Read the book: «Сапиенсатор Таймырова, или Властелин мысли. Фантастическая история сапиенсатора»

.

Дизайнер обложки Борис Благовещенский

Текст печатается по изданию «Сапиенсатор изобретателя Таймырова, или Властелин мысли» издательства Беларусь, Минск, 2015

© Борис Благовещенский, 2020

© Борис Благовещенский, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4498-5243-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОТ АВТОРА
«Сапиенсатор Николая Таймырова» – как это было

История возникновения «Сапиенсатор Николая Таймырова», это часть моей биографии, как и часть ушедшего времени, связанная с ним, не менее интересна, чем само произведение. Дата, стоящая в конце первой части, (1989) условная. На самом деле создание этого сочинения имеет более длинную историю и началась двадцатью годами раньше.

Первая мысль об этом сочинении появилась в моей голове в 1969 или в 1970 году. Я тогда был студентом Одесского политехнического института. Однажды в нашей общежитской комнате я увидел журнал «Наука и жизнь».

Журнал этот был мне хорошо знаком со школьных лет, потому что его выписывал мой отец, и я тоже читал его с интересом. Помню, что я удивился, увидев этот журнал в нашей комнате. Я стал его читать. Меня особенно заинтересовала статья, в которой рассказывалось об исследовании мозга в Институте экспериментальной медицины. В ней описывалось, как проводились исследования биотоков мозга с помощью вживления тончайших металлических электродов в клетки мозга. Биотоки мозга записывались неким прибором. Больше всего в статье меня поразили графики этих самых биотоков. В статье в виде рисунков были приведены импульсы биотоков, генерируемых нейроном, и соответствующих определенному мысленному образу, например: дерево, книга и так далее. (Такое впечатление о публикации сложилось и сохранилось в моей памяти тогда после ее прочтения). Они то и поразили меня больше всего. Прочитав эту статью, я подумал, если это так, то это означает, что возможно записывать мысли на бумагу! Это казалось мне таким очевидным! Я подумал, что создание устройства для чтения мыслей это дело недалекого будущего. В моей голове вдруг возникла мысль, что об этом можно написать фантастический роман, и мое сердце забилось в сладком волнении. В голове тут же пронеслись картины, сюжет будущего произведения. Вспомнился читаный мною «Властелин мира» Александра Беляева.

Журнал, так всколыхнувший моё воображение, также незаметно исчез из нашей комнаты, как и появился. Больше я его в своей жизни не видел, хотя позже предпринял немало усилий, чтобы его найти.

А испытанное мною волнение было настолько сильно, что вскоре я набросал в одном из своих конспектов функциональную схему воображаемого аппарата, план сочинения и начал писать свой роман. Однажды я поделился написанным со своим однокурсником. Я понял, что его впечатлило мое сочинение и это вдохновляло меня. По первоначальному замыслу сапиенсатор был похищен иностранной разведкой и дальше шли события связанные с его применением.

Но это было не самое лучшее время для написания большого романа. Во-первых, занятия в институте, лекции, экзаменационные сессии не оставляли времени на сочинение фантастики. Во-вторых, я в то время был полон лирики, стихи полностью занимали мои сердце и душу.

Недописанный роман остался в моем конспекте и с ним я приехал в 1972 году на работу по распределению в Кишинев. Когда я решил продолжить его, после длительного перерыва, то почувствовал, что мне не хватает информации. Моему инженерному мышлению уже недостаточно было одной фантазии сочинителя. Чем больше я думал над этой темой, тем больше у меня возникало вопросов, требующих ответа. Я решил найти журнал, так взволновавший меня, перечитать статью, освежить впечатления. В Республиканской библиотеке Кишинева я перелопатил все журналы «Наука и жизнь» с 1968 года, а затем и более ранние выпуски, но так и не нашел той, взволновавшей меня когда-то публикации. Я засомневался, что это был журнал «Наука и жизнь» и пересмотрел другие известные мне аналогичные журналы. Но безрезультатно, всколыхнувшая меня статья, исчезла для меня навсегда. Если бы не сохранилась моя студенческая тетрадка с написанными страницами, я бы уже и засомневался бы: а был ли тот журнал, не приснилось ли мне это. Но поиски мои были не совсем напрасны. Я прочитал много новых материалов на интересующую меня тему в других изданиях.

В 1982 году я узнал о существовании в Кишиневе литературного объединения «Орбита». Слухи о нем доносились до меня давно, но стать его участником раньше было не суждено. В одно из заседаний, которые вел писатель Геннадий Немчинов, я решил выступить не со стихами, а с прозой. И прочел текст «Сапиенсатора Николая Таймырова», представив его, как рассказ. Надо сказать, что текст содержался тогда на пятидесяти с лишним рукописных страницах, и я здорово рисковал, решив под конец заседания его прочитать своим соратникам. Но, не смотря на все это, мой рассказ дослушали до конца. Аудитория слушателей была немногочисленная, в тот раз нас собралось человек пять. Критика в мой адрес коллег по перу была вовсе не лестной, особенно со стороны поэта. Но Геннадию Немчинову мое сочинение пришлось по душе. В ходе чтения он выразил восхищение по поводу применения Таймыровым сапиенсатора для написания книги. А в конце сказал, что по жанру это все-таки не рассказ, а повесть. И посоветовал показать ее одному известному в Кишиневе фантасту.

Другой бы на моем месте тут же побежал бы искать известного писателя, но я не торопился. К тому времени меня уже приучили писать в стол и критически относиться ко всему, в том числе, и к себе. Мне не нравилась концовка моего сочинения. Последняя завершающая фраза в произведении важнее, чем начало. Была и вторая причина того, что я не торопился нести его в редакцию. Два противоречивых чувства боролись во мне. Первое состояло в том, что мне хотелось видеть это сочинение напечатанным, а второе чувство говорило мне, что это не нужно публиковать вообще.

Так и пролежала моя рукопись в столе до рокового 1987 года. В августе этого года я поехал в отпуск и взял с собой кое-какие рукописи, в том числе, и «Сапиенсатор Николая Таймырова». Кроме моих рукописей со мной была еще одна вещь, очень повлиявшая, если не на мою судьбу, то на события, произошедшие со мной в курортном городке – книга «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, которую я читал там с упоением. Книгу эту в свое время купила моя жена в Кишиневе, она ее прочла, и, узнав, что я собираюсь взять ее с собой, стала отговаривать от этого. «Тебе нельзя читать эту книгу, – сказала она, имея ввиду мою впечатлительность, – там такие вещи описываются». Но это не остановило меня, а только подогрело мой интерес к книге, которую я давно собирался прочесть.

