. Положение осложняло отсутствие железных дорог, а также приличных дорог для гужевого транспорта. (Об автомобилях в ту пору говорить не приходилось.)

Штаб ЧОН Енисейской губернии обратился за помощью в штаб ЧОН РСФСР, в Москву, объяснив трудность ситуации и жалуясь на невозможность разрешить ее собственными силами. Красноярск надеялся, что Москва сжалится, подошлет запрошенное. Что ей, Москве, стоит?

В столице от просьбы тоже пришли в растерянность. Только что закончилась разорительная тамбовская война. Мятежников там поначалу насчитывалось до пятидесяти тысяч. А в Хакасии действовал маленький отряд какого-то есаула. Сколько у него было войска – то ли двести человек, то ли четыреста, енисейские полководцы узнать не удосужились и (на всякий случай!) затребовали дополнительно полторы тысячи сабель и штыков.

В Москве еще раз внимательно прочитали бумагу и поняли, чего на самом деле не хватает Енисейским стратегам: умной головы. Но где ее взять? В столице такие головы на улице тоже не валялись.

Москва не отвечала Красноярску, пока в столице не вспомнили. Был на Тамбовщине командующий войсками 5-го боевого участка А.П. Голиков. Его хвалил Тухачевский. Голиков умел договариваться с местными жителями. Он что-то им такое говорил, после чего народ выходил из леса, сдавал оружие и тут же заявлял, что хочет служить в Красной армии. Его, решила Москва, и пошлем.

– Голиков! Но где же теперь Аркадий Голиков?

Начали искать – и нашли. Тоже в Москве. В полукилометре от здания РВС РСФСР (которое располагалось на Знаменке). Голиков приехал учиться в Академию Генерального штаба, которая размещалась в здании Охотничьего клуба, бывшем дворце графа Шереметьева на Воздвиженке (теперь – Новый Арбат).

Не теряя времени, штаб ЧОН Республики постановил:

– Отозвать и направить в помощь красноярским товарищам!

Кто-то Голикова даже пожалел: «Из Академии Генерального штаба? Давайте пошлем кого другого».

Ничего, – ответили им. – После доучится. Молодой еще. Вся жизнь впереди. Никуда от него Академия не уйдет.

«РСФСР. Штаб ЧОН. 24 августа 1921 года.

Начальнику Академии Генерального штаба.

Прошу откомандировать в мое распоряжение числящегося при вверенной Вам Академии бывшего командующего войсками 5-го боевого участка Тамбовской губернии тов. Голикова Аркадия для назначения на соответствующую командную должность.

Начальник штаба Кангелари»³.

Аркадия Петровича отозвали за несколько дней до начала экзаменов. Сдать их он не успел, поэтому зачислен не был и полноправным слушателем Академии не стал.

Губернский переполох

О предстоящем прибытии Голикова в Красноярск штаб ЧОН Енисейской губернии узнал из шифровки. В телеграмме предельно сжато говорилось: А.П. Голиков служит в Красной армии с 1918 года. Прошел большой путь от командира взвода. Последняя занимаемая должность – командующий войсками 5-го боевого участка Тамбовской губернии.

В конце телеграммы сообщалось: инициатива, проявленная А.П. Голиковым и поддержанная командующим войсками Тамбовской губернии М.Н. Тухачевским, способствовала мирному завершению конфликта в означенной местности и привела к добровольной сдаче в плен более шести тысяч человек. Учитывая столь полезный опыт, штаб ЧОН РСФСР принял решение отозвать товарища Голикова из Академии Генерального штаба и направить его в Енисейскую губернию.

Сообщение потрясло руководство губЧОН. Вместо пополнения в полторы тысячи бойцов, вместо создания мощного гарнизона в Ачинско-Минусинском районе, вместо эшелонов с продовольствием, обмундированием, боеприпасами и дополнительным вооружением Москва посылала какого-то Голикова. И больше ничего.

Весть оказалась неприятной для командующего войсками ЧОН губернии Владимира Какоулина и по другой причине. К нему ехал молодой командир, который добился очень серьезных результатов в гораздо более сложных условиях.

Еще более тревожной новость оказалась для командира 6-го Сибирского сводного отряда Кудрявцева. Это под его началом должен был проходить службу Голиков. Кудрявцев опасался (о чем свидетельствуют дальнейшие события): если деятельность Голикова будет столь же успешной, как на Тамбовщине, то посланец Москвы может занять его место. А Красная армия сокращалась. И он, Кудрявцев, рисковал подпасть под сокращение и остаться без работы. А у него была многодетная семья.

Но самую большую тревогу в связи с предстоящим приездом столичного гостя испытала местная служба безопасности в лице начальника губернского ГПУ товарища Щербака. За два года существования соловьевщины чекистам нечем было похвастаться. Ни Соловьева, ни его близких помощников не удалось поймать или обезвредить. Вся информация, которой располагали чекисты, была смутной, клочковатой и базировалась на показаниях случайных лиц.

Обособленность чекистов от остальных органов власти, включая партийную, позволяла им скрывать свое преступное разгильдяйство. Беспокойство вызывало то обстоятельство, что было неизвестно, с какими полномочиями в отношении деятельности местного ГПУ едет Голиков. В том, что касалось борьбы с Соловьевым, эти полномочия могли быть широкими и решительными.

От известия, что едет командир из Москвы, вероятно, задумался и поежился атаман Иван Соловьев. Его разведка (не в пример ГПУ) узнавала обо всех событиях и назначениях в губернии невероятно быстро. К местным бестолковым командирам Соловьев уже привык и хорошо к ним приспособился. Они ему почти не мешали. Каким же будет новый?

Но в Красноярске, в штабе ЧОН губернии, в местном ГПУ все испытали потрясение и чувство личного оскорбления, когда из очередной шифровки с биографическими данными стало известно, что Голикову всего восемнадцать лет. В Красноярске решили, что Москва над ними просто издевается.

Хотя местом службы Аркадия Петровича должен был стать Ачинско-Минусинский район Хакасии, после прибытия Голикова в Красноярск начальство не спешило его отпускать… Повторялась история, рассказанная Николаем Васильевичем Гоголем в комедии «Ревизор». Все были уверены, что Голиков прибыл с тайной миссией. Все хотели понять, с какой именно. Но в первую очередь хотели знать, что за человек этот Аркадий Голиков, которого Москва нашла нужным специально отозвать из Академии Генерального штаба.

Так что встретили Аркадия Петровича в Красноярске, мягко говоря, без душевной теплоты. Поселили в командирском общежитии. Обедал он в командирской столовой. Состоял пока в резерве при штабе. Ему предложили, не торопясь, ознакомиться со старыми и новейшими документами по истории бандитизма в Енисейской губернии. Особенно в Хакасии. Начальство жаждало к Голикову приглядеться.

Но если губернское военное руководство действительно желало что-либо от Голикова скрыть, то ничего глупее оно придумать не могло. Аркадий Петрович прошел школу штабной работы крупного масштаба. Он умел читать документы, открывая второй и даже третий реальный слой информации в любой полуграмотной бумаженции.

Какоулину в Красноярске, Кудрявцеву в Ужу ре, а также «солдатам Дзержинского» в губернском ГПУ и в страшном сне не снилось, что, сидя в секретной части штаба, Голиков извлечет из полуслепых документов на шершавой бумаге или на чистых сторонах оберток от «Чая Высоцкого».

Сам чай в Сибирь давно не привозили. Кипяток (для цвета) заваривали морковкой или же лечебными травами, скажем, зверобоем. Сотни тысяч отпечатанных на великолепной бумаге, но неиспользованных оберток сохранились. Чистая их сторона из-за нехватки писчей бумаге использовалась для составления совершенно секретных разведывательных сводок.

На подозрении у своих

Я нарочно столь подробно объясняю ситуацию, в которую попал Голиков. Каждый шаг его в Красноярске, куда бы он ни пошел и с кем бы ни разговаривал, был под неусыпным контролем. За ним следили внимательнее, чем за Соловьевым. Мало того, начальство с первого часа искало предлог обвинить столичного гостя в беспробудном пьянстве, дебоширстве с битьем посуды или в повышенном внимании к хорошеньким аборигенкам – чтобы сразу с волчьим билетом отослать его обратно.

