Read the book: «Конец белого Приморья. Последний поход белоповстанческой армии»

Name: Конец белого Приморья. Последний поход белоповстанческой армии
Author: Борис Филимонов
ISBN: 978-5-9524-6038-6

Борис Филимонов

Font::

Борис Филимонов

Участник событий, офицер-артиллерист

КРАСНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА ЮЖНОЕ ПРИМОРЬЕ

1922 г.

I
Войска Временного Приамурского правительства после Хабаровского похода

Общее положение. – Правительство, командование и армейская масса. – Переформирования. – Ассигновки. – Намерения командования

К 1 апреля 1922 г. Хабаровский поход войск Временного Приамурского правительства был закончен. Так называемые белоповстанцы, после ряда побед и поражений, отошли в Южное Приморье и теперь расходились по своим старым квартирам, то есть 3-й стрелковый корпус вернулся во Владивосток и Раздольное, 2-й Сибирский стрелковый корпус стал гарнизонами в Никольск-Уссурийском, Спасске и нескольких иных населенных пунктах по обеим веткам, что к северу от Никольска, части 1-го казачьего корпуса расположились, как и прежде, в районах обоих стрелковых корпусов.

Пройдут годы, и национальные белые русские исследователи будут именовать этот Хабаровский поход «славным», они станут утверждать, что он явился единственным оправданием существования остатков белых армий адмирала Колчака после красноярской катастрофы, так как без этого похода белых войск на север, под началом генерал-майора Молчанова, вся история Белого движения в Сибири, после означенной выше красноярской трагедии, свелась бы к одной лишь пассивной обороне и отсиживанию под крылом интервентов. Белые исследователи будут доказывать, что своим походом на Хабаровск и дальше генерал Молчанов и его белоповстанцы доказали, мол, что «порох есть еще в пороховницах» и что, поддержи население активно армию в ее движении на запад от Хабаровска, на фоне сложностей, которые имели красные в то время во всем своем тылу, неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба России. Красные советские деятели со своей стороны широко разрекламируют не только по всему Союзу, но далеко за границей своих славных героев, взявших Волочаевку – этот оплот «белобандитов», опиравшихся на японских «интервентов» и «самураев», а также на «гнусного предателя революции» – Бронштейна-Троцкого, который в действительности в описываемую пору являлся главнейшим руководителем Красной армии… Всего не перескажешь, но все это будет много позже весны 1922 г., одинаково тяжелой и безрадостной как для белых, так равно и для красных. Народно-революционная армия Дальневосточной республики была обескровлена и голодала; антисемитизм буйно развивался в ее рядах; вместе с тем, получив под Спасском встряску от японцев, красные готовы были, при малейшем нажиме на них, драпануть далеко на север. К их счастью, нажимать на них было некому: положение недавних белоповстанцев было не лучше: в моральном отношении они тяжело переживали неудачу своего похода на север; в материальном же отношении их положение находилось на грани полного отчаяния. Нелады командования с правительством грозили принять весьма резкие формы, а глухое, все разрастающееся недовольство правительством и командованием грозило полным развалом последней действительной противобольшевистской силе.

Такова была в общих чертах обстановка в Южном Приморье на первые числа апреля 1922 г. Перейдем же теперь к подробностям.

До Хабаровского похода 1-я стрелковая (так называемая «глудкинская») бригада квартировала в Спасске, семеновские части, образовавшие в течение похода 3-ю пластунскую бригаду, занимали Гродековский район, а коренная 2-я Сибирская стрелковая бригада стояла гарнизоном в Никольск-Уссурийском. Теперь, после похода, 2-я бригада вернулась в свои старые, достаточно хорошо уже оборудованные казармы, 3-я бригада была поставлена в Спасске, а 1-я бригада сначала предназначалась для занятия трех селений (Тарасовка, Мещанка, Лубянка) примерно на середине расстояния между Спасском и Никольском, а затем получила своим окончательным местом расположения село Ново-Никольское, находящееся в десяти верстах от города Никольск-Уссурийского (по дороге на Полтавку). Квартирьеры 1-й стрелковой бригады были направлены в село, квартиры разбиты, но в самую последнюю минуту последовала перемена, и эта бригада была полностью помещена также в самом городе Никольск-Уссурийском. В то же время Поволжская бригада разместилась в самом Владивостоке, а Ижевско-Воткинская бригада – в Раздольном. Весь этот развод войск по пунктам своего окончательного назначения последовал в конце шестой недели Великого поста (между 5 и 10 апреля нового стиля).

За свое полугодовое (июнь – ноябрь 1921 г.) пребывание в Спасске чины 1-й стрелковой бригады сжились с местными, а потому были несколько разочарованы переменой стоянки, тем более что большинство других частей оставались в своих старых казармах. Расположение в деревнях (Тарасовка, Мещанка, Лубянка), с одной стороны, грозило неприятностями (партизаны), но, с другой стороны, позволяло также надеяться на сравнительное приволье расположения по частным квартирам. Подгородное село Ново-Никольское с пробольшевистски настроенным его населением совершенно не радовало белоповстанцев, а потому весть о расположении в самом городе, в полуразбитых казармах, все же была встречена с известной долей облегчения.

При своем прибытии на ст. Никольск-Уссурийский чины 1-й стрелковой бригады встретились с анненковцами: дивизион полковника Илларьева из Западного Китая, пройдя через Пекин, ехал теперь во Владивосток на службу к последнему белому правительству. На офицеров-белоповстанцев анненковцы произвели очень хорошее впечатление: все они от командира до последнего рядового партизана (так они именовали себя) были здоровыми, физически крепкими людьми; молодцеватого вида, подтянутые, с лихо заломленными фуражками и чубами из-под них, они были так не похожи на неуклюжих, разболтанных и часто малорослых каппелевских вояк.

Последняя неделя перед святой Пасхой была потрачена на оборудование казарм и устройство в них. Это особенно касалось частей 1-й и 3-й бригад, попавших в разбитые и совершенно неприспособленные казармы. Пехотные полки 1-й бригады были помещены в непосредственном соседстве с частями 2-й Сибирской стрелковой бригады, но батарея 1-й стрелковой бригады почему-то была помещена совершенно на отлете от всех остальных русских воинских частей, на другом конце города в военном городке, вместе с семьями своей и 3-й бригад, среди расположения японских войск. Под батарею и семьи была отведена большая двухэтажная казарма, рассчитанная на батальон. Огромная ротная палата дощатыми перегородками, далеко не доходящими до потолка, делилась на ряд маленьких клетей – по одной на семью. Все, что говорилось или делалось, было слышно в соседних клетушках. Наличие маленьких детей довершало гармонию: с раннего утра до поздней ночи в этом «тихом» обиталище стоял невыносимый гул. А между тем куда проще было бы поселить семьи в ряд тут же рядом находящихся и пустующих офицерских флигелей или же, наконец, деревянные, рассчитанные на одну роту бараки. В этих бараках перегородки, отделяющие клети, доходили до самого потолка, да и семей было бы меньше на одну палату, что дало бы людям более сносные условия существования. Всего этого почему-то не было сделано. Почему? Ответить на сей вопрос не могу.

Перед самым праздником святой Пасхи части получили самые разнообразные гимнастерки, брюки, английские ботинки с обмотками, сапоги, немного нижнего белья и одеяла. Но все это было выдано в незначительном количестве и покрыть полностью нужду частей, а также привести внешний вид к единообразию не позволяло.

16 апреля – в первый день святой Пасхи – глава правительства Спиридон Дионисович Меркулов, военный министр Николай Дионисович Меркулов и командующий войсками генерал-лейтенант Вержбицкий произвели смотры гарнизонов Владивостока и Раздольного. На следующий день, то есть на второй день святой Пасхи – 17 апреля, они прибыли в Никольск для производства смотра и парада гарнизона этого города. На парад были выведены только прилично одетые люди, и тем не менее фронт выстроившихся покоем воинских частей на огромном плацу военного городка был пестр. На правом фланге стала 1-я стрелковая бригада, затем 2-я Сибирская стрелковая бригада и, наконец, на левом фланге, забайкальцы-казаки. Части были без винтовок. В каждой из бригад имелось по одному оркестру музыки (духовой). После обхода фронта частей членами правительства и командующим, во время которого С.Д. Меркулов здоровался с войсками, а последние отвечали, именуя его «вашим высокопревосходительством», последовал молебен, а затем члены правительства и командующий войсками обратились с речами. Поздравляя с окончанием похода и праздником святой Пасхи, они благодарили воинов за службу Родине и обещали всяческие блага. Между тем настроение в рядах войсковых частей было далеко не в пользу правительства, и вот, когда, после речей, части были направлены церемониальным маршем, повзводно мимо правителей, многие в рядах не утруждали себя ответом на приветствие принимавших парад. Некоторые шли, умышленно размахивая руками. Лучше всех отвечала и прошла 2-я Сибирская стрелковая бригада, коренными частями которой в прошлом командовал сам генерал Вержбицкий. 1-я стрелковая бригада прошла и отвечала хуже, у забайкальцев в подавляющем числе взводов ответ на приветствие выкрикивало обычно только несколько человек, а один из взводов – так тот совсем не утрудил себя ответом правителям и прошел, размахивая руками, при гробовом молчании. Совершенно напрасно думать, что в этом «разнобое» повинна была малая выучка воинских чинов, нет, тут следует подчеркнуть, что налицо была не плохая выучка, а демонстрация. Частушка ходила по рядам войск такого содержания:

Полководцы, орлы —
все идейные,
у них лавочка
у всех – бакалейная.

И этот стих ясно говорит о настроении белых бойцов того времени.

Непочтение к членам правительства и командующему войсками, выраженное армейской толщей на параде 17 апреля, явилось показателем начавшегося брожения в войсках. За труды, лишения и раны в только что окончившемся походе все чины бывшей белоповстанческой армии получили награду – по одной пачке сигарет в красной обертке с белым зайчиком, изображенным на ней. Эта награда еще более озлобила людей и содействовала усилению брожения в частях. Конечно, при отсутствии курева приятно выкурить и двадцать сигареток, но все же нельзя за поход благодарить пачкой сигарет. Приближалось 1 мая, а с ним истекал шестимесячный контракт добровольческой службы, установленный самим Приамурским правительством и командованием. Согласно контракту, желающие могли теперь уйти из войск на самом законном основании. Таких нашлось много, слишком даже много, так много, что из-за выхода из рядов армии всех желающих самое существование ее должно было быть поставлено под большой вопросительный знак.

«Торгашеское правительство не дает ни копейки, а само наживает деньги на галошах. Людей гоняют в декабре в шинелях и дождевиках, а в апрельскую распутицу – в валенках. Хорошо строить планы, сидя в кабинетах. Нам терять нечего – мы уйдем в полосу (отчуждения КВЖД), там работа найдется. Если же они хотят воевать, то пусть сами подставляют свою шкуру под пули». Пусть такие рассуждения по сути своей слишком наивны и ложны, но важно то, что именно таково было настроение офицеров и солдат белоповстанческих войск после возвращения из похода на Хабаровск. Рапорта и докладные записки о намерении 1 мая распрощаться со своими военными семьями подавались пачками. В результате некоторые из частей должны были бы ликвидироваться чуть ли не полностью.

Каково же будет положение белой власти, если вся ее реальная сила разойдется? Опираться на чужеземцев смешно и невозможно. Следовательно, придется самоликвидироваться и подарить край своему заклятому врагу – большевикам? Это тоже невозможно. Правительство и командование приступили к борьбе с настроениями в войсках. Командиры корпусов собрали командиров частей, но последние могли лишь констатировать факт. Воздействовать на солдат через офицеров не представлялось возможным, так как офицеры наравне с солдатами, массами собирались покинуть ряды войск. 22 апреля офицеры всех частей Никольск-Уссурийского гарнизона были вызваны в помещение офицерского собрания Омского стрелкового полка и командир 2-го Сибирского стрелкового корпуса, генерал-майор Смолин, обратился к ним с речью, в которой призывал их остаться в рядах армии, указывая на приближающийся крах большевизма, просил воздействовать на солдат, говорил о долге, роли офицера. После обеда в тот же день 22 апреля бригады Никольск-Уссурийского гарнизона были собраны в полном составе, и полковник Аргунов (командир 2-й Сибирской стрелковой бригады, в прошлом начальник штаба генерала Смолина) вновь обратился к офицерам и солдатам: «Нужно остаться. Коммунистическое правительство скоро рухнет. Приамурское правительство обещает выплатить жалованье, дать обмундирование и все необходимое. Уходить нельзя, кто уйдет – тот изменник. Коммунисты рухнут. Армия поедет домой. Тот же, кто уйдет, не будет принят обратно под знамена и останется тут, на чужбине. Армия его не примет назад, а как он один сможет добраться без денег домой? Уходите, если хотите, если у нас нет совести, но помните это» – таков был вкратце смысл его речи. Позднее, через несколько дней, генерал-майор Бордзиловский (начальник гарнизона города Спасска в 1921 г.) еще раз говорил с чинами 1-й стрелковой бригады. Такие же собрания происходили в прочих частях 2, 3 и 1-го корпусов, но все речи старших начальников мало действовали на людей. Казаки-оренбургцы, обжившиеся за истекшую зиму среди своих сородичей – казаков-уссурийцев, выселившихся лет тридцать – сорок тому назад из Оренбургского казачьего войска и ныне представлявших достаточно распропагандированную красными массу, намеревались чуть ли не полностью махнуть в РСФСР. Число желающих уйти во всех частях не уменьшалось.