Августовским днем, когда я сидел на лавочке в благодатном курортном городишке, ко мне подсел мужчина средних лет, он был из местных и слегка подогретый алкоголем. Увидев, что за книгу я читаю, он оживился, спросил, где я ее купил и за сколько. Начал предлагать за нее деньги. Когда сумма дошла до пятидесяти рублей, я подумал, не согласиться ли? Это была пятикратная цена её, книгу я почти дочитал, деньги мне были нужны, так, как я уже купил билет на обратную дорогу, и поиздержался. Но мне очень не хотелось расставаться с «Мастером и Маргаритой» и я, чтобы отвязаться от настырного книголюба, пообещал ему продать книгу несколькими днями позже, связавшись с ним по телефону. Судьбе было угодно, чтобы через несколько дней «Мастер и Маргарита» уехала в Ленинград с моей дарственной надписью женщине, молниеносно ворвавшейся в мою тихую безмятежную жизнь.

А события в курортном городишке начали развиваться по сценарию описанному Булгаковым в его романе. Верьте не всему тому, что в нем написано. Фраза: «Рукописи не горят» всего лишь красивая фраза. На пятом этаже в квартире номер тринадцать по улице Добровольского в городе Трускавце моя рукопись горела очень хорошо. Дыму в квартире было столько, что я испугался, как бы ни приехали пожарные. Нет, мне вовсе не легко было ее поджигать. Мне думалось, если я сожгу эту рукопись, то, наконец, стану другим человеком, смогу навсегда расстаться со своей страстью бумагомарания и жить более счастливо. Последняя мысль перед тем, как зажечь листы, была: «Все равно это никто никогда не напечатает».

Не знаю, надо ли говорить, что рукопись, которую автор вынашивал в своей голове долгие месяцы или годы, становится частью его самого. Что происходит с человеком, когда он жжет свои рукописи, описано в той же книге Михаила Булгакова. Но это уже сюжет другого рассказа.

Когда я через несколько месяцев окончательно пришел в себя, то понял, что зря сжёг рукопись, ничего, кроме еще одной раны в моей душе, это не принесло. Утешал лишь тот факт, что сохранилась записная книжка со стихами. Выражение: «рукописи не горят» осталось справедливо лишь к моим стихам, потому, что их я, как правило, писал на ходу, в уме, записывал в записную книжку уже готовые, и они надежно хранились в моей памяти.

Прошло около полугода, и я начал заново переписывать свою сожженную рукопись. Сначала мне казалось, что повторить написанное будет легко, ведь я помню содержание наизусть. Но это только казалось. Было мучительно вспоминать свой текст, хотелось повторить все, как было раньше. (Не сохранился даже план и черновики). Но, как невозможно войти дважды в одну реку, так не возможно точь в точь повторить один и тот же сюжет в прозе. Человек, как река, меняется ежеминутно, мысли его зависят от всего, что его окружает. И только те мысли, что зафиксированы на бумаге, или другом носителе информации, отражают состояние человека в определенный момент.

Тем не менее, где-то в середине 1989 года сожженная рукопись первой части «Сапинсатор Николая Таймырова» была написана заново, и я отнес ее на печать знакомой машинистке. Должно было пройти ещё два года прежде, чем я решил ее отправить в редакцию. Подтолкнула к этому меня одна публикация в «Литературной газете». Из неё я понял, что во многих лабораториях мира работают таймыровы над расшифровкой, по выражению академика Натальи Бехтеревой, «кода мысли», и, вполне возможно, что то, что описано в моей фантастике, уже где-то произошло. Но об этом нам никогда не скажут.

В июле 1991 года я послал рукопись «Сапиенсатора» в редакцию журнала «Кодры». Время было не самое лучшее для литературы в такой стране, как Молдова. После того, как ее отказался печатать тот самый журнал «Наука и жизнь», я сильно сомневался, что наши редактора рискнут печатать такую вещь. При всей ее фантастичности она была очень реальна и правдоподобна.

Более полугода она лежала там без движения. Наконец, после очередного звонка, мне сообщили, что она находится у редактора Л. К.. При первой встрече он высказал мне свои замечания, и показал мою рукопись с множественными купюрами. Рукопись, конечно, требовала корректуры, хотя бы потому, что за то время, что она лежала в редакции перестала существовать страна с названием Советский Союз. Мы долго обсуждали и спорили по поводу его предложений. Больше всего меня не устраивало стремление редактора сократить текст до размеров небольшого рассказа. Таких встреч у нас было несколько. После каждой я уходил с задачей что-либо переписать, заменить, удалить. Несмотря на то, что весь мой день проходил на заводе, работал я быстро, не затягивая, хотелось быстрее увидеть свой труд в журнале, хотя печатной машинки своей не было, а тексты надо было приносить в редакцию машинописные. Л. К. Выбрасывал куски текста, и предлагал подправить другие места. Я приносил новый текст, иногда гораздо длиннее, чем предшествующий и получалось, что стремление редактора к сокращению, компенсировалось моими правками. Мой редактор явно тяготел к коллективному творчеству. Он довольно потирал руки, если я подхватывал и развивал какую-то высказанную им мысль. Однажды он высказался: «Вот видите, как у нас с вами хорошо получается».

Как то он огорошил меня своим звонком. «Вы знаете, – услышал я в трубке, – у меня вызывает сомнение диалог в ЦРУ. У меня есть знакомый полковник КГБ, я вас сведу, может, вы с ним проконсультируетесь?» Да на кой черт мне ваш полковник, подумал я, я создаю свой мир, в котором все говорят и делают то, что мне надо. Каждый человек в одной и той же ситуации будет выражать свои мысли по-своему, в зависимости от своего характера и темперамента. Наверное, проверяет, подумал я, боится, что в моей фантастике есть секретная информация? Но вслух сказал: «Как хотите, мне это не нужно, если вам надо, звоните, я встречусь».