Но Голиков в «аморалке» замечен не был. Вина не пил. Выглядел всегда безукоризненно: выбрит тщательно, китель и галифе отутюжены, сапоги надраены. При случае Голиков охотно объяснял: все мужчины в семье по линии матери, начиная с XVI века, служили в армии. Многие имели высшие награды – золотое оружие и ордена погибшей империи.

Что же до служебных бумаг, то составлял их Голиков отменно. Тайные наблюдатели при этом докладывали: никаких секретных писем Голиков не писал, почтой не отправлял и в руки незнакомым лицам в глухих углах Красноярска не совал. При тогдашней повсеместной расхлябанности никуда не опаздывал. И его в конце концов направили в Ачинско-Минусинский, то есть самый обжигающий район Хакасии.

Голикову предписывалось: каждые три-четыре часа сообщать о происходящих в районе событиях и всех передвижениях самого комбата с обязательным указанием места пребывания и даже времени отправки депеши.

Для сравнения: недавним врагам советской власти, отпущенным домой по амнистии, полагалось отмечаться в сельсовете кому раз в сутки, а кому и раз в три дня…

Поскольку телефонно-телеграфная связь практически отсутствовала, то Голикову выделили трех фельдъегерей. Переодетые в гражданское платье, они охотничьими тропами добирались до штаба 6-го Сибсводотряда, чтобы передать донесение от Аркадия Петровича. И тут же возвращались с новыми указаниями от начальства.

Было очевидно: информация о самом Голикове интересовала штабы в Ужу ре (где располагалось командование 6-го Сибсводотряда) и Красноярске больше, чем сведения о мятежном атамане.

Каждая депеша Аркадия Петровича тут же включалась в общую оперативную и разведывательную сводку о положении в губернии с обязательным указанием места, откуда пришла, и часа, когда была отправлена. Первые экземпляры тут же уходили в Москву. Как говорится, здесь не забалуешь…

Из разведывательных сводок:

«По донесению комбата Голикова он с отрядом из 5 штыков и 1 пулеметом в 11 часов 31 марта выступил… для обследования района…

6 часов 1 апреля. Комбат Голиков выступил на деревню Ново-Покровскую для преследования банды Родионова…».

Из донесений комбата Голикова:

«6 часов утра 4 апреля 1922 года. Я выступил с 40 человеками и пулеметом… из Озерного в тайгу…

…5 апреля 1922 года в 12 часов я прибыл в село Божье Озерное».

ИВАН СОЛОВЬЕВ ШУТИТ

Голиков получил сообщение, что отряд Родионова, одного из сподвижников Соловьева, совершил налет на соседнее селение, забрал хлеб и лошадей. У одной старушки даже забрал несколько золотых монет, которые она берегла себе на похороны. (Эта подробность особенно задела Голикова.) Он кинулся со своим отрядом в погоню: следы Родионова вели в тайгу. Через несколько десятков километров Голиков обнаружил брошенную стоянку, прирезанных коней. Сам Родионов ушел еще дальше – на заранее припасенных лыжах.

Голиков вернулся с бойцами в Божьеозерное. Попарился в бане. Когда сел обедать, произошло вот что.

Открылась дверь, вошел дежурный по штабу, протянул пакет из серой плотной бумаги, изрядно замызганный и помятый.

– Товарищ командир, это вам, – неуверенно произнес дежурный.

Голиков взял пакет. Крупным почерком на нем было выведено: «Пиридать Голекову срочна». Комбат надорвал конверт. На тонком листе по-писарски изящно и совершенно грамотно было выведено:

Аркадий Петрович!

Не серчай, что малость пошутковал с тобой и заставил тебя побегать по матушке-тайге. Ты еще молодой, тебе это пользительно для здоровья.

Вообще хочу сказать, что ссориться нам с тобой нечего. И потому приезжай погостить. Самогон, я знаю, ты не пьешь. На этот случай у меня «Смирновская» есть. С честью встречу – с честью провожу. А не сможешь приехать – так и быть, ящичек подброшу. Кто ни есть, передаст.

Остаюсь уважающий тебя.

Иван Соловьев.

Подписано послание было той же рукой, что и адрес на конверте.

– Откуда письмо? – резко спросил Голиков у дежурного.

– Принес незнакомый мужик. Сказал, что нашел возле многолавки.

– Приведите его.

– А его нет. Он отдал и ушел. Это было с полчаса назад. Вы парились. Часовой не думал, что письмо спешное, – стал оправдываться дежурный по штабу.

– Это был случайный человек, – заступился взводный Мотыгин. – Через случайных людей Соловьев рассылал и ультиматумы в сельсоветы. Но если мужик получает такой пакет, он боится ослушаться.

После ухода Мотыгина Голиков направился к себе в кабинет. Здесь он швырнул письмо на стол, запер ключом дверь и опустился в жесткое полукресло.

«Допустим, я даю согласие, и мы с Соловьевым встречаемся, – думал Голиков. – Что я могу ему предложить: чтобы он вышел из тайги и сложил оружие? Но Соловьев расхохочется мне в лицо. Он понимает, что сегодня я ничего с ним поделать не могу. Тогда для чего он меня зовет: чтобы я пошел к нему в отряд? Но в тайге я Соловьеву не нужен, хотя ему и было бы лестно, если бы я поступил в его «горно-партизанский отряд». Скорей всего, во время выпивки он предложит, чтобы я ему «помогал», то есть стал бы еще одним агентом у его начальника разведки Астанаева…

Но обожди, – сказал себе Голиков, – Мотыгин вспомнил, что Соловьев подбрасывал письма и раньше. Вероятно, его люди следят, чтобы пакет попал по назначению. А если я подброшу письмо Соловьеву? Ведь кто-то его подберет? Кто?!»

Голиков взял лист бумаги и написал своим крупным полудетским почерком:

Иван Николаевич!

Спасибо за приглашение. Я водку-то и свою не пью, а Вашу и вовсе пить не стану. Я лучше из речки, из Июса напьюсь.

Арк. Голиков.

Он сразу повеселел, надел китель, отпер дверь и попросил дежурного разыскать Мотыгина. Комвзвода прибежал через несколько минут. Аркадий Петрович протянул ему пакет, на котором было выведено: «Командиру белого горнопартизанского отряда И.Н. Соловьеву. Срочно».

Что вы его как величаете?

– Существует наука – дипломатия. Она учит даже с врагами разговаривать вежливо. Особенно, если вежливость способна помочь делу. Пакет нужно положить на видном месте возле много лавки и посмотреть издали, кто его заберет.

Мотыгин довольно хмыкнул.

– Ясненько. Свое письмо Соловьев мог прислать и с чужим человеком, а забрать должен, кто все время нас тут стережет… Я сделаю вот что, – Мотыгин от удовольствия даже прикусил нижнюю губу, – я пошлю сначала двух ребят поглазастее в дома возле много лавки: они там квартируют, – а потом сам положу пакет на крыльцо.

Мотыгин ушел. Голиков, напевая, принялся за работу. Он просмотрел почту, отложил одно письмо и одну разведсводку, которые показались ему любопытными. Четко и подробно, ничего не утаивая, написал в отчете о неудачном преследовании Родионова и отнес фельдъегерю для доставки в Ужур.

Мотыгин вернулся, когда стемнело.

– Письмо забрали, – сказал он, однако вид у него был расстроенный.

– Отлично, – обрадовался Голиков. – Кто взял его: приезжий или кто из местных?

– Этого установить не удалось.

– Что значит «не удалось»? Людей в соседние дома вы послали?

– Послал. Бойцы говорят: пока было светло, письмо лежало. Когда стемнело, оно исчезло. Оба наблюдателя божатся, что не спускали с пакета глаз.

Но не святой же дух его забрал!

Кто знает…

Было очевидно: люди Соловьева круглосуточно пасутся возле штаба. При этом они оставались незамеченными.

Ответный урок посланца Москвы

Что Соловьев в истории с письмами переиграл Голикова, тут же стало известно ближнему и дальнему начальству. Вышестоящие командиры в своих посланиях и в редких телефонных разговорах не упускали возможности намекнуть, что Соловьев, мол, не так прост, как тамбовский Александр Антонов. С Иваном Николаевичем те же самые номера не проходят… Подобного рода подкалывания Аркадий Петрович воспринимал спокойно. Плохо было, что почти не спал: до рассвета сидел за столом.

Наконец, отправил в Красноярск несколько страниц. Это был его рапорт на роскошной разлинованной бумаге. Страницы были заполнены аккуратным полудетским почерком, который со школьных лет уже никогда не менялся.