24 апреля во Владивостоке Временное Приамурское правительство издало приказ № 294. Вот его текст:

«Обстановка, как внешняя, так и внутренняя, за последние несколько дней после приказа Управляющего Военным ведомством о праве желающих оставлять ряды армии с 1 мая настолько изменилась, что Приамурское правительство вынуждено было пересмотреть этот вопрос и предписывает ныне, в силу изменившихся обстоятельств, требующих полного напряжения сил армии для сохранения национальной приамурской государственности, совершенно ПРЕКРАТИТЬ ОСТАВЛЕНИЕ рядов армии впредь до того момента, когда к этому представится возможность.

Правительство полагает, что обстановка, по-видимому, вынудит даже объявить в недалеком будущем мобилизацию граждан, и решило, что не остановится и перед этим шагом во имя спасения дела национального возрождения.

Правительство считает долгом, одновременно с этим, объявить армии и о принимаемых правительством героических мерах по устроению армии – главным образом реорганизации снабжения, для улучшения жизни и быта армии, для смягчения тяжелых материальных условий чинов ее, правительство установит твердую шкалу хотя бы скромного денежного довольствия, но ежемесячно аккуратно выплачиваемого.

Правительство твердо верит, что армия, живущая национальным чувством глубокой любви к Родине, встретит этот приказ с полным удовлетворением».

Приказ этот был подписан председателем правительства С. Меркуловым и управляющим Военно-морским ведомством генерал-лейтенантом Вержбицким.

Широкой огласки приказ этот в армии не получил, во всяком случае, в некоторых частях зачитан он перед фронтом не был, а потому в этих частях создалось впечатление, что правительство и командование просто замолчало дело, уложив все рапорты и докладные записки о выходе из рядов войск, что называется, «под сукно». Без особых разъяснений и приказов вниз по инстанциям было сообщено, что увольнений не будет, ибо приказ о разрешении выхода был «кем-то» написан без соответствующего разрешения «кого-то», а потому считается недействительным.

Сыграла ли роль привычка повиноваться, или же желавших уйти действительно было меньше кричавших о сем, но так или иначе армия не разошлась. Люди в частях поговорили, пошумели, побранили в свое удовольствие свое правительство и командование, но мало-помалу угомонились и остались служить. Только единицы, твердо решившие бросить ряды войск, ушли. Они были объявлены в приказах дезертирами, но этим дело и ограничилось, так как их собственные командиры и сослуживцы отлично понимали их, не осуждали и не преследовали.

Для характеристики состояния белья, обуви, обмундирования и снаряжения чинов войск Временного Приамурского правительства можно привести данные о конно-ординарческой команде штаба III стрелкового корпуса. Однако при этом не следует забывать, что команда эта, как всегда находящаяся на глазах у корпусного командира и вместе с тем менее страдавшая от превратностей походно-боевой жизни и службы, находилась, бесспорно, в лучших материальных условиях, нежели какая-либо бывшая семеновская пехотная часть. Впрочем, и коренные каппелевские части также мало выгадывали по сравнению с бывшими семеновцами. На 16 солдат конно-ординарческой команды, согласно арматурному списку от 27 мая 1922 г., приходилось: нательных рубах – 29, кальсон – 29, утиральников – 16, носовых платков – 21, портянок – 11 пар, сапог – 16 пар, летних шаровар – 28 пар, фуражек – 16, шинелей – 16, летних гимнастерок – 14, перчаток – 16 пар, ранцев – 11, котелков – 8, патронных сумок – 16, простыней – 32 штуки, мешков для матрасов – 16, наволочек – 32, одеял – 16, шпор – 15 пар. Совершенно отсутствуют: суконные шаровары, мундиры, суконные гимнастерки, вещевые мешки, фляги и т. п. На этих же 16 солдат, согласно другому арматурному списку от 23 мая того же 1922 г., приходится, кроме того: ватных шаровар – 11, гимнастерок летних – 13, простыней – 8, наволочек – 3 и одеял – 4.

Прошло лето, и 14 сентября 1922 г. начальник конноординарческой команды штаба Поволжской группы (так был переименован III стрелковый корпус) подпоручик Кожевников подает два рапорта своему прямому начальнику – обер-квартирмейстеру группы, который препровождает их к начальнику штаба группы с надписью «ходатайствую». Содержание этих рапортов, помеченных № 164 и 165, таково:

«Прошу Вашего ходатайства о выдаче вверенной мне команде шинелей – 4 штуки, сапог – 6 пар, фуражек – 5 штук, гимнастерок – 3 штуки, брюк – 3 пары, постельных принадлежностей 4 комплекта».

«Прошу Вашего ходатайства об уплате мне семи рублей 10 копеек, израсходованных мною из собственных средств на покупку колец, кожи, пряжек разных и мерного ножа для заготовки узд вверенной мне команде».

На этих рапортах начальник штаба группы наложил следующие резолюции, весьма характерные для описываемого времени:

«Рад, что поручик Кожевников настолько богат, что из собственных средств может производить расходы на казенные надобности. П. С.».

«Может быть, поручик Кожевников укажет склад, где хранятся шинели, сапоги и т. и. П. С.».

Резолюции эти можно понимать как хотите: в прямом и переносном смысле, но налицо остается факт: 7 рублей 10 копеек в то время были огромной суммой, которую редко кто имел в своем кармане даже из командиров частей, не говоря уже о младшем офицере. Скудость складов также была поразительная, и потому достать шинель или пару белья порой было делом далеко не легким.

После возвращения воинских частей из Хабаровского похода все казачьи части вошли в состав 1-го казачьего корпуса (генерал-майор Бородин), составив:

Оренбургскую казачью бригаду;

Сводную казачью бригаду (енисейцы, сибирцы и уральцы); Забайкальскую казачью дивизию.

III стрелковый корпус состоял из двух стрелковых бригад:

Поволжской стрелковой (1-й Волжский, 8-й Камский, 4-й Уфимский стрелковые полки, 1-й кавалерийский полк и 3-я Отдельная Волжская батарея) и Ижевско-Воткинской стрелковой (Ижевский, Воткинский и 1-й Добровольческий стрелковые полки, Воткинский конный дивизион и Отдельная Добровольческая батарея).

Новоприбывший Анненковский «конный» дивизион (коней не имелось, и в дальнейшем, до самого конца существования Белой армии, анненковцы действовали как пехота, сохраняя, однако, наименование «конный») полковника Илларьева был включен в состав Поволжской стрелковой бригады отдельной боевой единицей, так как бригада эта основательно потеряла в течении Хабаровского похода свой кадровый состав выбитыми, искалеченными и обмороженными. Волжский и Камский полки представляли собой не более чем батальоны и в совокупности уступали Уфимскому полку или дивизиону анненковцев, взятых по отдельности. II Сибирский стрелковый корпус в момент прибытия из похода состоял из трех бригад, как о том уже говорилось выше, но в целях приведения организации к большему однообразию было решено сильно потрепанную в Хабаровском походе 3-ю пластунскую бригаду свести в один полк и влить его в 1-ю стрелковую бригаду. 15 мая был отдан приказ о сведении 1-й и 3-й бригад в одну – 1-ю стрелковую. Командиром бригады был назначен генерал-майор Вишневский, его помощником – генерал-майор Правохенский. В целях приведения к полному порядку вверенных ему воинских частей генерал Смолин пошел еще дальше и, нарушая обычаи и традиции белых полков, присвоил всем своим шести стрелковым полкам по порядку номера от 1 до 6, так что его корпус получил такой вид:

1-я стрелковая бригада (1-й пластунский, 2-й Уральский и 3-й егерский полки, 1-й кавалерийский и 1-я Отдельная стрелковая батарея).

2-я Сибирская стрелковая бригада (4-й Омский, 5-й Иркутский и 6-й Добровольческий полки, 2-й кавалерийский и

2-я Отдельная Воткинская батарея).

Излишек артиллерии, в каждом корпусе по две батареи, образовал корпусную артиллерию:

2-й артиллерийский дивизион (полковник Смольянинов) и составе Иркутской и Добровольческой батарей;

3-й артиллерийский дивизион (полковник Бек-Мамедов) в составе 1-й и 2-й батарей.

При этом 2-й дивизион остался в распоряжении генерала Смолина, а 3-й в распоряжении генерала Молчанова. Организация батарей была одинакова – каждая батарея по 2 трехдюймовых орудия (исключения составляли: Иркутская батарея – 3 орудия, Забайкальский казачий дивизион – 3 орудия и Сибирская казачья батарея – 1 орудие), но численность людского и конского состава осталась различной: в батареях полковник Бек-Мамедова по 25–30 солдат и 7 офицеров, в 1-й отдельной батарее полковника Романовского около 25 офицеров и 80 солдат, во 2-й Отдельной Боткинской батарее полковника Алмазова при 10–12 офицерах свыше 100 солдат. Эта батарея была самой многочисленной из всех белоповстанческих.

Так как офицерский состав в отношении своей теоретической подготовки заставлял желать много лучшего, то, с переходом частей на мирное положение, была разработана программа занятий с офицерами по теории, тактике и строю. Во всех каппелевских частях был излишек офицеров. Оставляя в частях необходимое количество офицеров, было решено всех слабых в познаниях откомандировать в стрелковые школы. Таковые были образованы в каждом из корпусов. Однако откомандированные офицеры продолжали жить и довольствоваться при своих частях. Старшие же, лучшие и образованнейшие офицеры были также откомандированы от частей в школы на роль преподавателей. В первую очередь были откомандированы в школы офицеры, произведенные из солдат за боевые отличия, затем окончившие школы прапорщиков, а в дальнейшем предполагалось пропустить сквозь курсы и всех офицеров военного времени. Провести эту программу не удалось из-за последовавших вскоре событий, разговор о которых будет ниже. Все же школы принесли большую пользу, особенно в артиллерии.

За неимением времени на составление требовательных ведомостей на жалованье во время Хабаровского похода таковые не посылались в интендантство, но с возвращением войск «домой» перед правительством предстала перспектива выплаты всей армии жалованья более чем за полугодие, так как вернувшиеся из похода воинские части составили свои требовательные ведомости и отправили их со своими представителями (в большинстве случаев заведующие хозяйственной частью) во Владивосток в Главное интендантство. По проверке ведомостей интендантство должно было обменивать эти требовательные ведомости на ассигновки, по которым части могли и должны были получать деньги из казначейства.

Ассигновки делились на четыре категории: к 1-й категории принадлежали ассигновки, покрывающие довольствие воинских частей, ко 2-й категории – жалованье строевым частям, к 3-й – жалованье тыловым частям и гражданским управлениям, к 4-й различные отпуска уполномоченным правительства и т. и.

Гаситься ассигновки должны были в порядке номеров категорий, то есть в первую очередь ассигновки 1-й категории, потом 2-й, 3-й и, наконец, 4-й. Такой план был принят и одобрен ведомством финансов, во главе которого стоял некий господин Дмитриев. Таким образом, казначейству предстояло выплатить весьма крупные суммы, наличность же всегда была невелика. Она зависела главным образом от сбора таможенных налогов. Отсутствие запасных сумм понуждало казначейство записывать в очередь поступающие ассигновки, и в действительности их ожидало очень медленное погашение частями, ибо приход казначейства пропорционально распределялся между всеми зарегистрированными ассигновками. Месяцы и месяцы потребовались бы для покрытия этих ассигновок за время Хабаровского похода, а тем временем должны были набежать уже новые ассигновки. Получался как бы заколдованный круг. Такая перспектива не могла не волновать людей в воинских частях. Со времени оставления Забайкалья, то есть с конца 1920 г., воинские части не получали жалованья (летом 1921 г. один или два раза были выданы пособия). Люди склонны были считать, что злой умысел и нежелание правителей платить являются основой такого порядка. По рядам войск поползли слухи, утверждающие причастность членов правительства к «мошенничеству» – нежеланию платить бойцам и без того скромного жалованья.

Опасаясь ли новых волнений в армии или же преследуя не совсем чистые цели, но так или иначе Минфин разрешил принимать налоги, поступающие в казначейство, военными ассигновками. Эта мера, естественно, повела к спекуляции. Желая во что бы то ни стало скорее достать деньги, предприимчивые представители предприимчивых воинских частей с согласия своих командиров и заинтересованных в ассигновках лиц вошли в сделку с соответственными лицами и стали продавать им свои ассигновки со скидкой. Сначала за учет ассигновок первой и второй групп брали по 4–5 %, а потом 8 %. Предложение росло с каждым днем, а спрос не увеличивался.

В конце мая 1922 г. ассигновки 1-й и 2-й категорий продавались по 82 копейки за 1 рубль, но развернувшиеся затем события во Владивостоке и Никольск-Уссурийском подорвали их рыночную стоимость. Морские стрелки заняли таможню. Все ее поступления они стали забирать на покрытие своих ассигновок, нисколько не считаясь с интересами других частей. Вслед за тем 3-й стрелковый артиллерийский дивизион (полковник Бек-Мамедов) занял Государственный банк. Средства, имевшиеся здесь, пошли на покрытие ассигновок этого дивизиона и других частей 3-го стрелкового корпуса. Оренбургские казаки заняли казначейство. Денег тут не оказалось, и они туда ниоткуда не поступали, поэтому Оренбург ничего не получил.

Конкурируя друг с другом, части Никольск-Уссурийского, Спасского, Владимиро-Александровского, Раздолинского и других гарнизонов стали сбивать цену ассигновок. Спекулянты заключали с частями условия, но выполнять их они теперь уж не могли, ибо ассигновки в цене катастрофически падали. Теперь уже ассигновки 2-й категории продавались по 65 копеек за рубль, но через несколько дней их ценность упала до 48 копеек. Представители частей выбивались из сил, но что они могли сделать? А тем временем младенчески неопытные в финансовых вопросах воинские чины считали своих представителей, а не кого иного повинными в крахе. Редко кто из представителей получал от своей части право продать ассигновку за наличные по рыночной цене, большинство представителей должны были ждать согласия своих сослуживцев и командиров на продажу по той или иной цене, но вся беда была в том, что, когда такое согласие приходило, рыночная цена стояла уже опять ниже и несчастному представителю надлежало вновь запрашивать свою часть о согласии продать дешевле.

