Read the book: «Отражение»

Притчи

Всё мгновенно, всё пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

(А.С.Пушкин. «Если жизнь тебя обманет…»)

Белинский и Орлова, Шмидт и Ризберг, Чайковский и фон Мекк, Толстой и Берс, Чехов и Мизинова, Моруа и «незнакомка», Вишневский и Домагалик, Тургенев и Виардо, она и он… Нет «любви» единой, но есть множество «образов любви» (как икон бога) – столько, сколько людей на Земле. И эти «образы» не вечны, случайны (он мог родиться или жить и работать в другом городе, как и она, могли разминуться в толпе, что происходит сплошь и рядом, т.е. не случиться в одном месте в одно время, могли, например, не встретиться вечером в ресторане) и т.д., непредсказуемы, как окончание новелл (Чехов писал: «Не даются подлые концы. Герой или женись или застрелись, другого выхода нет»). И у Пушкина вместо «мгновенно» должно быть «случайно». Случайность соединения мужского и женского подтверждается тем обстоятельством, что многие после рассоединяются. В притчах нет антагонизма женского и мужского, но имеет место быть единство и борьба противоположностей, пересечение двух параллельных линий.

* * *

Девушка Лотта жила на пятом этаже панельного дома. Она очень рано вышла замуж («выскочила», проиграв себя в шахматы будущему мужу, а теперь он был соседом по квартире. Любопытно, как у них обстояли дела с необходимостью мытья туалетного оборудования (которое так нравилось ей)? Покушался ли «сосед» на прелести бывшей? С логичной долей вероятности можно предположить, что – да. В тоже время, он иногда возил девушку на своей машине). Она писала в связи с известной фотографией раздевшихся (совсем) на пляже девушек, одна из которых была похожа на будущего канцлера Германии: «А что, Ангела (если это она, а не монтаж) очень даже ничего была. Пропорциональная. Но когда это? Когда мне было 17 лет, я рискнула сфотографироваться в таком же виде. Фотохудожник заставил меня, конечно, неестественно изогнуться, чтобы не быть такой «натуральной», как Ангела, и я угодила на фотовыставку, меня «увеличили» и повесили в витрине, и весь город ходил на меня любоваться, представляете? Даже страшно вспомнить, как мне было «весело», когда ЭТО увидел отец» (который был военным строителем Байконура). А её дочка предложила себя замуж в объявлении за границу. Из Франции приехал ассимилированный алжирец (мусульманин?), посмотрел, уехал, через два месяца вернулся и забрал. «То, о чём всё время говорили большевики, свершилось» («уж, замуж, невтерпёж»). Возможные последствия события отмечены в «Спиче Мюнхгаузена»).

В течение года неровной переписки она немало успела сделать признаний и обещаний:

«Поеду, как миленькая… Если бы жили близко, давно бы уже всё «попробовали» и разбежались бы, возможно.  Понравились с первого взгляда. Наверное правильнее сказать – Вы – на фотографии. Я же Вас не знала. Вот меня и понесло. Я таю, от слова «голубушка». Вот женщины, и чему нас жизнь учит, «а ничему она не учит». Вы спрашиваете: «Как я – Вам?» Как, как, «с ума схожу иль восхожу к высокой степени безумства». «Любовь –  это болезнь?» – Да, я так думаю, тяжелая болезнь,  иногда хроническая, неизлечимая».

* * *

Где-то в Испании…

За окном его бунгало на летней эстраде при огромном стечении сеньоров, сеньор и – особенно – сеньорит оркестр Поля Мориа – гастролировавший тогда в Испании – исполнял инструментальную тему Марриконе к фильму «Профессионал» и другие прелестные мелодии… В это же время он стоял голыми ступнями в синем тазике горячей воды с ароматной солью. Не успевшие раствориться кристаллики, слегка покалывали пятки. Пары лаванды тревожили обоняние, обволакивая мозг сиреневым туманом… Она босиком стояла вместе с ним, обнимая его, склонив голову к нему на плечо, касаясь своими нежными губами его небритой щеки и прикрыв свои медовые глаза (категорически «медовые»). Одной рукой он медленно гладил её – от узенькой талии до открытой шеи с завитком светлых, как платина, волос ниже затылка, не спотыкаясь на крючках отсутствующего лифчика, но собирая невольно складки шёлка её светло-коричневого платья и бело-голубой шали. Другой рукой прижимал поверх платья и кружевных трусиков такого же цвета, что и платье, упругие округлости юго-восточной части спины, прильнувшей к нему доверчиво, сеньориты…

– И почему это в России – вдруг подумал он – эти «ягодки» больничные эскулапы со шприцами называют так неблагозвучно и не эстетично, когда собираются что-нибудь вколоть в них?.. И вообще – другого места что ли не нашли?.. Тоже мне – «эскулапы»: «Поднимите подол, спустите…» (да пока она этот «подол» будет поднимать, у них случатся поллюции во сне). Кололи бы в руку, например.

Несколько позже, уже в горизонтальном положении – вероятно, под впечатлением от «юго-восточных округлостей» – он предположил, что русские «эскулапы» потому делают уколы в «ягодки», чтобы «насладиться ими», как сказано у Ксенофонта в «Пире».

Проникнувшись этой умиротворяющей мыслью, он уснул. И утомлённая им сеньорита – тоже.

* * *

Этот отрывок из его книжки появился в интернете. На что он получил ироничную записку от девушки:

– Ну что Вы вцепились в несчастную Испанию – у нас что ли эротики нет?..

– Да уж… Действительно – подумал он – непатриотично. И добавил две притчи в стиле ню «про нас»:

«Мемуары»

При помощи совпадений бог сохраняет свою анонимность…

(А.Эйнштейн)

Анатоль Франс: «Случай может быть псевдонимом Бога, если он не хочет подписаться».

(Я.Вишневский. «188 дней и ночей»)

Это не «Взгляд на всемирную историю», как у Джавахарлала Неру в письмах дочке Индире (будущей Ганди) из тюрьмы, и не сага о представительницах женского пола в бане, но всё же об одной из них, и это далеко от «Бани» Толстого и Маяковского.

В России бани, когда-то бывшие общественными и общими, ушли в прошлое со времени Александра Первого, но сохранились кое-где общественные, став частными и меньшими по вместимости, однако, со всякими опциями, а также – в ванных квартир и домов (не только олигархов) для «смывания грязи», как было сказано в «Иронии судьбы». В просвещённой и культурной Европе бань не было вообще, как до Петра Первого, так и после. Известно о королеве Испании, которая, говорят, мылась всего два раза в жизни – когда родилась и в связи с замужеством. А.Н.Толстой в романе «Пётр Первый» и А.М.Васнецов на картине «Московский Кремль при Дмитрии Донском» показали общественную общую баню в Москве, где могли мыться женщины и мужчины одновременно. В 1782 году с подачи Екатерины Второй был запрещён банный нудизм «Уставом благочиния», куда входил пункт о разделении мужчин и женщин в банях. Надо заметить, что при советской власти на месте разобранного на материалы для метро храма Христа Спасителя появился бассейн «Москва», уступивший после место опять храму.

