Read the book: «Последний еврей из КГБ»

«Сионистский заговор» и устранение Берии положили конец приему евреев на ответственные посты в службе разведки и ЦК партии. Насколько я знаю, в Комитете госбезопасности в 1960-70 годах работали два рядовых оперативных работника-еврея…»

П. А Судоплатов «Разведка и Кремль»

Моим родителям посвящается

ГЛАВА I

Одесса. 1970 год.

Море неспешно покачивало лодку. Осколки солнца блестели на волнах. Мы с отцом держали удочки в руках. Клёва не было.

– Рыба ушла на обед, – сказал папа.

– Так вот, здесь обед, – ответил я. – Пусть приплывают.

– То не то, – сказал папа, и мы замолчали.

Как гидроакустики с подводной лодки, мы вслушивались в глубину. Рыбалка на море – это не рыбалка на реке. Здесь поплавки неуместны. Забросил удочку, грузило достало дна, натянул леску, и жди, пока бычки, глосса или даже скумбрия не обратят на тебя внимание. Если это случится, ты об этом узнаешь. Они, каждый по-своему, начнут обгладывать наживку. Вот тогда держись! Надо умело выбрать момент, подсечь рыбку и тащить.

Но пока этого не произошло, мы с отцом сидели в лодке, и каждый думал о своем. Мне, 12-летнему пацану, жизнь нравилась. Лето, каникулы! Еще столько впереди! Вся жизнь! Когда становилось жарко, я прыгал из лодки в море. Там я плавал среди медуз, подводных скал и водорослей. Вокруг – ни души. Не считая рыб и чаек. Одни – в воде, другие – в небе. Но судьбы их пересекались. Чайки с криком неслись над водой. Потом быстро, зигзагами падали в море. Держа в клювах рыбку, возвращались в небесную высь.

Мне было интересно за всем этим наблюдать. Но папе надоело ждать.

– Не! Нема клёва, – сказал он. – Шё ты будешь делать? Надо переплывать в другое место. Не?

– Давай, – согласился я.

Отец завел мотор, и мощный «Mercury» стал уносить нас все дальше от Одессы.

– Па!

– Шё?

– А как тебе разрешили купить этот движок?

– А чего ты вдруг спрашиваешь?

– Просто.

– Не. Не просто. Ты шё-то хочешь. Так шё ты имеешь в виду?

– Ну, этому дяде, который его привез в Одессу, не разрешили же? Ты ж сам рассказывал. А тебе разрешили.

– Тому дяде не разрешили, потому что Одесса – пограничная зона. Тут такие моторы нельзя. Они мощнее, чем у пограничников. Человек, вдруг, возьмет, и уплывет в Турцию. Понимаешь?

– А на реке такой мотор можно?

– А зачем на реке такой мотор? Всю рыбу распугаешь. Да и куда там быстро плыть? Плыви себе потихонечку, и смотри по сторонам.

– А-а! Поэтому в магазине только мотор «Прогресс» и есть?

– Ну… примерно.

– Так если так, чего тебе разрешили?

– От ты…! Как банный лист!

– Я просто спросил.

– У нас в стране нет ничего простого. Свежий хлеб просто так не купишь. А ты хочешь такой мотор. Всё не просто! Очень не просто!

Отец замолчал. Он держал руль и смотрел вдаль. Я сунул руку в воду. Она упругой лентой обтекала кисть. Мы соревновались, кто кого. Иногда вода побеждала меня, но иногда и я её. Мы шли уже с полчаса. Отец повернулся ко мне.

– Ты обиделся?

– Нет.

– Не обижайся. Ты иногда такие вопросы задаешь, шё я не знаю, шё ответить. Смотри. Шё там? Шё-то вроде бухты. А?

– Угу.

– О! Так есть предложение. Давай пристанем, и позавтракаем. Хочешь?

– Давай.

– О! То, шё надо! Покушаем и поговорим. Идет?

– Угу.

Отец сбросил газ, и направил лодку к берегу. У меня захватило дух. Приключения! А вдруг это необитаемая земля? Мы – робинзоны! Хотел об этом спросить папу, но, посмотрев на него, передумал. Он бы посмотрел на меня, как доктор на пациента, и спросил: «Необитаемая земля…? В Одессе…?»

Недалеко от того места, где мы расположились, бил родничок. Вода в нем была холодной, пресной и невкусной. Но мы ей были рады. Можно было напиться, смыть соль, пополнить запасы, и даже сделать чай. У папы было всё, и на все случаи жизни. В лодке находились самые необычайные вещи, и я всегда поражался, как ему удавалось всё предусмотреть.

Пока отец привязывал лодку, готовил завтрак и кипятил на спиртовке воду, я бродил по берегу. Первые же шаги убедили меня в том, что земля эта – обитаема. И чем больше я бродил, тем больше в этом убеждался. Но ни битые бутылки, ни мусор, ни даже надпись: «Быстрик – хрен!» не смогли во мне убить дух приключений. Еще больше меня занимало то, почему папа не захотел отвечать на такой простой вопрос о лодочном моторе. Это на него не было похоже. Папа всегда отвечал на мои вопросы. И не просто подробно. Он уходил в такие дали, что не всегда можно вспомнить, а какой, собственно, вопрос был задан. Возвращаясь на зов отца, я твердо решил разгадать тайну мотора.

Мы уселись у клеенки. Она играла роль стола. Мясистые помидоры, огурцы, колбаса и вареные яйца манили меня своим видом и запахом. Поспел чаёк. Несмотря на жару, он был к месту. Батя мазал хлеб паштетом. Рай! Наелся я быстрее, чем ожидал. Захотелось спать. Встали-то мы рано. Не было еще и четырех. Пешком до моря. Погрузка в лодку. А потом – свежий ветер в лицо. Разомлев от еды и солнца, я задремал. Но тут заговорил отец, и сон унесся в никуда.

– Я вот о чем подумал. Ты уже взрослый мальчик. Рано или поздно, но все равно надо было с тобой поговорить. Так чего не сейчас? Тем более, шё ты задал этот вопрос. О том, чего мне продали мотор. Раз ребенок спрашивает, надо отвечать. А то, шё же это получается? Ерунда. А? Правильно? Во! Так я тебе сейчас шё-то расскажу. Может быть, я все не успею. Это – долгая история, а нам еще надо шё-то поймать. Не поймаем, придется заскочить на «Привоз». Купить там. А то, шё мама скажет? Тоже мне, рыбаки! Не. Она так не скажет, конечно. Это я шучу. Но сидеть тут до зимы мы тоже не можем. Поэтому шё успею, то успею. Но, хотя бы начнем. Идет?

– Конечно, па!

– Ну, так вот, слушай. Начну по-порядку. Ты слышал такое слово «КГБ»?

– Конечно! А кто не слышал?

– И шё ты слышал?

– Что люди его боятся.

– Боятся… И правильно делают. Оно для того и создано, шё б боялись.

– Па! Ты ж о моторе хотел рассказать.

– Ну да! А я о чем? Я о моторе. Это начало моего рассказа. Слушай сюда. В Одессе пограничники дают разрешение на то, чтобы можно было купить и лодку, и мотор. Понимаешь? Человек покупает это всё, и становится на учет. Это как при покупке машины. Для чего? Для того чтобы кто-то не захотел отсюда уплыть. А если таки уплывет, так его быстро поймают, и будут знать кто, шё, и почему.

– Ну, если люди хотят уплыть, пусть плывут.

– Хм. Пусть плывут… Как бы не так! Дай волю, так почти все уплывут. Я тебе об этом потом расскажу. Позже. Когда ты чуть-чуть подрастешь. Ты же хочешь сейчас про мотор узнать? Или нет?

– Да, да. Давай про мотор.

– Так вот. Пограничники относятся к КГБ. Это одна организация. Ты, вообще, знаешь, что такое КГБ, как оно расшифровывается?

– Нет.

– О! Так с этого надо начинать. КГБ – это Комитет государственной безопасности.

– И зачем он?

– Зачем? КГБ занимается врагами и противниками советской власти.

– А что значит, занимается?

– Ну… Кого-то перевоспитывает, кого-то арестовывает и сажает в тюрьму, а кого-то… Кого-то надо и уничтожать.

– То есть, убивать?

– Ну, да. Можно и так сказать. Грубо, но, правда.

– А за что?

– Как, за что? Если они нас сами хотят убить? Вот твоего отца, например? Что с такими делать? Надо с такими бороться.

– А чего они нас хотят убить? Мы им ничего плохого не сделали.

– Это ты так думаешь. А они думают по-другому. СССР никто не любит.

– Почему?

– Почему…? Сложный вопрос. Когда-то давно был царь. Ты об это знаешь. Для кого-то он был хорошим. Но для большинства, нет.

– Для кого, нет? Для рабочих?

– В том числе. Для рабочих, для крестьян. Для евреев он был вообще сволочь.

– Почему?