Таким порядком цены на ассигновки 1-й и 2-й категорий вскоре достигли 37 копеек за рубль, ассигновки же 4-й категории котировалась по 17 копеек за рубль. На этом уровне они и остановились.

С приездом генерала Дитерихса министр финансов Дмитриев был смещен, а в дальнейшем и арестован. (Это сообщение как будто противоречит дальнейшим данным.) При его аресте у него было обнаружено ассигновок на сумму до 300 000 рублей, которые, по его словам, были переданы ему его приятелями на предмет проталкивания вперед. Была назначена следственная комиссия, коей и были переданы арестованные ассигновки. Тут началась новая беда: ассигновки подлежали регистрации и оставлению их при «деле» до окончания такового. Иными словами, многие войсковые части лишались теперь на многие месяцы возможности получить даже самые гроши за свои ассигновки. Только немногим воинским частям удалось выудить свои ассигновки от следственных властей, благо те еще не были зарегистрированы, но большинству ничего не удалось уже сделать, так как их ассигновки были уже зарегистрированы. Следствие все еще тянулось, когда вновь пришлось идти в поход, на этот раз для обороны Южного Приморья. Так и закончилось это громкое дело с грошовым жалованьем, столь необходимым ободранным бойцам за национальную Россию.

Между прочим, в этой операции ассигновками через посредство некого господина Хоцкого, передававшего ассигновки Минфину, 1-я отдельная батарея (полковника Романовского) потеряла 8000 рублей, 1-й кавалерийский полк (генерал Хрущев) до 20 000 рублей, а никольск-уссурийская милиция что-то около 73 000 рублей. Отметим, что ряд высокопоставленных персон, как то генералы Федотьев, Артамонов, Трофимов, были с Хоцким на «ты».

В заключение этой главы можно привести текст одной из записок, взятой из бумаг генерала Смолина. На этой записке нет даты, но она, бесспорно, относится к данному времени и говорит о тех предполагаемых мероприятиях, которые высшее военное каппелевское командование наметило для проведения в жизнь. Бесспорно, многое из этой записки послужило бы на пользу армии, ее чинам и, быть может, даже населению края, но также несомненно, что, в известной своей части, она была направлена против членов правительства, как отдельных личностей, так и всей его организации. Это неминуемо должно было вызвать столкновение каппелевского командования с Приамурским правительством братьев Меркуловых, что в действительности и произошло.

Вот текст этой записки:

«1. Реорганизовать в стрелковых частях армии при данной обстановке нечего и бесполезно. Хозяйственные аппараты частей трогать и водить нельзя, так как через них части самоснабжаются, не имея в достаточном количестве от казны самого насущного.

2. Признать принцип, что армия – доминирующий факт, обеспечивающий даже фактом своего существования приамурскую государственность и национальное дело. Поэтому, применительно к нуждам армии и ее задачам, должен быть, с участием военного командования, реорганизован и сокращен гражданский аппарат.

3. Не должно быть политически через голову командного состава и дальнейшей дезорганизационной работы в частях (разные указания правительства). Это прежде всего дискредитирует правительство и его без того слабый авторитет.

4. Подчинить всех вооруженных людей гражданской службы (милиция, сторожа и проч.) в инспекторском отношении военному командованию, дабы прекратить сосредоточения в них дезертиров и преступного элемента.

5. Инвалидов и неспособных к службе поставить на гражданскую службу, где можно, вместо них здоровых вернуть в строй или уволить.

6. Немедленное обеспечение армии неприкосновенным фондом, на случай каких-либо непредвидимых несчастий, дабы армия могла при помощи этого фонда выносить и продолжать борьбу, хотя бы и в ином месте.

7. Непромедлительное улучшение питания людей и лошадей.

8. Выработать план укрепления власти в крае и очищения его от партотрядов. План борьбы с большевиками на Дальнем Востоке.

9. Армия должна остаться самодовлеющим организмом при данном ее устройстве впредь до создания в крае постоянной власти и прочного финансирования армии этой властью.

10. Учреждения комиссии из строевых начальников для пересмотра всего личного состава гражданского и военного аппарата.

11. Военному командованию отказаться от способов „тихой сапы“ при проведении в жизнь задач армии по ее укреплению, устроению и борьбе за ее цели».

II
Майский «недоворот» 1922 г

«Заговор правительства и семеновцев против каппелевцев». – События 30 мая во Владивостоке. – События в Никольск-Уссурийском. – Приглашение генерала Дитерихса и его приезд

Неудачный поход на север, финансовые затруднения и, как результат последних, скандал с ассигновками – все это вызвало трения между членами правительства и командованием Белой армии. В своих книгах В.Г. Болдырев («Директория, Колчак, интервенты»), С.П. Руднев («При вечерних огнях») и генерал П.П. Петров («От Волги до Тихого океана в рядах белых») достаточно обстоятельно изложили причины и ход печальных событий, которых я буду касаться поэтому лишь поскольку они недоосвещены вышеназванными авторами и поскольку то касается ряда деталей армейской жизни того времени.

Назревание конфликта между правительством и командованием не составляло большой тайны, и в рядах армии поговаривали, что каппелевское командование якобы собирается арестовать правительство и взять власть всецело в свои руки. Приведенная в конце предыдущей главы записка из бумаг генерала Смолина не отрицает «агрессивных» намерений командования (во всяком случае, некоторых высших чинов его). Во всяком случае, правительство братьев Меркуловых, видимо усвоившее привычку неоплаты своих счетов, так еще недавно отказавшееся от своего собственного приказа о шестимесячном сроке добровольческой службы, сделало теперь ряд назначений, вызвавших так называемый «недоворот».

Год тому назад, опираясь на семеновские воинские части, братья Меркуловы оказались у власти. Власть они по предварительному соглашению с семеновцами должны были взять в свои руки лишь на время для того, чтобы пригласить «варяга» – атамана Семенова и передать ему верховную власть. Однако власть показалась братьям сладкой, и, так как противное атаману каппелевское командование предложило свою поддержку в случае недопущения атамана во Владивосток, братья, недолго думая, отказались от своих обещаний семеновцам и, опираясь на каппелевцев, повели борьбу с первыми если не огнем и мечом, то, во всяком случае, путем голодовки. Атаман и семеновцы должны были в конце концов сдаться, ноябрьский «недоворот» не удался, и глава семеновцев (генерал-лейтенант Глебов) со своими помощниками (полковниками Буйвидом и Глудкиным) оказались под арестом. Братья же Меркуловы и каппелевское командование отправились под Хабаровск добывать там себе лавры… Теперь же положение в корне изменилось, и, так как у Меркуловых своей собственной опоры не имелось, в борьбе с каппелевским командованием они, естественно, могли опереться лишь на своих прежних друзей-покровителей, потом ставших побежденными противниками, – семеновцев. И вот, действительно, вчерашние враги стали снова друзьями, и генерал-лейтенанты Савельев и Глебов получили назначения на высшие командные посты. Их помощники, полковники Глудкин и Буйвид, также получили назначения – первый был назначен командиром 1-й стрелковой бригады, а второй – командиром пластунской бригады. Забайкальская казачья дивизия и Сибирская флотилия (адмирал Старк) были на стороне правительства. Братья предполагали, что для начала этого достаточно, а в дальнейшем и еще кое-кто присоединится к ним.

Следует подчеркнуть, что все с самого начала носило какой-то заговорщический характер. Старое командование оставалось на своих постах. Приказы о переформированиях и персональных переменах не были опубликованы. Между тем в карманах вышеуказанных четырех лиц семеновской ориентации (генералы Савельев, Глебов, полковники Глудкин, Буйвид) лежали приказы об их личных назначениях, подписанные правителями. Генерал Савельев разгуливал по Владивостоку, хвастаясь, что он теперь – командарм. Полковники Глудкин и Буйвид выехали к местам расположения «их» частей. Напрасно полковник Доможиров (бывший начальник штаба 1-й стрелковой бригады, а ныне командир 2-го Уральского стрелкового полка), находившийся во Владивостоке в служебной командировке, отговаривал своего бывшего соратника и друга – полковника Глудкина от очевидной авантюры. Тот ничего не хотел и слышать.

Запутанность и двойственность положения была налицо. Скандал надвигался на последний клочок белой Русской земли…

В книге П.С. Парфенова (Алтайский) «Борьба за Дальний Восток» подоплека событий освещается так: «В марте 1922 г. от „левой“ части Народного собрания в Пекин для встречи и беседы с маршалом Жофром ездил генерал Болдырев. Последнего французский маршал принял всего на пять минут. Зато Болдырев вдоволь наговорился с советником советского посольства В.Л. Вилинским-Сибиряковым и по возвращении во Владивосток прямолинейно доложил Народному собранию о необходимости поисков „почетного“ договора с Читой… К выводам генерала Народное собрание полностью не присоединилось, но на собрании 14 мая оно единогласно, при 12 воздержавшихся, приняло закон об Учредительном собрании без всяких поправок в отношении к коммунистам. Выборы в Учредительное собрание назначались на 1 июня текущего 1922 г., и правительству предлагалось создать необходимые свободы, гарантии и прочее. Меркуловы увидели, что имеют против себя настоящий „заговор“ и 29 мая издали два указа, распустив Народное собрание».

Приказ правительства о роспуске Народного собрания явился той последней каплей, что переполнила чашу: члены Народного собрания постановили не исполнять приказ правительства. Президиум собрания обратился за поддержкой к военному командованию. Командование поддержало членов Народного собрания, которое, впрочем, не пользовалось репутацией делового органа, но в данном случае для каппелевского командования был важен предлог, а не сама сущность.

Командование потребовало от членов правительства ухода в отставку, но последние, конечно, отказались и, опершись на Сибирскую флотилию, объявили каппелевское командование мятежниками. Генерал Глебов на Первой Речке стал собирать своих приверженцев и формировать из них Дальневосточную казачью группу.

По главе «мятежников» во Владивостоке стоял командир 3-го стрелкового корпуса – генерал-майор Молчанов. Его же начальник штаба, полковник Ловцевич, не желая принимать участие в новой междоусобице, согласно просьбе был уволен в отставку 1 июня (приказ по корпусу № 251), а его место занял бывший обер-квартирмейстер штаба, полковник Генерального штаба Савчук. Сдача и прием должности были завершены в тот же день.

Таким вот образом положение во Владивостоке окончательно запуталось, тем более что Президиум Народного собрания и каппелевское командование стало призывать из Харбина «варягов» – Гондатти, а потом Дитерихса.

Но оставим на время Владивосток и обратимся к Никольск-Уссурийскому.

После переформирования новая 1-я стрелковая бригада квартировала в Никольск-Уссурийском (2-й Уральский, 3-й егерский полки и 1-я Отдельная стрелковая батарея) и в Спасске (1-й пластунский и 1-й кавалерийский полки). Генерал Вишневский пребывал в Спасске, а его помощник генерал Правохенский в Никольске. Бывший командир 1-й бригады, полковник Александров, превратился теперь в командира 3-го егерского полка, так сказать, пришел к своему исходному положению, которое занимал перед Хабаровским походом. Начальник штаба 1-й бригады полковник Доможиров занимал теперь должность командира 2-го Уральского полка, которым он командовал в Забайкалье, а потом в Приморье до апреля 1921 г. Полковник Гампер, командовавший Уральским полком после полковника Доможирова, стал теперь помощником командира 2-го Уральского полка. В егерском полку такого понижения бывшему командиру полка испытать не пришлось, так как он (полковник Зултан) погиб в самом конце Хабаровского похода, в селе Ново-Гордеевка.

Отметим также, что после переформирования части новой

1-й стрелковой бригады были посещены генералами Смолиным, Вишневским и Правохенским. Каждым в отдельности. Они производили поверхностный смотр частям и знакомились со старшими офицерами и командирами. На этом дело и ограничилось, и никто из «знакомившихся» друг с другом и помыслить не мог, какая история разыграется через каких-нибудь несколько недель. А разыгралось вот что.

30 мая как ни в чем не бывало полковники Глудкин и Буйвид приехали по железной дороге в Никольск-Уссурийский. Полковник Глудкин направился в Уральский полк к своему большому приятелю, полковнику Гамперу, а полковник Буйвид остановился у одних из своих знакомых. В карманах у обоих полковников лежали приказы правительства о назначении их командирами несуществующих 1-й стрелковой и пластунской бригад с непосредственным подчинением главе правительства. Приказов о развертывании ныне существующей 1-й стрелковой бригады в «1-ю» и «пластунскую» не имелось, равно так же, как не имелось и приказа о выделении частей ныне существующей 1-й бригады из состава 2-го Сибирского стрелкового корпуса. Отсутствие этих приказов, несомненно, ставило в ложное положение командира 2-го корпуса, всех командиров частей теперешней 1-й бригады, а также и обоих «вновь назначенных» комбригов.

Полковник Глудкин объехал части своей бывшей бригады. Он был весьма популярен и любим в Забайкалье и в Приморье до Хабаровского похода. Однако кутежи его в Спасске, в то время как его бригада сражалась под Хабаровском, и сладкие слова в Покровке-на-Амуре, не подкрепленные на сей раз делами, до известной степени охладили его подчиненных, и последние далеко не с детской доверчивостью слушали теперь мысли и планы своего бывшего командира. Егерями, которых Глудкин вывел с Тобола в Забайкалье, он был встречен тепло. Часть уральцев, с полковником Гампером во главе, встретила полковника Глудкина, пожалуй, даже еще лучше, нежели егеря, но в то же время другая часть офицеров этого же полка неодобрительно отнеслась к глудкинским проектам, хотя открытых возражений все же не было, так как дисциплина и этика не позволяли этого. По объезде обоих стрелковых полков Глудкин отправился в батарею полковника Романовского. Поздоровавшись с выстроенными во фронт чинами батареи и побеседовав на общие темы с офицерами в их офицерском батарейном собрании (одна комната), полковник Глудкин прошел к полковнику Романовскому и там с ним беседовал некоторое время наедине. Затем он вышел и уехал к себе, то есть на квартиру к полковнику Гамперу.