Надо подчеркнуть русский размах в банях, запечатлённый на картинах: А.М.Герасимова – «Деревенская баня» или З.Е.Серебряковой – «Баня», в отличие от тазиков за рубежом: Reinhold Callmander – «Интерьер с купающейся женщиной» или  Pedro Sаenz y Sаenz – «Молодая женщина моется»…

1. Конаково. Гостиница «Энергетик». Телеграмма. Ресторан. Волга. Донховка.

Надо сказать честно, но откровенно: где он познакомился с Еленой, память не сохранила, но «однозначно», как сказал бы В.В.Жириновский, не в бане. Лена была старше на несколько лет, и виделась ему после не то, чтобы рыжей, но красно-коричневой, как гнедая лошадь. Знакомство продолжилось в компании её приятелей, от одного из которых прижилась светская фраза: «приятно было познакомиться». Лена пригласила к себе (не буквально) в Конаково и дала домашний адрес, которым он воспользовался дважды.

С Ленинградского вокзала Москвы отходит восемь электричек до Конаково и через два с половиной часа прибывают по назначению. В Конаково – тогда Калининской области – проживало 24 000 человек (это приблизительно в 7 раз меньше, чем в его родном городе) и имело несколько достопримечательностей: знаменитую Конаковскую ГРЭС (на открытие которой приезжал министр энергетики и электрификации, д.т.н. Непорожний), пролёт ВЛ-220 кВ над Волгой 1000 м., стрелку Волги (которая к настоящему времени почти вся стала каскадом водохранилищ) и Донховки (как в Орле – Ока и Орлик) и коробку гостиницы в несколько этажей с рестораном на первом. Тогда ещё и в помине не было «Магнита» и «Пятёрочки» – достаточно было ТЦ и рынка, как не было по соседству с 5-и и несколькими 9-и этажками апартаментов московских олигархом, после появления которых, как грибы после дождя, стала гулять по городу невесёлая байка: «пока половина Москвы благоденствует в своих виллах в Конаково, половина Конакова блюдёт в Москве их квартиры». Администраторша упомянутой гостиницы, по совпадению с ГРЭС названием: «Энергетик» приняла его документы безропотно, цена за проживание была менее, чем приемлемая (а через несколько дней он даже собирался перебазироваться в 2-х комнатный «люкс», который стоил 2,5 рубля в сутки и даже осмотрел его, но потом остался в прежнем, который представлял собой две 2-х местные комнаты с общими душем и туалетом). На следующий день пошёл на почту и дал телеграмму Елене: «Рубикон перейдён». Обедал в ресторане при гостинице, в которой разместили также олимпийскую сборную страны по байдаркам и каноэ (где была уже олимпийская чемпионка, подтвердившая затем на очередных своё звание). Олимпийцы питались здесь же (он обратил внимание на 150 граммовые стаканы сметаны, подаваемые им на завтрак) и тренировались в Донховке. За несколько дней он обошёл всё Конаково, кинокамерой поснимал вокзал, дверь в который ему никак не удавалось преодолеть, чтобы одновременно со съёмкой, пока над ним ни сжалился проходящий мимо абориген, запечатлел надписи громадными буквами на крышах 9-и этажек: «Да здравствует рабочий класс СССР». Купаясь с правого берега Донховки и загорая, познакомился на берегу с мамой одного из космонавтов первого набора (приезжая погостить, космонавт катал в своей «Волге» соседских ребятишек), которая сразила его почти наповал искренне-доверительным сообщением о том, что регулярно пьёт зверобой – по своей наивности он подумал, что «зверобой» – это алкоголь, не зная о нём, как о растении, на котором делают отвары, настойки и т.п. для лечения. В ресторане, где он, кроме основного питания, по своей приверженности к сладкому заказывал вьетнамские сушёные бананы и вьетнамский же ликёр – на десерт, с ним произошёл однажды прискорбный случай – опять же из-за его наивности. Расплачиваясь с официанткой (блондинка лет 40), он чуть ни довёл её до инфаркта. Определив стоимость очередного обеда в пределах 5–и рублей, он подал их официантке и махнул ладонью – мол, сдачи не надо. Блондинка округлила глаза, испугавшись, и сказала смущённо: – Ну зачем Вы? – при этом подала ему юбилейный рубль, сдачу. – Да уж – подумал он после – это я через чур… После купания в Волге, придя в гостиничный номер, приняв горизонтальное положение и закрыв глаза, он ощущал физически покачивание на волнах, как будто был в реке, а не в постели.

2. ТЦ. Лиса. В гостях.

В один из дней, точнее – утро, заглянул в ТЦ, случайно забрёл в секцию игрушек и на глаза попалась плюшевая рыжая с белым лиса, очень похожая на Елену. Купил и понёс в качестве презента. На звонок дверь открыла моложавая с простым русским лицом и седой копной волос на голове симпатичная женщина, чем-то похожая на Елену. Он представился и пожелал доброго утра.

– А Лены дома нет…

– Жаль. В таком случае передайте ей, пожалуйста… – И он протянул женщине лису.

– Она у подружки и должна скоро прийти. Может, подождёте, а пока попьём чаю? – Он уже сделал жест уходить, но женщина добавила:

– С вареньем – и после мхатовской паузы, словно угадав что-то о госте, добавила: – Из яблок и черноплодной рябины.