Голиков помнил, зачем его прислали из Москвы. Не забыл он и про опыт, который был у него за плечами. Аркадий Петрович лаконично обобщил в докладной записке итоги своих наблюдений и обретенного уже здесь, в Хакасии, опыта.

Аркадий Петрович ни словом не обмолвился о своей неудаче, которую сильно переживал, но бумага объясняла, почему неудача оказалось возможной.

Дерзость состояла еще и в том, что Голиков, нарушив субординацию, составил бумагу безо всякой предварительной договоренности и направил ее прямо командующему губЧОН товарищу Какоулину, минуя непосредственное начальство в лице товарища Кудрявцева.

Аркадий Петрович еще не знал, что предусмотрительный товарищ Кудрявцев к этому моменту успел направить по тому же адресу полдюжины доносов на самого Голикова. Видя в новом комбате опасного конкурента, Кудрявцев, не откладывая, начал готовить крушение карьеры посланца Москвы.

ЧТО НАПИСАЛ А.П. ГОЛИКОВ СВОИМ ПОЛУДЕТСКИМ ПОЧЕРКОМ

О населении: Советскую власть не любит. Многие жители, особенно хакасы, безоговорочно поддерживают Соловьева.

О противнике: Соловьев – талантлив. Население темное. Такое сочетание позволило атаману создать великолепную разведку. На него работают старики, калеки и даже дети.

Соловьев, особо отмечал Голиков, применяет (в 1922 году!) методы психологической войны. «То, что среди населения создаются чуть ли не легендарные представления о неуловимости банды (Соловьева. – Б.К.) и ее вожаков, имеет серьезное основание», – подчеркивал Голиков.

Методов было много. Главным среди них стал такой: атаман завел двойников.

Реально это означало вот что: в один и тот же день и час сразу в четырех селениях появлялось четыре отряда Соловьева во главе с «самим». Это наводило мистический ужас на местных жителей и делало Соловьева неуловимым для чоновских отрядов: его никто не выдавал. Население, напуганное сверхъестественным могуществом атамана, помогало ему чем только могло.

В 1966 году, впервые приехав в Хакасию, я еще застал свидетелей тех событий. Один старик, беседуя со мной, отвел меня в сторону, чтобы никто не подслушал, и полушепотом сообщил:

– Я вам скажу, почему Ивана Николаевича невозможно было поймать: он все видел, все слышал, и пуля его не брала.

Страх перед Соловьевым жил в людях и сорок лет спустя после гибели атамана.

Малограмотный казачий урядник Иван Соловьев, этакий Ползунов военной стратегии, самоучкой изобрел один из перспективнейших приемов психологической войны и большой политики – игру в двойников. А восемнадцати летний начальник боевого района этот сверхсекретный прием разгадал, что сильно упростило для комбата его нелегкую командирскую жизнь. Для Аркадия Петровича, как для интеллектуала и военного специалиста, это была большая победа. Тем более что Иван Николаевич пользовался двойниками уже не первый год, наводя ужас на неграмотных хакасов и порождая тупую озабоченность у губернского начальства, которое не могло понять, как это у Соловьева все так ловко и победоносно получается.

Любопытно, что после Соловьева ту же игру продолжили Адольф Гитлер, Бенито Муссолини, Бен Ладен и сравнительно недавно пойманный (то есть проданный за 25 000 000$ своими же) и вскоре казненный Саддам Хусейн.

А началось все в нашем XX веке с полупьяных игр с переодеванием, затеянных Ванькой Соловьевым из деревни Форпост, что в мало кому известной Хакасии.

…Сообщив о своем главном открытии, Аркадий Голиков нанес товарищам по работе еще несколько сокрушительных ударов.

Коллегам-командирам он разъяснил:

«Оперативные приемы, пахнущие стратегическим духом, – (в Хакасии. – Б.К.) не приведут ни к чему».

Это был первый удар.

Второй оказался еще сокрушительнее.

Голиков объяснил товарищам по работе одну из главных причин их поражений в войне с Соловьевым: командиры-чоновцы не потрудились за два года «обзавестись собственной агентурной разведкой».

И бесстрашно высказал суровое обвинение местным чекистам:

«Несмотря на то, что эта губительная капитель тянется третий год, органы ЧК и ГПУ пригодны здесь, – продолжал Аркадий Петрович, – только для того, чтобы следить, не выпил ли командир стакан самогонки; эти органы совершенно забывают о своей прямой цели сообщать, что творится внутри банды (Соловьева. – Б.К.). Я больше, чем уверен, что для создания настоящей агентуры у них ничего не предпринято».

Забегая вперед, скажу: Красноярское губернское управление ГПУ припомнило Голикову его разоблачение достаточно скоро. До Голикова разговаривать с местными чекистами в таком резком тоне никто не осмеливался.

Голиков предложил план скорейшего завершения Хакасской войны

Восемнадцатилетний теоретик и недавний абитуриент Академии Генерального штаба предложил командованию войсками ЧОН Енисейской губернии перестроить всю стратегию войны с Соловьевым.

Для победы над атаманом Голиков посоветовал… воспользоваться «приемами противника». Для этого требовалось:

– создать в срочном порядке «закордонную» разведку путем внедрения своих людей в стан Соловьева;

– начать применять дезинформацию;

– прибегнуть к использованию обманных тактических действий при разработке боевых операций.

Самым обидным для руководства губернских частей особого назначения стало вот что. Трезво оценивая ситуацию, Голиков объяснил: при нынешнем состоянии этих частей ЧОН Енисейской губернии такие гибкие действия невозможны.

В Красноярске докладную записку читали по кругу. С ней ознакомилось все военное, чекистское и партийное начальство губернии. И, несмотря на жесткую критику, восхитилось. Об этом свидетельствуют шесть восторженных резолюций на единственном, совершенно секретном экземпляре послания Голикова. Документ даже не стали копировать, то есть перепечатывать на машинке. Его передавали из рук в руки.

Особенно любопытно выглядела резолюция заместителя командующего войсками ЧОН губернии Кусина: «…теперь я понимаю, почему на Голикова столько доносов от командира Сибсводотряда…», то есть Кудрявцева. Для Кусина было очевидно: наличие такого подчиненного, как Голиков, должно было вызвать у Кудрявцева страх за свое служебное будущее.

История одного легального предательства

Мы имеем возможность проследить подноготную небывалого преступления. Оно повлекло за собой массу бед для Голикова и для всей Хакасии. Эхо его живет до сих пор.

Читатель помнит, каким образом Голиков оказался в Сибири. Командование ЧОН губернии, отчаявшись одолеть Соловьева, обратилось в Москву с просьбой дополнительно прислать для укрепления Ачинско-Минусинского района один полк и еще один батальон.

Для этого формально имелись все основания. Боевой район громаден: 10 000 квадратных километров – или 100 х 100 км. Здесь все покрыто горами и тайгой.

Для сравнения. Площадь Москвы (без области) по сведениям на 2006 год (более поздних найти не удалось) составила 1081 квадратный километр.

Штаб ЧОН РСФСР, не очень-то представляя трудности войны в таежных условиях, нашел, что будет достаточно послать умную голову. В ответ штаб ЧОН губернии решил доказать столичному начальству: «Голиков тут ничего не сделает». И местное командование пошло на откровенную диверсию.

Красноярск просил у Москвы для создания постоянного гарнизона в Ачинско-Минусинском районе полторы тысячи человек. Таких резервов столица не нашла.

Но когда начальником того же боерайона стал Голиков, то войско ему было выделено такое: 98 пехотинцев и 26 кавалеристов. Итого: 124 человека. Меньше в двенадцать с лишним раз по сравнению с тем, что заказывали местные полководцы. В два с лишним раза меньше, чем в двух соседних боевых районах, где столкновений вообще не происходило, потому что Соловьев там не появлялся. Каждый соседний боерайон имел по триста с лишним человек.

Мало того, батальон Голикова оказался в три с лишним раза меньше, чем войско Соловьева. Оно (по слухам, собранным ГПУ – больше чекистам собирать было нечего) насчитывало до пятисот человек.

Но и это не все.

Свои столь «мощные» силы Голиков был вынужден рассредоточить по боевому району, то есть на пространстве в 10 000 квадратных километров. В личном распоряжении самого Аркадия Петровича осталось всего тридцать три человека: двадцать шесть всадников и семь пеших бойцов.