Не знаю, консультировался ли редактор с полковником КГБ по поводу того, что говорят в ЦРУ в случаях, описанных в моей повести, но моя встреча с ним не состоялась. На дворе стоял девяносто второй год. Уже год, как был ликвидирован Главлит – ведомство, занимавшееся цензурой в СССР. А сам Союз доконала междоусобица бывших братских народов. Заводы союзного подчинения, работающие на оборонку, перешли под юрисдикцию Молдовы, и на них началась агония, продолжающаяся и сейчас. На военных заводах, в том числе, на котором работал я, Москва сняла все свои заказы, и началась тотальная безработица. В воздухе стоял запах назревавшего военного конфликта между Молдовой и Приднестровской Молдавской Республикой. Удивительно, что в то время еще выходил журнал «Кодры». Скоро уедут из Молдовы многие из тех, кто писал для него и издавал его. Книги, за которыми люди стояли часами в длинных очередях, будут продаваться за копейки на кишиневских тротуарах, русский язык и литература окажутся на задворках.

Примерно после месяца такой работы мы с Л. К. повздорили и я сказал: «Вы хотите из моей повести сделать маленький рассказ». «Да, – признался он, – страниц на двенадцать не больше, – и тут же добавил, – сделайте роман, кто вам не дает?» «Да, тут рассказы по несколько лет маринуют, а вы – роман», – посетовал я. После его вопроса: «кто маринует» я назвал редакции, в которых пылились мои рукописи, и, открывая свой «дипломат», спросил: «Хотите, покажу вам два рассказа?». К моему удивлению, прочитав первый рассказ, он сказал: «Этот я подпишу». Моему удивлению не было предела, когда прочитав второй рассказ, он тоже сказал «И этот я подпишу».

После такого общения казалось, что контакт и взаимопонимание с редактором наконец-то налажены. Но самое неприятное было впереди. Когда все правки по предложению редактора были мною выполнены, он предложил убрать первую главу с описанием действий в ЦРУ или дописать ещё одну в конце. Меня не устраивало ни первое, ни второе. Меня полностью устраивала существующая концовка, и не хотелось ее менять. Но резон в требовании редактора был, и я дописал еще одну страницу текста. Когда я закончил ее писать и перечитал, я понял, что у этой истории должно быть продолжение. И я уже знал, какое и о чем оно будет. Редактора удовлетворила моя завершающая страница, и мы с ним расстались, условившись, что он сообщит, когда понадобится. Но прошло несколько месяцев, а Л. К. молчал. Я позвонил ему, чтобы узнать, когда выйдет повесть в журнале. В ответ он предложил зайти в редакцию. В редакции меня ожидал сюрприз. Л. К. встретил меня со словами: «Рукопись ваша не годится, ее надо полностью переписать, а у меня на это нет времени», – и протянул мне несколько листов. Я стал читать и пришел в ужас и негодование. Передо мной был совсем чужой текст. Редактор занялся работой, которую сегодня выполняют копирайтеры – переделка текста на свой манер. В этом тексте было все другое, другой стиль, другой характер не только героя, но и автора. Редактор явно напрашивался на соавторство, предлагая свои услуги.

Мне хотелось кричать, но я сделал паузу, вздохнул и произнес: «Не знаю, что и сказать». «Думайте, вам решать», – сказал мой редактор. Острый разговор закончился диалогом.

– Я не понимаю, откуда у вас такое упрямство…

– Зачем вы это делаете? Я вас просил об этом?

– Тогда забирайте свою рукопись и ищите себе другого редактора.

– Не я вам ее давал, и не я должен ее забирать.

Я вышел из редакции с мыслями: «Все! К черту! Делайте, что хотите с этой рукописью, плевать мне на все! Осточертело!» Но после бессонной ночи пришла другая мысль: «Надо сделать все, что от меня зависит, а там Бог рассудит, кто прав, кто не прав» И написал письмо главному редактору Юрию Грекову, которое и решило судьбу «Сапиенсатора Николая Таймырова». Спустя некоторое время из редакции журнала позвонил Валентин Стрыгин и сказал: «Тут ваша рукопись у меня, зайдите поговорить».

С некоторыми досадными опечатками, (гранки читать мне не давали), набранная (вкупе с письмами покойного румынского классика Алексея Матеевича) самым мелким шрифтом в журнале, повесть вышла в октябрьском номере за 1993 год. В такой же редакции она вошла в книгу «Цена бессмертия», изданную в Кишиневе в 2001 году благодаря поддержке Центра русской культуры в Республике Молдова и лично председателя его Правления Евгения Охрименко. Вторая часть этого сочинения под названием «Карающий меч» писалась мною в двухтысячные годы, за исключением восьмой и девятой глав, написанных в 2013 году.

Часть первая
САПИЕНСАТОР ПРОТИВ ЦРУ

Глава первая

Чего не хватало для счастья Джону К. и его шефу

Джон К. Сидел на втором этаже загородного дома, окунувшись в свои думы. Голова его была занята не бесконечными государственными делами, а обыкновенными семейными заботами. Точнее, он думал над тем, где можно было бы установить еще один микрофон с подслушивающим устройством, чтобы быть в курсе всех дел своей молодой очаровательной супруги…

В мире царила эпоха подслушивания. Она прошла несколько этапов. На заре ее применялись сравнительно скромные приборы, состоящие из микрофона и миниатюрного магнитофона. Затем стали использовать микрофоны с радиопередатчиками. Это было очень удобно: сидишь в своем кабинете и слышишь, например, что говорит в это время лидер Антивоенной лиги по поводу роста расходов на вооружение и увеличения налогов или что нового у прокурора Нового Орлеана в расследовании убийства президента Кеннеди. Конец двадцатого века ознаменовался новыми достижениями в области электроники и информационных технологий, и мир захлестнула очередная волна шпиономании. Подслушивали все: дети – разговоры родителей, родители – разговоры своих детей, владельцы компаний – разговоры своих конкурентов. Журналисты в погоне за сенсацией подслушивали разговоры известных людей, кинозвезд и политиков. В двадцать первом веке жестокая конкуренция и борьба за рынки сбыта вынуждали владельцев крупных компаний и концернов изобретать все новые и новые средства шпионажа. Мир стоял на пороге новых потрясающих открытий.