Это варенье ему очень нравилось и он готов был поглощать его бесконечно. Благодарно улыбнувшись, согласился. По провинциальному сбросил обувь и вслед за хозяйкой пошлёпал в гостиную. Пока она готовила на стол, он обратил внимание на знакомые, но несколько отличавшиеся от них, две небольшие картины маслом, висевшие в ряд на стене в простых рамах. Теперь он увидел в них нечто новое, как будто знакомые лица. Хозяйка перехватила его взгляд и, уже усаживаясь за стол и пригласив его, пояснила:

– Это авторские копии, точнее один из вариантов эскизов к картинам. Зинаида Евгеньевна Серебрякова и Александр Михайлович Герасимов. О Герасимове Вы возможно слышали, а Серебрякова эмигрировала во Францию…

– У меня появилось впечатление, извините, что одна из девушек…

– Пожалуйста, не смущайтесь – Вы молодец, что заметили это совпадение, и спасибо Вам, значит, я ещё не так стара… Вы знаете, как это случилось: Серебрякова написала свою «Баню» в 1913 году, я тогда была молоденькой девушкой, дилетантски занималась живописью, выставлялась, и случайно попалась ей на глаза. Она предложила мне позировать для неё. Конечно, это было замечательно. Но когда она назвала сюжет будущей картины, я наотрез отказалась – позировать обнажённой – тогда нравы были достаточно строги в отличие от теперешних… Однако, Зинаида Евгеньевна сумела меня уговорить, и одним из доводов было то, что я там буду не одна, и Вы это видите на картине. В некоторых интервью Серебрякова признавалась, что её привлекает обнажённое тело и интересно работать в стиле ню. Не думаю, что картина имела какое либо отношение к 300-летию Дома Романовых, но появилась именно в этот год – год перед войной и самый благоприятный в экономике, в советское время было потом традицией сравнивать показатели с показателями именно этого года, что стало притчей во языцах, анекдотом. Но это не последнее совпадение – продолжила словоохотливая хозяйка. Посмотрите на вторую картину. Замечаете? Правильно: одна из девушек – это опять я, но уже постарше. Это такая же случайность, как с Серебряковой. Герасимов работал над картиной «Деревенская баня» в 1938-56 годах. Кстати, такой же этюд, как у меня, 1949 года имеет Тамбовская областная картинная галерея.

Поблагодарив за чай, искренне похвалив варенье и решив, что уже злоупотребил гостеприимством, он попросил передать наилучшие пожелания Елене и откланялся.

Её и его параллельные линии так и не пересеклись, даже не в бане, они не вышли из геометрии Евклида, как предбанника, чтобы войти в геометрию Лобачевского. Но это тоже совпадение – хотя и со знаком «минус»… А по прошествии нескольких лет, работая в Тамбове, он заглянул как-то в местную картинную галерею и действительно, увидел среди прочих картин указанный этюд и с грустью вспомнил Конаково, Елену, её маму и стихи:

Нам не дано предугадать,

Cудьбы крутые повороты.

Нам не дано себя понять -

Какими будем через годы.

Нам не дано вернуть назад

Весны прелестное дыханье,

И детских лет воспоминанье

Нам не дано вернуть назад.

(Мартемьянов)

* * *

Второй довесок.

Весна и «волшебная сила искусства» из случайных совпадений:

Вера – будущая мама Ольги работала в редакции ежемесячного журнала «Западное изобразительное искусство». Главный редактор журнала, Викентий Викентьевич (не Вересаев) был единственным представителем мужского населения (как в фильме «Три полуграции») – элегантный, как белый рояль, неровно дышал в сторону подчинённой и всегда одаривал её такими же элегантными комплиментами и даже с покушением на светский лоск. Например, оказавшись как-то рядом с Верой, когда она, наклонившись к кулеру, набирала воды в кофеварку, Викентий Викентьевич (не Вересаев) с придыханием выдал ей свой очередной комплимент:

– Вера Христофоровна, у Вас прелестная и женственная юго-восточная часть спины – я всегда любуюсь ею, когда прохожу мимо. Но – спохватился «белыц рояль» – и другие места Вашего организма тоже прелестны и женственны …

– Викентий Викентьевич, – «женственно» и

строго отреагировала Вера, выпрямляясь, – шли бы Вы мимо на своё рабочее место да посмотрели бы лучше мою статью, а то у меня корм моим питомцам заканчивается…

Да, до рождения дочки (как, впрочем, и после) с Верой постоянно проживали и спали (не буквально) кошки/коты и собаки (в единственном числе, разумеется) – она или он приходили к ней на кровать, ложились в ногах, сворачивались бубликом и спали, пока утром Вера не поднималась варить себе кофе и кормить их перед уходом на работу, выгуливала она их после. Для объективности повествования надо заметить по поводу «спали», что Вера поместила как-то большую подборку картин в своём эссе об одном из французских художников 19-20 веков, и в этой подборке была картина – очень фривольная даже для этого художника – за событие, изображённое в которой, в уголовном кодексе СССР была предусмотрена специальная статья. В редакции тогда долго совещались и даже советовались в верхах – публиковать ли репродукцию этой картины наряду с другими? Потом, надо полагать, сверху пришло «добро», мотивированное пользой показа разложения нравов буржуазного общества. Художника звали

Ёdouard-Henri_Avril (Эдуард Анри Авриль). Он был иллюстратором эротической литературы (само собой – западной, т.к. «в СССР секса нет», не было в известном смысле) и иллюстрировал многих писателей: Флобера и других, а Теофиль Готье обратился к Аврилю с пожеланием большей его свободы в выражении иллюстраций своего романа «Фортунио», и Авриль настолько «свободно выразился», что не решился поставить под иллюстрациями своё настоящее имя, а подписался псевдонимом Поль Авриль. Были и другие романы с его иллюстрациями, но наибольшую известность получили иллюстрации к книге «De Figuris Veneris: «Справочник по классической эротике» Фридриха Форберга – немца по происхождению. Авриль по рождению был алжирец, но жил и работал во Франции, в Париже, а его папа служил в жандармерии (полиции – по нашему) в звании полковника.

1. О-ля-ля…

Ольга – по паспорту, а в миру – Оля-Ляля (потому, что в этом имел непосредственное участие «Monsieur l'Abbe(1), француз убогий», но не как в «Евгении Онегине» (хотя и служивший в монастыре одного из аббатств Парижа, т.е. как бы у бога). Известно также, что у французов только одно «о-ля-ля» на уме. В общем, как отец Сергий в повести Толстого поддался искушению, так этот «убогий Monsieur l'Abbe» соблазнился (не без взаимности или как говорится «по согласию») Верой, которая пребывала тогда в творческой командировке аж в самом Париже, и чёрт ли её занёс в этот монастырь за впечатлениями для очередного эссе – это неизвестно, но именно это и стало результатом рождения дочки через традиционные 9 месяцев уже в России, и ставшей мамой – тем известным издавна способом, кроме которого, никакого другого природа пока не придумала. И слава богу (и православному, и католическому). Но счастье не бывает вечным – это отражено и в семантике этого слова, как заметил Януш Вишневский, «из всего вечного самый короткий срок у любви». Разумеется, l'Abbe, как честный человек (но по приказу начальства), вынужден был, нет, не жениться – с этим во Франции напряжёнка, а расстричься, т.е. перестал брить тонзуру. А Вера вернулась в Россию. Оля получилась очень привлекательной (собственно, как и все девушки), с пропорциональной фигурой (и все четыре «окошка» имели место у её ножек там, где и должны были быть, впрочем, в четвёртом могла убедиться только она сама перед зеркалом, а посторонние – в бане или на пляже, но три других были очевидны невооружённым глазом). Вообще у неё было всё свойственно-женское, но более французское, чем русское, и была прекрасна на восприятие со второго взгляда – «со второго» потому, что в первом все были вынуждены зажмуриваться, чтобы суметь открыть рот от восхищения – открыть одновременно и то, и другое удавалось не всегда и не всем. Естественно, у Оли были подружки, и одной из них: Елене (Премудрой) – самой-самой – она рассказывала то, что не говорила даже своей маме. В городском музее искусств открылась выставка картин западных художников 19-20-го веков – ну, не оригинальных, конечно, – репродукций, но хорошего качества и оригинальных размеров. В числе представленных были и работы Авриля.