С тридцатью тремя бойцами сокрушить Соловьева было невозможно. Голиков был человек практичный. Тщательно подсчитав свои нужды, он тоже попросил подкрепления. Не полк. Не батальон. Даже не роту. Всего лишь восемьдесят человек. Два взвода. Срок – до конца лета. Осенью, полагал Аркадий Петрович, с Соловьевым будет покончено. При этом Голиков твердо обещал, что не попросит больше ни одной души.

В результате он надеялся иметь: 124 человека + 80 = 204 бойца.

Это было бы все равно на сто человек меньше, чем имел каждый соседний боевой участок. И в пять-семь раз меньше, чем просило красноярское начальство.

…Профессионального соперничества с Голиковым опасался не только Кудрявцев. О том, что Аркадий Петрович был на Тамбовщине командующим 5-м боевым районом (численность войск – более шести тысяч бойцов), помнил и командующий губЧОН товарищ Какоулин. У него таких сил не было и в помине…

…Голикова за его аналитический обзор похвалили. По результатам обсуждения докладной записки было принято три важных решения.

1. Голиков получил исключительные полномочия.

«Комбату Голикову все оперативные донесения о ходе ликвидации банды (Соловьева. – Б.К.) представлять непосредственно в штаб ЧОН Енисейской губернии.

Командир сводного отряда 6 Кудрявцев».

Средства доставки сведений не оговаривались. А это была нешуточная проблема.

2. Было горячо поддержано предложение А.П. Голикова о создании собственной широкой разведывательной сети на территории Ачинско-Минусинского района. Комбату выделен специальный мануфактурно-промтоварный фонд для оплаты агентуры.

3. Но главным пунктом решения штаба стал ответ на просьбу Голикова увеличить численность его гарнизона.

Штаб ЧОН Енисейской губернии издал по этому поводу специальный совершенно секретный приказ.

«Для укрепления боерайона Голикова» площадью десять тысяч квадратных километров выделялось пополнение: восемь бойцов. Ровно в десять раз меньше, чем просил Голиков.

В результате под непосредственным началом Аркадия Петровича оказался сорок один боец. Сюда входили и пехотинцы, и кавалерия, и даже нестроевые красноармейцы… Одного бойца (для устрашения мальчишки-командира) тут же заколол Соловьев: парень заснул в карауле.

Осталось ровно сорок.

Выделяя Голикову «для укрепления» боевого района восемь человек, Какоулин и его окружение понимали, что они делают. И для чего. Им нужен был провал миссии Голикова. Любой ценой. Даже ценой предательства «интересов рабочего класса».

Что губернское чоновское начальство откровенно издевалось над Голиковым, свидетельствует недавно установленный факт. Вскоре после того как Голикову было выделено подкрепление в количестве восьми человек, штаб ЧОН губернии создал комиссию. Она обследовала работу Голикова и осудила его «за недостаточную эффективность боевых действий против Соловьева».

Бездарные солдафоны обладали изощренностью провокаторов-садистов.

Штаб ЧОН губернии помогает… Соловьеву

До последнего дня пребывания в Ачинско-Минусинском районе Голиков ощущал у себя на горле заботливую руку родного начальства. Оно контролировало каждый вдох, каждый шаг и не давало возможности произвести ни одного самостоятельного действия.

Скажем, Голиков обнаруживал в тайге крупный отряд Соловьева. Понимая, что со своим взводом вступать в бой опасно, Голиков сообщал новость Кудрявцеву или прямо в Красноярск. Там сообщение обсуждали и неторопливо взвешивали.

Наконец, Голиков узнавал, что ему (только для этой операции!) выделен отряд – когда девять или даже десять человек, когда двадцать-тридцать. Но Аркадий Петрович должен был сначала его дождаться.

Наконец, отряд начинал свой путь из дальнего селения в сторону Голикова. В лучшем случае верхом. Чаще – пешком. Наблюдатели Соловьева засекали его приближение с какой-нибудь сопки, зажигали сигнальный костер. Через пять минут такой же точно костер вспыхивал на соседней горе. Через полчаса Соловьев уже знал: «К Голикову движется подмога». И уходил со своими людьми вглубь тайги или вглубь пещеры. Голикову даже с подкреплением делать уже было нечего.

Подкрепление, впустую потоптавшись, через три дня, согласно приказу и выданному пайку, столь же чинно отправлялось в обратную дорогу. Соловьев через день спускался с гор или выходил из таежной глухомани – дразнить Голикова. Такая шла шутовская война.

Для Голикова – на два фронта.

Утекало время, уходила удача, а с ними и вероятность победы. Аркадий Петрович понимал, что его загнали в западню. Финал этой темной игры предвидеть было невозможно.

Связи с Москвой у Голикова не было. Он не мог отправить в штаб ЧОН Республики даже записку в десять слов. Оставалось рассчитывать только на самого себя.

Время от времени Голиков деликатно напоминал начальству Красноярска о своем бедственном положении, в отдельных случаях пытался действовать самостоятельно.

«Так как я (фактически. – Б.К.) являюсь только начальником своего отряда в 40 человек и действую с таковым полностью, то заместителя оставлять (в селе Чебаки, где короткое время стоял его гарнизон. – Б.К.) считаю лишним.

Количество (бойцов. – Б.К.), время выступления и направление (движения. – Б.К.) моего отряда указываю».

В другом рапорте Аркадий Петрович сообщал:

«Тов. Кудрявцев!

Дня через два мне необходимо уйти в тайгу для обследования дорог… так как но замеченным мною приметам отсюда недавно ушли бандиты шайки Соловьева… и мне надо лишь 2–3 дня, пока точно ознакомлюсь с дальнейшими действиями с их стороны, а потому прошу временно (дня на три) усилить отряд и передать… человек 10 (!) пехоты и кавалерии.

Отмечаю, что место пребывания бандитов… 120–125 верст вглубь тайги от таежного пункта Санной… делает невозможным двигаться дальше нормальным путем.

Очень прошу: снимите никчемные дабы мне можно было обследовать таежные дороги (подчеркнуто мной. – Б.К.), а потому 3 апреля жду приказаний но существу моего сообщения. После чего ухожу с отрядом Измайлова в тайгу, самостоятельно возлагая на себя ответственность за принятые меры.

Комбат Голиков».

Возникла парадоксальная ситуация. С одной стороны, Какоулин подписывал смертные приговоры жителям, обвиненным в поддержке Соловьева. С другой, тот же Какоулин целенаправленно мешал Голикову нанести решительное поражение атаману, чтобы победа восемнадцати летнего мальчишки не навела Москву на мысль поставить Аркадия Петровича во главе губернского штаба ЧОН.

Сейчас, когда известен истинный облик многих «твердокаменных большевиков», одни из которых состояли на содержании немецкой разведки, а другие копили в сейфах кремлевских кабинетов царское золото для семейных нужд, я не исключаю материальной заинтересованности Какоулина в том, чтобы Аркадий Петрович потерпел крах.

Война на два фронта для будущего писателя продолжалась. При этом война с начальством становились опаснее борьбы с казачьим атаманом.

Три «недреманных ока»

Сознавало ли губернское начальство, что Голиков поставлен в невыносимые условия? Конечно. Оно этого и добивалось. Но у Какоулина и его окружения нарастал страх перед Голиковым. Начальство хотело получать непрерывную информацию. Оно желало знать, что Голиков делает в каждый час своего пребывания в Ачинско-Минусинском районе. Но телефона у Аркадия Петровича не было. Телеграфа тоже. Посылать дважды в день гонцов за 50-100 километров с докладом о себе Голиков не имел возможности: его наличные силы насчитывали всего сорок человек. При этом увеличивать численность батальона командование не собиралось. И оно (напоминаю) нашло хитроумный выход.

Вместо пополнения к отряду Голикова были прикомандированы три… милиционера. У них не было полномочий для участия в боевых действиях. Милиционеры несли фельдъегерскую службу. Они забирали донесения от Голикова, доставляли в Ужур, получали ответные распоряжения и передавали их Аркадию Петровичу. При этом все было продумано до мелочей.

Пока один фельдъегерь нес донесение от Голикова в Ужур, к ближнему начальству, а второй – приказы из У жура к Голикову от того же начальства, третий фельдъегерь неотлучно оставался с Аркадием Петровичем.

Их работа гарантировала не только доставку секретной переписки, но и то обстоятельство, что Голиков не будет самостоятельно общаться с внешним миром. Мало того, официально находясь возле Голикова, фельдъегери наблюдали повседневную жизнь комбата. Они докладывали о ней в штабе Сибсводотряда в ожидании ответной почты.