После отъезда полковника Глудкина полковник Романовский собрал своих офицеров в батарейном собрании и задал им вопрос, что они думают по поводу выделения батареи совместно с егерями и уральцами в состав новой 1-й стрелковой бригады с командиром ее – подполковником Глудкиным? Единодушный ответ офицеров был таков, что этот вопрос подведомый решению высшего командования, что с егерями и уральцами приятно вместе служить и работать, что же касается подполковника Глудкина, то до поздней осени 1921 г. лучшего командира бригады и желать не хотели и надо надеяться, что и теперь подполковник Глудкин окажется также хорошим начальником. Получив такой ответ, полковник Романовский задал второй вопрос: а что думают господа офицеры по поводу самовольного выхода батареи из подчинения генералу Смолину? На этот вопрос, после минутного молчания, офицеры батареи так же единодушно ответили, что хотя батарея и недолюбливает генерала Смолина, но все же о самовольном выходе из его подчинения разговора быть не может. «Уж пусть там полковник Глудкин и вы, господин полковник, как-нибудь уладите этот вопрос с генералом Смолиным, а затем мы рады служить с полковником Глудкиным». Полковник Романовский выслушал своих офицеров, а затем заявил: «Я рад, господа офицеры, что не ошибся в вас». Оказывается, полковник Глудкин настаивал и склонял полковника Романовского к выходу из подчинения генералу Смолину, без разрешения и уведомления последнего на основании имеющегося у него приказа главы правительства, но полковник Романовский сказал ему, что без согласия местного начальника гарнизона генерала Смолина это невозможно. После событий у уральцев и егерей только поняли офицеры-батарейцы, что посещение полковника Глудкина было неспроста. Глудкин настаивал перед полковником Романовским на открытом разговоре с офицерами, но последний уклонился от этого, указав на бесполезность подобного разговора.

Оказывается, в обоих полках Глудкин беседовал с «верными» офицерами и солдатами. Временно командующий (за отъездом полковника Доможирова во Владивосток) Уральским полком полковник Гампер – ярый личный враг генерала Смолина еще с мирного времени, когда они служили в одном и том же Омском гарнизоне (Смолин в 44-м, а Гампер в 43-м Сибирском стрелковом полку), сразу и полностью согласился с планом Глудкина. Практичный командир егерей, полковник Александров, бесспорно постарался бы увильнуть от принятия весьма шаткого в своем основании плана Глудкина, но он должен был считаться с мнением и симпатиями своих подчиненных, часть которых его обожала, в то время как другие относились тепло к своему первому командиру. Поэтому Александров дал также свое согласие на переход полка в подчинение к подполковнику Глудкину.

Все это разыгралось днем 31 мая, но широкой огласке еще не предавалось, так что взаимоотношения полковников Глудкина, Александрова, Гампера и Романовского со своим прямым начальством (генерал Правохенский, генерал Смолин) до утра следующего дня еще не были порваны прямым нарушением дисциплины и субординации. Конечно, генерал Смолин в этот вечер знал, что в частях 1-й стрелковой бригады идет какое-то шушуканье, но истинный смысл его, возможно, был еще неизвестен комкору.

Между тем во Владивостоке события развивались своим чередом, и, когда настало утро 1 июня, генерал Смолин не нашел ничего лучшего, как собрать у себя всех командиров частей гарнизона и поставить их в известность о том, что, по только что им полученным сведениям, во Владивостоке далеко не все благополучно, там что-то происходит, что именно, генерал Смолин, видимо, не знал как следует сам (таково было мнение полковника Романовского по возвращении с этого собрания). Между тем полковники Александров и Гампер не сочли нужным на это собрание явиться, причем полковник Александров все же политично сообщил, что он болен, полковник же Гампер ничего не сообщил. Подполковника Глудкина на это собрание, конечно, никто не приглашал, и он тоже отсутствовал. Отсутствие двух командиров полков не прошло незамеченным, и, надо полагать, кому нужно было, тот своевременно намотал кое-что себе на ус.

В этот день, 1 июня, 1-я Отдельная батарея полковника Романовского жила обычной, правда, чуть-чуть напряженной жизнью, но в обоих полках жизнь кипела. Утром этого дня подполковник Глудкин отдал приказ по своей «бригаде» о выделении из состава 2-го Сибирского стрелкового корпуса. Вместе с тем подполковник Глудкин не утрудился ни лично явиться к генералу Смолину, ни послать тому хотя бы копию приказа главы правительства и своего приказа по бригаде о вступлении своем в командование ею. Таким образом, генерал Смолин мог и должен был рассматривать в этот день оба полка как подчиненные ему части. Глудкин, как лицо официальное, для него в этот день не существовал, это был личный гость полковника Гампера.

Между тем полковник Глудкин изъятием подчинившихся ему полков из состава 2-го корпуса резал им возможность получать из интендантства 2-го корпуса продукты для продовольствия людей и коней. Своего интендантства не имелось. Как думал справиться с этим вопросом сам полковник Глудкин, остается тайной. В общем, приходится сказать, что планы Петра Ефимовича (имя и отчество Глудкина) были весьма неясны. В этот день частям приказано было выдавать только мясо, сохраняя рыбу. Оружие приказано было запрятать, и целый день люди таскали из дома в дом пулеметы, патроны и гранаты. Частям также было приказано быть готовыми к движению походным порядком. Куда? Об этом, видимо, сам подполковник Глудкин не знал хорошо. Он говорил своим «приближенным» о наличии у него каких-то общих директив «старика» (генерал-майор Лебедев, бывший начальник штаба Верховного правителя и Верховного главнокомандующего) и о походе через Маньчжурию хотя бы с сорока бессмертниками. Короче – сумбур был полный.

Небезынтересно то, что казармы обоих глудкинских полков находились в непосредственной близости с казармами 4-го Омского стрелкового и 2-го кавалерийского полков. Канцелярия же 2-го Уральского полка находилась прямо против штаба 2-го Сибирского стрелкового корпуса. Некоторые из близких Глудкину офицеров спрашивали своего вновь объявившегося начальника о том, как считает он нужным поступить в случае возникновения открытого конфликта с частями 2-го Сибирского корпуса, что должно было считать не только не исключенным, но даже вполне возможным.

Подполковник Глудкин и его окружение и думать о возможности конфликта не хотели. «Смолин не посмеет» – таков был лозунг. Следует также отметить, что свое вступление в командование бригадой подполковник Глудкин и его личные друзья отпраздновали банкетом, за коим, возможно, кое-кем было выпито лишнее.

Наконец на землю спустилась ночь, ночь с 1 на 2 июня, но не только усиленной охраны расположения полков, но даже ни одного вооруженного поста выставлено не было. Не имелось и дежурных частей, да к чему все это, если Смолин не посмеет?

Но генерал-майор Смолин думал иначе. Он знал обо всем, что происходит в обоих полках 1-й стрелковой бригады, и решил одним ударом покончить с авантюрой. Приблизился рассвет 2 июня. Густой туман заволакивал землю. Части 2-й Сибирской стрелковой бригады и 2-й кавалерийский полк, поднятые ночью, оцепили расположение обоих полков 1-й стрелковой бригады. Еще не было 6 часов утра, как дневальные полков 1-й бригады увидели быстро идущих на них вооруженных воинских чинов. Это были чины 2-й Сибирской стрелковой бригады. Была поднята тревога, но слишком поздно: генерал Смолин и полковник Аргунов во главе своих чинов были уже у дверей первой казармы. Вбежав в казармы, чины 2-го корпуса бросились к винтовкам. Последние находились в пирамидах под замком, как в мирное время, так что, если бы стрелки полков 1-й бригады и захотели разобрать по рукам винтовки, то все равно из-за отсутствия достаточного времени не смогли бы этого сделать.

Генерал Смолин вошел в казарму. Разбуженные неожиданным шумом, люди, лежа или сидя на койках, протирали глаза… «Удивляюсь: отчего не встают, когда входит командир корпуса? Встать!» – воскликнул Смолин. Это было явным и элементарным нарушением устава внутренней службы, ибо люди отдыхали и сигнала к побудке дано еще не было, но тем не менее неодетые и полусонные стрелки 1-й бригады выполнили команду и кто в чем был повскакали с кроватей и вытянулись перед комкором.

Генерал Смолин обошел роты 2-го Уральского полка и приказал вызвать «помощника командира полка», то есть полковника Гампера. Должности командира полка за ним, согласно исчислениям подполковника Глудкина, он признавать не собирался. Полковник Гампер между тем находился в помещении канцелярии полка. Некоторые участники этой печальной истории говорят, что на требование генерала Смолина отдать ему полковое знамя полковник Гампер ответил, что знамя он может получить, лишь переступив через его труп. Генерал Смолин приказал якобы бывшим при нем чинам 2-й Сибирской стрелковой бригады все же взять от полковника Гампера знамя силой. Тогда Гампер выхватил револьвер, но последний дал осечку. В то же самое время генерал Смолин приказал рядом стоящему пристрелить полковника, что и было выполнено.

Так ли дело происходило или нет, но полковник Гампер был мертв, а оба полка разоружены. Комкор тут же приказал раскассировать уральцев и егерей по частям 2-й Сибирской стрелковой бригады. Люди уже строились для разбивки, когда пришла весть, что подполковник Глудкин, запершийся в одной из комнат второго этажа и отказавшийся сдаться, убит брошенной в окно гранатой. Говорили и называли фамилию одного из офицеров 2-го кавалерийского полка как «героя» этого дела. Арестованный же на своей квартире полковник Александров пытался застрелиться, но только легко ранил себя.

К 9 часам утра все было кончено. Офицеры и солдаты 2-го Уральского и 3-го егерского полков были разбиты по полкам 2-й Сибирской стрелковой бригады. Началась разбивка лошадей и раздел полкового имущества этих славных еще так недавно полков.

Позднее выяснилось, что в эту же ночь от 2-го Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона был выслан конный отряд для разоружения и раскассирования 1-й Отдельной стрелковой батареи полковника Романовского, той самой, что еще два дня тому назад наотрез отказала подполковнику Глудкину нарушить законный порядок перехода части из подчинения одного лица к другому. Возможно, твердость и законопослушность командира и чинов этой батареи были неизвестны штабу 2-го Сибирского стрелкового корпуса. Во всяком случае, батарея мирно проспала, и на следующее утро, 2 нюня, побудка была произведена в обычное время и ежедневные будни начались, когда в батарею прибежало несколько вырвавшихся от конвоя офицеров и солдат родных разоруженных полков. Только теперь узнали батарейцы 1-й стрелковой бригады о судьбе своих полков. После этого прошло еще несколько дней, прежде чем батарейцы полковника Романовского узнали о попытке их разоружить и причине ее неудачи. Как читатель помнит, 1-я Отдельная батарея 1-й стрелковой бригады по прибытии в Никольск оказалась расквартированной совсем на отлете от всех частей русского гарнизона и помещена среди японских воинских частей. Это обстоятельство и сыграло свою роль: когда конный отряд 2-го Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона, при движении к месту расположения глудкинской батареи, выехал на японских часовых, те остановили каппелевцев… Разъяснения последних не были приняты. «Нашему командованию ницево неизвецно». Против такого аргумента делать было нечего, и не солоно хлебавши смолинские артиллеристы вернулись восвояси.

В эту же самую ночь на 2 июня третий отряд от частей 2-й Сибирской стрелковой бригады направился в расположение «подозрительной» Забайкальской казачьей дивизии, размещавшейся в казармах рядом с частями 1-й и 2-й стрелковых бригад. Однако из похода этой третьей смолинской колонны ничего не вышло, так как она наткнулась на сильные караулы забайкальцев перед расположением дивизии. В свое расположение забайкальцы смолинцев не допустили и пригрозили открытием огня. На это генерал Смолин согласия своего не давал, и отряд 2-й Сибирской стрелковой бригады ни с чем вернулся назад.

В последующие дни забайкальцы продолжали выставлять усиленные караулы, а батарея полковника Романовского, находясь в расположении японских войск, не нуждалась и в этом, так как японцы предложили ей свою охрану. Офицеры и солдаты бывших 2-го Уральского и 3-го егерского полков в частях 2-й Сибирской стрелковой бригады были разбиты таким образом, что оказались единицами, вкрапленными в чужие им взводы. Кое-кто из раскассированных чинов, не желая нести службу в смолинских частях, бежал к забайкальцам и на бронепоезда. И тут и там их встречали радушно и тотчас же зачисляли в состав своих частей. У забайкальцев таким порядком собралось до 40 чинов. Несколько человек, как о том уже говорилось выше, прибежали и были зачислены на довольствие в батарею полковника Романовского.

Характерно отметить: 6-й Добровольческий полк через несколько дней после описанных событий должен был двинуться по железной дороге на ст. Гродеково. Командир полка, опасаясь, что при следовании к станции железной дороги многие из глудкинцев, чего доброго, разбегутся, приказал всех офицеров и солдат, полученных им от раскассированных полков, вести на станцию железной дороги под конвоем и таким порядком держать их до самого момента отхода эталона. Все же при посадке нескольким из арестованных удалось удрать.

Свои сильные караулы забайкальцы держали до полного умиротворения, которое последовало лишь после приезда генерала Дитерихса и вступления его в фактическое командование войсками Приамурского правительства.