Так вот, на выставку потянулись и пенсионерки, имеющие время для безделья, и девы, продвинутые не только в «Кама Сутре», но и осилившие «Ветки персика». Однако, даже они опускали взгляд перед «De Figuris Veneris» (с латыни переводится почему-то, как «Цифры Пятницы»)…

2. О-ля-ля – продолжение.

В один из дней конца весны Оля, придя на работу в редакцию, где работала и её мама, и прошмыгнув мимо комплимента «белого рояля» в свой адрес, срочно позвала свою лучшую подругу Елену в кулуары, чтобы поделиться с ней странным – если не сказать страшным – сном, который случился с ней прошлой ночью.

– Представь, ко мне ночью припёрся мужик и говорит на французском…

– Почему «на французском»? – перебила подругу Елена.

– Потому что он алжирский француз – пояснила та.

– Ну да, ты же французским владеешь – опять встряла основательная Елена.

– Помолчи ты. Слушай дальше, не перебивай. Я, говорит, художник, и хочу Вас изобразить для книги немецкого учёного.

– Я говорю: «Вы с ума сошли. Во-первых, я неодета, и вообще, как Вы тут оказались?»

– Не обращайте внимания, и это то, что надо, что Вы уже раздеты – это сэкономит нам время для сеанса.

– Какого ещё «сеанса»? Я порядочная девушка, а не какая-нибудь облегчённого поведения – сейчас вызову полицию. И уже потянулась к сотовому – он у меня на столике с ночником…

– Вы меня превратно истолковали – я не собираюсь лишать Вас Вашего всего. И у меня у самого папа – полковник жандармерии – полиции по Вашему. А Ваш замечательный образ, потрясающий до потери сознательности, будет изображён в такой же потрясающей книге по искусству любви. Понимэ?

– Короче, каким-то образом я оказалась не только совершенно голой, но – поверх простыни и пододеяльника да ещё с задранными, как на гинекологическом кресле, ногами. Даже подумала, может этот алжирский француз врач, а не художник?.. Как ты думаешь, Лен, к чему этот сон?

– Одно из двух – глубокомысленно изрекла та – либо тебя отправят в командировку на Лазурный Берег, либо уволят за твои рассказы в других журналах. А дальше-то что было? Было?..

– Какой «Лазурный Берег» – у меня отпуск не скоро, а такой командировки в обозримом будущем не предвидится. А дальше – я проснулась. Елена в сердцах махнула рукой и пошла в свой отдел.

3. Авриль и Форберг.

К Аврилю в Париж приехал Фридрих Форберг, чтобы обсудить будущие иллюстрации к его справочнику по классической эротике. Беседа проходила, как говорится, в тёплой, дружеской обстановке: гость угощался сосисками с тушёной капустой и запивал это баварским пивом Dampfbier, а хозяин проворачивал вилочкой мидии в их раковинах и, отправляя моллюсков в рот, запивал их белым сухим вином. Среди прочего, Авриль с упоением рассказал гостю сон, имеющий непосредственное отношение к теме разговора.

– Вы представляете, Фридрих, это лучшая девушка в иллюстрациях к Вашей книге.

– Вы, Эдуард, были в России, я прав? Потому что только там самые красивые девушки…

– Совершенно верно, Фридрих, и я с Вами категорически согласен по поводу качества русских девушек. Но самое интересное, что встретил я свою прелестную натурщицу во сне. И вот что из этого получилось. – Авриль подвёл гостя к подрамнику, на котором была установлена картина, и отбросил материю, закрывающую её.

– Ja, ja (Да уж).– Только и смог вымолвить Форберг. – Sehr sehr sch;n. Wunderbar. Keine Worte, nur Interjektionen…

4. О-ля-ля – окончание.

Оля и Елена, из женского любопытства также побывавшие на вернисаже, открыв рты и расширив глаза одновременно (что, как вы помните, не всем удавалось сделать одновременно), чуть не потеряли сознание у выставленной в одном из залов иллюстрации Авриля к справочнику Форберга, узнав в женском персонаже Ольгу… После этого экстраординарного совпадения Ольгу стали узнавать на улице, просить автограф, телефончик, просили рассказать, как она познакомилась с художником, про сеансы и вообще. Приезжали телевизионщики с предложением снять о ней и её жизни телефильм с приличным гонораром. А в редакции ей вообще проходу не давали – особенно элегантный Викентий Викентьевич (не Вересаев). Правда, некоторые ханжи (ханжа, как известно, женского рода) при встрече с ней переходили на другую сторону улицы. В общем, Ольгу это стало тяготить, и она задумалась об изменении не только места работы, но и своего внешнего вида.

А вскоре, посетив в плановом порядке женскую консультацию, Оля с удивлением узнала, что беременна…

Но в этом – с точки зрения исторического материализма – нет ничего удивительного, прецеденты были и раньше, если вспомнить о деве Марии, родившей без участия мужчины Иисуса, а также его брата, оставаясь при этом, кстати, в девичестве. Такова она – эта волшебная сила искусства. И потому, милые барышни, хотя беременность – это ваше c'est la vie, будьте бдительны и осторожны с посещением художественных выставок – нет этой силе искусства предела – уже со времени первых ветхозаветных патриархов…

Ps

.

Кто-то скажет: совпадение. В тоже время, никто вроде бы не оспаривает волшебную силу искусства. Тем не менее, много позже после смерти Авриля в 1928 году и вскоре после экстраординарного случая с Ольгой в интернете и некоторых СМИ появились разъяснения специалистов, и иногда в буклетах к книгам, иллюстрированных Аврилем, и к выставкам его картин – примечания в том смысле, что случай с Ольгой – исключение, т.к. девушкам невозможно нормально-традиционно забеременеть без участия мужского населения, это такое же приблизительно исключение, как с Богородицей, но тот случай (дважды) был по воле бога (хотя, конечно, – это тоже волшебная сила). И потому, мол, милые барышни, не опасайтесь читать книги (в т.ч. числе эротического содержания и даже с соответствующими иллюстрациями) и посещать выставки картин (в т.ч. Авриля); хотя беременность – это ваше се ля ви, не следует с фанатизмом доводить вашу бдительность и осторожность до идиотизма. Да уж, нет предела силе искусства – со времени первых ветхозаветных патриархов, но не до такой же степени, что в сюрреалистическом совпадении беременности замечательной Ольги, как следствии просмотра одной из сакральных картин Авриля…

(1) Monsieur l'Abbe – Господин аббат (франц.); католический священник.