– Ну, например, кем бы я был при царе? Евреям селиться в столице и в больших городах было запрещено. Были исключения, конечно, но в отдельных случаях. Разрешали жить богатым людям, купцам. Но для большинства… ни в коем случае. Была, так называемая, черта оседлости. То есть были места, где можно было жить евреям, а были там, где нельзя. И таких мест было большинство. Кроме того. Высшее образование получить было нельзя. Это не то, шё сейчас – поступай куда хочешь, и бесплатно. Тогда надо было от веры отказаться, шё б в университет поступить. А куда это годится? И кем бы я был? Местечковым еврейчиком. Вечно затрушенным, запуганным. И другим нацменам тоже было не лучше. Ленин это называл великорусским шовинизмом. Поэтому люди не хотели так жить. Шё это за жизнь? Но и это еще не всё. Царь начал погромы устраивать. Не сам, конечно, но с его одобрения. Хулиганы, бандиты, пьяницы врывались в дома к людям. Грабили, убивали, творили, черт знает что! Моего дедушку Якова, в 1905-м году, вот так вот убили в Одессе. Зарубили топором. Это что такое, в конце концов? Мы шё, не люди? Не граждане этой страны? Не хочешь нас тут видеть, так отпусти! Нет! Тоже нельзя. И как нам было жить? В конце концов, простым людям это надоело. Они взяли и скинули царя. Начали всё большевики, во главе с Лениным. Ты об этом знаешь. Вам в школе рассказывают. Это было очень трудное дело. Ты шё, шутишь? Такую страну перевернуть! А они смогли. Потому шё народ их поддерживал. И вот, когда простые рабочие люди разбили царские армии, и стали управлять страной, так весь мир, все капиталисты увидели, что страна стала развиваться семимильными шагами. Им, то есть капиталистам, это не понравилось. Ведь у них могло произойти тоже самое. Они думали, что мы быстро загнемся. А вышло, что не загнулись. Тогда буржуазия стала готовить войну. Натравили на нас Гитлера. Но и здесь у них ничего не вышло. Поэтому теперь они стараются нам пакостить тихонько. Используют для этого всяких недовольных людей.

– А у нас есть недовольные?

– Недовольные есть всегда и везде. Нет такого, чтобы всё всем нравилось. Люди – это ж… Всем не угодишь. Советская власть старается, конечно. Но… всегда есть недовольные. Особенно сейчас. Разбаловались люди. Уже не помнят, когда шмат хлеба за счастье был. До войны, я помню, родственники пригласят моих маму и папу, покойных, к себе, угостят кусочком домашней колбасы. Так они всё нам отдавали, бедные. Мы не спали, ждали, пока они придут. Фить, и колбасы нема. Шё там было той колбасы? Мне такой колбасы вагон дай, и я, мне кажется, съел бы. Такие мы были все голодные. А мой папа… Принесет в зарплату конфет. Были такие, подушечки. С вареньем внутри. Самые дешевые конфеты. Так это был праздник! А шё он мог больше купить? Люди в основном жили бедно. Вот так мы ели. Масло коровье я первый раз попробовал в военном училище, уже во время войны. А сейчас…? Ой…! Не. Конечно… Еще Сталин говорил, что народное хозяйство должно удовлетворять постоянно растущие потребности населения. Но надо же и совесть иметь! А то завтра люди скажут: «Дайте нам… земля Луны!» И шё? Должны бегать им это искать? Не…

– Па! Так о моторе…

– Да. Так вот, о моторе. Представь себе. Вот такой недовольный захочет отсюда сбежать. Он купит лодку, сильный мотор, и всё. Поминай, как звали.

– А куда он сбежит?

– Ну, тут Турция с той стороны моря. А она – капиталистическая страна, член НАТО. И такой вот несознательный элемент поплывет туда.

– Там ему будет лучше?

– Я знаю? Он думает, шё да. Но я так не думаю. Там хорошо, где нас нет.

– Ну и пусть себе плывет. Зачем его держать?

– Я тебе уже говорил сегодня. Это взрослый вопрос. Надо много чего узнать, для того, чтобы понять. Подрастешь немножко, я тебе объясню. Или ты сам поймешь. А пока скажу тебе так. Кое-кому половину работы не показывают. Люди многим недовольны. И где-то они правы. Но надо подождать. Потому что не сразу сказка сказывается, и не сразу дело делается. Москва не стразу строилась. Знаешь? Вот. Скажешь людям: «Идите куда хотите!» Несознательные элементы и побегут. А за ними – неустойчивые. Кто-то захочет свою лавочку открыть, кто-то завод. И для чего тогда советская власть воспитывала столько лет людей? Нет, так нельзя. Страна – это как семья. Мы с мамой вас воспитываем? Так надо и с людьми. Воспитывать их. А то, шё ж это будет, если каждый будет делать то, шё хочет? Никакое государство так долго не проживет.

– И в Америке так?

– Ну а как же? Везде так. Государство, если оно хочет жить и процветать, должно заниматься своими детьми, то есть гражданами.

– Па! Так про мотор это всё?

– А шё еще?

– Ты ж не рассказал, чего тебе его продали, если тому человеку нельзя такой иметь?

– А. Да… Вот. Я ж об этом. Ну, слушай внимательно. Мне этот мотор разрешили купить… Мне сам начальник погранотряда позвонил, и спросил, не хочу ли я его купить. Дорого. Мы с мамой поговорили, и мама согласилась. Почему именно мне продали? Ну, во-первых, все знают, что я – рыбак.

– Что, и начальник погранотряда?

– Хм! Ну, смотри. Я должен тебе что-то сказать… Я сам еще недавно работал в КГБ. Поэтому пограничники меня хорошо знают. Вот так. Вот и вся история.

– Ты!? Ты же рабочий на заводе?

– Это сейчас. А пару лет тому я на заводе не работал.

– А! Я теперь все понял!

– Что?

– Я понял, чего так в школе ко мне учителя относились.

– Как относились? Ты, по-моему, учился хорошо и без меня. Я в твою школу приходил всего пару раз.

– Да, но учителя всегда приветы родителям передавали. Больше никому из детей. Только нам. И когда всех спрашивали о работе родителей, меня никогда не спрашивали, улыбались только как-то… Дети всегда говорили: «А чего тебя не спрашивают, где родители работают?» Теперь ясно. А почему ты сейчас там не работаешь?

– Я тебе когда-нибудь потом всё расскажу. Ты еще маленький для таких разговоров.

– А я помню, как вы с мамой секретничали.

– Ну, помнишь и хорошо.

– Это об этом?

– Думаешь, я помню? У нас с мамой много секретов.

– Тебе продали этот мотор, потому что тебя не боятся?

– Не меня не боятся. Не боятся, что я сбегу.

– Па!

– Да.

– А как ты туда попал?

– Куда?

– Ну, в КГБ?

– О! Это целая история. Хочешь, шё бы я тебе рассказал? Я тебе ее расскажу. Но не сейчас. Сейчас мы отплываем. Рыба нас ждет.

– Ну, па! Расскажи!

– Хорошо! Ша! Тихо! Раз пообещал, расскажу. Но уже в море. И то… если ловиться не будет.

Мы отплыли. И я впервые в жизни не захотел, чтобы ловилась рыба.

ГЛАВА II

Клёв пошел. Видно мы попали на хорошее место. За несколько часов наловили килограмм пятнадцать. Было не до разговоров. Рыба любит тишину. У папы на этот счет была целая теория. Но спрашивать о ней я не стал. Все равно он не ответил бы. Не до того. Лучше ловить. Время пошло быстро. Солнце заходило. Папа снял с крючка крупного бычка и объявил:

– Еще одного, и всё! Будем, как говориться, сматывать удочки. Надо шё-то и другим оставить. А то так конца и края не будет. Правильно?

– Да. Давай.

– Во! Молодец! Не надо жадничать. Жадность, я тебе скажу, это страшное дело. Нам хватит. Еще и соседям дадим.

В Одессу мы пришли в сумерки. Тащить снасти после долгого дня было тяжко. Но, глядя на папу, мне было стыдно роптать. Он нес раз в тридцать больше, да и улов сверху. Школьники в СССР не раз писали об усталых, но довольных пионерах, возвращающихся домой. Я знал этих пионеров лично.

Дни шли за днями, и мы к тому, большому разговору не возвращались. У каждого были свои дела. Папа работал, а я проводил каникулы. Это забирало у меня всё время. Но на отца я стал смотреть теперь по-другому. Его разговоры, нестандартные выводы часто приводили наших друзей и родственников в недоумение. Они не знали, как реагировать на них. Считали отца чудаковатым. Мне тогда было стыдно. Стыдно за папу, стыдно за себя. Теперь я на всё посмотрел другими глазами. Я как будто прозрел! Отец открылся мне человеком другого мира. Мира тайн, особых людей и других взглядов. Я вновь открыл для себя наших соседей, приятелей отца, дядю Ваню Илюхина, Николая Синенко. Они были Героями Советского Союза. Илюхин партизанил, Синенко освобождал Прагу. Но они всегда подолгу говорили с отцом, долго жали на прощанье его руку. Встретив меня, тепло о чем-то расспрашивали, без подарка не отпускали и всегда просили передать привет родителям. Синенко был когда-то начальником отца. А до него, начальником был Зильберштейн. Они точно не были рабочими. Потому что за ними приезжала «Победа» с водителем, ходили они в шляпах и в тяжелых кожаных пальто. Почему я это сразу не сообразил?

Наш дворник Маркуш после войны отсидел 10 лет за сотрудничество с оккупантами. Мне казалось, что он почему-то избегал отца. Но когда все-таки встречался, он останавливался, снимал вечную шляпу, и, склонив голову, говорил отцу: «Здравствуйте, Абрам Самуилович!» Папа всегда был приветлив с людьми. Но Маркушу он отвечал холодно: «Здравствуйте, Маркуш».