Полковник Буйвид подлежал аресту, и за ним отправилось несколько человек, но он вовремя был предупрежден и благополучно бежал и скрылся.

В Спасске тоже произошли события, но не такого порядка, как в Никольске или во Владивостоке. Здесь не было пролито ни единой капли крови, и дело ограничилось отданием ряда противоречивых приказов несколькими персонами (генерал Вешневский, генерал Хрущев, полковник Салазкин) и выводом во избежание смятения умов 1-го кавалерийского полка на несколько дней в близлежащие деревни.

Кризис затянулся. Это уже не был «переворот», а только «ледоворот», как окрестили его в Приморье участники и наблюдатели. Каппелевское командование и меркуловское правительство, опираясь на верные им части, стояли друг против друга, не уступая своих позиций, но также ничего и не приобретая. Наличие в крае третьей стороны – японцев (красные в счет не шли) понуждало обе стороны к удержанию своих кулаков, и борьба ограничивалась непристойным обливанием (и самообливанием) своего противника устной и письменной грязью. В книге П.С. Парфенова (Алтайский) приводятся выдержки из этой «литературы». Повторять их тут мы не будем, желающий может обратиться к упомянутой книге. Долго ли бы так продолжалось – гадать трудно, но всех выручил генерал Дитерихс.

Генерал-лейтенант Михаил Константинович Дитерихс, в прошлом начальник оперативного отдела штаба генерала Брусилова, затем начальник штаба Чехословацкого корпуса, а затем, осенью 1919 г., главнокомандующий армиями Восточного фронта (то есть всего Сибирского), покинувший этот пост из-за расхождения во взглядах с Верховным правителем на целесообразность обороны Омска, в июле 1920 г. уже раз приезжал во Владивосток, где вел от имени атамана Семенова с правительством проф. Болдырева переговоры об образовании белого буферного государства. Из переговоров ничего не вышло, и Дитерихс удалился в Харбин, где, отойдя от политики, посвятил себя, совместно со своей супругой, заботам по воспитанию вывезенных из Омска девочек-сирот, а также работал над составлением книги «Смерть царской семьи в Екатеринбурге». Эта тихая и покойная жизнь была как-то разом нарушена летящими одна за другой телеграммами из Приморья и визитами ряда «сановных» персон. Гондатти, которому в первую голову было сделано предложение приехать во Владивосток и взять там дело в свои руки, умыл руки и отказался ехать. Генерал Дитерихс, после непродолжительной, но тяжкой внутренней борьбы, решил принять предложение и приехать во Владивосток.

Еще 1 июня генерал-лейтенант Вержбицкий отошел от активного руководства войсками «бунтовщиков», передав временно командование командиру 3-го стрелкового корпуса генерал-майору Молчанову (начальник штаба командующего войсками, генерал Пучков, получил отпуск. Оба они уходили, чтобы не быть заподозренными в устройстве переворота в личных целях). На следующий уже день, то есть 2 июня, генерал-лейтенант Дитерихс получил первую телеграмму от «бунтовщиков». Происходившие в это время междоусобия китайских политических партий (сторонники Чжан Цзолиня и сторонники У Пейфу) на КВЖД не позволили генералу выехать сразу же. Таким образом сообщение о согласии генерала Дитерихса на приезд во Владивосток появилось лишь в газетах от 7 июня.

На следующий день на ст. Никольск-Уссурийский комкор 3, командиры частей и почетный караул от частей местного гарнизона встречали будущего воеводу. Генерал Дитерихс был бодр, но серьезен. Одет он был скромно, если не сказать даже бедно. В этот же день Дитерихс прибыл и во Владивосток. Город и войска «бунтовщиков» встретили его восторженно, но, видя, что обстановка весьма даже запутанна, генерал Дитерихс сначала решил было не вступать в управление краем (он был избран «бунтовщиками» на место председателя нового правительства), но после восторженной встречи в Народном собрании он все же принял должность.

Японцы настаивали на прекращении междоусобицы, но, по-видимому, они ни в чем разобраться не могли и не знали, кому должно помогать.

9-го утром генерал Дитерихс беседовал с управляющими ведомствами. На следующий день он добился самороспуска Народного собрания, а 11-го, неожиданным образом, поймав генерала Молчанова на слове о безоговорочном исполнении всякого его приказа, подчинился правительству старого состава, то есть братьям Меркуловым. Следует отметить, что еще 6 июня правительство братьев Меркуловых выпустило указ № 149 о созыве во Владивостоке Земского собора. В этом указе говорилось, что ввиду обнаружившейся трудности верховного управления при существовании коллегиальной формы организации верховной власти необходимо найти способы к наибольшему объединению всех национальных сил, а равно вследствие желания председателя правительства С.Д. Меркулова сложить с себя высокие обязанности верховного управления и передать их, если население Приамурского государственного образования признает нужным, законным порядком на основе полной преемственности другим лицам. Выбор же лиц или лица, коем или коему могла быть преемственно передана верховная власть Временным Приамурским правительством старого состава, должен быть произведен закрытым голосованием. Земскому собору предлагалось выявить народное желание о том, сохранять ли далее орган верховной власти в форме коллегиальной или же вручить ее одному лицу.

12 июня пришел первый приказ генерал-лейтенанта Дитерихса, в котором он сообщал о своем вступлении в командование войсками и флотом Временного Приамурского правительства. Начальником своего штаба он назначил генерал-майора Петрова, который еще с 1 июня принял ее от генерала Пучкова. 14 и 15 июня генерал Дитерихс объехал все гарнизоны Белого Приморья, посетил и бегло осмотрел все воинские части.

На этом, собственно говоря, «недоворот» и закончился. В дальнейшем была лишь его ликвидация. Но совершенно напрасно думать, что братья Меркуловы победили. Указ Временного Приамурского правительства за № 149 оставался в силе. Генерал Петров в своей книге указывает, что по соглашению генерала Дитерихса и братьев Меркуловых свою кажущуюся победу члены старого состава правительства приобрели ценою выполнения ряда условий, причем невыполнение одного из пунктов соглашения давало право командующему войсками принять меры по своему усмотрению.

Генерал Дитерихс взял на себя тяжелую задачу. Ведь всякому и каждому со стороны было ясно видно, что обе враждующие группировки в части своих притязаний и требований имели основания, но вместе с тем обливание своего противника грязью в значительной своей мере не имело основы. Из-за нежелания умерить свои собственные аппетиты и поделиться кое-чем с другой группировкой руководители обеих групп, несомненно, топили общее дело. Взять твердо в руки руководителей обеих группировок, поставить каждого на свое собственное место, при отсутствии физической реальной силы, можно было только терпением, умелым обращением с людьми и редкой выдержкой. Эту трудную задачу, можно смело сказать, генерал Дитерихс выполнил блестяще. Со времени его прибытия прошло только три месяца, и вот мы увидим генералов Молчанова, Смолина, Глебова, Савельева и полковника Буйвида плечо о плечо борющимися с наседающими на них красными. Этого не было ни в 1920 г. в Забайкалье, ни в зиму 1921/22 г. в Приморье. Можно смело утверждать, что в этом была исключительно заслуга самого Михаила Константиновича Дитерихса, а не его чина и положения по службе.

В предыдущем отрывке мы ничего не сказали о судьбе тел покойных подполковника Глудкина и полковника Гампера. Будем кратки и скажем, что генерал Смолин отнесся к делу слишком «по-казенному», не пожелал считаться с прошлыми заслугами обоих. Тела убитых без всякого почтения и, по всем данным, без соблюдения надлежащих религиозных обрядов были вывезены на простой телеге за город и там в поле кое-как зарыты. Теперь, по приезде генерала Дитерихса, началось наведение порядка: Минфин Дмитриев был арестован (см. противоречивые данные ниже), делу по ассигновкам был дан ход. Генерал-лейтенант Глебов, при начальнике Генерального штаба полковнике Дубинине, был назначен командиром вновь формируемого 4-го казачьего корпуса. По делу о смерти полковников Глудкина и Гампера назначено следствие. Раскассированые Уральский и егерский полки приказано вновь собрать, но собирать их генерал Дитерихс политично приказал во Владивостоке и поручил это дело не замешанному совершенно в «авантюре» осторожному полковнику Доможирову. Таким вот образом генерал Дитерихс, можно сказать, убил двух зайцев, если даже не больше – семеновцам в армии были даны «гражданские права», но вместе с тем эти же права удержали и каппелевцы – случай, как уже выше указывалось, необыкновенный в истории Белого движения. Так в умелых руках генерала Дитерихса порядок стал медленно налаживаться.

За внутренним успокоением можно было подумать и о внешней опасности. 18 июня в Никольск-Уссурийском гарнизоне пронесся слух о предстоящем походе частей в целях очищения Приханкайля от красных партизанских отрядов.

21 июня тела полковников Глудкина и Гампера, после торжественной панихиды в местном Никольск-Уссурийском соборе, были отправлены под почетным конвоем чинов 1-й стрелковой бригады со ст. Никольск-Уссурийский во Владивосток. Трагическая смерть павших сделала их весьма популярными. Во время богослужения собор был полон, и толпы народа провожали тела до самой станции, находящейся за городом. Генерала Смолина и чинов 2-й Сибирской стрелковой бригады ни в соборе, ни в процессии не было. Руководящую роль играли забайкальские казаки, кроме того, участвовала батарея полковника Романовского и отдельные чины Уральского и егерского полков, находившиеся в Никольск-Уссурийском.

По прибытии тел покойных во Владивосток, 23 июня в 18 часов последовал торжественный вынос тел в прекрасных гробах в кафедральный собор. На следующий день последовали пышные похороны. Здесь, как и в Никольске, генерал Молчанов и каппелевцы вообще в соборе и в процессии отсутствовали. Генерал Дитерихс шел за гробом до самой могилы (а путь был далек: из центра города кругом через Гнилой Угол прошли на Чуркин, где на военном кладбище и погребли покойных). Воинские части – егеря, уральцы, взвод батарейцев и многочисленные казаки – шли под командой генерала Глебова. Весь гражданский Владивосток также принимал участие, тем более что погода была поистине великолепная – яркая, солнечная, но и не слишком жаркая.

На этом мы и закончим главу о «недовороте».

III
Земский собор

Состав Земского собора. – Политическое настроение членов собора. – Политическое настроение войск и флота. – Избрание нового главы правительства и передача ему власти в торжественном заседании собора. – Присяга нового правителя

23 июля 1922 г. в городе Владивостоке открылись заседания Земского собора. Председателем собора был избран профессор Миролюбов, заместителями атаман Бакшеев и Толок. Секретарем собора – Михаил Домрачеев, а его помощниками – Руднев, Унтербергер и Уточкин. По своему составу Земский собор, как и надо было ожидать, оказался весьма правым. Это происходило оттого, что члены его были делегированы различными правыми организациями и местной администрацией. Тот, кто серьезно изучал историю, отлично знает, какая разница существовала между английским парламентом и московскими земскими соборами. Последние никогда не гнались за «всеобщностью» представительства, наоборот, это были, безусловно, органы административного управления и административной работы. Приамурский Земский собор 1922 г. был созван именно на этих старых московских, а не лондонских принципах. Поэтому совершенно естественно было отсутствие на нем коммунистов или крайне левых социалистов, даже антибольшевики средних течений и те уклонились либо не пускались на собор. В своей книге П.С. Парфенов (Алтайский) приводит девять категорий, от которых были делегированы члены собора. Поскольку у только что приведенного автора в книге встречается ряд ошибок (например, местом заседаний собора он называет Никольск-Уссурийский) и коль скоро он является советским автором, то к его данным следует подходить с некоторой осмотрительностью, допуская вольную или невольную возможность ошибки в нижеприведенных данных, которые я считаю все же полезным привести, так как в других источниках об этом ничего не говорится. Земский собор был созван на следующих основаниях. В него вошли:

1. Все члены Временного Приамурского правительства (прежнего состава), управляющие ведомствами и их заместители.

2. Все наличные епископы: Владивостокский, Камчатский, Харбинский и старообрядческий, а также по два члена от каждого епархиального собрания и старообрядческого совета.

3. Командующий войсками, командующий Сибирской морской флотилией, все атаманы казачьих войск и 15 членов от армии, назначенных командованием.

4. По одному члену от всех церковных приходов и всех старообрядческих общин.

5. Все волостные старшины или их заместители и атаманы казачьих станиц.

6. По одному от каждых десяти членов всех несоциалистических комитетов и беженских организаций.

7. Ректоры высших учебных заведений: университета, педагогического института и т. д.

8. Два представителя от мусульманского общества.

9. По три члена от каждого бюро профсоюзов.

Таким образом, было набрано 370 членов Земского собора, и после пышного парада, колокольного звона и православно-старообрядческо-мусульманского всенародного молебствия заседание открылось, как уже сказано выше, 23 июля.

Собственно говоря, как пишет генерал Петров, надо было заниматься делом, то есть избрать верховную власть, но публика еще не выговорилась, а потому немало времени было убито зря – потрачено на красноречие.

Дабы читатель уяснил обстановку и настроение собравшихся, нелишне привести смысл и текст нескольких постановлений, тезисов и телеграмм. Ко дню тезоименитства вдовствующей императрицы Марии Феодоровны на очередном заседании Земского собора решено было послать ей телеграмму такого содержания:

«Временное Приамурское правительство и Земский собор, собравшийся во Владивостоке в числе до 300 представителей выборных из всех слоев населения русского Приамурского края всеподданнейше приносит Вашему Императорскому Величеству свои поздравления со днем Вашего тезоименитства и молит Бога о здравии Вашего Величества и Российского Царствующего дома на спасение, счастье и могущество родного русского народа.

Председатель Временного Приамурского правительства

Меркулов

Председатель Земского собора Миролюбов

Секретарь Домрачеев».