В пятидесятых годах двадцатого века, во время начала «холодной войны», американским правительством было создано специальное ведомство – Агентство национальной безопасности, целью которого были перехват и дешифровка секретных сообщений иностранных государств и прослушивание международных линий связи. В то время когда Джон К. Сидел в своем особняке, над землей летали десятки спутников-шпионов, владельцы различных фирм и концернов подслушивали разговоры своих конкурентов, шефы – своих подчиненных, специалисты Агентства национальной безопасности занимались перехватом и дешифровкой секретных сообщений иностранных государств, прослушивали международные линии связи, а агенты ФБР составляли досье на инакомыслящих американцев. Сверхчувствительные антенные поля, укрытые в горах Западной Виргинии, насторожив свои «уши», принимали донесения со всех континентов планеты. Сердцем этого электронного чудовища было девятиэтажное здание в Форт-Миде, в подвалах которого находились сложнейшие быстродействующие компьютеры – мозг электронного спрута, раскинувшего свои щупальца по всему миру.

В мире бурно развивались две параллельные отрасли производства: одна изготавливала средства прослушивания, другая – средства защиты от них. Время от времени обе они поочередно потрясали мир своими сенсационными изобретениями.

В кармане каждого делового американца всегда лежит маленький электронный прибор, выполняющий, кроме функции телефона, еще и роль электронной записной книжки. Все, что напишет ее владелец магнитным карандашом на специальной пластинке, высвечивается на небольшом экране и хранится в памяти прибора, пока он не сотрет запись.

Использование электронного письма для передачи информации вынуждало ЦРУ просматривать электронную переписку как своих, так и иностранных граждан, что приводило к громким политическим скандалам и резко сокращало сведения, поступающие в ЦРУ и ФБР. Эти затруднения в скором будущем устранят новые достижения ученых, работающих в секретных лабораториях военного и разведывательного ведомства. Но сегодня они и лично Джон К. Испытывали кризис в поступлении нужной информации.

Вот уже несколько дней как мистеру К. Стало известно, что его Кэтрин часто встречается с неким Эмилем Д., актером из Голливуда. Но «жучки», установленные в доме, не сообщали мистеру К. Ничего интересного, кроме болтовни Кэтрин с прислугой, которая интересовала его не больше, чем голодного, приблудного пса вопрос о том, есть ли жизнь на Марсе. Кэтрин была не настолько глупа, чтобы болтать с прислугой о своих поклонниках. Но и она, дочь профессора Калифорнийского университета, не могла предусмотреть все хитрости своего ревнивого мужа и опытного служаки ЦРУ. Микрофон, установленный в ее машине, все-таки давал возможность мистеру К. Слушать кое-какие ее разговоры…

Джон К. Вздрогнул от треска, раздавшегося в радиоприемнике, стоявшем рядом на журнальном столике. Это заработало устройство в машине Кэтрин. Сквозь легкий шум работающего двигателя послышался голос Кэтрин.

– Нам надо поторопиться, потому что Джон должен вернуться сегодня из своей поездки и у меня опять будет с ним неприятный разговор.

– Ты такая сообразительная. Неужели ты не можешь придумать какую-нибудь правдоподобную историю?

– Могу, но Джон в них не верит. Он слышит и знает обо мне все. Не исключено, что он слушает и этот наш разговор.

– Да, нелегко быть женой офицера такого ведомства, в котором работает твой муж.

В разговоре произошла пауза, затем снова послышался голос Кэтрин.

– Фрэдди, неужели ты уедешь в Европу после окончания учебы?

– Наверное. Мне и самому не очень этого хочется, но отец настаивает. Он говорит, что дома меня ожидают интересная работа и хорошая должность в его компании. Но до этого еще целых два года, и все это время мы будем встречаться почти ежедневно, за исключением воскресных дней, моих каникул и твоего отпуска.

Джон К. узнал из разговора, что его Кэтрин встречается еще и с каким-то студентом. «Боюсь, что им придется расстаться значительно раньше, чем Фрэдди наберется грамоты», – подумал он.

…Мысли мистера К. прервала мелодичная трель телефонного аппарата. Он снял трубку и услышал голос секретаря шефа, сообщившего о необходимости явиться по неотложному делу. Этих неотложных дел всегда было полно в их ведомстве, а потому он не стал гадать, а попытался собраться, отодвинув на время личное.

Шеф был, как всегда, лаконичен и начал без предисловий:

– Нам стало известно, что в России некто Таймыров изобрел уникальный аппарат, неоценимый в нашем с вами, майор, деле. Его изобретение для нас важнее, чем все изобретения, существовавшие до него. Аппарат этот способен улавливать электромагнитные импульсы человеческого мозга и расшифровывать их. Говоря иначе – читать мысли. Наконец-то мы сможем знать, что творится в головах интересующих нас людей, – начиная с все еще таинственного для нас профессора Фолсома и кончая негритянским лидером Джеймсом Гаррисоном.

«В том числе и моей Кэтрин», – подумал Джон К.

– А еще, майор, мы сможем лучше знать, что думают и говорят в откровении за пределами Штатов; и в иностранных посольствах тоже человеческие головы.… Ну и спутники не зря летают…

– Приступить к разработке вербовки, сэр?

– О нет, майор, вербовка на этот раз исключается. Сама попытка подступиться с этим к Таймырову может означать провал. Будем использовать нашего нового агента 3 ИКС. Изобретением должны обладать мы и только мы. Задача – заполучить принципиальную схему, существующий же образец аппарата должен исчезнуть вместе с его создателем. Вы меня поняли, майор?

– Да, сэр.

Глава вторая

Накануне испытания сапиенсатора

Таймыров долго не мог уснуть. Мысль о том, что срок, отведенный ему на создание аппарата, истекал, а сегодняшнее испытание его оказалось безрезультатным, не давала ему покоя. Закрыв глаза, он лежал на спине и, вслушиваясь в раскаты бушевавшей за окном грозы, перебирал в памяти участки электрических цепей, мысленно анализировал сложную схему созданного аппарата, но почему не было прохождения сигнала через преобразователь биоэлектромагнитных импульсов, понять не мог. «Теоретически все правильно, – думал он, – очевидно, ошибка допущена при монтаже. Нужно будет еще раз тщательно сверить монтаж прибора со схемой». С этими мыслями он уснул уже далеко за полночь.