Я вспомнил, как в начале 60-х, когда мы еще жили на Молдаванке, отец прибежал домой весь какой-то взъерошенный.¹ Быстро вывел маму со мной и братом во двор, и спрятал в погребе. В нем соседи держали уголь. Оттуда же был путь в катакомбы. Я был ребенком, и ничего не знал. А тем временем в Одессе поднялся бунт. Все началось с винарок на Привозе.² Кому-то что-то не долили. Озверевшая толпа вспомнила все. И тогда началось… Остановили троллейбус на Степовой улице. Остановили другой. Привязали руки пойманного милиционера к одному, ноги – к другому, и приказали водителю трогать. Один отказался, другой согласился… На Молдаванке начались погромы. Пришли и за нами. Три дня мы просидели в катакомбах, пока отец не пришел за нами. После войны родителей было трудно чем-то пронять. Но когда они встретились, они плакали. Я помню.

Все время я думал об этом, и мне захотелось стать хорошим. Выяснить тайну отца все не удавалось. Только осенью представился случай вновь поговорить с ним об этом – отец предложил пойти на футбол.

1970 год был годом особенным. И не потому, что этот год был последним перед историческим XXIV съездом КПСС. И точно не потому, что это был год 100-летнего юбилея В. И. Ленина. 1970 год бы особенным, потому, что в Одессе была холера, и «Черноморец» вылетал из высшей лиги чемпионата СССР. Знающие люди находили связь между всеми этими несчастьями.

Папа любил футбол. Впрочем, как и всё военное поколение. «Черноморец» уже ничего не могло спасти. Но стадион ЧМП был переполнен. Люди пришли поддержать команду. Среди зрителей были заметны даже болельщики ОДО, непримиримые критики «Черноморца».³ Для меня это было непостижимо. Я думал они буду рады провалу. Но они пришли. Ведь это же Одесса! Пять лет спустя я сам стал игроком дублирующего состава СКА Одесса. Эти же люди, потрепанные войной, радовались, как дети, моим удачным пасам и красивым голам, вежливо молчали на мои промахи. Зато тогда, когда я шел на перерыв, они с трибун долго мне давали указания, как надо играть. Игроки уже выходили на второй тайм, а я все еще обсуждал моменты первого. Ведь это же Одесса!

Папа не верил, что «Черноморец» вылетит в первую лигу. Очки, мячи, ничьи его не убеждали. «Ты шё, в школе не учился!?», – возмущался болельщик Левинсон. Старый одессит Хусид слушал папу, мотал головой и говорил: «А с виду приличный человек…». Раньше бы я сгорел со стыда. Но теперь, после той рыбалки, я уже ничему не удивлялся. Раз папа сказал, значит, что-то тут не так. И точно! Вскоре Федерация футбола СССР решила оставить команду «Черноморец» Одесса в высшей лиге. Из-за эпидемии холеры.

Но это будет позже. А в тот день, «Черноморец» выиграл, и мы шли домой.

– Па!

– Шё?

– Ты обещал рассказать, как ты попал в… ну… туда.

Папа перестал даже лузгать семечки. Ведь футбол без семечек, все равно, что птица без крыльев. Но сейчас было не до них.

– Да… Обещал. Раз обещал, надо выполнять. Так? Тем более, что «Черноморец» выиграл. Это я шучу. На чем я остановился?

– Ни на чем. Ты рассказал о моторе, о том, что пограничники и… вот это… – одна организация, и сказал, что ты там сам работал. Я спросил, как ты туда попал? А ты пообещал рассказать позже, потому что нас ждет рыба.

– Да. Точно. Но нам придется идти домой пешком. Хочешь?

– Конечно!

– Тогда слушай. И договоримся. Никому ничего не говорить! Это я уже не шучу. Договорились?

– Да, па. Договорились!

– Хорошо. В 41-м году я закончил школу, и подал заявление на прием в Одесское пехотное училище. Было такое. Тогда офицером стать многие мечтали. Тем более, из бедных семей. В училище кормят, форму выдают, какую-то зарплату. Копейки, конечно. А шё курсанту надо? На всем готовом. После окончания, служишь себе, звания, должность, жильё. Для детей из бедных семей, это было то, шё надо. А шё институт? Поступишь в институт, а кушать надо, одеться шё-то надо, стипендия – кот наплакал. Понимаешь? А тут… Был большой конкурс, шёб поступить. Не то, шё сейчас. Тогда, пойди еще поступи! Желающих было море. Но шё? Десятилетку немногие могли закончить. При Сталине было 4-летнее образование, 7-летнее, и 10-летнее. После 7 класса образование было платное. Немного, копейки, но их надо было тоже иметь. Шё-то в районе 3 рубля в месяц. Это останавливало многих. Лучше после 7 класса пойти на работу, и уже шё-то приносить в семью. Но мой папа, земля ему пухом, был простой кузнец на заводе «Большевик». Он сказал, шё он будет платить. Лишь бы я в люди вышел. Вот так! Я неплохо закончил 10 классов, и подал документы в училище. И тут, война. Шёб он сгорел!

– Кто?

– Гитлер! Кто… В общем, всех, кто подал документы, приняли без всяких экзаменов. Так я стал курсантом. Перед тем, как сдать Одессу, нам дали на 3 часа увольнения. Попрощаться с родителями. Начальник училища был приличный человек. Могла же возникнуть паника. Его за это могли расстрелять! Но он нас отпустил. Одесситов. Тех, кто жил в городе. Я прибежал домой и сказал папе с мамой, шё Одессу сдают, и шё им надо эвакуироваться. Папа спросил, чего. Я сказал, шё фронтовики рассказывают, шё немцы евреев убивают. Папа сказал, шё это сталинская пропаганда. Он с немцами воевал в Первую мировую. У них половина офицеров – евреи. Все это ерунда… Я ушел. Больше я родителей не видел. Вот так вот, сынок…

– А что было дальше?

– Дальше? Дальше училище эвакуировали в город Уральск. Это сейчас, по-моему, Казахстан. Первый выпуск был ускоренный. К концу 41-го года давали младшего лейтенанта и отправляли под Москву. Отправляли тех, кто плохо успевал на занятиях. Никого из них не осталось в живых. Так мне хорошая учеба спасла жизнь. Понял? Я ж тебе не зря говорю: «Учись, сынок!»

– А я учусь.

– Да, да. Ты – молодец. Так держать! И смотри, шё б у тебя не было головокружения от успехов, как говорил товарищ Сталин.

– А в училище вас кормили?

– Да. Конечно. Кормили на убой. В сутки – 400 граммов белого хлеба, полкило черного. Масло коровье – 50 грамм. На обед обязательно мясо. Я такого до войны не видел. Вот такую морду отъел! И это притом, что каждый день бег с полной выкладкой, стрельба и другие занятия. Но, шё? Днем – 2 часа сна. Ты представляешь? Я сначала не мог уснуть. Как это так? Днем спать? У нас были ребята из приличных семей, инженеров, например, или военных. Так те спали. Но потом и я привык. И ты знаешь, очень хорошее дело!

– А ты ж говорил, что был голод.

– В тылу жрать, извини за выражение, людям было нечего. Траву ели, кору от деревьев. А тут было масло, мясо, хлеб! И я тебе скажу, я понял тогда Сталина. Это надо было быть Сталиным, шёбы так с людьми. Железная воля. Точно, стальной человек! Доводил до того, шё люди за пайку хлеба на фронт шли. И так умирать, и так умирать. Так хотя бы поесть перед смертью. Ты понял?

– А на фронт было страшно идти?

– А как ты думаешь? Конечно! Кому умирать охота? Но немец, гад, был под Москвой. И шё они творили на оккупированных территориях? Это же уму непостижимо! Тоже мне, культурный народ! Сволочи! Я бы их голыми руками разорвал. Честное слово! Поэтому, хотелось этих сволочей поубивать. Но под Новый год Сталин немца от Москвы отогнал. Вот мы кричали! Ты не представляешь! Плакали! Это ж надо! Немца разбить! Вот молодец! Даже те, кто был посдержаннее к Сталину, кричали: «Да здравствует товарищ Сталин!» Мы тогда поверили в победу! И вообще. Сталин, я тебе скажу, не врал. Очень умный был человек. И скромный. Это тебе не сейчас.

– И вас перестали на войну посылать?

– Нет. Ну, шё ты. Настоящая война только началась. Новый выпуск на фронт был весной 42-го. Опять меня не взяли. Потому шё опять отправляли тех, кто хуже успевал на занятиях. Шё я говорю в таких случаях?

– Учись, сынок.

– О! Правильно. Молодец.

– А когда дошла твоя очередь?

– Моя очередь дошла в 43-м, весной. Это я еще год проучился.

– Почти конец войны.

– Да нет. Не конец. Самый перелом. Зимой 43-го немец хорошо получил под Сталинградом. И они захотели взять реванш. Переломить, так сказать, ход войны. Решили сделать это летом, в районе Курска – Белгорода. Вот туда меня и отправили. Я получил под командование роту.

– Рота, это сколько?

– Рота? Рота, это где-то человек 150–170.

– Ого!

– Да. Для молодого лейтенанта это многовато. Мне ж тогда было всего 19 лет. А там служили люди по 30, 40 и даже по 50 лет. В отцы мне годились. Я принял роту. Месяц мы с ними провел в запасе, а потом – на фронт.

– И как это было?