8 августа пришел ответ на имя председателя Приамурского Земского собора:

«Сердечно благодарю Вас и Земский Собор за добрые пожелания. Мария».

Этот ответ был оглашен на заседании собора 9 августа. При чтении телеграммы члены собора стояли, а после прочтения его раздалось громкое всеобщее «ура!». Каких-либо демонстраций не было, так как противников монархии на соборе не имелось. После этого, по предложению епископа Камчатского и Петропавловского Нестора, собравшиеся пропели «Многая лета» «Верховному вождю многострадальной России, любимому русским народом тезоимениннику великому князю Николаю Николаевичу», а затем ему также послана поздравительная телеграмма.

Текст телеграмм и сцена в Земском соборе мною даны потому, что для того времени были вещами необыкновенными. С начала революции и за все время Белого движения ни одно противобольшевистское правительство, ни одно собрание народных представителей ни разу не высказывалось за признание дома Романовых «царствующим». Февральская революция, отречение великого князя Михаила Александровича и законность Временного правительства до настоящего времени в стане противобольшевиков полагались в основу угла. Общепринятым было мнение, что по освобождении страны от большевиков сам народ, в лице ли Учредительного собрания того или иного созыва, Национального собрания или же, наконец, Земского собора, разрешит вопрос о той или иной форме правления и установит новые законы. Все белые правительства, будь то областные, краевые или всероссийские, до Верховного правителя адмирала Колчака включительно, считая своей первой обязанностью борьбу с большевиками и коммунистами до победоносного конца, признавали себя подотчетными и ответственными в своих действиях будущему собранию всенародных представителей. Поэтому, когда Приамурский Земский собор 1922 г. призвал низвергнутую революцией 1917 г. династию «царствующей», то тем самым во всем Белом движении была произведена революция. Во всяком случае, это касается идеологического подхода к данному вопросу. Практического значения, из-за незначительности территории земского края и развернувшихся вскоре событий внешнего порядка (так было, во всяком случае, для этого уголка России), из разбираемого решения данного вопроса не последовало.

На заседании Земского собора 3 августа были приняты три тезиса, которые я привожу согласно печатной листовке того времени, выпущенной Комитетом монархических организаций Дальнего Востока. Вот они:

«1. Приамурский Земский собор признает, что права на осуществление Верховной власти в России принадлежат династии ДОМА РОМАНОВЫХ». 207 голосов высказались за и 23 – против.

«2. В связи с этим Земский собор считает необходимым и соответствующим желанию населения возглавление национальной государственности Приамурья Верховным правителем из членов династии ДОМА РОМАНОВЫХ, династией для сего указанным». 175 голосов высказались за и 55 голосов – против.

«3. По сим соображениям, Земской собор почитает необходимым доложить о вышеизложенном Ее Императорскому Величеству Государыне Императрице МАРИИ ФЕОДОРОВ НЕ и Его Императорскому Высочеству Великому Князю НИКОЛАЮ НИКОЛАЕВИЧУ, высказывает свое пожелание, чтобы правительство вступило в переговоры с династией ДОМА РОМАНОВЫХ на предмет приглашения одного из членов династии на пост Верховного правителя». 188 голосов высказались за и 47 – против.

Так как династия была далеко и возглавление края Верховным правителем при таких обстоятельствах должно было занять более или менее приличный срок, то до прибытия Верховного правителя собор должен был выбрать просто правителя. Этот последний дал присягу с обещанием «дать ответ за все учиненное по долгу правителя перед РУССКИМ ЦАРЕМ и Русской Землей».

Если настроение Земского собора было выражено так ярко, то каково было настроение в войсковых частях войск Приамурского правительства? До настоящего времени что-то в противобольшевистских полках не слышно было о «верноподданничестве». Там имелись каппелевцы, семеновцы, смолинцы, глудкинцы, но о монархистах или республиканцах слышно не было.

О духе войск Временного Приамурского правительства мною говорилось достаточно подробно в книге «Белоповстанцы», и повторять нет смысла. О политических же взглядах и настроениях мной было упущено не случайно. Быть может, кому-либо это покажется странным, но среди бойцов вопрос, за какую форму правления они идут сражаться и умирать, никогда не поднимался и не ставился. Офицеры и солдаты противобольшевистских войск шли в бой за «честь и освобождение России против предателей и разбойников». Каждый из бойцов Белой армии мог понимать и толковать эту формулу как мог и хотел. Под одними и теми же знаменами стояли в огне за Россию и ярые народники, социалисты до крайних монархистов, отрицавших целесообразность реформы освобождения крестьян включительно. Правда, постепенно лица с крайне левыми взглядами отошли или же их мировоззрение отклонилось несколько вправо, но, во всяком случае, в рядах войск Временного Приамурского правительства имелось немало лиц со взглядами весьма близкими к взглядам эсеров. По своему же социальному положению масса армии, в том числе и значительная часть офицерства, принадлежала к среде сельского населения и мещанства. Бесплодная болтовня в заседаниях Земского собора мало трогала бойцов, которых более интересовали проблемы сегодняшнего (довольствие всех видов) и завтрашнего (новая схватка с красными) дней.

На пост правителя Приамурского земского края была выдвинута кандидатура Н.Л. Гондатти. Генерал Дитерихс заявил, что он с армией ее поддерживает. Меркуловы же и их сторонники, по словам книги генерала Петрова (настроен враждебно к Меркуловым), противились этой кандидатуре. В Харбин к Гондатти были сделаны вызовы. Тот сначала пытается уклониться, а потом категорически отказывается. Тогда, 6 августа, на пятом заседании собора на пост правителя почти единогласно избирается генерал-лейтенант Михаил Константинович Дитерихс. Во время этого же заседания из-под стражи освобождается бывший председатель Нарсоба Н.А. Андрушкевич.

8 августа состоялась передача власти Временным Приамурским правительством (С.Д. Меркулов и его товарищи) вновь избранному Земским собором правителю Приамурского государственного образования М.К. Дитерихсу.

В 4 часа 15 минут дня председатель правительства С.Д. Меркулов открыл шестое заседание Земского собора просьбой помолиться. Затем он же зачитал указ правительства № 191 о передаче власти. В этом указе, после краткого указания на причины созыва собора, говорилось:

«Во исполнение воли Божьей, проявленной через лучших русских людей, собравшихся на Земском соборе, Временным Приамурским правительством постановлено: сложить с себя и передать верховную власть над Приамурским государственным образованием генерал-лейтенанту Михаилу Константиновичу Дитерихсу на следующих основаниях:

А) Михаил Константинович Дитерихс является главой и полным преемником власти, прав и обязанностей Временного Приамурского правительства, руководствуясь в своей деятельности, как верховная власть, основными законами Российской империи, применительно к условиям жизни и времени, следуя заповедям Божиим и исконним историческим началам Русской земли.

Б) Председатель и члены Временного Приамурского правительства возвращаются в первобытное состояние граждан Приамурского государственного образования; Временного Приамурского правительства действия по делам государственного управления, за все время бытности их в сих званиях, обсуждению и отрицательной оценке (критика), – не подлежат.

Г) Все секретные расходы, утвержденные актом Государственного контролера, почитаются государственной тайной.

Д) Все расходы Председателя и членов Временного Приамурского правительства, еще не утвержденные Государственным контролером, но на которые имеются и будут представлены оправдательные документы, подлежат принятию за счет государственной казны с утверждением отчетов по секретным расходам в особом порядке, установленном Временным Приамурским правительством для таковых органов.

Председатель правительства С. Меркулов

Члены правительства

А. Макаревич

Андерсон

Н. Меркулов

Скрепил Председатель Совета управляющих ведомствами Ст. Ефремов».

После прочтения указа С.Д. Меркулов обратился к генералу Дитерихсу: «Прошу Правителя Приамурским государственным образованием замять место главы правительства». Генерал Дитерихс делает собственноручную надпись на указе и вслух ее оглашает: «На условиях, указанных в сем указе, Верховную власть принял. 8 августа 1922 г. Правитель Приамурского государственного образования генерал-лейтенант Михаил Дитерихс».

Крики «ура!» и «браво!» оглашают зал.

Когда крики приветствия смолкают, председатель собора профессор Миролюбов просит секретаря собора огласить грамоту Земского собора на имя правителя Приамурского государственного образования. Ее текст таков:

«Грамота ЗЕМСКОГО СОБОРА Правителю Приамурского края генерал-лейтенанту Михаилу Константиновичу Дитерихсу.

Приамурский Земский собор в заседании своем 6 августа (24 июля) 1922 г. избрал Вас Правителем, возглавляющим, на правах Верховной власти, Приамурское государственное образование.

Запечатлев и удостоверив сие настоящей грамотой, Приамурский Земский собор призывает Вас к восприятию власти и возглавлению русского национального движения, а равно и к водительству русскими ратными силами Дальнего Востока.

Призывая на Вас Благословение Божие, Русская земля Дальнего Русского края объединяется вокруг вас, как своего Водителя и Вождя, с пламенным желанием вернуть русскому народу свободу и собрать воедино бредущих розно в смутную годину русских людей под высокую руку православного Царя.

Да восстановится святая Русь в ее прежнем величии и славе».

По зачтении этой грамоты С.Д. Меркулов обращается со словом к новому правителю: «Ваше высокопревосходительство, господин правитель Приамурского государственного образования. Господь призвал на путь тяжелого, но великого дела возрождения нашей истерзанной и великой родины. На этом пути много легло жертв в этот революционный период. Много выстрадала наша многострадальная родина. Она ждет своего избавителя, ждет его с востока. Всевышний Господь призвал вас на это великое дело, которое полтора года тому назад было начато здесь вашими единомышленниками по любви к родине. Дело это было трудное, и Господь благословил его, доказательством чего является настоящий Земский собор и то великое дело переломом революционной эпохи русской истории, который совершается ныне здесь. Труден и тернист будет ваш путь, но вам, славный герой и вождь, опытный государственный деятель, известны тернии, по которым шла родина и в котором принимали вы участие и личное, а главное – страдая за государство. Одно чувство должно охватить и обуревать вас, многоуважаемый Михаил Константинович, как и всех здесь присутствующих, а через них и все население русского Дальнего Востока. Это чувство – уверенность, что при объединении, основанном на любви к Родине, на любви и полном доверии к нашему избранному вождю, при единении, основанном на жертвенности, вы, глубокоуважаемый Михаил Константинович, преодолеете все препятствия и доведете дело до восстановления нашей великой Родины под сенью монархии». Тут аплодисменты прерывают на минуту речь оратора; когда они затихли, С.Д. Меркулов продолжает: «Мужайтесь, наш доблестный вождь, мужайтесь, многоуважаемый Михаил Константинович, Господь вам поможет. Помощь Господня никогда не оставит вас, как не оставляла вас до сих пор. Господь да благословит вас». Шумные аплодисменты покрыли конец речи бывшего председателя правительства.

М.К. Дитерихс отвечает: «Горячо признателен вам, Спиридон Дионисьевич, за высказанные вами сердечные и искренние пожелания. Приемлю я власть уже в достаточной мере обеспеченную, имеющую под собой прочную, полуторагодовую почву работы всего правительства под вашим руководством. В вашем лице приветствую бывшую национальную власть Приамурскую и вместе с вами – бывших сотрудников, членов правительства». Крики «ура!» и аплодисменты являются ответом всего зала на слова правителя.

Теперь председатель собора профессор Миролюбов берет слово: «Ваше высокопревосходительство, доблестный вождь Михаил Константинович. От имени Земского собора, так единодушно избравшего вас на пост правителя Приамурского государственного образования, имею честь приветствовать вас и пожелать в дальнейшей вашей работе полного успеха. Ваше избрание есть избрание Провидения Божия. Это перст Божий, указующий пути деятельности не только отдельного человека, но и каждого народа. Труден, но и славен путь вашего правительства, труден потому, что Россия, как я уже говорил, находится на дне той пучины, куда ввергли ее враги русского народа. Но я верю и вместе со мной верит Земский собор, что вы своей деятельностью постараетесь при помощи лучших русских людей вызволить наш русский народ из этой самой пучины. Пять лет наша родина страдает под игом изуверов и фанатиков, под игом иноплеменников, не понимающих идеалов русского народа, под игом интернационалистов, повергших во прах наши русские идеалы. Русский народ, под влиянием демагогии, утомленный великой войной, не мог понять и в свое время не понял своих вождей. Пошел за людьми, кои прикинулись вождями. Это были волки в овечьей шкуре, и только теперь, спустя пять лет, испытав на себе все последствия этого так называемого земного рая, русский народ осознал и осознает, с какого истинного пути сведен он извергами народа, и та анархия, которая царит теперь там вдали от нас, должна быть в корне уничтожена. Закон и порядок должны быть поставлены во главу угла, а не дикая революционная совесть, которая поставлена этими извергами во главу управления и царствия над народом. Мы думаем, верим и надеемся, что вы именно тот вождь, который восстановит наш русский народ, поставит его на правильный национальный путь, и вы доведете его до того конца, когда русский народ возглавит единый державный хозяин земли Русской, который возвратит России ее великодержавное значение. Труден и многострадален будет ваш путь, но славен в конце. Да будет же над вами благословение Божие. Да здравствует доблестный вождь Михаил Константинович, да здравствует великий русский народ. Бог Вам на помощь». Речь была покрыта криками «ура!» и аплодисментами.

Опять генерал Дитерихс в краткой речи благодарит собор за оказанное ему доверие. Затем профессор Миролюбов от лица Земского собора приветствует и приносит благодарность членам бывшего Временного Приамурского правительства за прошлую деятельность. Опять выступает С.Д. Меркулов и в краткой речи благодарит собор. Далее десять ораторов от всех фракций и групп по очереди приветствуют нового главу государственности и благодарят прежнее правительство. Аплодисменты и приветственные клики не один раз покрывают эти речи. Наконец объявляется перерыв.