В свои двадцать шесть лет Николай Таймыров подавал большие надежды в науке. Еще будучи школьником, он предложил несколько оригинальных конструкций различных механизмов, а его вездеход, способный взбираться по отвесным скалам, был зарегистрирован как изобретение и вскоре получил применение в народном хозяйстве. Он окончил школу в шестнадцать, но с его знаниями мог сравниться не всякий студент. Кроме механики и радиоэлектроники, Николай хорошо разбирался в кибернетике, интересовался бионикой, медициной. Он без особого труда стал студентом факультета кибернетических систем Московского государственного университета им. Ломоносова. Но, прозанимавшись в нем год, вдруг попросил об отчислении из университета, а еще через год снова появился в нем, удивив видавших виды профессоров оригинальным проектом робота-планетохода, после чего получил разрешение сдавать экзамены экстерном. Он сдал их и с блеском защитил свой дипломный проект «Самообучающаяся система РП-1».

Последние несколько лет Таймырова занимали проблемы исследования мышления и процессы, происходящие в человеческом мозге, этом еще во многом непонятном продукте эволюции живой природы. Самым интересным и таинственным был процесс мышления. Что такое мысль? Об этом веками спорили поэты, философы, ученые. Занавес над этой тайной начал приоткрываться с тех пор, как немецкий врач Ганс Бергер, применив кардиограф, впервые записал биотоки мозга. Последующие исследования ученых показали, что каждая мысль есть совокупность материальных процессов, происходящих в мозге, и сопровождается определенными биоэлектрическими, а следовательно, и биоэлектромагнитными явлениями. Несмотря на то что сила электромагнитного поля биотоков чрезвычайно мала, последние достижения в области электроники позволяли их уловить и зафиксировать. Аппарат системы Николая Таймырова должен был не только выделить и зафиксировать электромагнитные импульсы человеческого мозга, но и, расшифровав их, дать в словесном виде то, что принято называть мыслью.

Глава третья

Сапинсатор говорит, что профессор Сухоедов – враг

Таймыров вошел в лабораторию. Створки дверей сошлись за ним автоматически, как в лифте, и раздался еле слышный щелчок электронного замка. Лаборатория Таймырова была закрытой: вход в нее был строго ограничен. Кроме Таймырова, пропуск в лабораторию имели еще два человека. Электронный вахтер был запрограммирован таким образом, что эти двое могли войти внутрь лаборатории только в присутствии ее хозяина.

Таймыров снял плащ и шляпу, повесил их на металлическую вешалку в углу и обвел взглядом помещение. Все находилось на тех же местах, что и вчера, когда он покинул лабораторию после трудового дня. Справа у входа, вдоль стены, стоял стеллаж, заставленный блоками из радиодеталей, многочисленными приборами, мотками разных проводов; на противоположной стене висели три полки с книгами; под ними, у окна, стояло массивное кресло с мягкими подлокотниками, обтянутое черной кожей; в середине лаборатории располагался большой монтажный стол, на котором находился недавно собранный прибор, напоминающий современный осциллограф. Таймыров поднял жалюзи – лампы дневного света на потолке в тот же миг погасли, и лучи утреннего солнца, заполнив помещение, упали на покрытые эмалью стенки и панель прибора. Это была электронная система Таймырова – сапиенсатор, аппарат, который, по его расчетам, должен регистрировать человеческие мысли.

Вчера он ушел из лаборатории поздно вечером, но сапиенсатор так и не заработал. Сегодня предстояло сверить со схемой сборку еще двух блоков прибора. Он открыл дверцу шкафа вторичного усилителя и преобразователя электромагнитных импульсов, стал тщательно проверять путь прохождения сигнала от элемента к элементу. Надобности заглядывать в схему у него не было; он помнил ее наизусть в любое время дня и ночи, как верующий помнит свою молитву. В одном месте переплетение контактов показалось ему подозрительным. Он насторожился. Так и есть: на выходе вторичного усилителя контакты были припаяны неправильно. Брак был таким очевидным, что он удивился, как вообще можно было его допустить.

Обрадованный неожиданной удачей, он не стал вызывать радиомонтажника, а, вооружившись электропаяльником, решил сам устранить недостаток. Когда через несколько минут оба контакта были на своих местах, он остановился в нерешительности перед своим детищем. Наступил самый ответственный момент: что покажет испытание. Теперь, когда возможная причина устранена, станет ли его сапиенсатор реальностью или опять выдаст чистую бумажную ленту? Он был один на один с этим сложным комплексом чувствительных и сверхчувствительных радиоэлементов, транзисторов и микросхем, который несколько месяцев назад существовал лишь в его голове. Наконец подошел к сейфу, встроенному в стену возле книжных полок, и извлек из него пластмассовую коробочку, из которой он взял предмет, похожий на булавку. Приладив «булавку» на внутренней стороне своей шляпы в месте касания последней с затылком, он надел ставший уже необычным головной убор, подошел к аппарату и защелкал переключателями на панели управления. После второго щелчка на панели замигал красный глазок, сигнализирующий, что блок вторичного приемника-усилителя готов к работе, затем загорелись голубой и желтые глазки, свидетельствующие о работе блока памяти и преобразователя биоэлектрических импульсов.

Лицо Таймырова сияло радостью: это уже удача – все блоки работают. Но тут же радость сменилась тревогой и растерянностью: в лаборатории стояла такая тишина, что Таймыров слышал глухие удары собственного сердца. Печатающее устройство молчало, и он никак не мог понять почему. На лице его от напряжения выступили капельки пота. «Да, – вдруг стукнул он себя ладонью по лбу, – хорош изобретатель!» – и стал настраивать в резонанс колебательный контур приемника-усилителя. Он повернул ручку настройки на панели, и внезапный треск печатающего устройства, как взрыв, разрезал тишину. От неожиданности Таймыров отскочил назад, затем, вытирая пот со лба, снова приблизился к сапиенсатору и сквозь стеклянное окошко начал читать бегущие без знаков препинания строки: ЗАРАБОТАЛО ЗАГОВОРИЛО РОДИМОЕ ВСЕ В ПОРЯДКЕ ТЬФУ АЖ ВСПОТЕЛ ОТ ТАКОГО НАПРЯЖЕНИЯ С УМА СОЙТИ МОЖНО…

Сомнений не было – сапиенсатор воспроизводил работу его мозга. Он быстро выключил в обратном порядке все тумблеры, снял шляпу и подошел к окну.