Победа на два фронта

Население просит о помощи

Соловьев продолжал терроризировать и разорять Хакасию. Атаман входил в относительно зажиточное селение, его подручные выносили из домов одежду, утварь, посуду, кухонные принадлежности, продовольственные запасы. Обозами по десять-двадцать подвод Соловьев увозил награбленное в лес.

До приезда Голикова атаман разорял селения безнаказанно. Даже складывалось впечатление, что Соловьев с кем-то из властей своей добычей делится, потому что кто-то ему эту безнаказанность обеспечивал.

До революции 1917 года Сибирь считалась краем обильным. Каждый мог взять себе столько земли, сколько был способен обработать. Люди содержали громадные стада лошадей, коров, овец. Большим подспорьем была пушная охота. Существовал уникальный промысел – шишкование, собирание кедровых орехов, которые считались важным продуктом питания.

Понятно, что немалую часть своих сбережений жители держали в золотых и серебряных монетах, приобретали и хранили ювелирные изделия. Многие из них имели музейно-историческую ценность. При этом до начала Гражданской войны жилища не запирались. Воровство и тем более грабеж были редкостью. После свержения царя запреты на изъятие, хищения чужой собственности рухнули. Соловьева это устраивало.

С появлением Голикова в Ачинско-Минусинском районе количество налетов на селения сократилось. Бойцы Голикова и он сам моментально выезжали в ограбленные деревни. Там они наводили справки, в какую сторону направились грабители, и мчались следом. Попытка догнать иногда превращалась в многодневную гонку. Бывало, что Голиков со своим отрядом шел по тайге с малыми остановками по сто и полтораста километров.

Соловьев и его подручные начали Голикова бояться. Местное население стало молодого командира поддерживать. В селениях его запросто звали Аркашкой. Перемена обстановки грозила Соловьеву катастрофой. Ведь только у местных жителей Соловьев получал или отбирал продовольствие и менял своих загнанных коней на отдохнувших.

Нелепость ситуации состояла еще и в том, что несомненные успехи Голикова злили и тревожили его начальство. Уверенные и успешные боевые действия посланца Москвы обнажали бездарность и беспомощность губернского руководства.

Сговор давних врагов. Ловушка для Голикова

Расскажу о совершенно невероятной ситуации тайном сговоре командиров ЧОН губернии с Иваном Соловьевым против Голикова.

Не могу объяснить, как был заключен этот сговор, но утверждаю, что он имел место. Была задумана двусторонняя совместная операция по устрашению, а если удастся, то и физическому уничтожению Голикова.

Давайте проследим, как она была проделана, что было предпринято каждой стороной.

Существовал в Хакасии золотоносный рудник «Богомдарованный». До осени 1917 года он принадлежал миллионеру Иваницкому, который уехал за рубеж в первые месяцы революции. Рудник стал государственным предприятием. Находился он в глуши. Охранять его было некому. Выход нашли в том, что вооружили рабочих. Несколько сот шахтеров с винтовками – это серьезно. И рудник никто не трогал. До пятидесяти человек сопровождало одну или две повозки, если везли сдавать выплавленные слитки. И это было тоже серьезно.

В обмен рудник получал мануфактуру, спецодежду, продукты, даже сласти для детей. Так хорошо рабочие никогда еще не жили и потому горой стояли за советскую власть.

Внезапно состоялось подозрительное решение. Под предлогом, что гражданская война по всей советской России закончилась, кто-то из губернских чиновников, имя которого осталось неизвестным, приказал разоружить шахтеров.

Администрация рудника, находясь в таежной глухомани, не имела даже телефона, чтобы объяснить чиновнику из Красноярска, что в окрестностях рудника война еще продолжается.

Прибывшие на рудник исполнители неизвестно из какого расчета оставили семь трехлинеек и по тридцать патронов на каждую – словно требовалось охранять арбузные бахчи. Директор шахты просил тех, кто приехал забирать оружие: «Добавьте хотя бы еще десяток винтовок». Ему отказали. Мол, для охраны рудника достаточно.

На рудник подозрительно скоро нагрянул Соловьев. Его сопровождало шестьдесят человек. Рабочие встретили налетчиков редким ружейным огнем.

Атаман даже не стал рудник штурмовать. Он подождал, пока у защитников предприятия закончились патроны. По тридцать штук на винтовку. После этого, чинным строем, все верхом, Соловьев со своими разбойниками вошел через ворота в поселок.

Не могу сказать, на какую добычу Соловьев рассчитывал. Досталось же ему 12 килограммов и 312 граммов золота. Много меньше, чем он рассчитывал. Обозленный атаман приказал забрать со складов и из частных домов все съестное. Соловьев не оставил ни грамма крупы даже для малолетних детей. Учитывая отдаленность рудника от других населенных пунктов, безжалостное ограбление означало вот что: Соловьев обрекал шахтеров с семьями на голодную смерть. После этого атаман, изрядно пьяный, устроил суд. Собрав всех жителей поселка, он приговорил рабочих, которые оказали сопротивление, к смерти. И сам же вызвался их казнить.

Шестерым шахтерам, на глазах родственников и товарищей по работе, Иван Николаевич собственной рукой отрубил головы шашкой. Остался последний. Но Соловьев, человек мощной комплекции, утомился. Отрубить голову последнему шахтеру не сумел. Только покалечил. Рабочий выжил, но весь век провел инвалидом – ходил скособочась. Голова его лежала на плече. Об этом мне поведали местные жители.

В честь подвига и мученической смерти рабочих рудник «Богомдарованный» был переименован в «Коммунар». У въезда на предприятие установили камень-памятник с именами героев. У меня хранится пленка – я этот камень фотографировал.

Таким оказалось «гуманное» отношение некогда православного урядника Ивана Соловьева к им же ограбленным рабочим-единоверцам.

После того как Соловьев до крупинки обобрал рудник «Богомдарованный», в поселке начался жестокий голод.

Зима. Тайга. До ближайших селений многие километры заснеженной дороги. Да и кто из местных жителей накормит сразу несколько сот человек?

Губернский совет депутатов трудящихся испугался за жизнь рабочих и остановку рудника и выделил для шахтеров 253 пуда хлеба, 80 мешков. Было очевидно, что Соловьев попытается обоз с мукой перехватить. Рудник находился на территории второго боевого района. Директор шахты обратился к Аркадию Петровичу с просьбой обеспечить доставку муки. Голиков послал для охраны «Богомдарованного» половину своих наличных сил – двадцать всадников под командой Козлова.

Прибыв на рудник, Козлов тут же отправил депешу:

«Получены сведения, что банда (Соловьева. – Б.К.) готовится отбить обоз. В налете собирается участвовать сам Соловьев. Прошу усилить мой отряд».

Голиков внутренне заметался от нелепости своего положения. У него под рукой тоже оставалось только двадцать человек.

Мало того, от своего разведчика-хакаса, который был Голикову многим обязан, Аркадий Петрович узнал: где-то по дороге от деревни Яловая, откуда должны были везти муку (Соловьев знал все!) до рудника «Богомдарованный» атаман готовит завал.

Перед Голиковым возникло две задачи: либо просто защитить хлеб любой ценой; либо, рискнув, не только спасти хлеб, но и сурово проучить Соловьева. В противном случае ничто ему не помешает через неделю опять вернуться в поселок.

Аркадий Петрович выбрал второй вариант.

«…Комбат Голиков вступил с 20 штыками в район Яловая… напал на след бандитов и выступил для розыска в тайгу на 100–150 верст, где ведет усиленную разведку. Голиков потребовал для усиления его отряда 30 штыков при двух пулеметах…» – говорилось в сводке штаба ЧОН губернии.

Аркадий Петрович надеялся получить активную и быструю поддержку для спасения людей от голода. На деле получилось все наоборот.

Соловьев, чтобы подорвать решимость Голикова, через своих людей в селах открыто объявил, что мешки с мукой для голодающих он по дороге непременно отберет.

Читатель! Что бы сделал любой из нас на месте командира 6-го Сибирского сводного отряда Кудрявцева? Посадил бы тридцать бойцов на коней и погнал бы их на помощь Голикову. А вот что говорят сводки.

26 апреля Голикову выслали «шесть штыков (т. е. пехотинцев. – Б.К.) под командой Галузина».