Во время перерыва правитель и члены Земского собора во главе с крестным ходом проследовали в кафедральный собор, и тут правитель принял присягу: «Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед Святым Его Евангелием и Животворящим Крестом Господним в том, что, принимая воле и избранию Приамурского Земского собора возглавление на правах Верховной власти Приамурского государственного образования со званием правителя, я приемлю и сим возлагаю на себя на время смуты и нестроения народного с единой мыслью о благе и пользе всего населения Приамурского края и сохранения его, как достояния Российской державы. Отнюдь не ища и не преследуя никаких личных выгод, я обязуюсь свято выполнить пожелание Земского собора, им высказанное, и приложить по совести всю силу разумения моего и самую жизнь мою на высокое и ответственное служение Родине нашей России, – блюдя законы ее и следуя ее историческим исконним заветам, возвещенным Земским собором, памятуя, что я во всем том, что учиню по долгу правителя, должен буду дать ответ перед русским царем и Русской землей. В удостоверение сей моей клятвы я перед алтарем Божием и в присутствии Земского собора целую слова и Крест Спасителя моего. Аминь».

Присяга была принесена, и процессия возвратилась назад в помещение Земского собора, где возобновились речи приветствия: выступило еще двенадцать членов собора. После небольшого перерыва слово берет правитель генерал Дитерихс. Его речь мы помещаем в следующей главе, так как она является декларационной и открывает новую главу жизни белого Приморья, работа же Земского собора по существу была уже закончена, хотя он, после описываемого шестого заседания Земского собора, собирался еще два раза (9 и 10 августа), но это уж была прелюдия самороспуска.

Внимательный читатель, наверное, заметил, что цифры общего числа членов этого собора в моем очерке на разных страницах даются разные. По данным книги П.С. Парфенова (Алтайский) выходит так, что на соборе было 370 членов. В тексте телеграммы собора императрице Марии Феодоров-не называется «до 300 членов», а данные голосования монархических тезисов на заседании 3 августа дают только 230 голосов. Возможно, конечно, что на заседании 3 августа присутствовали не все члены, таким образом разница в числе членов между телеграммой и голосовавшими объясняется. Объяснить разницу между цифрами Парфенова и телеграммой отказываюсь.

В заключение этой главы невольно хочется отметить, что столь быстрое умиротворение и украшение страстей различных представителей и руководителей последнего национального русского оплота нужно отнести всецело в заслугу Михаила Константиновича Дитерихса, который среди пыла страстей нашел верный путь, по которому и вывел белое Приморье к объединению.

IV
Программа правителя и структура новой власти

Речь правителя на заседании 8 августа. – Указ № 1. – Речь правителя на заседании 9 августа. – Указ № 2. – Закрытие собора

М.К. Дитерихс был человеком весьма глубоко религиозным. В 1919 г. он уже мыслил борьбу с большевизмом как борьбу религии с безбожием и безверием. Будучи главнокомандующим армиями Восточного фронта (конец лета и осень 1919 г.), генерал Дитерихс приступил к формированию «дружин святого креста и полумесяца». Генерал Дитерихс надеялся, нет, больше того – верил, что Россию можно поднять на большевиков лишь во имя церкви, царя и Отечества. Его программа была нова, оригинальна и продуманна. Она могла б увлечь массы, если в них, конечно, еще теплился огонек веры и преданности к трем приведенным выше основам. И вот теперь, в 1922 г., когда судьба поставила его во главе белого Приморья, генерал Дитерихс не колеблясь решил проводить свои принципы. Дабы не искажать этих принципов и планов нового вождя, лучше всего привести дословный текст его речей и основных указов.

Вернувшись из кафедрального собора, после короткого перерыва генерал Дитерихс взял слово:

«Господа члены Земского собора. Мне хочется прежде всего высказать вам то громадное духовное и моральное удовлетворение, которое я, М.К. Дитерихс, получил сейчас при своем избрании от тех решений идеологического и принципиального характера, которые вынесены собором. Как правитель, я считаю своей обязанностью высказать заключение о том, что сделал в истории строительства Русской земли здешний Приамурский Земский собор.

В несчастную ночь с 27 на 28 февраля под влиянием дурмана Россия встала на революционный путь. С одной стороны, возник революционным порядком временный Исполнительный комитет из состава членов Государственной думы, с другой стороны, параллельно с ним и одновременно, также революционным порядком создалась другая революционная организация верховной власти страны – Совет солдатских и рабочих депутатов Петроградского гарнизона. Две революционные силы, одновременно выброшенные волной на поверхность страны, встретились, столкнулись и оказались во взаимной вражде одна с другой.

Если после этого временный Революционный комитет Государственной думы не смог удержать власти в своих руках, то также и этот Совет солдатских и рабочих депутатов, который создался в ночь на 28 февраля, тоже не смог этой власти удержать, и оба уступили через семь месяцев советским пришельцам из-за границы.

В чем в этих событиях выражался удар, нанесенный идеологии русской государственности? Не только в том, что было намечено обеими сторонами, – отречение государя императора, не только в этом.

Удар был гораздо сильнее, гораздо глубже, и в течение 5 лет до созыва этого собора мы этого удара еще не отразили.

Еще в 1880 г. наш великий пророк и писатель Достоевский в своем письме к Грановскому писал: „Когда народ в стремлении своего государственного объединения теряет принципы религиозно-нравственные, он, в сущности, теряет способность и быть государством, так как у него остается единственный принцип объединиться во имя спасения животишек“.

Утратив эти принципы религиозно-нравственных основ, мы пытались объединиться только для спасения наших животишек. И скажу, что не только мы, но ныне и весь мир в своих попытках объединиться, в своих попытках прийти к какому-либо решению в Гааге, Генуе, Лондоне и т. д. стремится объединиться для спасения своих животишек.

И вот, господа, заслуга Земского собора, самая громадная, удовлетворившая меня в страшных размерах и дающая мне колоссальную веру в то, что это, безусловно, есть начало нашего возрождения сейчас, заключается в том, что начало нашей религиозной идеологии Земский собор решил смело, открыто, во всеуслышание.

Эта идеология зиждется не только в том, что сейчас мы должны снова вернуться к идее России монархической. Этого мало.

Но собор своими постановлениями еще подтвердил второй принцип идеологии этой. Первой нашей задачей стоит единственная, исключительная и определенная борьба с советской властью – свержение ее. Далее – это уже не мы. Далее это будущий Земский собор. Это чрезвычайно важно, потому что до сих пор этот принцип не был чистым и постоянно возникавшие русские власти, кроме приамурской, постоянно преследовали принцип верховенства всероссийского, так как они ставили не только принцип борьбы с советской властью, но и возглавление всей России. Это была страшная ошибка.

И то, что Земский собор отверг этот принцип, хотя бы в той форме, что он отверг звание Верховного правителя, он этим самым и подчеркнул нашу идею. Борьба сейчас должна быть не на жизнь, а на смерть с Советской Россией.

Мы можем нашу борьбу возглавлять династическим лицом, но все равно сейчас стоит перед нами одна задача – борьба с советской властью, низвержение ее.

После этого мы можем сказать Господу Богу: „Ныне Ты нас отпускаеши. Будут работать другие“.

Третий принцип – это идеология, установленная Земским собором, говорит то, что теперешние призванные правители для этой борьбы, кем бы они ни были, даже хотя бы из династии Романовых, не могут смотреть на себя в данную минуту как на верховных помазанников будущей России, ибо вопрос сей опять разрешается не нами. Династия Романовых могла быть помазанниками, но для нас, смертных, нельзя и мечтать о том, чтобы принять на себя звание правителей всей России.

Мы правители борьбы с советской властью и правители тех государственных объединений, которые для этого рождаются.

Когда я услышал эти три начала, я получил глубокое внутри себя моральное удовлетворение и ту колоссальную веру, которая дает мне смелость сказать: „На этих трех принципах мы пойдем к успеху и успеха достигнем“.

В истории будущей России работа теперешнего Земского собора будет отмечена, безусловно, ярким светом, ибо она для людей, боровшихся до сих пор в течение пяти лет и жаждущих этой борьбы, дает тот фундамент, прочный фундамент, при котором надежды у нас, безусловно, воскресают.

Я безусловно и смело могу сказать, что на этих принципах пойдет и сильнейшее объединение наших вооруженных сил, на этих принципах пойдет и сильнейшее объединение народа здешней земли с народом Советской России, с народом, который остался таким же, каковы и мы есть.

Теперь, господа члены Земского собора, я обращаюсь к вам уже только как правитель и к вам как гражданам земли Приамурского государственного объединения.

Раньше, чем его читать, я должен сказать, что уверен в том, что вы его примете с тем молчаливым, серьезным сосредоточением, которое нужно мне для того, чтобы не упала во мне вера в дальнейшем служении той идее, которую вы на меня возложили».

После этого правитель зачитал содержание Указа № 1.

«УКАЗ ПРАВИТЕЛЯ ПРИАМУРСКОГО

ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ № 1

8 августа 1922 г.

Волею Приамурского Земского собора сего 8 августа 1922 г. я принял Верховную власть над Приамурским государственным образованием на твердых, незыблемых началах основных законов Российской державы, и, руководствуясь исконными историческими заветами Российского государства, Приамурскому государственному образованию вперед именоваться „Земским Приамурским краем“.

Тысячу лет росла, ширилась и крепла Великая Русь, осуществляя смысл своего Государственного единения в святом символе религиозно-нравственной идеологии народа: и Вере, Государе и Земле. И всегда, когда этот величественный завет нашей истории, освященный Христовой Верой, твердо, верно и сознательно исповедовался всем народом земли Русской – Русь была могучей, сильной и единой в служении своему религиозному, историческому, мировому предназначению – быть Россией Христа.

Но бывали в нашем бытии года и великих соблазнов и искушений сойти с истинных национальных путей, отказавшись от того или другого из заветов исторического символа. Народ впадал в грех против Богом данной ему идеологии, и тогда постигали землю Русскую великие смуты, разорения, моры и глады с пленениями, различными иноверцами и иноплеменниками. И только с искренним покаянием в отступничестве, с горячим порывом массы к возвращению снова на путь исторических, святых начал своего единения, в дружном, тесном, беззаветном и самоотверженном служении своей Родине, и только ей народ обретал прощение греха и возвращал Святую Русь к прежним величию и славе. А вместе с возрождением земли возрождалось и благоденствие и мир самого народа под скипетром его наследственно-преемственного Державного вождя – Помазанника, в значении коего для русской мифической идеологии тесно объединяются Верховная власть от Бога с Богохранимым народом всея земли.

По грехам нашим против Помазанника Божия, мученически убиенного советской властью императора Николая Второго со всей семьею, ужасная смута постигла народ Русский, и Святая Русь подверглась величайшему разорению, расхищению, истязанию и рабству безбожных русских и иноплеменных воров и грабителей, руководимых изуверами из еврейского племени, отрекшихся от своей Иудейской веры.

Пять лет народ земли, разметанный гневом Божиим, несет наказание за свой грех, несет тяжелый, но заслуженный крест за безумное попрание святого исторического завета, за уклонение в своем символе от исповедания чистоты веры православной и от святыни единой Державной власти от Бога.

Но милостив Творец к своей Святой Руси, и молитвы кающегося народа „всея земли“ услышаны и приняты Им. Близится час прощения и освобождения. Мы уже „у дверей“.

Здесь, на краю земли Русской, в Приамурье, вложил Господь в сердца и мысль всех людей, собравшихся на Земский собор, единую мысль и единую веру: РОССИИ ВЕЛИКОЙ НЕ БЫТЬ БЕЗ ГОСУДАРЯ, не быть и без преемственно-наследственного Помазаника Божиего. И перед собравшимися здесь, в маленьком телом, но сильном верой и национальным духом Приамурском объединении, последними людьми земли Русской стоит задача, долг и благой крест направить все служение свое к уготованию пути Ему – нашему будущему Боговидцу.

Скрепим, соединим в одну силу оставшиеся нам от исторического символа святые заветы Веру и Землю; отдадим им беззаветно свою жизнь и достояние; в горячей молитве, очищенных от земных слабостей сердцах вымолим милость Всемогущего Творца, освободим Святую Нашу Родину от хищных интернациональных лап зверя и уготовим поле будущему собору „всея земли“. Он завершит наше служение Родине, и Господь, простив своему народу, увенчает родную землю своим избранником – Державным Помазанником.

Приняв на себя перед Святым Евангелием Христа и Его Животворящим Крестом сей благой и славный путь, предначертанный мне Приамурским Земским Собором, творя с верою и упованием свой первый шаг в служении земли, повелеваю:

Земскому собору, созыва 23-го минувшего июля, выбрать из своей среды Земскую думу людей земли Приморской на основании расчета, при сем объявляемого.

Приамурская Земская дума в единении и работе с Приамурским Церковным Собором, о созыве которого я обращаюсь вместе с сим к Владыке Мефодию, архиепископу Харбинскому и Маньчжурскому, создадут мне последующий шаг в служении Великой Родине по пути, возложенному на меня Земским собором.

С верой в милость к нам Бога я поведу по этому пути вас – людей земли Приамурского края.

Вас же, людей зарубежной, советской, угнетенной земли Русской, кто верит в Бога и опознал уже истинное лицо и ложь советской власти, коммунистов и их приспешников – воров, – зову к нам, зову с нами ко Христу. Мы бедны в земле, но с нами Бог.

Правитель Земского Приамурского края

и Воевода Земской рати

Генерал-лейтенант ДИТЕРИХС».