В сквере, примыкающем к институту, молодая женщина с тонким, красивым профилем в темных очках сидела на скамье перед фонтаном и наблюдала за тем, как ее малыш лет трех гонялся за голубями по дорожкам. Таймырову вдруг захотелось оказаться на месте этого малыша, но тут же он ощутил, как гигантской силы тяжесть навалилась на его плечи, пригибая к земле, свела лопатки, морозом прошлась по коже, и он всей спиной почувствовал, как замершее позади его детище мрачной тенью нависло над ним. Теперь, когда плод его мысли стал реальностью, способной, покоряясь воле своего создателя, извлекать самое сокровенное из данного людям матерью-природой еще вчера надежного тайника, сделать явным то, чему предназначено быть тайным, чувство ответственности за причастность к свершившемуся открытию рождало в нем растущую смутную тревогу; беспредельный страх охватил все его существо. «Неужели это возможно?» – не верил он самому себе. Никто в этом мире – ни женщина, ни ее малыш – не подозревал, что всего в сотне шагов от них, за его спиной, стоит нечто из металла, минералов и жидких кристаллов, совсем непохожее на них, но в то же время превосходящее их и знающее все, о чем они думают, чего желают, о чем мечтают. Отныне для него могут перестать существовать все их тайны. Он может знать каждый их шаг, предвидеть их сегодняшние и завтрашние поступки. Как люди воспользуются его изобретением? Кому будет служить оно завтра? Беспредельный страх за эту женщину и ее ребенка перерастал в чувство глобальной опасности, грозящей всему миру. Да, он замышлял свое изобретение как сугубо гуманное, обеспечивающее прорыв в науке о человеке, служащее прогрессу цивилизации, но сапиенсатором могут воспользоваться организаторы тотальной слежки, маньяки, жаждущие неограниченной власти над людьми. «Что же делать? Как быть со своим изобретением?» – лихорадочно билась его мысль, ища ответа на возникшие перед ним вопросы. Дело уже сделано и сделано вовсе не для того, чтобы способствовать злу. Таймыров как бы оправдывался перед самим собой, стараясь заглушить страх, не впасть в отчаяние. Логика ученого говорила: «В конце концов, человечество никогда бы не достигло того уровня развития, который обеспечили ему наука и техника, если бы создатели нового боялись, что их изобретение или открытие будет обращено во вред. Тот же нож, придуманный первобытным человеком, может быть орудием смерти в руках убийцы, но может быть и инструментом исцеления в руках врача. Мой сапиенсатор должен служить людям, помогать им создавать, а не убивать». С этими мыслями он подошел к полке с книгами, взял томик Пушкина и бессильно опустился в кресло. Книга открылась там, где была закладка, и взгляд его остановился на пророческих словах поэта:

 
О, сколько нам открытий чудных
Готовит просвещенья дух,
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог-изобретатель.
 

Эти слова навели его на размышления, и он, положив книгу на колени, начал вспоминать, как пришла к нему идея создать машину, способную читать мысли. Еще во время учебы в университете он прочел в одном научном журнале статью об исследовании мозга, она натолкнула его на мысль написать научно-фантастический рассказ об ученом, создавшем машину, читающую мысли. Эта его страсть к сочинительству, как и конструированию различных механизмов, была известна еще в школе. Написанный рассказ остался пылиться среди старых конспектов лекций. А потом он ушел из университета изучать науки самостоятельно. Читал много разных научных статей. И вот снова судьба – в руки ему попалась статья об исследованиях электрофизических процессов мозга в Институте экспериментальной медицины, прочитав которую, он понял, что его фантазии были не так уж далеки от действительности.

Записывая биотоки мозга, исследователи обратили внимание на то, что шум упавшей во время эксперимента металлической линейки отражается на энцефалограмме характерным всплеском. Дальнейшие исследования методом вживления микроэлектродов в клетки головного мозга показали, что каждому предмету, воображаемому человеком, соответствует свое графическое изображение биоэлектрического импульса, генерируемого клеткой-нейроном. Узнав об этом, Таймыров подумал, что это уже шаг к тому, чтобы создать машину, читающую мысли. Проблема заключалась, по его мнению, в том, чтобы распознать, выделить из суммарного излучения биотоков импульсы, соответствующие процессу мышления, и расшифровать их. Он обратился в Институт экспериментальной медицины с предложением произвести тестирование и составить каталог – своего рода перевод словаря русского языка Ожегова на язык биотоков мозга. Там вначале с интересом откликнулись на его предложение, однако спустя некоторое время исследования прекратили, то ли не видя смысла в этой трудоемкой работе, то ли по чьему-то указанию сверху. Но новая идея так захватила Таймырова, что уже ничего не могло заставить его отказаться от нее, и, получив направление в один из НИИ электроники, он сам взялся за эту работу, отдавая ей почти все свое свободное время. Он потратил на это без малого три года, потом столько же ушло на кодирование, создание программы ЭВМ и разработку блоков сапиенсатора. Его нынешняя работа в плане института значилась под названием «Специальная система для исследования электрофизических процессов мозга». Никто, кроме Таймырова, не знал ее настоящего предназначения. Он и сам, приступая к работе, не уверен был в ее результатах. Но время показало, что он был на правильном пути.

Расслабившись в кресле, Таймыров не заметил, как сладкая дремота овладела его уставшим от длинных рабочих дней и коротких ночей телом, и он забылся в плену легких сновидений. Перед ним внезапно возник его двойник – молодой человек в таком же темно-коричневом костюме с галстуком в клетку, с короткими темно-русыми волосами и ямочкой на подбородке. Хитро подмигнув ему, двойник сказал: «Итак, чудо-юдо готово, скоро оно удивит весь мир и в том числе профессора Сухоедова». Двойник исчез, и Таймыров услышал тихий вкрадчивый голос сапиенсатора:

– Ты спишь?

– Нет.

– А почему бы тебе не уснуть?

– Боюсь потерять время.

– А ты не бойся, спи, а я запишу все твои мысли.

Потом перед ним появился профессор Сухоедов, которого он увидел на экране телевизионной космической связи в шлеме космонавта. Тот махал ему рукой и говорил: «Ну что, доработался? Поздравляю, поздравляю!»