* * *

Этого ему показалось недостаточно для полного счастья такой просвещённой девушки, пишущей ему, поэтому он добавил третью притчу, тоже как бы с покушением на эротику:

Аэлита и афроленинградец

Прижизненное издание Нострадамуса, в котором автор упоминает события в России.

Случайно нашёл этот потрёпанный фолиант, когда выносил ведро с мусором к переполненному баку… Небольшой отрывок, по которому очевидно, что – это беллетризованное изложение катренов. Кстати, говорят, во Франции практиковал после Нострадамуса врач, некий Гали Матье. От него же в России пошло выражение «галиматья». Упомянутый мсье лечил разговорами, болтовнёй и всякой ерундой. Но что характерно, были случаи, пациенты выздоравливали после. Надо иметь в виду: здесь вам – не там, поэтому следует сердечников отправить на прогулку с собакой, удалить детей, приготовить на всякий случай коньяк, валидол, йод, в общем, у кого что есть.

Из предисловия к книге (отрывок).

Когда это будут читать в 21 веке, в России уже станут доступными: «Апокрифы», «Ветки персика», «Красная звезда», «Разговоры запросто», «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Озорные рассказы», «Декамерон», «Гаврилиада».

Поздним декабрьским морозным утром дворецкий заглянул в приоткрытую дверь спальни графини. Графиня сладко посапывала, разметавшись на громадной кровати под балдахином. В спальне было жарко натоплено.

– Ни хрена не берегут энергоресурсы – пробормотал на ломаном русском дворецкий – а экономика должна быть экономной: нефть кончается и газ – вот-вот… – Он тихо, на цыпочках протиснулся в приоткрытую дверь спальни. Если бы графиня проснулась и даже взглянула по направлению к двери, она ничего не увидела, кроме черноты, в которую упиралось микшированное излучение инфракрасной лампады из красного угла перед иконой Сергия Радонежского. Галогенные свечи в канделябре и подсвечниках были погашены вчера вечером самой графиней после чтения на сон грядущий «Государства» Платона, где тот писал об общих жёнах, как идеальном устройстве государства.

Граф был в творческой командировке, а Эзоп – так звали по рождению дворецкого, получившего у графа имя Позэ и Озик – у графини, происходил из семьи афроленинградцев. Эзоп был эфиопом (его вывезли в Первопрестольную из второй столицы). Озик мягко, как кот приблизился к алькову графини. Графиня тихонько застонала во сне. Эзоп положил свою светлую – по сравнению с тыльной стороной – огромную пятерню на бело-розовую округлость, которую обнажила задравшаяся ночная сорочка графини.

– Вам кофе – в постель или … куда? – спросил Эзоп с придыханием. Графиня сонно ответила:

– Туда, туда, мой хороший.

Эзоп аккуратно поднял, сползшее на пол, одеяло из гагачьего пуха.

– Как можно, в такую жару – пробормотал он. – Нет, не берегут эти графья наше национальное достояние и птиц не щадят. Не могут «верхи», вот мы не захотим, наконец; и будет вам революционная ситуация. Он слегка пошлёпал ладонью по тому месту, куда её положил, т.к. в это время раздалось мелодичное: – «Ау, Ау-у-у» видеотелефона.

– Звонят – сказал Эзоп.

Графиня почти проснулась, спрыгнула с кровати, сразу попав ногами в свои атласные туфельки с пуховками наверху, и приняла вертикальное положение. Эзопа она не заметила в темноте, да и мерцающий свет объёмной цветной голограммы не давал возможности что-то увидеть, а лампада с иконой находились позади дворецкого.

В голограмме был граф:

– Как ты там, моя радость?

– Ничего идут дела, голова пока цела – ответила графиня, подавив гримасу зевоты преждевременного пробуждения.

– А у тебя, милый, что нового на Марсе?

– Что тут может быть «нового» без тебя, Аэлита? Всё – в красном цвете, как наша спальня…

Эзоп шевельнулся к кровати графини, звякнув хрустальным графином с шербетом, охлаждаемым микроволновым холодильником на прикроватной тумбочке…

* * *

Девушка в ответ вдруг написала: – Жду продолжения…

Завязалась переписка. До такой степени, что через месяц-другой она прислала прелестную «девичью грёзу», передразнивая его местами (как и в дальнейшем). Но его огорчило «чеховское» окончание…

Это? Будет? Весной?

Позвони мне, позвони…

(Р.Рождественский. «Карнавал»)

…Это будет весной. Да, весной. Вечером. На закате. Будут петь соловьи. Бывает в соловьиной песне и сорок коленцев, но обычно – пятнадцать или двадцать. Если появляется соловей – мастер, то другие вторят ему. Райское наслаждение – более, чем «Баунти», от которого таешь (чтоб не полнеть следует есть яблоки и творог).

Да, будет весна и соловьи. Я буду без очков. Да, без. В голубых линзах. Но без косы. С детства не нравились голубоглазые блондинки с косой. А ему – наоборот. Такая невезуха. И в школе также было, с другим, вот «вынь и положь» ему – чтобы с голубыми, и с русой косой. Но, что делать? Всё татаро-монгольское иго, вот ведь как, уже столько веков прошло, а глаза остались их – раскосые. Ну, ничего – «неприятность эту мы переживём».

Имя менять не буду. Нет. Конечно, было бы лучше стать Татьяной или Екатериной, но я уже привыкла к своему. Привыкла. Да и всё равно – ему подходят по совместимости: Ирина, Алина, Нина. Не успеть уже поменять, это так долго. До весны не успеть. Нет. Ведь сколько времени еще уйдёт на омоложение: пластика, пилинг, липоксация… Нет, не успеть. Останусь прежней. В комнате будет полумрак. Красный свет. Этот, возбуждающий чувственность красный луч. (Раньше были такие фонари, чтобы печатать – проявлять – закреплять. Надо найти, где-то валяется). Будет обязательно красный свет. Обязательно при красном свете. Я буду в чулках. Кружевных. Нет, в одном. Да, точно – в одном. Синем. Но кружевном. Красиво. И белье… обязательно кружевное. Много белья. Очень много белья. И как можно больше крючков. Как можно больше. Главное не цель, а путь к её достижению: «цель – ничто, движение – всё».

Да, цель – не главное. Её можно вообще не достигать. Это не важно. Да, не важно. Главное – поиск. И будет музыка. Непременно. Морис Равель – «Болеро». Диалектическая спираль. Эти чудесные, сказочные звуки флейты, кларнета, фагота, трубы, саксофона… Но, как жаль, все будет длиться только 14 минут 50 секунд. Главное успеть. Главное успеть. Ох, эти крючки… Всё по спирали, от закипающего молока до кипения, главное успеть. Лишь бы не подгорело. А то ведь какой запах будет. Да, ужасный запах убежавшего молока. Никакой апельсин не спасет. Духи с запахом апельсина? Надо будет капнуть несколько капель сока из цедры на красное стеклышко фонаря, запах распространится по всей красной комнате. И немного духов. Хорошо бы «Эллипс» – беспроигрышный вариант. Но их давно сняли с производства. Глупые арабы. Сняли с производства. А какой был запах. Да ладно. Будет запах «Пятого авеню». Запах «Авеню»? Боже, что за запах? У подоконника? Нет, не представляю. На столе? Представляю, но как-то… У дерева? Да. У дерева представляю. Да, хорошо. У дерева.

А может быть традиционно? На кровати? Или не традиционно? Господи, опять муки выбора. Сколько же можно. Как бы не повторить участь Буриданова ослика. Нет- нет. Все-таки я – не ослик, я – она, а он – это он. Как-нибудь сориентируюсь. Справлюсь. Да, должна справиться. Но «Ветки персика»… Как там всё сложно. Всё перепуталось в голове. Лодочки… верблюды… это невозможно запомнить. Что делать? Буду подглядывать на «Ветки» из Яндекса. Да, поставлю ноутбук рядом. Он разрешит. Я знаю. Он добрый. Он разрешит. Главное уложиться во времени. Хотя цель – не главное. А что же главное? Ничего не понимаю. Однако, всё будет хорошо. Да. Я уверена. Главное – вести себя плохо. Плохо. Это как? Да неважно. Надо будет непременно выпить что-нибудь, расслабиться. Виски? «Белую лошадь»? Лучше коньяк. Да, коньяк, не важно – какой, я всё равно ничего не пойму. Он пить не будет. Он хочет всё запомнить. А я хочу всё забыть. Сразу. Всё. «Чтобы не было мучительно больно, а было мучительно приятно». Выпью. Да… Всё было так просто. А теперь? Это невозможно. Лучше не думать. «Как только человек начинает думать, он становится одиноким». Я не хочу. Нет. Лучше не думать…

(Шутка. Может Вы шуток не понимаете).

* * *

Он прокомментировал:

Девичья грёза, как фронда.

Притянутый за уши эксгибиционизм «Спящей Венеры» (жены) Джорджоне, недопустимость некоторых «поз» в физиологии «образов любви», квалифицируя их, как унижение и извращение. Что сказать? «Женщина хочет лечь со своим избранником в постель и делает это не только потому, что так хочется ему. И когда он наконец с тобой, хоть ты уже совсем раздета, ты хочешь – для него – раздеться ещё больше». А «извращение» – «это хоккей на траве». Если двоим хорошо так, как им хорошо, то пусть им и будет хорошо – как бы и что они ни делали вместе. Об этом «Ветки персика», «Наука любви» Овидия, «Искусство любви» Вислоцкой, «Энциклопедия половой жизни» Росситера, «Искусство любить» Фромма… Как идея бога объясняет всё, так идея «образов любви» подтверждает и объясняет своё бытие, – от ветхозаветных инцест до Анны Карениной, «Леди Макбет Мценского уезда», фрейдовского либидо, сублимации, «188 дней и ночей», «Между строк» и вообще – в существовании человечества (и цивилизации с её результатами: книгами, кино, музыкой, изобразительным искусством, наукой и техникой)… Так вот, «открылась бездна звёзд полна – звездам нет счёта, бездне – дна»: у древних греков (у древних – это следует подчеркнуть) имелось 8 (восемь) видов («образов») любви:

Эрос,

Филия,

Агапэ,

Сторге,

Мания,

Людус,

Филаутия,

Прагма.

На самом деле, их приблизительно 7 млрд. – сколько людей на Земле. Это имеет место быть в притчах: «Три письма 8 Марта», «Для взрослых колыбельный речитатив», «Записки после phacoemulsification», «Суламифь», «Бегущая по облакам…», «О сущности женского – по мотивам Заходера и Маркса», «Студента любовь или Новая Диана». Их больше, чем образов бога на иконах…

* * *

И пропал. На что она всполошилась:

«Куда же делась с Вашей страницы Ваша голова с умными глазами? Вы её случайно не потеряли? Вместо неё лампочка… она такая герметичная… в ней точно не заведутся тараканы… а без них я не люблю, скучно. Конечно соскучилась, ведь Вы пропали вчера. Грустно будет без Вас, к хорошему быстро привыкаешь.

К сожалению, на телефоне очень маленькая клавиатура, делаю много ошибок, приеду домой из деревни вечером, продолжу, если получу ответ от Вас.

М.б. перейдем на «ты» с маленькой буквы?

Кто затеял дебют? Наверное – я. Имела неосторожность… И я бы промолчала, но, когда Вы указали мне, что я пропустила дефис, вместо того, чтобы, как учил классик, не заметить (как культурный человек), что «пролит соус на скатерть», я уж не выдержала. Мне не скучно и не грустно, скорее мне не хватает собеседника умнее меня (уж извините за нескромность), манией величия не страдаю, но из окружения не вижу человека, с кем хочется общаться. Что касается Вас, то неожиданно что-то привлекло внимание, не могу сказать с полной определённостью, наверное какое-то отличие от общей массы, и (не обижайтесь) видимость alter ego. Обещаний никаких не ждала. И «просто так» тоже не писала.

Поняла, что было натуралистического, нелогичного, физиологического в романсе Фроловой… Ну Вы и циник, во всём увидите силлогизм (или софизм, чёрт знает, не разбираюсь в этом). Сначала мне стало неловко, но и посмеялась, конечно. Вот ведь, символист. Вам надо писать пародии, у Вас получится. Ваша двойственность, смесь серьёзности и легкомыслия меня всегда поражает».

* * *

Он напомнил ей Толстого, который заметил, что русское «ты» очень опасно…

Парафразис писем из «Белого солнца пустыни»

(в подражании Марку Захарову)

Нелегальной Катерине Матвевне, на деревню.

Обратно пишу Вам, бесценная Катерина Матвевна, хотя уж было разнежился под пледом, и Соня – поверх него. Сидим, ни о чём не подозреваем, ни в чём недостатка не испытываем. Потому и дислокация наша протекает гладко, в обстановке братской общности и согласия, даже Рыжик иногда заходит. Сидим себе, ни о чем не вздыхаем, кроме, как об Вас, единственная и незабвенная Катерина Матвевна. Признаюсь Вам, милая Катерина Матвевна, что являетесь Вы мне, будто чистая лебедь, будто плывете себе, куда Вам требуется, или по какому другому делу, даже сказать затрудняюсь, но не к тому, али другому кандидату – претенденту… И дыхание у меня сдавливает от радости, будто и не виртуально это всё и будто мы – под телегой… Такая вот совпадения. Но тут вдруг как будто из пушки кто в упор саданул. Пришла записка от Вас в несколько строчек, но открытым текстом. Этим Вы, разлюбезная Катерина Матвевна, опрометчиво нарушили конспирацию, субординацию и ФЗ «О персональных данных» – как заяц лишил невинности лисицу. Не бережёте Вы себя, Катерина Матвевна. И это – Ваше непоследовательное: «Так и думала». А ну как дойдёт до Большого Брата, который наблюдает за всеми? И он строго спросит безо всяких склонений и спряжений, но обсценным словарным запасом? И Вас ещё лишат девичьего звания и выходного пособия за это? А ещё скажу, ненаглядная Катерина Матвевна, что никогда не прощу себе этой Вашей необдуманности. Берегите себя, дорогая нелегальная Катерина Матвевна, в своей деревне, в т.ч. и на крыше с телефоном. Обливаюсь горючими слезами за Вас, бедненькая Катерина Матвевна, и потому уже как бы и не совсем Сухов, а совсем даже почти – Мокров. Тому остаюсь свидетелем, борец за счастье трудового женского персонала, виртуальной интернациональной революционной пролетарской организации имени товарища Августа Бебеля и почитатель его «Женщина и социализм» Сухов (Мокров) Федор Иванович.

Ps. Может и меня приговорят к расстрелу из рогаток за то, что Ваше «отношение не может измениться», однако, потом, думаю, заменят арестом на 15 суток, по причинам моей нетрезвости и моратория на смертную казнь. Но Вам зазря убиваться не надо, не стоит. Напрасное это занятие. Скоро весна.

Разговоры запросто.

Тут вот внезапно, вдруг пришло от Вас опять, изумительная-нелогичная-непоследовательная Катерина Матвевна. Поэтому соответствую продолжением.

Во-первЫх строках письма шлю я Вам привет. А ещё хочу сказать и даже упредить, что следом пристёгнуты и идут к Вам аж четыре как бы лирико-политических письма. И Вы понапрасну убиваетесь, бесподобная Катерина Матвевна, и тем туманите свои очки, портите чучхэ-раскосые глаза и сушите лицо вокруг них, что ведёт к скукошиванию эпидермиса, который не восстанавливается никакой зубной пастой, и только отчасти – мужским кремом после бритья.

Ps. Не будьте Ксантиппой (читайте Э.Роттердамского, «Разговоры запросто. Супружество»). Впрочем, прошу пардону и остаюсь, борец за счастье женского персонала – Ф.И.Сухов.

Прошла пятница, 13-ое…

Добрый день, весёлая минутка – бесценная Катерина Матвевна.

За прошедшую отсрочку не обессудьте, видно, судьба моя такая. И потому надо бы уточнить. Ведь зАмок и замОк – это не совсем одно и тоже, как время разбрасывать камни и время строить из них, любовь и влюблённость. Правда, в этих, крайних не ударение (форма) меняет смысл, а содержание. Правильно сказать – что в жизни: не держит, а удерживает. Держит в жизни еда (не будет продуктов питания, жизнь пресечётся, как пресекается род от отсутствия продолжателей его). Это очевидно. А вот удерживает – другое дело. По поводу удержания любовью, детьми, внуками – это скорее софизм. Потому что, после рождения и до некоторого возраста (а это может быть более 25% практического срока биологической жизни) у человека нет детей и т.б. внуков и не обязательно наличие любви (она может быть мнением), а он живёт. Зато злость и любопытство присутствуют в человеке даже до его физического рождения. Из любопытства он рождается (хотя и орёт благим матом при этом, но – это от злости по несоответствию реального и ожидаемого: думал – воля, а его тут же спеленали, как Вас, Катерина Матвевна – помните?). А попробуйте отнять, например, у ребёнка игрушку, может и укусить. Таким образом, Ваш тезис, любезная Катерина Матвевна, не выдерживает критики, а мой – ближе к сермяжной правде жизни. Много зависит и оттого, как Вы, любознательная Катерина Матвевна, лодку назовёте. Капитан Врунгель так прямо и сказал: – Как лодку назовёте, так она и поплывёт. Можно назвать: «гарем лживого во всём пикапера и дурака». А можно: «группа покладистых, душевных и милых товарищей с братского Востока, а впереди всех, на лихом коне – бесценная и умная, но зацикленная Катерина Матвевна, с устройством, которое ей очень нравится, в седельном мешке». Вроде бы существо от этого не меняется, но вот впечатление – очень. Ищущая Катерина Матвевна, второе Ваше пришествие как можно назвать? Если воспринимать его (пришествие) с учётом Ваших, любознательная Катерина Матвевна, подробностей, настойчивости, повторяемости, почты и т.п., то так оно и есть: эксперимент на фоне. Плюс к тому: при моих неоднократных убедительных попытках доказательно объяснить, что все эти Голландия, Москва, Воронеж и др.– это не Рио-де-Жанейро. Мне не лучшим образом чувствуется, когда мне приписывают то, чего нет. И Вы, Катерина Матвевна, после всего этого опять припёрлись? Теперь – во второй раз, но без Житинского и телеги? Так знайте, бесценная Катерина Матвевна, что хотя классовые сражения на сегодняшний день в общем и целом завершены, и час вечной весны настаёт, однако, случилась у нас – по Вашей зашоренности, Катерина Матвевна – лирико-политическая заминка. Потому что именно мне, как сознательному и борцу за свободу женского персонала, такой Ваш футбол не нужен. А всё-таки хочу приписать для Вас, разлюбезная Катерина Матвевна, что иной раз такая тоска к сердцу подступит, клешнями за горло берёт. Думаешь, как-то Вы там сейчас? Какие нынче заботы: охраняете ли холодильник, как прежде, играете ли в такую умную игру, как шахматы – на раздевание, и – с кем, будете ли кататься на самосвале или на тракторе до своей усадьбы и обратно – до того, как лечь,.. и насколько у Вас при этом будет край юбки выше колен, будете ли кормить опять соседскую корову или дрессировать очередного поросёнка в отсутствие кота? Управляетесь или как? Должно быть, в этом году непросто будет? И нашей разлуке продолжать тянуться? Простите великодушно, и мне кое-какое дельце надобно уладить: ещё маленько подсобить своей левой ноге, потренировать, т.к. в футболе мне бегать по левому краю. А ежели вовсе не судьба нам свидеться, Катерина Матвевна, поскольку, может статься, мне не только с чёрной повязкой, как Нельсону, но и на деревяшке, как Сильверу – навечно (что с непривычки конечно вроде бы даже и грустно), вспомните, что не один на свете я и «сотрите слёзы с глаз». Тому опять же остаюсь свидетелем – товарищ и борец за счастье интернациональной революционной пролетарской группы «Женщина и социализм», Сухов Фёдор Иванович.