– Ой…! Шё тебе сказать? Это был тихий ужас! Немцы начали артподготовку. Потом пошли танки и пехота. Везде огонь, стрельба, грохот! Где наши, где немцы – ни черта не поймешь! Связи нет. Где-то метрах в пятидесяти от меня, в окоп прямое попадание снаряда. Я потерял сознание. Сколько прошло времени, не знаю. Очухался, смотрю – оглох. Ни черта не слышу. Ну, хоть жив, думаю. Собрал бойцов. Чуть-чуть стал слышать. Присмотрелся, немцы мелькают. Первая мысль: «Окружение!» Вызвал одного старшину. Даю команду: «Всех ко мне!» Собрались. И тут я вижу, шё они чего-то там кучкуются. И все на одного бойца посматривают. Я давно его приметил. Он у них был заправилой. Я вызвал старшего сержанта: «Доложить обстановку!» Он стоит, мнется. Я ему: «Ты – боец или хрен!?» Не могу тут при тебе все повторить. И тут выходит этот, заводила, и говорит: «Ты, лейтенант, не шуми. Вышло твое время. Мы тут, видать, в окружении. Так что, коли немцы пытать станут, кто тут есть еврей, офицер, коммунист, мы на тебя укажем».

– И ты что?

– Я? А шё я мог им сказать? После атаки осталось нас человек 15 из 170 списочного состава. И смотрю, все против меня. Может и не все… Кто знает? Но никто ничего… Ни полслова… Я им сказал, шё если это спасет им жизнь, то пусть так и будет. На том и разошлись.

– И что было дальше? Как это все закончилось?

– Ну… Я живой, как видишь. Война – это не то, шё в книжках пишут. Обстановка меняется быстро. Только тут были наши, через 5минут, уже немцы. И наоборот. Так и с нами вышло. Только казалось, шё мы в окружении, как смотришь – уже наши особисты в окопе.

– А особисты, это кто?

– Особисты – это… Как тебе сказать? Это – такие… Они проверяют кто как себя вел в бою. Понимаешь? Не было ли пораженческих настроений, случаев паникёрства, агитации за переход на сторону врага. Понятно?

– Да, да. Понятно.

– Во. Хорошо… И, вот, смотрю, наши в окопе! Потом пришли особисты! Они сразу ко мне. Их старлей со мной за руку, представился. «Доложите обстановку!» – говорит.

– Ты ему все рассказал?

– А шё, не надо было?

– Не знаю, па.

– Сынок! Это армия. Ты когда-нибудь сам станешь солдатом. Все поймешь. То, шё сделали эти… даже не знаю, как их назвать, называется предательством и дезертирством. На войне за это полагается расстрел.

– Их расстреляли?

– Не знаю. Серьезно! Их сразу арестовали и забрали. Думаю, да. Расстреляли. В лучшем случае – штрафбат.

– А штрафбат – это что?

– Штрафбат – это штрафной батальон. Туда направляли солдат для дальнейшего прохождения службы. И не просто солдат. А тех, кто нарушил присягу или дисциплину. Им давали возможность искупить свою вину кровью.

– И сколько они там служили?

– По-разному. Обычно служба там была, шё называется, до первой крови. То есть, получил тяжелое ранение – искупил вину. Но их же посылали в самое пекло. Так шё они редко живыми оставались. Тебе эти рассказы неприятно слышать, да?

– Как-то страшно становится.

– Вот, поэтому, я тебе ничего не рассказывал раньше. Всему свое время. Жизнь – очень сложная штука. И я бы сказал, жестокая. Выживает сильнейший. Но это я тебе рассказал, шё бы ты знал, как все это для меня начиналось. Потом, все наладилось. Человек привыкает ко всему.

– Ты сейчас подходишь к самому интересному?

– А то было неинтересно?

– Очень интересно. Но я жду… Сам понимаешь…

– Конечно. Я понимаю. Но без этого, не поймешь того. Да… Так вот… Прослужил я так до 44 года. А ты должен знать, что уже в это время, мы начали воевать грамотно, по науке. Немцу пришел конец. Вопрос был только во времени. Когда? Вот и все! Да и молодое пополнение стало приходить более качественное.

– Как это, качественное?

– Стали призывать 1925-й, 26-й годы. А шё это значит?

– Не знаю.

– О! Не знаешь. А я тебе скажу. Это значит, шё люди 25-го, 26-го годов рождения уже родились в более благополучное время. Уже советская власть была в силе, наладили более-менее жизнь. Питание стало лучше. Не то, шё сейчас, конечно. Но и не то, шё было сразу после Гражданской войны. Понимаешь? Уже люди приходили в армию грамотные. В школе учились. Да и количество призывников было намного больше. В общем, это было совсем другое дело. Но и это не всё. Войска стали после нескольких месяцев боев выводить в глубокий тыл на переформирование, отдых, лечение. И, вот. Как-то раз, дело было, примерно, в мае 44-го, нас отвели в тыл. Я попал в город Кисловодск. Это на Северном Кавказе. Я был ранен, и меня поместили в госпиталь. Госпиталь находился в помещении санатория ЦК ВКП(б). Шё тебе сказать? Если я раньше и думал о рае, так это был он. Палаты… чистота… медобслуживание… А кормежка! И шё интересно. На фронте давали, конечно, американские консервы. А тут было и мясо, и масло, и шоколад все американское. И даже сигареты. Мама дорогая! И всего навалом! Ешь, не хочу! У нас называли эти столовые «обжираловки».

– Это всех так кормили?

– Офицеров, всех, конечно.

– А солдат?

– У солдат были отдельные столовые.

– И на фронте так?

– В полевых, то есть, в боевых условиях, нет, конечно. Кто тебе будет там отдельные столовые разводить? А в расположении частей, да, были отдельные столовые. А как же?

– А как же равенство?

– В армии никакого равенства нет! Какое равенство в армии? Есть начальники, и есть подчиненные. Во что превратится армия, если там будет равенство?

– Чего ж тогда на фронте не было отдельных столовых?

– Ну, как ты себе это представляешь? Я буду давиться шоколадом, а боец – сухарем? Все делили поровну. И спирт, и курево.

– А солдатам, какие сигареты давали?

– Солдатам положена была махра. Махорка, то есть. Офицерам – папиросы. Но мы все делили по-братски.

– А в тылу уже было не так?

– Да. В тылу уже было все так, как положено – солдатам отдельное довольствие, офицерам – отдельное.

– Классно! Даже сигареты американские! Можно было набрать и потом продать!

– Кому ты там продашь? И за шё? У кого из офицеров были родственники живы, тем посылали посылки. А мне кому посылать? Видел бы ты тех гражданских! Ужас! Кожа да кости! Пацаны стояли у ворот санатория, ждали, пока кто-то им шё-нибудь не даст покушать. Постовой их гонял.

– Чего?

– Не положено. Военный объект. Ты шё это, сынок? А? Жалко? Мне тоже. А шё можно было сделать? Украдкой вынесешь, дашь им шё-нибудь. Но если увидят, могли отдать под трибунал за разбазаривание народного имущества. Такие были времена… Да… Так слушай дальше. И, вот, я как-то после обеда потерял бдительность, как говорится. Сказал шё-то вроде того, шё хорошё же загнивает капитализм, если всего вот так навалом. Всё! Вечером за мной пришли.

– Как пришли? Кто?

– Кто? Помнишь, я тебе рассказывал про особистов? Так вот, они.

– И что они сказали?

– Ничего. Они вообще мало говорят. Уточнили фамилию, звание. Я ответил. Сказали: «Собирайтесь! Пройдемте с нами! Вы арестованы!» И все. Отобрали документы, руки за спину, посадили в машину и отвезли в штаб. Я до этого думал, шё меня так просто уже не испугать. Так я тебе скажу, шё я таки испугался. И очень.

– Почему?

– Потому шё отвезли меня в особый отдел. Они уже тогда были СМЕРШ. То есть Смерть Шпионам, военная контрразведка. Сидели там у нас сынки каких-то начальников. В основном, нацмены. Довольствие получали фронтовое, а были в кабинетах за 500 километров от фронта. Им надо было шё-то делать, изображать работу, искать врагов советской власти. Иначе бы их отправили на фронт. А кому из них этого хотелось? Вот они и выдумывали себе всякую ерунду. Людей отдавали под трибунал. Я понял, шё мне пришел конец. Отвертеться от них не получиться. Но шё ты думаешь? Заводят меня в кабинет, и я вижу полковника за столом. Весь седой. Он поднял голову, я смотрю – еврей, фронтовик. Он на меня посмотрел, потом взял папку с моими документами. Я так понял. Читал и молчал. Поднял на меня глаза и говорит: «Ты, я смотрю, 24-го года?» «Так точно, товарищ полковник!» «У меня сын был такой, как ты. Погиб… Ты, что же это, старший лейтенант, длинный язык имеешь?» «Никак нет!» «А что ты там болтаешь про капитализм?» «Так это я в шутку». «В шутку? Ты знаешь, что бывает за такие шутки?» «Так точно!» Он замолчал. Потом говорит: «Ладно. Можешь идти». «Куда, товарищ полковник?» «В госпиталь возвращайся. Свободен!». И отдаёт мне документы. Я ответил «Есть!», и через секунду меня уже там не было. До госпиталя было далеко. Но у меня как будто крылья были за спиной. Пришел уже туда под утро. Прошел КПП, вхожу в палату, а там на моем месте спит человек. Представляешь? Врачи уже меня похоронили. Никто не верил, шё я вернусь. Дождались утра, и меня определили в другую палату.

Но на этом история не закончилась! В этот же день опять за мной пришли. Правда, арестовывать не стали. Просто сказали: «Пройдемте с нами!» Опять мы поехали, опять туда же, и опять меня завели в кабинет к тому же полковнику. Ну, думаю, он вчера ошибся, а сегодня решил ошибку исправить. Или еще того хуже. Начальство сказало: «Еврей еврея спасает?», и он решил доказать, шё это не так. В общем, думаю, мне конец. Дважды снаряд в одну и ту же воронку не попадает. Дважды так повезти не может. Ну, доложил ему по всей форме. Он устало так на меня посмотрел, и вдруг говорит: «Жить хочешь остаться?»