Таймыров открыл глаза и увидел уже не сон. Перед ним стоял сам профессор Сухоедов, брюнет лет пятидесяти, с сединой на висках, одетый в безукоризненно отутюженный темно-синий в полоску костюм. С серо-голубой сорочкой, соответствующей цвету его глаз, хорошо гармонировал со вкусом подобранный широкий галстук. Он уже два месяца как возвратился из длительной космической командировки, но в институте еще не появлялся. Таймыров поднялся, стряхивая с себя сон и пожимая протянутую профессором руку.

– С возвращением вас, профессор, я думаю, из удачной командировки?

– В общем-то, да, все прошло, как намечалось по программе. Первый полет в условиях искусственной гравитации. Несколько месяцев специальной физической подготовки. И можешь спокойно гулять по орбите. Никакой тебе невесомости, почти то же чувство земного тяготения, что и на земле, только весишь в двенадцать раз меньше. А ты, я вижу, уже пожинаешь плоды, – кивнул он головой в сторону стоящего на столе аппарата, усаживаясь на стул, принесенный Таймыровым из дальнего угла лаборатории.

Таймырову хотелось поделиться своей удачей, но что-то удерживало его: то ли свойственная ему скромность, то ли ощущение важности своей работы – и он небрежно сказал:

– Пока не совсем. Не все получается так, как нужно, но кое-что уже есть.

Он принес из сейфа недопитую бутылку армянского коньяка и, разлив ее содержимое в две небольшие рюмки из простого стекла, сказал:

– Тот самый. Как вы и пожелали перед отъездом в центр подготовки космонавтов, остаток допиваем после вашего возвращения.

Профессор достал из кармана брикет сублимированных фруктов, и они, негромко чокнувшись рюмками, выпили, закусывая тающим во рту продуктом из рациона космонавтов.

– Там, на орбите, – сказал профессор, – иногда так хотелось пропустить рюмочку, но, увы, коньяк не входит в меню космонавтов.

– Ну и как вы перенесли полет?

– В таком ограниченном составе, как наша экспедиция, конечно, нелегко пролетать четыре месяца. Ужасно действует чувство изолированности, которое мы здесь называем одиночеством. Единственное, что там спасает от психического разложения, – это работа. Работа там – это не то, что на Земле. Такой объем, такой размах – и каждый день что-то новое. Что ни эксперимент, то открытие.

Они сидели друг против друга, обсуждая новости, произошедшие в институте за время отсутствия Сухоедова. Вдруг Сухоедов резко переменил тему.

– Ну а что же умеет делать твое детище?

Таймырову очень хотелось тут же встать и продемонстрировать профессору работу сапиенсатора, но его естественные скромность и замкнутость вместе с осторожностью снова не позволили ему это сделать. Он сам еще не определил судьбу своего изобретения и поэтому, несмотря на то что уважал профессора Сухоедова как одного из своих учителей и крупного специалиста по кибернетическим системам, взглянув в его серые внимательные глаза, ответил:

– Пока немного: регистрирует биотоки, но в итоге должен читать мысли.

– Читать мысли?! – удивленно воскликнул Сухоедов, – ну ты и замахнулся! Но это же вздор. Кто согласится, чтобы какой-то Таймыров или кто-нибудь другой читал его мысли?

– Я не меньше, чем вы, не желаю, чтобы кто-то читал чьи-то мысли помимо его воли. Может, это и покажется вздором, но в наше время эта машина видится очень полезной. Представьте себе, что вы работаете над какой-то научной статьей: мысли лавиной следуют одна за другой; пока одну записал, следующую можно упустить и потом будешь долго ее вспоминать, а с таким аппаратом все становится гораздо проще: прокрутил запись и прочитал все, что было в твоей голове минуту или полчаса назад. А писателям и журналистам – гора с плеч: чем думать и писать, лучше просто думать, а сапиенсатор все запишет и если надо, то и отредактирует. К тому же, с созданием такой техники мы приобретаем новый, очень совершенный вид связи: нет надобности в передатчиках – нужен только приемник. Такой прибор может оказаться очень полезным врачам. Психиатру, например, знать, как мыслит его пациент, не менее важно, чем для терапевта иметь общий анализ крови.

А вы представляете себе, какой эффект можно получить, начинив такой аппаратурой одного из ваших роботов, который будет понимать вас буквально с полуслова?

Таймыров с таким увлечением обрисовал будущее своего изобретения, что профессору Сухоедову трудно было возразить, и он сказал:

– Что касается робота, то это может иметь и обратный эффект, если он выйдет из-под контроля. Ибо, если робот будет знать, что думаем мы, а мы не будем знать, что думает робот, он может оказаться очень опасным.

– А это уже ваша задача, профессор, – обеспечить надежность функционирования своих систем. Я же думаю, что снять и записать информацию электронного мозга любого робота гораздо проще, чем человека.

– Конечно, – согласился профессор, – но думаю, что ни я, ни ты не доживем до того времени, когда твой сапиенсатор получит то применение, о котором ты рассказал. Его удел – разведка, сбор ценной информации зарубежных стран. Любопытно, – прищурив глаза, сказал профессор, – как тебе пришло в голову заняться этой проблемой?

Таймырова так и подмывало рассказать, как он шел долгие годы к этой своей цели, но снова удержался от откровения и, усмехаясь, сказал:

– Очень просто: уснул – приснился сон, проснулся – осенило, посидел, подумал – начертил схему, и вот вам результат.

– Да. Название звучное ты ему дал. Са-пи-ен-са-тор. А, по-моему, зря ты все-таки над ним голову ломал. Вреда от него будет больше, чем пользы, и, подумав, добавил: – поначалу. Ты представляешь себе, что будет, если эта штука попадет в руки наших противников, в любую иностранную разведку?

Профессор попал в самую больную точку Таймырова. Его тоже мучил этот червь сомнений, и поэтому он, помолчав, произнес:

– Что ж, поживем – увидим.

А профессор, желая удовлетворить свой профессиональный интерес, не унимался:

– И все же, каким образом эта штука может извлекать из человеческой головы готовые мысли?

– Обыкновенная дешифровальная машина, – ответил Таймыров, – главное, знать ключ, остальное – дело техники.

Сухоедов взглянул на свои часы и, пожелав Таймырову успехов, распрощался и ушел. Таймыров с минуту сидел в задумчивости. Потом встал, подошел к окну. Сентябрьский день догорал. Сегодня наконец он мог уйти из института вовремя. Почувствовав голод, он вспомнил, что сегодня не обедал, но уходить из лаборатории не было желания. Ему захотелось еще раз посмотреть на свое детище в работе. Он подошел к нему и, играя, защелкал тумблерами на панели. В этот момент он был похож на мальчишку после удачного запуска воздушного змея. Он коснулся ручки настройки сапиенсатора, немного повернул ее и вдруг замер от треска печатающего устройства. Нет, печатающее устройство работало совсем нешумно, но от неожиданности Таймырову послышался прямо грохот. Он ничего не понимал. Сапиенсатор не мог, не должен был принимать его мысли без первичного усилителя. Последний должен находиться на затылке человека, в том самом месте, где, по данным доктора Вильсона, самое сильное биоэлектромагнитное излучение. Шляпа Таймырова с первичным усилителем находилась сейчас на вешалке. Как же так? Он посмотрел на вешалку и все понял. Этот дальтоник опять унес его шляпу! Вместо коричневой шляпы Таймырова на вешалке висела зеленая шляпа Сухоедова.

Об этом недостатке профессора не различать некоторые цвета, особенно коричневый и зеленый, в институте ходили разные анекдоты. Однажды он, одеваясь в гардеробе, перепутал свой плащ с плащом Таймырова. Зрелище было очень потешным: обернувшись, Таймыров увидел, что профессор стоит перед зеркалом в его коричневом плаще, который был ему чуть ли не до пят, и спокойно начинает застегивать пуговицы. Неизвестно, чем бы это тогда закончилось, если бы профессор не заметил хохочущего коллегу. Вспомнив этот случай, Таймыров чуть не рассмеялся.

Сапиенсатор тем временем исправно фиксировал то, что сейчас рождалось под унесенной шляпой. Таймыров вдруг подумал, что делает что-то запретное, записывая чужие мысли, ведь возможность этого он сам только что отрицал в разговоре с профессором. Сознание того, что профессор сам был виновен в происходящем, нисколько не облегчало его совесть, и он, поспешно выключив аппарат, отошел к окну.

«Знал бы профессор, что сейчас произошло, – думал он, глядя в окно, – унес мою шляпу с первичным усилителем. Где же его сейчас найти?» Он подошел к телефону и набрал номер лаборатории Сухоедова, но, увы, никого там не было. Таймырова вдруг осенило, что из записи сапиенсатора он мог бы узнать, где находится сейчас профессор. Впервые его детище могло оказать реальную услугу своему создателю. Так заманчиво было взглянуть на то, что было на бумажной ленте. Но сделать это для него означало то же самое, что копаться в чужом белье или залезть в чужой стол и прочитать не ему предназначенное письмо. Таймыров колебался. В нем боролась совесть интеллигента с простым любопытством и интересом ученого-изобретателя, и он, шагнув к сапиенсатору, начал искать оправдание своим действиям. «Во-первых, – думал он, – я это делаю не из корысти, а из научного интереса; во-вторых, я не собираюсь использовать полученную мной информацию во вред профессору Сухоедову, а в-третьих, я не нарушаю никаких юридических законов, так как нет закона, запрещающего читать чужие мысли».

Таймыров понимал, что придумывает это для успокоения своей совести, что все его естество против того, чтобы кто-либо, затаившись, читал мысли другого, но желание заглянуть в запись сапиенсатора было сильнее всего, и он в конце концов решил: все это сейчас не имеет никакого значения. Перемотав запись, он нажал кнопку с надписью «чтение» и начал читать наматывающиеся на барабан строки.

СКОРЕЕ РАБОТА У НЕГО НАХОДИТСЯ НА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОМ ЭТАПЕ А МОЖЕТ И ВОВСЕ ЗАКОНЧЕНА ЖАЛЬ НЕ УВИДЕЛ ЧТО ЗА ЗАПИСЬ БЫЛА НА ПЕЧАТАЮЩЕМ УСТРОЙСТВЕ ОЧЕВИДНО ОН ПЕРЕМОТАЛ ЛЕНТУ ПОСЛЕ ЗАПИСИ ВСЕ-ТАКИ НА БАРАБАНЕ КАКАЯ-ТО ЗАПИСЬ БЫЛА САМЫЙ МОМЕНТ БЫЛ СЕГОДНЯ ВЗЯТЬ СХЕМУ ИЗ СЕЙФА И СФОТОГРАФИРОВАТЬ ЕСЛИ БЫ Я УВЕРЕН БЫЛ ЧТО ОН СПИТ ТАК И ПОСТУПИЛ ДЛЯ НАДЕЖНОСТИ МОЖНО БЫЛО УСЫПИТЬ АЭРОЗОЛЕМ ВСЕ ТАКИ ЖАЛЬ ЭТУ ШТУКУ ОТДАВАТЬ АМЕРИКАНЦАМ ОНА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МНОГО ИЗМЕНИТ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СХЕМОЙ ЗАВЛАДЕТЬ БУДЕТ НЕ СЛОЖНО СЕЙФ ТОТ ЖЕ ШИФР Я ЗНАЮ СЛОЖНЕЕ БУДЕТ ПРОНИКНУТЬ В ЛАБОРАТОРИЮ БЕЗ…

Таймыров стоял с внезапно отяжелевшим, будто свинцом налитым, телом, ошарашенный прочитанным. Профессор Сухоедов – его враг?! Это казалось невероятным. Он с ненавистью смотрел на свое детище. Но сапиенсатор тут был ни при чем. Его аппарат не умел ошибаться, а тем более лгать. Таймыров верил своему созданию, как самому себе. Теперь он уже не колебался. Ему надо было знать все, что думает о нем Сухоедов. Быстро защелкал выключателями, но сапиенсатор молчал. Очевидно, профессор был уже вне зоны приема или просто снял шляпу с первичным усилителем. Таймыров ощутил смертельную усталость и желание покинуть стены лаборатории, оказаться на улице. Нужно было решать, как действовать дальше. Советчиков в данной ситуации быть не могло. Он подошел к сейфу, взял из него папку со схемой и расчетами своего изобретения, с минуту постоял в раздумье, потом положил папку обратно в сейф, подошел к сапиенсатору и, подготовив его для работы на частоте биоволн профессора Сухоедова, надел плащ и покинул лабораторию. Зеленая шляпа профессора осталась висеть на прежнем месте