30 апреля, через четыре дня, еще «десять штыков под командой Клевича… на усиление района Голикова».

2 мая. Из деревни Балахта «высланы девять штыков с одним пулеметом… в распоряжение начбоеучастка – два Голикова».

На то, чтобы только отправить подкрепление, Кудрявцеву понадобилась целая неделя. Но еще два-три дня каждой группе потребовалось, чтобы просто дойти. Иными словами, на ожидание подкрепления ушло десять дней.

Мало того. Чтобы группа не оказалась уж очень сильной, из тридцати человек, которых запросил Аркадий Петрович, ему прислали на всякий случай… двадцать пять. Начальство в этой трагической ситуации продолжало свою игру…

На что же конкретно рассчитывал Кудрявцев? На два обстоятельства. Первое: что люди на руднике начнут умирать, а виноватым объявят Голикова. Ведь за своевременную доставку муки отвечал он.

И второе возможное обстоятельство, на которое рассчитывал Кудрявцев. Он знал, что Голиков вспыльчив, и надеялся, что Аркадий Петрович не станет дожидаться, пока добредет (пешком!) подмога. В этом случае Соловьеву будет легче с ним расправиться.

Понимал ли все это Голиков? Конечно. Он видел, что удар ему готовят сразу с двух сторон.

Еще один блестящий психологический маневр Соловьева состоял в том, что по его подсказке в каждом селе, где появляется Аркадий Петрович, находились люди, которые приходили к нему предупредить: «Соловей готовит вам в тайге засаду!»

Голиков снова преподносит урок. Всем

На «Богомдарованный», к начальнику отряда Козлову, Аркадий Петрович отправил распоряжение: пятеро красноармейцев продолжают охранять рудник и поселок. Остальные пятнадцать под командой самого Козлова едут в Яловую, получают муку и ждут дальнейших указаний.

Заместитель Голикова по разведке Павел Никитин с двумя пулеметчиками отправился ночью в сторону той же Яловой. На этом предварительные приготовления были закончены.

Козлов с бойцами, которые на время операции превращались в обозников, отряд в 25 сабель, присланный в подкрепление из Ужура, Никитин с двумя пулеметчиками и Соловьев со своими подручными – все теперь ждали распоряжения Голикова, чтобы действовать сообразно своим обязанностям и намереньям.

А на руднике шахтеры с семьями который день продолжали ждать хлеб. Поскольку в поселке царил настоящий голод, люди от истощения падали в обморок, то работы в шахте были остановлены.

Пятнадцать пустых подвод пришли за мукой в Яловую. Подводчиками на них поставили пятнадцать красноармейцев под командой Козлова. Он один был верхом. Никакой дополнительной охраны для подвод не имелось. Мало того, в Яловую прискакал связной. Он передал устное распоряжение начальника боевого района, то есть Голикова. Козлов распоряжению удивился, больше того – усомнился: или связной перепутал, или здесь что-то не так.

Посыльный обиделся и протянул полоску бумаги. На ней было всего четыре слова: «Сказанному верить. Арк. Голиков». Бумажку Козлов спрятал в карман. Связной поскакал обратно, чтобы доложить: распоряжение передано и в точности понято.

Обоз двинулся по назначению.

Козлов и его бойцы не подозревали, что участвуют сразу в трех операциях: по доставке хлеба голодающим, в операции Соловьева по перехвату обоза и еще в одной операции, точный план которой знал лишь один человек…

Козлов был совершенно сбит с толку. Распоряжение, доставленное связным, состояло из одной фразы. Точнее – из одной команды. Эта команда никак не вязалась с характером Голикова, который всегда слыл человеком решительным и храбрым.

Красноармейцы не догадывались, что вместо возчиков их посадили не случайно, и удивлялись, почему их не послали вместе с возчиками, которых тоже можно было вооружить.

Внезапно в лесу, по которому шел обоз, что-то хрустнуло. Дорогу с шумом перегородила громадная лиственница. Другая обрушилась сзади, перекрыв отход. Обоз оказался в западне.

Несколько минут стояла испуганная тишина. Козлов с бойцами решили, что завал был подготовлен давно. Соловьев и его люди добычи не дождались и место покинули. Все бросились пилить рухнувшую лиственницу, расчищая проход, чтобы двигаться дальше.

Но когда проход был проделан и головная подвода тронулась с места – раздались выстрелы. «Горные партизаны» устроили себе веселую игру… Красноармейцы ответили яростным ружейным огнем по невидимому противнику. Из леса застучал пулемет. И тут всех удивил Козлов.

– Отставить стрельбу! В сопки! – крикнул он. – Всем отступать в сопки!

Отважные подводчики уже ничего не понимали в происходящем. Кляня Соловьева и свихнувшегося Козлова, они, стыдясь своего поступка, побежали в сторону от дороги.

Козлов выполнил странное распоряжение Голикова: обоз с восьмьюдесятью мешками для голодающих был брошен. Оставалось подозрительным и неясным: а где же сам Голиков? Что он сейчас делает?

«Горные партизаны» вышли из леса. Кто из них Соловьев, разглядеть было трудно. Победители разбежались вдоль обоза. Голодные, они начали обшаривать подводы, надеясь поживиться чем-нибудь съестным, что можно было сразу положить в рот.

В этот момент татакнул пулемет. «Горные партизаны» удивились. Начальственный голос сердито крикнул: «Ну, кто там балует?» Но пулемет татакнул снова. Последовала длинная очередь. После этого пулемет забил безостановочно. К нему присоединился второй. Из своей засады стреляли пулеметчики под командой Павла Никитина…

Подводчики вслед за Козловым только сейчас поняли: их отступление было хитростью, чтобы выманить из леса «горных партизан». И подводчики тоже открыли огонь из своих винтовок.

– Назад! Это обман! – крикнул один из командиров Соловьева.

Атаман и его люди кинулись обратно в лес. Навстречу им прямо в лицо застрочил третий пулемет. «Горные партизаны» сначала обрадовались: пришла подмога, пулемет будет отсекать красноармейцев, – но бандиты начали падать один за другим. Истеричный голос крикнул: «Окружили!»

Засаду в глубине леса устроил Голиков.

В ней участвовали двадцать человек из отряда самого Аркадия Петровича и пехотинцы с двумя пулеметами, которых прислал Ужур.

Такого поворота событий ни Соловьев, ни красноармейцы из отряда Козлова не предвидели. Голиков продемонстрировал свои возможности в ведении тактической и психологической войны.

Никитин после боя участвовал в допросе пленных. Они в один голос заявили: «Мы никогда не видели Соловья таким напуганным. Он шел брать обоз голыми руками». Пережитый страх не помешал атаману скрыться и на этот раз. Но мука была доставлена по назначению. А пленных вспомогательный отряд из двадцати пяти красноармейцев увел в Ужур.

Ход мыслей будущего полководца

Спасение хлебного обоза оказалось значительной боевой операцией в командирской биографии Голикова. Давайте проанализируем, что же с военной точки зрения произошло.

Во-первых, это был поединок разведок. Соловьев продемонстрировал возможности своей агентурной сети. Он получал сведения о предстоящих передвижениях обозов почти одновременно с Голиковым. Это стало большим успехом атамана. Но Соловьев, рассылая множество агентов, действовал по шаблону, вероятно, доверив эту часть своей операции начальнику разведки Астанаеву. Голиков же руководил всеми тайными приготовлениями сам. Он до предела уменьшил число их участников. И плохо подготовленные агенты Соловьева проглядели главные тайные действия Голикова. Поединок разведок выиграл будущий писатель.

Во-вторых, имел место поединок психологический. Напомню: это Голиков через несколько дней по прибытии в Хакасию обнаружил, что казачий унтер-офицер Соловьев уже два года ведет с губернским руководством и с населением психологическую войну. С военной точки зрения Аркадий Петрович ее высоко оценил и решил сам воспользоваться некоторыми тактическими приемами атамана.

Представьте, как должен был чувствовать себя Голиков, когда великое множество людей, включая незнакомых мальчишек, приходило к нему с предупреждением, что Соловьев готовит захват обоза. При этом отменить доставку муки было невозможно. И не существовало дороги в объезд.

Возникает вопрос: поверил ли Голиков угрозе? Конечно. Она была серьезной. Испугался ли он на самом деле? Нет. Откуда это видно? Из последующих событий. Голиков продолжал работу по предстоящему спасению обоза, следуя своему плану, разгадать который было невозможно.