Огласив только что приведенный Указ № 1, правитель продолжал:

«В состав Земской думы от Собора войдут на выборных началах 21 человек, другие 8 человек из состава Собора войдут по своему служебному положению, а 5 членов мною будут назначены по моему усмотрению, допуская назначения и не из состава Собора.

Духовенство выборам не подлежит, так как оно примет участие в Церковном Соборе.

Военные, исключая военных казачьих войсковых правительств, также в Земской думе участия принимать не будут.

Затем, поименно прошу не выбирать следующих лиц, так как они войдут в Земскую думу по своему служебному положению в будущей структуре власти, о которой объявлю завтра вечером, когда получу список выбранных вами членов Земской думы: Владивостокский городской голова, Председатель Земской областной управы, члены Земского собора: В.П. Разумов, А.Ф. Кациенко, Н.Д. Меркулов, М.Я. Домрачеев, генерал Савицкий, атаман Толстов и Бурдюков».

Согласно приложению к Указу № 1, состав Земской Приамурской думы был следующим:

В заседании Земского собора 9 августа правитель развил программу своих предначертаний:

«Господа члены Земского собора! Вчера на основании тех решений идеологического характера, которые Земский собор вынес за время своей работы, я издал указ, кладущий в основу нашего государственного объединения и затем нашей дальнейшей службы Родине, идеологические начала, сложившиеся в духе и форме этого объединения.

Живя мыслью о движении на Запад, об освобождении России, я невольно прежде всего начинаю думать о том, с чем там встретимся на первых же шагах нашего появления. Вы все знаете тот ужас, тот гнет, который выдержали народные массы России. Гнету этому подвергались все слои, все классы, все партии. Вы столкнетесь с массой почти диких людей, угнетенных, так как единственный орган, одна организованность, которая в Советской России существует, – это, для нас неприемлемая, коммунистическая. Все остальные находятся в состоянии стадной дезорганизованности, несцепленном. Нужно что-то такое элементарное, которое бы быстро дало возможность соорганизовать народную массу и брать их в руки единоличной, конечно, Верховной власти. Это один принцип, заложенный в структуру правительственной власти, которую я здесь устанавливаю.

До сих пор за время пятилетней гражданской борьбы все наши государственные объединения, где бы они ни возникали – в Сибири, на Дону, на Кавказе, на западе, на севере, – они стремились выявить главным образом только объединение всероссийского масштаба и слишком мало обращали внимания на заложение под этой крышей, под этим верхом прочной базы и местного прочного управления. Между тем, если взять в данную минуту жизнь Приамурского государства и принять во внимание, что мы должны черпать из этого Приморья силы для движения вперед, то естественно, что управление местное должно нам служить базой, которая позволит, захватив известные финансово-экономические запасы, необходимые для России, двинуться отсюда вперед.

Если этой прочной базы не заложить, если не дать здесь краю устроиться прочно, то при движении вперед будут проявляться опять такие же грустные страницы, которые нам приходилось уже переживать, когда по создании какой-либо антибольшевистской организации жизнь была мирной на фронте, но боевой у нас в тылу.

Все наши бывшие государственные объединения гибли из-за того, что тыл оставался совершенно неустроенным и совершенно с властью ничем не связанным.

Вот эти два основных принципа, которые я кладу в идею структуры моей власти. Вливаю я их и следующие практические формы.

Основание власти – база: Приморская область. В состав моего правительства войдет коллегиальный орган, состоящий из четырех моих помощников: Владивостокского городского головы, председателя Областной Земской управы, атамана Уссурийского казачьего войска – под председательством помощника на правах министра внутренних дел генерала Бабушкина. Орган коллегиальный, за исключением тех вопросов, которые относятся исключительно к компетенции министра внутренних дел.

Учитывая именно тот принцип, о котором я говорил и который ожидает нас в Советской России, а именно – раздробленность, разрозненность населения, на которое мы должны опираться, – первой, важнейшей и главнейшей задачей Земской думы явится совместно с Церковным собором разработать новые начала и новые принципы для организации простейших единиц масс населения с тем, чтобы, приходя на новые места, имея здесь приготовленные совершенно принципы, было бы легко их на новых местах проводить в жизнь и закладывать новую базу для дальнейшего движения вперед.

Эта организация единиц, я считаю, будет от приходов. Разработка приходов во всех деталях и подробностях будет проведена в жизнь здесь в Приморье совместно с Церковным собором и явится основой и главнейшей работой Земской думы.

На этой системе последует переизбрание Земской управы и Городской думы, и этот опыт нам покажет целесообразность этой меры, соответственно с чем я, как Верховный правитель, произведу те или другие изменения.

Это будет основной задачей для Земской думы. Но помимо этого я буду вносить на рассмотрение и решение, а быть может, и проведение в жизнь тех положений, тех вопросов, которые возникнут в общем уже всероссийском масштабе.

Я приведу пример. Сейчас здесь в Приморье громадный контингент людей, так называемых „живущих на пенсиях“. При настоящем тяжелом финансовом положении удовлетворительное разрешение этого вопроса не представляется возможным. Этот вопрос не чисто местный, ибо большой контингент является элементом беженским, который покатится на запад.

Помимо этих вопросов, только что мною указанных, у нас есть еще один контингент нашего населения всероссийского, чрезвычайно важный, в особенности при нашем продвижении на запад. Это казачество.

Так как по своему быту и укладу, по своим условиям жизни казачество имеет своеобразие, то я создам для казачества третий коллегиальный орган управления казачьими войсками. Во главе этого органа будет стоять председатель, мной назначенный, который будет носить звание моего помощника по казачьим вопросам.

Вот те три основных коллегиальных управления, на которых опру я свою единоличную власть. В отдельности я оставляю в непосредственном своем ведении государственный контроль и Генеральное прокурорство по причинам особого свойства, ибо для них в моем мозгу и сердце существуют и некоторые новые принципы. Новые они теперь после революции, а по прежним временам вовсе не новые. Я ничего нового не ввожу, не создаю. Я создаю революцию той революции, которую мы переживаем.

Главы ведомств входят в состав Земской думы, когда это по ходу работы думы будет необходимо, но не обязательно. Рядом со мной, как равноправный совершенно орган власти, первоначально станет Церковный собор».

По окончании этой речи правителя производятся выборы членов Земской думы, после чего заседание объявляется закрытым.

Указ правителя за № 2 дает имена явившимися сотрудниками и помощниками М.К. Дитерихса по его кратковременному управлению краем, посему я думаю, указ сей явится небезынтересным:

«УКАЗ ПРАВИТЕЛЯ ПРИАМУРСКОГО ЗЕМСКОГО КРАЯ № 2

Завершив свою задачу по выбору Приамурской Верховной и созданию Приамурской Земской думы, Земский собор, созванный Указом Временного Приамурского правительства за № 149, закрываю 10 августа во всем согласно с положением о сем Соборе.

Приамурской Земской думе повелеваю приступить к своей работе по заложению в земле Приамурского края основ в борьбе за освобождение нашей великой родины от советского ига и изгнания из пределов ее отвернувшихся от Бога большевиков, воров, коммунистов, угнетателей и истязателей народов земли Русской.

Председательствование Приамурской Земской думой возлагаю на Владимира Павловича Разумова, коему быть Председателем Совета внешних земских дел Приамурского края.

Управление финансовыми и торгово-промышленными ведомствами объединяю в единое финансово-промышленное ведомство, возлагая временное управление им на Николая Михайловича Дмитриева.

Управление ведомством Иностранных дел возлагаю на Николая Дионисовича Меркулова.

Управление Ведомством путей сообщения возлагаю на Александра Феодоровича Кациенко.

Эти три ведомства образуют Совет внешних земских дел Приамурского края. Управляющим ведомствами предоставляю права, обязанности и положение министров, предуказанные основными законами Российского государства. Совету разработать Положение, условия и случай коллегиальности работы ведомств, а равно сократить штаты управлений, применительно к местным условиям и финансовому состоянию Приамурского края.

Для упрочения основания предстоящей мне работы по освобождению Родины от большевистской власти – учреждаю коллегиальный Приморский Поместный совет в составе четырех моих помощников по местному управлению Приамурским краем. Председательство в нем возлагаю на Василия Александровича Бабушкина, коему вместе с сим вступить во временное управление Ведомством внутренних дел. Членами совета назначаю: Владивостокского городского голову, Председателя областной Земской управы и атамана Уссурийского казачьего войска с оставлением за ними их прямых, по выборности, обязанностей. Совету разработать Положение своего управления, стремясь влить возможно полнее функции Ведомства внутренних дел и органы местного самоуправления, но совершенно исключая из работы этих органов какой-либо политический их характер, кроме того, который заложен Указом № 1 в основание Приамурского государственного объединения.

В основание будущих выборов народных представительных органов, как государственного, так и местного значения, Земской Приамурской думой по моим указаниям будет разработан и проведен в жизнь принцип представительства от приходов и тех деловых организаций, которые существовали по нашим законам до 1904 года. С установлением этого начала выборности, я включу в состав Приамурского Поместного совета и специальный Совет рабочих, мастеровых и мелких частных служащих для делового разрешения вопросов жизни, быта и продуктивности работы этих тружеников земли Русской. После сего всякие иные советы, союзы и тому подобные организации, как продукты больных социалистических экспериментов революционного брожения российской массы, будут мною упразднены.

Следуя историческим заветам России, считаю необходимым теперь же привлечь к содействию Верховному управлению Приамурским краем казачье сословие, для чего учреждаю коллегиальный орган правления казачьих войск из атаманов и их заместителей всех казачьих войск Сибири. Председателем правления назначаю атамана Уральского казачьего войска генерал-лейтенанта Толстого со званием моего помощника по казачьим войскам.

Государственный контроль и ведомство юстиции, возглавляемое генерал-прокурором, оставляю в моем непосредственном ведении с присвоением главам сих ведомств званий моих помощников.

Государственным контролером назначаю Николая Николаевича Бурдюкова с присвоением ему наименования Главного земского контролера, а генерал-прокурором назначаю Сергея Михайловича Кичина.

Орган управления делами правительства переименовываю в Канцелярию правителя. Помощником начальника канцелярии назначаю Михаила Яковлевича Домрачеева, коему временно вступить в исполнение должности начальника канцелярии.

Управляющие иностранным и путей сообщения ведомствами, Владивостокский городской голова, Председатель Областной земской управы, атаман Уссурийского казачьего войска, Председатель правления казачьих войск, Главный земский контролер и Помощник начальника Канцелярии Правителя по служебному положению являются членами Земской думы.

Кроме членов Земской думы, избранных Земским собором и перечисленных в прилагаемом при сем списке, членами Земской Приамурской думы назначаю: князя Алексея Алексеевича Крапотника, Григория Владимировича Подставина, Парфена Парфеновича Васильева, Леонида Дмитриевича Тяжелова и одного рабочего от Уссурийской железной дороги. Членом думы от рабочих может быть избран такой рабочий, который работает на железной дороге не менее семи лет и имеет какой-нибудь имущественный ценз здесь в Приморье. Политически не могут быть избираемы рабочие, принадлежащие к коммунистической или различным социалистическим-интернациональным партиям. Выборы произвести соответственными рабочими организациями.

Партии коммунистов и социалистов-интернационалистов объявляю нелегальными, и все лица, принадлежащие к сим партиям или разделяющие их идеи, подлежат вместе со своими семьями выселению в пределы Советской России и Дальневосточной республики.

Для заведования заготовками и снабжением всякого рода, выдачами довольствия вооруженных сил сухопутных войск учреждаю орган Главного начальника снабжения, подчиненный непосредственно мне. Главным начальником снабжения назначаю генерал-лейтенанта Артемьева.

Все прочие правительственные органы управления, существовавшие в структуре Временного Приамурского правительства, подлежат расформированию и упразднению, причем порядок расформирования и время установит Председатель Совета земских внешних дел.

Управляющих правительственными органами бывшего Временного Приамурского правительства Степана Ильича Ефремова, Владимира Степановича Колесникова, Николая Герасимовича Недлера, Федора Тарасовича Петрова и Николая Ивановича Сахарова освобождаю, согласно их прошениям, от занимавшихся ими должностей.

Члена Приамурского Земского собора Спиридона Дионисовича Меркулова назначаю моим политическим представителем в Вашингтоне.

Земский собор, призвав к единению и дружной работе всех граждан Земского Приамурского края, дает мне основание определить, что отказ от назначений на те или иные должности устанавливает для отказывающегося лица необходимость покинуть пределы Приамурского края.

Заместителем моим по гражданскому управлению Приамурским краем назначаю Председателя Земской Приамурской думы.

Правитель Земского Приамурского края,

М.К. Дитерихс».

На следующий день, то есть 10 августа (четверг), в 11 часов утра в кафедральном соборе города Владивостока состоялось торжественное молебствие по случаю закрытия Земского собора и избрания новой власти. После молебствия, в 2 часа дня на Морской улице в доме № 27 состоялось другое торжественное молебствие – магометан по тому же случаю закрытия собора.

После молебствия в кафедральном соборе состоялся парад всем войскам Владивостокского гарнизона и флота, а также Военного Корниловского училища и обоих (Омский и Хабаровский) кадетских корпусов, расположенных на Русском острове. Парадом командовал командир 3-го стрелкового корпуса генерал-майор Молчанов. Воинские части были без винтовок.

После мусульманского молебствия так же состоялся парад, но меньшего размера: тут были выведены все свободные от нарядов магометане всех частей гарнизона г. Владивостока. Парадом командовал командир 4-го Уфимского стрелкового полка полковник Сидеманидзе. Оркестр же был выслан от штаба 3-го стрелкового корпуса.

На сем закончим нашу главу о программе правителя и структуре власти. Ряд интересных данных о работе Земской думы, помеченной правителем в Никольск-Уссурийске, читатель может найти в книге генерала Петрова.

The free sample has ended.