– Так точно! – отвечаю я.

– Тогда вот что, старший лейтенант. Я посмотрел твое личное дело. Ты нам подойдешь. Хочешь у нас служить? Что молчишь?

– Образования не имею соответствующего, товарищ полковник, – отвечаю.

– Это не беда. Я тоже не родился контрразведчиком. Не можешь, научим. Не хочешь, заставим. Знаешь, как говорят?

– Так точно!

– Ну, так что? Или нужно время на обдумывание?

– Никак нет! Согласен!

– Правильно! Твои вещи привезут. А пока поступаешь в распоряжение майора Котова. Его кабинет № 7. Он тебе все расскажет. Вопросы есть?

– Никак нет!

– Тогда кругом! Выполняй команду! И…, вот что… Счастливой службы!

Я сказал «Спасибо!», и вышел.

– Как его была фамилия? – спросил я.

– Лившиц… Их фамилия была Лившиц.

– А что с ним было дальше?

– Не знаю… Больше мы с ними не встречались.

– Как ты думаешь, па, а чего он так сделал?

– Думаю, из-за своего сына. А может, из-за того, шё я – еврей. А, может, из-за того и другого… Не знаю. Во всяком случае, он мне, возможно, спас жизнь… Вот так она перевернулась. Моя жизнь.

– А дальше?

– А дальше, мы с тобой пришли домой. Узнаёшь?

– Па! Расскажешь потом дальше?

– Расскажу.

– Точно?

– Ну, я ж сказал!

Папин рассказ перевернул и мою жизнь. Я взрослел. И с каждой новой историей детство покидало меня.

ГЛАВА III

Наступила поздняя осень. Это в Одессе означало ноябрь. Вместе с осенью пришел и грипп. Как это часто бывало, эту «радость» принес в дом я. Начиналось у меня всегда одинаково – в тревожном сне я держал в руках что-то большое и неосязаемое. Я перекатывал это нечто, пытался ухватить. Просыпался с температурой под 40. Через день заболевали мама или брат. В разных вариациях. Только папа оставался несгибаемым борцом. Но в тот раз всё было по-другому. После меня, вскоре заболел отец, а брат и мама заботились о нас. Борьба с гриппом была бурной, но короткой. И вскоре мы с папой оказались в поликлинике. Мне, вообще-то, было положено идти к подростковому врачу. Но грипп не узнал в нем доктора, и он тоже заболел. Пришлось идти к участковому. Очередь к участковому врачу по фамилии Чичельницкий растянулась на километр. Плюнуть бы, да уйти! Но всем нужен был больничный. Папа отнесся к очереди, как всякий советский человек со стажем – сдержано. Он держал дверь кабинета под постоянным наблюдением, и занял место на расстоянии взгляда.

– У нас, шёбы болеть, надо иметь лошадиное здоровье, – сказал отец. – Знаешь шё? Ты иди по своим делам, а я тут посижу. Приходи, где-то, через час.

– А если очередь раньше подойдет? – спросил я.

По папиному взгляду было видно, что я молод и глуп.

– Иди на час смело! Меньше, чем за час, тут ничего не будет!

Время вне поликлиники шло быстро, и я вернулся с опозданием. Очередь не стала меньше, но лица были уже другие. И, главное, не видно было папы. Не мог же он уйти! Даже, если бы он и был у врача, то дождался бы меня. А потом восстановил бы справедливость.

– Молодой человек! Не волнуйтесь! Тот мужчина, за которым вы занимали, он уже у доктора. Правда, шё-то долго, – сказала мне дама из очереди.

Я успокоился и стал у двери. Папа скоро вышел.

– О! Молодец! А то я уже стал волноваться, где ты. Заходи! Карточка твоя уже на столе.

Я быстро вошел в кабинет. Доктор, не глядя, сказал: «Присаживайтесь».

Я сел.

Также, не глядя, что-то записывая, врач спросил: «На что жалуетесь?»

– Грипп был, – ответил я.

– Откуда вы знаете, что это был грипп? – снова, не глядя, спросил он.

– Так вы же мне и сказали! Вы были у нас на вызове!

Кажется, впервые он проявил ко мне интерес.

– Да? Интересно! Тогда давайте, посмотрим.

Он стал меня осматривать, заставлял дышать и кашлять.

– Все в порядке. Одевайтесь. Хорошо иметь дело с молодыми. А то… Тут перед вами как раз был мужчина. Пешком до Риги может дойти, а все мне не давал покоя. А как сердце, а что почки? Вот есть люди! Так… Где ваша карточка? Эта? Да нет, не эта. Это карточка того мужчины, что был перед вами. По фамилии вижу. А где же ваша? Это – ваша? А чего фамилия одинаковая? Так это был ваш отец!? Ой! Извините!

Папа ждал меня в фойе. Мы взяли пальто в гардеробе, и вышли на улицу. Погода стояла чудесная. Специально по случаю нашего выздоровления.

– Слушай! Смотри, какая погода! Давай пройдемся! И тебе, и мне не повредит, а? – спросил отец. И мы пошли к бульвару.

– Я тут, пока болел, думал о наших с тобой разговорах, – начал папа. – Можем продолжить… Если ты не возражаешь, конечно.

– Рассказывай, па! Возражаю…! Интересно! Ты ж знаешь.

– Я знаю. Но неплохо лишний раз в этом убедиться. Я тебе, о чем в последний раз говорил? О том, как я попал в СМЕРШ? Да… Вот была история! Крутой поворот в жизни, можно сказать.

– Ты до этого служил в пехоте?

– Ну, да. Но после того случая меня отправили учиться. Так я впервые попал в Москву. Метро, Кремль, Красная площадь! В Москве, в 44 году, уже была почти мирная жизнь. Я такого уже не видел давно. А шё я вообще видел? Где я был, кроме Одессы? Но и это еще хорошо. Твоя мама до войны паровоза не видела. Она тебе рассказывала? Ну, вот. А тут – Москва! Жили мы на территории войсковой части. Но у нас было всё своё – жилой корпус, столовая, учебные классы. Даже стрельбище. Жили каждый в своей комнате. Представляешь? С утра до вечера занятия. Продохнуть некогда. По фамилии никого не называли. Курсант, и всё.

– А как же к вам обращались? Ну, например, чтобы вызвать к доске?

– Преподаватель задавал вопрос. Никому конкретно. А потом подходил к кому-то, и говорил: «Курсант!» И надо было отвечать.

– А если ты не знал ответ, ставили «двойку?»

– Нет. Там «двойки» не ставили. Не ответишь пару раз, и человека могли просто отчислить.

– А могли расстрелять, да?

– Да шё за ерунда!? Расстрелять… За шё? За то, шё не ответил на вопрос? Не подошел человек, пойдет служить дальше. За это расстреливают? Ну, ты даешь! Вам тут понарассказывали…! Сейчас молодежь думает, шё Сталин был каким-то зверем.

– А каким он был? Ты его видел?

– Я Сталина не видел. Один раз я видел машину, в которой он ехал.

– Ух, ты! В Москве?

– Нет. В Крыму. В начале 45 года. Была там знаменитая Ялтинская мирная конференция. Знаешь об этом?

– Немножко.

– В 45 году в Ялту прилетели Рузвельт, Президент Америки и Черчилль – премьер-министр Англии. Они там встречались со Сталиным. Обсуждали послевоенный мир. Аэродрома в Ялте не было. Поэтому все прилетали на аэродром в городе Саки. Это недалеко от Симферополя. А оттуда – на машинах в Ялту. По всей трассе стояли красноармейцы. И, вот, среди них был и я.

– Ого! Это ж сколько надо красноармейцев? Некому с немцами воевать.

– Ты не волнуйся. Всем всё хватало. Немцам – в первую очередь. Красноармейцами одели войска НКВД. Ну и нас, курсантов СМЕРШ, тоже направили. Такие, своего рода, практические занятия. Мы и на трассе стояли, и в оцеплении. Со старшими сотрудниками занимались и оперативной работой.

– А это, что?

– Оперативная работа – это работа с населением. Изучали его и лично, и по спискам. Искали неблагонадежных. К моменту начала конференции, правда, от всех подозрительных лиц уже тогда территорию очистили. Но всегда надо проверять и перепроверять. Вот этим мы и занимались. Не спали, не думай. Это была хорошая школа.

– А когда ты видел машину Сталина?

– Вот тогда, когда стояли в оцеплении в Ялте. Как-то проехало три-четыре машины. Проехали, и вдалеке остановились. Вышли из них люди. Далеко было. Лиц не рассмотреть. Кто-то потом сказал, шё там, среди них, был и Сталин. Но точно утверждать не могу. Не видел.

– Страшно было?

– Волновался, конечно. Ответственность.

– А Сталин был не страшный? Сейчас его имя даже как-то боятся произносить.

– Ну, как тебе сказать? Сталин был очень непростой человек. Вот о простом человеке можно сказать: «Это – хороший человек, или плохой» Да? А, вот, о Сталине так не скажешь.

– Почему? Он же как-то хорошо делал людям или плохо?

– Время было очень сложное. Нужно было и страну строить, и обороной заниматься. И население кормить. И дома возводить. В общем, всем надо было заниматься. И заниматься, шё называется, срочно. Тут хорошим не будешь. Надо было с людьми очень строго. Шёбы все это поднять, надо было приложить неимоверные усилия. Иначе, ни черта бы не было. Никто нам не хотел помогать. Разве что, Германия. А по-хорошему людей работать на износ не заставишь. Сталину приходилось быть жестоким. Взять, хотя бы голод 33 года. Я тогда уже был взрослым мальчиком. Чуть младше тебя сейчас. Помню. Лето, жара. Дождя – ни капли. Все сгорело. Весь урожай. Кушать нечего. Но мы жили в Одессе. Море спасало. Можно было рыбу поймать, мидии, рачков. А кто жил в селе… Те умирали. А Сталину надо было поставлять зерно в Германию. За станки и оборудование. Шла индустриализация. Сталин забирал у людей последнее, и кораблями отправлял немцам. Мы жили на Пересыпи. В хлебной бухте каждый день корабли грузились. Я сам видел! Сколько в тот год умерло! Вот… Понимаешь? Это ж надо не иметь сердца, шёбы так с людьми. Он же знал, шё люди будут умирать с голоду! И все равно, забирал хлеб… Но в 46-м был опять неурожай. И Сталин не смог отменить карточки. А обещал. И вот. Он выступил и извинился. Сказал, шё мы обещали отменить карточки, но сейчас не можем. Засуха. Извините! Ну, я тебя только спрашиваю! Ему надо было извиняться? Его после войны и так на руках носили! Но он извинился. Вот такой был Сталин. Шё скажет – сделает. Слов на ветер не бросал. Сам был работяга, и других заставлял. Одна война чего стоит! Промышленность за Урал эвакуировал. На пустом месте заводы ставил, и они через месяц уже продукцию давали. А заставить людей воевать! Это ж надо уметь! Кто хочет идти на смерть? А он смог заставить! Такому Гитлеру хребет сломать! Никто не смог, ни Европа, ни Англия. А он смог! Это надо было быть Сталиным! Таких больше нет. Где они? А? Нема! Эти… Хрущев, Брежнев… Все они Сталина вроде осуждают, а сами хотят быть, как он. Хотят быть похожими на него. А на кого они похожи на самом деле? На окурки от папиросы…

По большому счету, сын, при Сталине была справедливость. Он разбирался в людях, знал жизнь. Ты думаешь, чего люди ему верили? Потому шё был культ личности? Не смеши! Какой культ? Люди рассказывали, что как-то Сталин ехал с сыном Василием в машине. Накануне учительница сына жаловалась Сталину на плохую успеваемость того. Сталин спросил Василия, почему он себя так ведет. «Ты думаешь, что ты – Сталин? – спросил он сына. – Нет! Ты не Сталин! И я – не Сталин. Вот он – Сталин!», – и показал на портрет, висящий на улице. Это шё значит? К чему я это рассказал? К тому, шё русский народ без царя не может. Людям нужен вождь. И Сталин был им. А сам он был скромным. За все время ему один раз дали Героя Советского Союза. И то… Уже после войны. А шё, он не заслужил? Если он не заслужил, то тогда кто? Если бы он захотел, он бы мог себя увешать орденами с ног до головы. Но он же этого не сделал? Зачем ему это? И вообще… Ради чего он старался? Ради себя? Нет! Ради страны! Выступал он редко, говорил мало. Но если уже что скажет, то, как отрежет! Разбирался в вопросах. Во всех! Потому шё занимался самообразованием. Вот, например. Уже после войны он написал работу «Экономические проблемы социализма в СССР». Мы изучали. Это надо читать, сынок! Человек глубоко разобрался в вопросе, спорил с учеными, которые институты позаканчивали, имели научные степени. А он им доказывал свою точку зрения. Не просто пустозвонством занимался. А как к нему в мире относились! Те же Черчилль, Рузвельт! Ты знаешь, кто встречал Черчилля на аэродроме, когда, тот прилетел на Ялтинскую конференцию?

– Ну… Молотов, по-моему.

– Молотов от имени Правительства. А от военных властей?

– Не знаю.

– Майор! Он был начальником почетного караула.

– Майор? Наверное, генерал-майор?

– Да какой там генерал-майор! Простой майор. А почему? Сталин дал понять Черчиллю, кто есть кто в войне. И тот всё понял. Не дурак был.

Людей не обманешь. Люди чувствуют. Как говорится, «сколько ни говори «халва, халва», а во рту слаще не станет». Сколько на человека орденов не вешай, не кричи, шё он гений, если человек – пустой, то народ это увидит. А Сталин был гений. И помощников себе таких же подбирал. Ты в то время мог занять любую должность. Если голова была на плечах. Никто не смотрел ни на национальность, ни на шё-то другое. Возьми того же Абакумова.

– А кто это?

– Абакумов Виктор Семенович был начальником СМЕРШ.

– Фамилия какая-то… Он что, узбек?

– Не. Он не узбек. Какой узбек? Абакумов был русский человек. По-моему даже из Москвы. Из рабочих. Самородок, честное слово! Уникум! Без специального образования человек, а какую службу создал! Противостоял Абверу, немецкой военной разведке. И они за всю войну так и не смогли у нас наладить агентурную работу. Везде смогли. В Англии, в Европе. А у нас, нет. Почему? Потому шё, во-первых, служба была организована с головой. А во-вторых, не было в СССР, как говорится, социальной базы для всякого рода диверсантов и шпионов.

– А как это?

– Народ, в основном, поддерживал сталинскую политику. Работа в войсках была поставлена отлично. Да и с населением тоже. Чуть шё-то подозрительное, мы уже всё знали. Быстро проводили работу и, если надо, изымали подозрительных лиц. Все было по закону. Не думай! Если человек не виноват, его отпускали. Вот так.

– А Абакумова ты знал?

– Да. Вот Абакумова я знал. И он меня тоже.

– А как вы познакомились?

– Уже после войны. Сразу после войны. Где-то… или в конце 45-го, или в начале 46-го года. СМЕРШ готовились реорганизовать. Но у Сталина уже тогда были виды на Ближний Восток. Он помогал нашим, евреям, в борьбе против англичан. И по этому поводу начали потихоньку готовить кадры. А из кого их набирать? Из офицеров-евреев всех родов войск. Набирали добровольцев.

– И ты поехал на Ближний Восток!?

– Нет. Пока шла только подготовка. На условиях строжайшей секретности. А в Красной армии умели хранить тайны. Мы для этого и существовали… И, вот, как-то раз меня вызывают в штаб армии. Раз так высоко, то, думаю, вопрос нешуточный. И точно! Два полковника. Один генерал-лейтенант. Не тянули кота за хвост. Никаких вокруг да около. Сразу к делу. Так, мол, и так. Если завтра Родине понадобится ваше участие в боевых действиях за рубежом, вы готовы участвовать на добровольных началах? «Так точно», – отвечаю. Только, говорю, я и сейчас прохожу службу в штабе дивизии, в городе Дебрецен. Это в Венгрии. «Мы это знаем, – отвечают. – Но сейчас речь идет о другом районе. Речь идет о Ближнем Востоке. Вы знаете еврейский язык, у вас есть боевой опыт. Все это может понадобиться. И очень скоро». «Я готов!», – отвечаю. «Хорошо. О ваших дальнейших действиях вам сообщат в нужное время». Мы расстались. А через месяц, примерно, вызов в Москву. Пару часов на самолете, час на машине, и, вот, я уже вхожу в одно здание, в Москве. Дежурный проверил документы, и указал мне кабинет, в который надо идти. Прошел в приемную. К кому, не знаю. Приглашают пройти. Захожу, а там… Абакумов! Рослый человек, видный. Чувствуется русская широта. Спросил о семье, о том, как идет служба. Сразу было видно, шё человека это интересует, а не спрашивает просто так, для проформы. Задал несколько специальных вопросов, профессиональных, так сказать. Тоже сразу стало ясно, шё человек разбирается даже в мелких деталях. Говорил мягко, вопросы ставил по-деловому. Это все говорит о человеке. Ну, а потом перешли к делу. Он вызвал одного полковника, поговорили втроем. В общем, я вышел через минут сорок вместе с тем полковником. Зашли в другой кабинет, где я и написал рапорт о согласии на службу в районе, где укажет Родина, на добровольных началах. Вот так я познакомился с Абакумовым.

– А что было дальше?

– Больше меня по тому рапорту никто не вызывал. Правда, он через много лет всплыл, тот рапорт. Но это уже другая история. А, вот, Виктор Семенович вскоре был арестован и расстрелян. Для меня это был удар, я тебе скажу прямо!

– Его расстреляли из-за всех этих событий?

– Да кто знает, за шё? Интриги.

– Во! А ты говоришь, Сталин!

– Я говорю… Не суди о человеке, пока не станешь на его место. Кто знает, шё там было? Один Сталин знал всё. Он и принимал решения. Мы ж ничего не знаем. Так шё мы можем сказать? Мне лично было Абакумова, жаль. Такими людьми не разбрасываются. Я так считаю. Ну, так, я не Сталин. Шё мы можем сделать? Ему видней. Мне и Берию было жаль.

– Берию!?

– Представь себе! А чего ты так удивляешься? Ты шё, его знал? Ты знаешь то, шё тебе рассказали. Ну, так сейчас тебе много чего расскажут. И всё – правда. Потом проходит время, и вдруг выясняется, шё все было враньём. Знаем мы эти штуки! Они говорят то, шё им выгодно, и люди, как дураки, верят. Так и с Берией. Я его знал! Видел!

– Да ты что?! Ты не говорил.

– Я много чего не говорил. А теперь говорю. Я знал Берию. Он приезжал в Одессу, уже после войны. Это был 51-й, 52-й год, что ли. Я уже тогда работал в МГБ.

– А зачем Берия приезжал в Одессу? Отдыхать?

– Не. Отдыхать… В Одессе после войны сложилась очень сложная обстановка. Работы мало. Предприятия многие стояли. Оружия на руках у людей было много. Кое-кто из тех, кто активно сотрудничал с оккупантами, мутили тут воду. Те заводы, фабрики, шё работали, так работали в три смены. То есть, люди ходили ночью на работу и с работы. Каждый день – убийства, грабежи. В общем, тихий ужас! И люди стали жаловаться в Москву, в ЦК. Вот тогда сюда и приехал Берия.

– А что он мог сделать?

– Берия? Берия мог сделать все. Просто так ту задачу было не решить. Надо было применять жесткие меры. А для этого надо было решение высшего руководства страны. Ты шё, шутишь? Одессу колошматит! Это же порт, тут штаб военного округа! Кто позволит безобразничать? Вопрос был государственной безопасности! И, вот. Как-то раз, меня вызывают срочно на работу. Мы уже с мамой были женаты. И уже был на свете твой брат. Жили тяжело. Даже тяжело не то слово. В полуподвале на Молдаванке. Кушать почти нечего. Мама не работала. Я носил свою военную форму. Нечего было одеть. А новое обмундирование чего-то не выдавали. Мама перешила мою старую шинель себе в пальто. В общем, шё сказать? Шёб вы такого не знали! Да… так вот. Пришел я домой, только сел суп кушать. Как сейчас помню. И тут, вестовой. Срочно на работу! Ну, шё делать? Оделся, и с вестовым, в машину. Приехали. Совещание старших офицеров в кабинете начальника управления. Проводить его будет кто-то из Москвы. Зашли, сели. И тут заходит Берия. Представляешь?

– Какой он был?

– Небольшого роста, в очках. Очень властный, движения быстрые. Пустую болтовню сразу пресекал. Если видел, шё кто-то не знает свой вопрос, тут же увольнял. Взял карту Одессы, задал вопросы. Простые, конкретные. Молодец! В общем, к двум часам ночи план был готов. К утру все было готово для его осуществления.

– И что это был за план?

– План был простой. В двух словах он был в том, шёбы очаги бандитов изолировать, а самих бандитов нейтрализовать.

– Это как?

– Ввели войска. Окружили сволочей, и расстреляли. Шёб людям жить не мешали! Причем, шё интересно. Берия был в гуще событий. Не отсиживался в кабинете. Могли, ведь, и подстрелить. А потом, когда его уже арестовали, рассказывали, шё он там плакал на следствии, просил пощады… Брехня! Не верю. Я его видел. Да и вообще… Я тебе вот шё скажу. Только между нами! Я вообще не верю, шё его вот так просто взяли, и арестовали. И тем более, расстреляли. Его голыми руками не возьмешь! Кто там мог организовать заговор? Хрущев? Ой! Я тебя прошу! Посмотри на его лицо, и тебе станет все ясно! Заговорщик… У Хрущева лицо натурального дурака, капризного самодура. Нет? Или возьми Брежнева… Ну, шё можно сказать об этом человеке? А тогда там были, конечно, большие люди: Молотов, Маленков, Жуков. Эти могли заговор устроить.

– Каганович?

– Не думаю. Каганович в такое не полез бы. О его каком-то участии ничего и не говорили.

– А что ты думаешь, было на самом деле?

– Не знаю… Я тогда уже работал в Одессе. До нас доходили только отголоски. Возможно, после смерти Сталина, стране грозило противостояние двух систем – армии (Жуков) и НКВД-МГБ (Берия). Большинство партийцев боялись Берии. Поэтому и стали на сторону армии. Сложно было рассчитать. Главную роль там играли Молотов и Маленков. Какой там Хрущев…? На чью сторону они стали бы, тот бы и выиграл. Они решили стать против Берии. И проиграли. Они думали, шё Хрущев – поцеватый, и они смогут им управлять. А Хрущев их потом оттер! Кто бы мог подумать? Стали бы на сторону Берии, кто знает, шё было бы? И для них, и для страны? Но тогда, до вооруженного конфликта дело не дошло. Все-таки это были государственные люди. Нашли какой-то компромисс. Думаю, шё дали уехать Берии куда-то за границу. Мне один человек говорил, шё в Аргентину. Не знаю, правда, или нет. Ну, сейчас Берии, уже, наверное, нет в живых. Возраст. Хотя… Живут же Молотов, Каганович. Но шёб Берию расстреляли… Не. Не верю! Он был очень умным человеком. И имел, как говорится, интуицию. Возьми, к примеру, атомную бомбу. Сначала руководил этим делом Молотов. Сталин ему поручил. Он не справился. И тогда Сталин поручил Берии. И тот сделал! В сжатые сроки. Почему? Потому шё интуицию имел. Берия шё, понимал в ядерной физике? Нет. А кто тогда вообще шё-то в этом понимал? Единицы. Ученые. Откуда можно было узнать о ядерной физике вообще? В школе? Так ее там не преподавали. Это, во-первых. Во-вторых, над созданием бомбы работало несколько групп ученых. Одну из них возглавлял Курчатов, а другую – какой-то другой Курчатов. И каждый доказывал Берии, шё его направление верное. Берия должен был во всем разобраться. Принять решение, какой группе отдать предпочтение. Он отдал Курчатову. И оказался прав. Чего? Потому шё, интуиция подсказала. Не знания. Их у Берии не было. И такой человек позволит себя арестовать? Это смешно!

– А у Берии были жена, дети?

– Были.

– И где они?

– Здесь, в Союзе остались.

– Их расстреляли?

– Нет. Сына посадили. Потом отпустили и куда-то сослали. А после, держали, конечно, под надзором.

– Тогда, если Берию отпустили за границу, чего семья с ним не уехала?

– Думаю, семье вообще ничего не сказали. Это могло быть условием договора.

– Не понимаю. Объясни.

– Ну, смотри. Оставили тут семью. Сказали, шё его расстреляли. Всё! Для них он потерян. А для него… Если, вдруг, он шё-то не так себя будет вести, семью арестуют… Или того хуже… Понимаешь?

– Да.

– Это называется «система заложников». Она часто применялась, и сейчас применяется.

– И сейчас тоже?!

– А как же! Конечно. Вот, допустим, уезжает кто-то за границу, в командировку. Так? А семья остается здесь. Если, вдруг, человек не захочет возвращаться, он двадцать раз подумает, прежде чем это сделает. Его семья – заложники. Не вернется – семья пострадает. Во всяком случае, пусть он так думает.

– А! Ясно.

– Так могли сделать и с Берией. Ну, хорошо… Пора, как говорится, и честь знать. Не много я тут наговорил? Тебе не сложно?

– Не, па! Отлично! Классно ты рассказываешь!

– Да? Тебе понравилось?

– Конечно! Где я еще столько узнаю? Но ты мне еще расскажешь, как ты оказался в КГБ?

– Расскажу. Я ж пообещал.

– Ура!

И мы пришли домой. В эту ночь мне снились два военных. Они молчали, и только смотрели на меня. Наверное, это были Берия и Абакумов. А может быть, это снилось к скорой зиме…

ГЛАВА IV

В Одессе сделали дорогу. Она шла вдоль моря от Лонжерона до Аркадии. Сказать, что дорога сделана для пользы людей, властям, видимо, было неудобно. В этом не было никакого идеологического наполнения. В то время строили «не ради», а «в честь». Поэтому, дорога появилась в честь 25-летия победы над фашизмом. Папа иронично предложил нашим друзьям называть «трасса в честь здоровья». Но название почти прижилось, и очень скоро у благодарных одесситов появилась просто «трасса здоровья».

Машин тогда было мало. Любителей бега трусцой – еще меньше, для бега всем хватало магазинов. И дорога осталась под властью пешеходов. В это трудно сейчас поверить, но это было так. Мы часто гуляли по ней всей семьей. Потом брат вырос, и у него появились другие интересы. А мы с родителями продолжали там гулять. Финальным аккордом всех прогулок был заход в ресторан. И всякий раз, в другой. Морской воздух действовал странно – всегда очень хотелось есть. В некоторых ресторанах нам были даже рады, но папу это настораживало.

В одну из таких прогулок мы отправились в начале декабря. По одесским меркам было холодно, с моря дул ветер. Но все это не имело значения для меня, потому что я шел между мамой и папой. Родители обсуждали что-то своё, используя для конспирации идиш. Мне оставалось только молчать и слушать. Шум вечного моря сливался с древним языком. Фантазия разыгрывалась. Душа в эти минуты улетала далеко. Вот, сейчас мы повернем, и не будет ни санаториев, ни волнорезов, а откроется древняя пристань с деревянными кораблями. Но за поворотом всегда показывался яхт-клуб, пароход «Экватор», и новенькие пирсы. В тот раз я настолько увлекся картинами, что не сразу понял, когда папа обратился ко мне. Его вопрос на русском языке вернул меня к жизни.

– Ну, шё, сынок? Задумался?

– Угу.

– А я тут надумал продолжить разговор… Продолжим?

– Конечно!

Мама с удивлением посмотрела на нас:

– О! Я смотрю, мужчины, у вас тут тайны?

– Да нет, мама. Какие тайны? – сказал отец. – Я решил ему рассказать то, шё ты уже давно знаешь.

– Что ты имеешь в виду? – спросила мама.

– Я имею в виду мою работу.

– Ту или эту?

– Ту… И эту. Или не надо было рассказывать?

– Почему не надо? Я тебе давно говорила. Они уже взрослые. Пусть знают. Это лучше, чем на улице им чужие люди скажут. Рассказывай. Я сама с удовольствием послушаю.

Но папа молчал. Он шел неспешно, то, глядя себе под ноги, то – куда-то вдаль. Было видно, что воспоминания вернули его в прошлое, к ушедшим людям с их тревогами.

– Я тебе, шё тогда рассказал? Как я попал на учебу в Москву, а оттуда в Крым? – неожиданно начал отец.

– Угу!

– А я тебе рассказывал, как я тогда вообще в этот санаторий попал, в Кисловодске?

– Нет. Ты сказал, что попал туда с ранением.

– О! Я не рассказал? Ха! Это же целая история! Хочешь послушать?

– Ну, конечно, па!

– Мама! А ты знаешь? – спросил отец.

– Я уже и не помню. Может и знаю. Ты рассказывай. Мне все равно интересно.

– Ну, так слушайте… Где-то в начале весны 44 года, меня вдруг вызывают в штаб полка. Начальник штаба коротко и ясно объявил мне о переводе в другую часть, на ту же должность, командира роты. Ну… Я ответил: «Есть!», и все. Погрузился в эшелон, приехал, принял роту. И шё я вижу? Все люди как-то из Одессы. Если не из города, так из области. Ну, я думаю себе «Шё-то здесь не то!». И точно! Скоро приказ: «На Одессу!» Вот Сталин! Вот молодец! Голова! Сначала сформировал части из одесситов, а потом поставил их в авангард армии. Потому шё за родной город горло перегрызешь! Мы наступали через лиман. Там немец не ждал. Сволочь! Начало апреля было. Холод! А мы шли по грудь в воде. Автомат, снаряжение… Всё несешь над головой. И шёб тихо было! Если тонешь, так молчи! Но немец шё-то учуял. Направил на нас прожектора. А мы уже рядом! Почти у берега. Поздно! Они открыли огонь, но мы уже высадились. И попёрли! Ты шё, шутишь! Одесса рядом! Вот, руку протяни! Кто нас остановит? Немец? Хрен тебе, сволочь! Так Одессу и освободили… Румын в плен не брали… Я сразу, как вошли, побежал домой. А мамы с папой нет. Соседи только спросили: «Рассказать тебе, как мама умерла?» Я сказал: «Расскажите». Они рассказали…

– Мне скажешь, па?

– Нет. Не хочу… Нет их. Даже не знаю, где могила…

Папа замолчал. Мы пошли снова в тишине. Продолжали путь, каждый погруженный в свои мысли. Никому не хотелось говорить. Мама тихо плакала. Я видел. Видно, вспомнила своих. Мне уже было не до фантазий. Только хотелось стать незаметным, чтобы не мешать. Но мама обняла меня, и сказала: «Не дай бог тебе такое пережить!»

– Да… Так вот…, – продолжил отец. – Иду из дома, чувствую, шё-то рука немеет. И шинель шё-то мокрая всё время. Снял, смотрю кровь. Пошел в медсанбат, и там, на пороге, упал в обморок. Представляешь? На сколько я был возбужден!

– А в тебя пуля попала?

– Не, сынок. Два маленьких осколка. Один в руку, другой, куда-то в бок. Ну, в руку – на вылет, а в бок – по касательной. Не страшно. Но, попала инфекция, и началось небольшое заражение. Они меня решили в госпиталь отправить. Тоже неплохо, я тебе скажу. Но я-то думал, шё госпиталь где-то недалеко! А шё оказалось? Чёрти где! Трудно же было после освобождения Одессы куда-то уходить. Я ж был дома! Все мысли были тут… Как говорится, душа. Но… Служба есть служба. В общем, так я попал в тот госпиталь, в Кисловодске. Остальное ты уже знаешь. Американская пропаганда и полковник Лившиц.

– Па! А после занятий в Москве и той командировки в Крым, ты куда поехал?

– Мне дали отпуск. И поехал я к твоей маме.

– Ах, ты, жук! – сказала мама. – А мне сказал, что он из училища. Я еще тогда подумала: «Как это он из училища? Ордена боевые, нашивки за ранение…» А оно вот в чем дело! Рассказывай, папа, дальше. Я так чувствую, что узнаю еще что-нибудь.

– А! Так ты меня еще тогда изобличила? – спросил отец.

– Изобличила! Слова какие! Просто поняла, что ты что-то скрываешь от меня.

– И не обиделась?

– Нет. Ну, тут дело военное. Чего обижаться? Наоборот. Подумала, что ты скромный.

– А шё, нет? Я таки скромный. Самый скромный!

Мы рассмеялись. Идти стало веселее. Мама вспомнила папино фото, где он сидел неестественно боком.

– А чего ты там так сидел, кстати? – спросила мама.

– Чего? Потому шё я на фото был с часами. Добыл я трофейные часы, немецкие. Штамповка. Знаете, шё такое штамповка? Это часы без камней. В нормальных часах используют рубины, как подшипники. В них крутятся валы с шестеренками. А в штамповках вместо рубинов – шиш с маслом. Я извиняюсь. Поэтому они идут хорошо. Но недолго. Если повезет, может, и пару лет. Но мне не повезло. Поносил пару месяцев. И шё я вижу? Вижу, шё я иду, и они идут. Я стою, и они стоят. Хорошие часы! Так пока они еще шли, я решил маме послать фото. Мол, смотри, какой я богатый жених. У меня есть часы! Кто тогда имел часы? Считанные люди. Я пошел к полковому фотографу. Он до войны был большой человек! Работал в газете! И, вот, он меня садит полубоком на табурет. Так, шёбы было видно часы. Еще сказал, шёбы я руку на ремень положил. Получилось неплохо. А когда посылать письмо, фото не влазит! Вот, черт! И шё же делать? Надо обрезать. А шё обрезать? Голову ж не обрежешь! Пришлось обрезать с другого места. Я имею в виду, там, где часы. Поэтому получилось, шё я выглядел на том фото, как немного странный. Или нет?

– А я смотрю на фото, и думаю: «Как я раньше этого не замечала?»

– Шё? У меня был такой вид?

– Нет, нет. Я просто поняла, что ты мне хотел понравиться.

– Ну, да. Я уже тогда имел на тебя виды. Иначе, чего бы я туда к тебе приехал?

– А куда ты приехал, па? – спросил я.

– Твоя мама и моя сестра Аня жили тогда в эвакуации, недалеко друг от друга. В Средней Азии. Где-то возле Джамбула. Я поехал в отпуск к сестре. Но больше времени проводил у твоей мамы.

– Да… Все девчонки мне завидовали. Папа был видный жених! Тогда мужчин вообще не было. Все на фронте. Любой, даже инвалид, был нарасхват. А тут, папа! Обе руки и обе ноги на месте! Но я не была особенно рада, честно говоря.

– Почему, ма?

– Мой отец, твой дедушка, и мой брат – погибли. Папа наш мне нравился, но, если не дай бог, и его не станет… Это же война! Я вообще решила, до конца войны – никаких свиданий, ухаживаний! Не до того. Но тут папа меня нашел. Приехал. Как-то так, все само собой получилось.

– А вы до войны в одной школе учились?

– Да. Только в разных классах. Папа же старше. Он хорошо учился. Только был очень бедный. Даже по тем временам. Худой, как скелет. А брюки у него были сшиты из мешковины. И никакой обуви. Ходил так, босиком, до морозов.

– Ужас! И никто не смеялся?

– Нет. Ну что ты? Тогда над этим не смеялись. Все бедно жили. Ну, кто-то получше. Наша семья, например. Мой папа, твой дедушка, был партийным. Он работал директором маслобойки.

– А что это, маслобойка?

– Маслобойка – это такая мельница, где из семечек давили масло. Поэтому, мой папа мог и семечки выписать, и масло подсолнечное, и шелуху от семечек.

– Шелуху? А зачем она нужна? Я думал, ее выбрасывают.

– Нет. Какой выбрасывают? Она идет, как топливо. Знаешь, как горит? Ух!

– А чего твой папа выписывал? Он же был директор. Мог и так взять, бесплатно.

– Так взять? При Сталине? Тогда, сынок, за это могли и расстрелять.

– Ничего себе!

– Да. Такие были времена. Вот, папа тебе сейчас расскажет, какие…

Но папа шел какое-то время молча. Разговор опять стих. Это меня не устраивало. Хотелось слушать дальше, а родители, как назло, замолчали. Я начал шумно дышать, слегка трепать отца за руку, но все это не имело успеха. Родители были где-то во время войны. В конце концов, я сказал отцу просто: «Па! Ну, рассказывай дальше!» И он продолжил.

– Тебе надо знать, шё особистов в армии вообще-то не любили. Особисты – это офицеры особого отдела. Особый отдел – это такое подразделение, которое занималось, в основном, контрразведкой. А это очень большое дело! Контрразведка не давала немцам возможности собирать сведения об армии, о военных планах, сеять панику в войсках. Для этого нужно было следить за военнослужащими, за их морально-волевым духом и политическими настроениями. Пресекать малейшую попытку возбудить пораженческие настроения. Бороться с, даже, намеками на призывы к переходу на сторону врага. Ну и нужно было вести разведывательную работу за линией фронта. Кто ж будет особистов любить? Это ясно?