При этом, введя в заблуждение Соловьева, Козлова и часть своих бойцов, Голиков блестяще разыграл свой испуг, а также испуг красноармейцев. Аркадий Петрович заставил Соловьева поверить, что обоз брошен. «Лесные братья», забыв об опасности, вышли из гущи леса, из засады, и попали под огонь нескольких пулеметов. Попали в засаду сами. Голиков осуществил редчайший маневр.

После боя начался отток людей из отрядов атамана. Это был закат соловьевщины.

Близость общей долгожданной победы. Блистательная дипломатия

К концу весны 1922 года всем стало очевидно, что соловьевщина не имеет перспектив. Зима оказалась тяжелой. Население обнищало. Добывать продовольствие Соловьеву становилось все трудней.

Атаман уже не препятствовал уходу людей по домам. Кормить десятки здоровых мужиков, которые жили круглый год на свежем воздухе, становилось крайне сложно.

Возобновились переговоры с Соловьевым. Инициатором их стал атаман. Особенность таежной дипломатии состояла в том, что Голиков и Соловьев лично не встречались. Они обменивались письмами и тайными связными, которые устно, слово в слово, запоминали и передавали подробные сообщения. Такая система связи, предложенная Голиковым, ускоряла заочный разговор, делала его более живым.

Голиков не спешил докладывать о своем дипломатическом успехе, чтобы губерния все не испортила. Однако в силу этого Аркадий Петрович пока не соглашался и на личную встречу с Соловьевым. Не хотел, чтобы ГПУ обвинило его, Аркадия Голикова, в государственной измене и прямом сговоре с «предводителем бандитов». Голиков знал: чекисты готовы ухватиться за малейший промах.

А дальше случилось вот что. В очередном послании Соловьев дал понять Голикову, что готов сложить оружие и сдаться в плен на щадящих условиях. Эти условия он хотел получить в обмен на ценности, которыми располагал. Но оружие и «барахлишко» он намеревался передать только Голикову. И все переговоры он тоже хотел вести только с ним. Или в его присутствии.

Аркадий Петрович отвечал: если начальство даст согласие, он готов участвовать в прямых переговорах о добровольной сдаче в плен бойцов «белого горно-партизанского отряда», а также в приемке оружия, имущества и ценностей. Голиков соглашался проследить, чтобы и на следующих этапах с Соловьевым обошлись по справедливости. Но чисто юридические вопросы зависели от командования, хотя Аркадий Петрович надеялся, что губернское руководство теперь его услышит.

Начальник второго боевого района нашел еще одно важное решение, которое гарантировало успешность переговоров. Соловьев опасался губернского руководства, подозревая, что как только он, атаман, разоружится и сдаст награбленное, власти поступят с ним самым жестоким образом.

Голиков предложил выход: он попросит штаб ЧОН губернии обратиться в Москву, чтобы столичные органы прислали гарантии. Москва должна обещать И.Н. Соловьеву полную неприкосновенность на территории Ачинско-Минусинского района на время ведения переговоров. В знак взаимного доверия на тот же период Соловьеву и членам его отряда сохранялось личное оружие. Запрету подлежали только пулеметы и гранаты.

Соловьева это устроило. Голиков составил проект обращения к московскому руководству и отослал его в Красноярск. Губернское руководство восприняло проект с восторгом и тут же оповестило Москву. Возможность мирной ликвидации соловьевского мятежа означала полное завершение Гражданской войны на всей территории новой России.

Москва поддержала проект. В документ была внесена только одна поправка. Чтобы у Соловьева не случилось головокружения от его дипломатического успеха, гарантия Москвы была преподнесена атаману как гарантия местных гражданских органов с согласия Москвы. Соловьев на основе этого документа получал разрешение на беспрепятственное передвижение отряда по всему району с личным оружием…

Заочный диалог неторопливо приближался к цивилизованным переговорам.

Главным предметом переговоров должны были стать богатства, добытые Соловьевым за два с лишним года «императорства» в тайге.

Список и стоимость ценностей Соловьев не указал и не называл по многим причинам. Одна из них – некому было оценивать. Иван Николаевич никого к своим сокровищам не подпускал. Вдобавок оставалось неизвестным, в какой валюте их можно оценить. В тайге советский рубль ничего не стоил. Существовал товарообмен. В ходу оставались царские золотые и серебряные монеты. Соловьев, например, купил своего скакуна за одну золотую пятерку. Цена ему было многократно большая, но при полном безденежье даже одна золотая пятерка считалась богатством…

Кроме того, Соловьев и сам не видел всех своих сокровищ сразу. Они были спрятаны в разных местах. Это обеспечивало им безопасность и служило… очередной хитростью. Часть спрятанных сокровищ атаман не собирался отдавать. Он надеялся после освобождения воспользоваться богатствами сам и щедро наградить людей, которые оставались рядом с ним до конца.

Хотя относительно тайников Соловьев темнил, Голиков понимал: нужно соглашаться на официальные переговоры без промедления. В противном случае может пропасть все.

Соловьев тоже четко понимал: от количества и стоимости возвращенных ценностей будет зависеть и срок наказания. Но в нем нарастал страх перед принятием окончательного решения. Он тянул время. Наконец, прислал очередного гонца. Атаман заявлял о готовности к официальным переговорам.

Всего несколько месяцев назад штаб ЧОН Енисейской губернии обращался за помощью к той же Москве. Красноярские стратеги утверждали, что для разгрома атамана Соловьева им необходимо подкрепление в количестве полутора тысяч бойцов. И были оскорблены присылкой Голикова. Теперь же Иван Соловьев заявил восемнадцати летнему начальнику боевого района о своей готовности сложить оружие и вернуть похищенные сокровища. Причем передать все это он хотел только в руки Голикову.

Абитуриент Академии Генерального штаба подтвердил свою уникальную способность миролюбиво «договариваться с населением».

«Волчьи ямы» для Голикова

Пока Аркадий Петрович убеждал Соловьева мирно завершить двухлетнее противостояние, пока продолжал переговоры с губернским руководством, которому пришлось, в свою очередь, связываться с Москвой, происходило вот что.

Ближайший начальник Аркадия Петровича, командир 6-го Сибирского сводного отряда Кудрявцев неторопливо рыл для Голикова «волчью яму». Опыт таежного охотника подсказывал ему, что рано или поздно Голиков должен в нее свалиться.

С первых дней службы Аркадия Петровича в Хакасии Кудрявцев занялся регулярными поставками ложного компромата. Начал Кудрявцев с бесхитростных доносов командующему войсками ЧОН губернии Владимиру Какоулину.

Командующий по своим ведомственным соображениям поток лжи пресекать не стал. Кудрявцев рассматривал это молчание как форму поощрения. Однако и Голикова командующий губЧОН на основе непрерывных доносов наказывать не спешил. Он взвешивал и пережидал.

Не видя со стороны Какоулина ответных действий, Кудрявцев обиделся и пошел на еще большую низость – стал направлять доносы на Голикова прямо в ГПУ. Сам он их писать не мог, чтобы «не торчали его собственные уши», и выход увидел в том, чтобы привлечь к изготовлению доносов сомнительных, однако услужливых лиц. Кудрявцев шел на это без всяких опасений, полагая, что ГПУ имен осведомителей никогда не раскроет. И про участие Кудрявцева в заговоре против Голикова никто не догадается.

В клеветнических письмах содержались обвинения в убийствах мирных жителей, в незаконных конфискациях скота, краже ценностей у населения и даже в пособничестве Соловьеву.

Опытному человеку не стоило труда убедиться, что вся информация лжива, что ее сочиняли неумные люди. Но попытка устранения или даже ликвидации Голикова, предпринятая Кудрявцевым, оказалась на руку губернским чекистам.

Они хорошо запомнили, что «посланец Москвы» в своей докладной записке «наверх» обвинил губернское управление ГПУ (перед которым все трепетали!) в преступном бездействии.

Чекистское руководство решило, что поношение, произведенное Голиковым, не останется безответным. Нужно только дождаться подходящего момента. Кудрявцев со своими подручными такой повод им дарил.

Поскольку человеческая жизнь в ту пору еще мало чего стоила, в ГПУ надеялись, что век Аркадия Голикова не будет слишком долгим. До самого последнего момента устранение неугодного лица не составляло для чекистов ни малейшего труда. Деятельность ГПУ на всей территории Советской России оставалась бесконтрольной.