Передо мной явилась…

Дорогая Катерина Матвевна, шлю Вам свой пролетарский привет и грузинские целования. Только Вы не думайте, голубушка, что грузинские – это на 200 мм выше колена. Я и предположить не смел, беспокойная Катерина Матвевна, что Вы так озаботитесь не своей ногой, и к тому же – мужской, памятуя о Раневской, которую Вы мне так усиленно впендюриваете. Обязан Вас предупредить, что Фаина Георгиевна указывала на отсутствие женского интереса к мужским ногам, как признак женского ума. Конечно если Вы, Катерина Матвеевна, понимаете – о чём это. Бесценная Катерина Матвевна, уж Вы не обессудьте не очень молодого человека за его, как бы проявленную, грубость или хохляцкое невнимание. Честное пионерское, ведь Ваше второе пришествие спровоцировано лишь желанием следственного эксперимента. И этому желанию я, как есть представитель мужского населения, обязан был – если женщина просит. Больше того, признаюсь Вам, Катерина Матвевна, что в печали и даже отчаянии, и ручку с бумагой и конвертами подарил соседскому хлопчику, полагая, что Вам ничего более и не потребуется от меня. Это вот мне что-то понадобилось, потому и заглянул на почту. А тут – Вы, такая совпадения. Это ж прямо именины сердца. Опять нет повода не выпить. Но мне пока не рекомендуется по известной причине, такая жалость. Разлюбезная Катерина Матвевна, «Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня – не зная сами!»

предупредили о походе Вашем с сестрой (только?) «на концерт». Обратно Вам скажу, меломанная Катерина Матвевна, а возможно ли сделать так, чтобы может и я бы приобщился к высокому пролетарскому искусству, отправившись вместе с Вами, дорогая Катерина Матвевна, «на концерт» али представление, какое ни есть в каком театре и городе (как это было в «Хождении по мукам»)? Кроме, конечно, Парижа, Лондона али Москвы, потому как проживание там – да уж, и языков я не знаю. И опять же остаюсь … ну, да Вы помните, жив, здоров, чего и Вам желаю, Сухов Фёдор Иванович.

Чем сердце успокоится?..

И обратно пишу Вам, любезная Катерина Матвевна, поскольку озадачили Вы меня и тем же огорчили, то бишь своим телеграфным стилем сообщения, что Вам ничего не надо (как в песенке одной поётся, копию которой в двух вариантах отправил Вам в качестве «концерта» отдельно бандеролью) и добавили: «СВОБОДНЫ». Продолжаю. Жозефина, Вы, как девочка Надя:

Девочка Надя,

чего тебе надо?

Ничего не надо,

кроме шоколада.

Всё это: спряжение-склонение, быстрый переход на «ты», но не со мной, в общем – сплошная феминистка, а не «Любовь в сарае», в грозу, «в начале мая». Это – «Невыносимая лёгкость бытия», где Бетховен – хотя это не он, а она – родил два рогалика и пчелу и умер от рака, как мой Маркиз. Но, вместе с тем, отметить надобно, сексапильная Катерина Матвевна: увы, но Вы не со мной, не в сарае, и даже не в стогу (где Пушкин как-то был с Аней). Только знайте, бесценная Катерина Матвевна, что был и есть, до последней возможности и потери сознательности стоящий на правильном и естественном пути туда, чему посвящали своё бытие Данте, Петрарка и иже с ними и о чём рассказывала Яблочкиной – Раневская. Ваш Фёдор Сухов.

– Что за прелесть эта Наташа! – сказала она опять про себя словами какого-то третьего, собирательного мужского лица. Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое.

(Л.Толстой. «Война и мир»).

Как бы о полигамии.

Вы, однако, и с какой стати – ко мне – о полигамности? В восточном гареме – никогда. А теперь ещё и травмы преследуют. А эти восточные, какие-то они кажутся … (Не представляю, что Толстой, Мериме, Гюго и фараоны – нашли в них). Ваще. «Такой футбол нам не нужен».

Как бы физиологическое.

Вас утром не мучает вопрос, пока Вы нежитесь «невестой» в горизонтальном положении:

– Ещё можно потерпеть или уже надо идти?..

А по поводу своих экзерсисов Вас такой же вопрос не догоняет? Это же – моветон, кю. К тому же, если человеку постоянно говорить, что он свинья, то он, в конце концов, захрюкает. Понимэ? Или желание посплетничать у женского персонала заложено на генном уровне и неистребимо?

Как бы рекомендующее.

Что за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж? Всё бы с ней ездили!

(Л.Толстой. «Война и мир»).

Ваша деликатность сдерживает Вашу искренность? Не следует сдерживать порывы, идущие от сердца, как порекомендовал де Тревиль на сакральную фразу Людовика 13-го о желании задушить Ришелье.

Как бы антиприютно-эротическое.

Анастасия Ефремовна – Алексею: – Мы тебя приютили…

Андрей – ей: – Что ты!.. Вытащила какое-то поганое слово… Ютили! Никто его не ютил! Приехал – и всё!

(В.Розов. «В добрый час»).

Москва – это неплохо, но жить там постоянно – ни за какой «образ любви». А «болезнь» может быть как «неизлечимая», так и не излеченная. Полагаю, что у Вас – последняя. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. К тому же в настоящее время в Вашей усадьбе «климат иной», и горячего душа нет. А если – летом, так либо Петруша на тракторе, того гляди, задавит, и убечь не успеешь или не в ту степь куда мотнёшься, али некий абориген припрётся со свечкой, или соседская корова – за кабачками, а может и сама соседка – якобы, за солью, а то может и все аборигены – «за знакомство». Нет, водку Вашу не пью, да ещё и с утра, и популярность мне такая ни к чему: что Сухов – Проша Шаляпин или Басков какой?

* * *