Но как раз в 1922 году начали активно действовать гражданские законы. Формально, без решения суда, теперь нельзя было кого-то расстрелять или посадить в тюрьму. А с точки зрения здравомыслящего судьи, доносы не выглядели убедительными.

Однако в ГПУ было известно, что губернский штаб ЧОН тоже глубоко оскорблен приездом Голикова. Чекисты понадеялись, что Какоулин их поддержит. Такая солидарность была необходима еще и потому, что без согласия Какоулина начальника боевого района нельзя было арестовать.

…У подъезда штаба ЧОН остановился потрепанный «форд» с брезентовым верхом. Всему Красноярску было известно, что по ночам на этой машине чекисты увозят арестованных. В то утро «форд» никого не забрал, а привез фельдъегеря. Он передал дежурному по штабу картонную папку и отдельно засургученный пакет на имя командующего.

Какоулин вскрыл пакет. Начальник губернского управления ГПУ Щербак просил разрешения на арест Голикова на основе представленных документов.

Командующий взял в руки папку. На обложке крупными буквами было выведено:

ДЕЛО № 274 по обвинению бывшего командира войск ЧОН тов. Голикова в должностных преступлениях, выразившихся в самовольных расстрелах

В глаза мгновенно бросилось словечко «бывший». Голиков еще находился в Ачинско-Минусинском районе. Он готовил переговоры с Соловьевым, от которых зависело хозяйственное возрождение губернии, разоренной восьми летней войной. А Щербак уже четко прочерчивал судьбу Голикова.

Вопреки закону, по которому лишить воинского звания можно было только по суду или по приказу высшего командования, в официальном документе Щербак самовластно объявил Голикова уволенным из Красной армии; не сомневаясь в согласии чоновского начальства на арест, считал, что получит в полное свое распоряжение и Голикова. А там никаких сложностей не предвиделось. Можно было объявить, что Голиков убит при попытке к бегству. Или даже еще лучше: «Голиков сбежал на улицах Красноярска от конвоиров, как в свое время сбежал арестованный Иван Соловьев».

Какоулин открыл папку и быстро прочитал доносы. По слогу некоторых из них командующий без труда узнал направляющую руку Кудрявцева. Вероятно, в эту минуту Какоулин сильно пожалел, что не остановил доносотворчество Кудрявцева, когда тот начал писать жалобы на Голикова в штаб. А теперь к внутренним делам штаба Кудрявцев привлек ГПУ, которое получало формальный повод вмешаться в эти дела.

Командирская судьба и жизнь Голикова теперь полностью зависели от командующего, который не хотел отдавать озлобленным чекистам начальника второго боевого района, но при этом не желал вступать в конфликт с ведомством Дзержинского. Щербак, неумный, необразованный, всегда хмурый и постоянно озлобленный, мог при удобном случае жестоко отыграться.

Какоулин размышлял и взвешивал, как поступить, 48 часов. Наконец он поручил своему заместителю ответить:

НАЧАЛЬНИКУ губ ОТДЕЛА ГПУ
Сообщаю резолюцию командующего губЧОН на Ваше отношение № 769/секретное:
«Арестовать – ни в коем случае. Заменить и отозвать. В. Какоулин».

Владимир Какоулин не был светлой личностью. Об этом свидетельствуют найденные мной расстрельные документы. Но своей резолюцией он спас Голикова от быстрой расправы.

Сегодня не понять, что ответ Какоулина своей смелостью должен был произвести ошарашивающее впечатление в местном ГПУ. В документе, адресованном Щербаку, имя Щербака не указывалось. Командующий войсками ЧОН губернии объяснял, что армия – это одно. Тайная, пусть и советская, полиция – другое. И полиция над армией властвовать не будет. Какоулин поставил Щербака на место. Резолюция стала тихим объявлением войны.

По распоряжению Какоулина на того же Голикова в штабе ЧОН было заведено самостоятельное дело № 301. Разбирать его должна была специальная следственная комиссия. В случае обнаружения реальных преступлений посланца Москвы комиссия должна была передать материалы своего расследования в суд.

Однако в стране уже начало действовать новое законодательство. Обвинениями, выдвинутыми против Голикова в стенах ГПУ, заинтересовалась новая по тем временам юридическая инстанция – прокуратура 5-й армии. Она тоже завела против него собственное «дело», третье по счету.

Но Голиков был еще и членом большевистской партии. Поэтому свое расследование решил произвести и губернский комитет партии, а также контрольная комиссия при нем. Это была тогдашняя служба внутренней, партийной безопасности. В итоге на восемнадцати летнего подозреваемого А.П. Голикова пятью учреждениями было одновременно открыто четыре самостоятельных «дела».

Поскольку ни одно из четырех грозных учреждений не желало ждать, пока судьбу Голикова определит соседнее ведомство, было принято опять-таки небывалое решение о способе рассмотрения выдвинутых обвинений.

Какоулину рекомендовали без задержек вызвать Голикова в Красноярск, чтобы можно было повести разбирательства во всех четырех инстанциях одновременно… Был определен и статус бывшего начальника боевого района.

На время следствия он оставался на свободе. Ему сохранялось оружие – пистолет системы Маузера и шашка. Для проживания отводилась комната в командирском общежитии, которое, что немаловажно, круглосуточно охранялось. По служебной линии Голиков переходил в запас с сохранением содержания по последней занимаемой должности. Бывший начальник второго боевого района получал надежную защиту от любых чекистских поползновений.

В штабе ЧОН, в прокуратуре, наконец в губернском комитете коммунистической партии имелись разумные люди. Они напоминали и убеждали свое руководство, что Голиков в настоящий момент заканчивает переговоры с Соловьевым, который готов сложить оружие и сдаться на щадящих условиях. Вызов в Красноярск переговоры прервет. Это может отодвинуть сроки окончания войны с Соловьевым и сроки получения от него сокровищ. В пересчете на деньги эти средства уже были включены в план восстановления громадного Енисейского края. Но никто из руководителей губернии не осмелился возразить начальнику местного ГПУ. Попросить хотя бы об отсрочке разбирательства.

Голиков получил телеграфное предписание от Какоулина явиться в Красноярск без промедления. Личные переговоры с атаманом Соловьевым, которые готовились несколько недель и для которых были получены гарантии Москвы, оказались сорваны.

Забегая вперед, расскажу. Оставленный без всякого призора Соловьев, видя, что никто не собирается с ним дальше договариваться, вернулся к разбойному промыслу. Спустя месяц после отъезда Аркадия Петровича из Ачинско-Минусинского района штаб ЧОН губернии спохватился, что почти завершенная война разгорается с новой силой. Соловьеву было предложено возобновить переговоры, но уже без Голикова. Атаман согласился.

Всем казалось: после работы, проделанной Голиковым, достичь полного примирения с загнанным в угол (тоже усилиями Голикова!) Соловьевым уже не составит труда.

Заменить Голикова и стать приемщиками неисчислимых сокровищ вызвалось немало командиров. Соловьев охотно с ними встречался. «Дипломаты» привозили «представительские» напитки и закуски. За обильно уставленными столами собирались увешанные оружием делегации. Пили, произносили тосты, братались по трое суток с короткими перерывами на переговоры.

Но ни один командир по ясности ума, способности убеждать, четкости речи и личному авторитету у начальства и у мятежников не сумел сравниться с Голиковым. Ни одному из них Соловьев не решился доверить себя, своих верноподданных и свой «золотой запас». Переговоры закончились полным провалом. Война продлилась еще на два года.

В конце концов Соловьева удалось убить. Но тайну несметных сокровищ атаман унес с собой. А громадная, некогда зажиточная губерния, которая славилась неисчерпаемым изобилием, окончательно впала в нищету.

Такой оказалась цена отстранения Голикова от должности по мстительной воле чекиста Щербака.

1.Его полное название: «Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота».

2.Камов Борис. Мальчишка-командир: Повесть. – М.: Детская литература, 1987. – С. 217.

3.Камов Борис. Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров. – М.: Фаир, 2009. – С. 414.

The free sample has ended.

Аркадий Гайдар без мифов

Борис Камов

4,4

5 ratings

reviews

Read excerpt

$5.33

Genres and tags

Biographies and memoirs

Biographies of writers and poets

Famous writers

Life path

Age restriction:

12+

Release date on Litres:

03 May 2018

Writing date:

2017

Volume:

590 p. 67 illustrations

ISBN:

978-5-91349-063-6

Publishers:

Интермедиатор

Download format:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip