Read the book: «Беженцы», page 7

Межпартийное управление Народного фронта, 1936–1937 годы

Столь жесткая позиция была значительно смягчена Народным фронтом, который победил на выборах в мае 1936 года. Народный фронт, в который вошли многие ведущие активисты Социалистической партии, выступавшие за беженцев, такие как Мариус Муте, Жюль Мок, Саломон Грумбах и сам Леон Блюм, ратифицировал несколько соглашений, которые позволили стабилизировать и улучшить положение беженцев, уже находящихся во Франции. В октябре 1936 года была ратифицирована Конвенция Лиги Наций от 28 октября 1933 года, которая предоставила нансеновским беженцам проездные документы и удостоверения личности, обеспечивающие им защиту от произвольного выдворения и высылки, а поскольку Франция недавно согласилась относиться к саарским беженцам наравне с нансеновскими, им тоже было разрешено остаться во Франции. В соответствии с этим соглашением нансеновским беженцам были предоставлены обширный набор социальных льгот, включая статус наибольшего благоприятствования в отношении права на социальную помощь (страхование от безработицы и болезни, пенсии и т. д.), выплаты по инвалидности в случае несчастных случаев на производстве, право посещать французские учебные заведения и, самое главное, право на работу. Затем Народный фронт приложил все усилия, чтобы распространить эти же льготы на немецких беженцев в преддверии запланированного Лигой Наций слияния УВКБ (Управления Верховного комиссара по делам беженцев) ((UN)HCR, (United Nations) High Commissioner for Refugees) с Нансеновской организацией. В начале июля 1936 года Франция вместе с шестью другими странами подписала разработанное Верховным комиссаром соглашение под названием «Временное соглашение о статусе беженцев, прибывающих из Германии», которое предоставляло немецким беженцам многие из тех же прав и социальных льгот, что и нансеновским, а вскоре после этого правительство приняло президентский указ от 17 сентября 1936 года. Согласно этому указу, беженцы, прибывшие из Германии в период с 30 января 1933 года по 5 августа 1936 года, должны были быть амнистированы, независимо от того, легально ли они въехали в страну, а для проверки претендентов на новый статус беженца была создана Консультативная комиссия, куда вошли активисты, защищающие интересы беженцев, и авторитетные немецкие беженцы.

Конечно, эти меры не получили такого развития, как хотелось бы активистам движения. Беженцев восточноевропейского происхождения по-прежнему игнорировали, а Народный фронт оказался не в состоянии гарантировать немецким беженцам право на работу, несмотря на свое первоначальное намерение сделать это, поскольку профессиональные организации среднего класса, а также партнеры социалистов по коалиции по-прежнему решительно выступали против такого шага. Тем не менее Народный фронт стремился предоставить немецким беженцам как можно больше разрешений на работу, а также впервые проявил готовность рассмотреть альтернативные схемы расселения, такие как направление беженцев во французские колонии или в малонаселенные регионы юго-западной Франции, где существовала потребность в сельскохозяйственной рабочей силе. Он также стремился ускорить натурализацию беженцев и других иностранцев в попытке увеличить число тех, кто имел право на военную службу.

Но самым серьезным недостатком этих инициатив было то, что они не связывали правительство обязательствами в отношении будущих беженцев, и в этом отношении Народный фронт строго придерживался жесткой политики своих предшественников. Незадолго до подписания Женевского соглашения Жан Лонге, главный делегат Франции на конференции, заявил, что обязательства Франции по отношению к беженцам будут распространяться только на «лиц, которые в настоящий момент являются беженцами», но не на будущих переселенцев, и в циркуляре от 14 августа 1936 года Роже Саленгро, министр внутренних дел, заявил, что Женевское соглашение «имеет целью стабилизировать существующее положение беженцев, амнистировав прошлое (легализовав положение тех, кто уже находится в стране. – Примеч. ред.), но не берет на себя никаких обязательств в отношении будущего, которые связаны с принятием будущих потоков эмиграции». Нежелание правительства брать на себя обязательства по отношению к будущим просителям убежища было вызвано ожиданием того, что возобновление репрессий против немецких евреев приведет к очередному массовому исходу. Поэтому, пытаясь заставить УВКБ направлять беженцев в менее «насыщенные» страны, Министерство иностранных дел сохранило жесткую визовую политику, а Саленгро поручил французской полиции «самым абсолютным образом предотвращать каждый новый прием беженцев, прибывающих из Германии, но чье положение является нерегулярным [т. е. без визы или паспорта]». В действительности политика Народного фронта в отношении беженцев была основана на компромиссе: чрезвычайно либеральные условия предоставления убежища, включая амнистию, должны были быть предоставлены беженцам, уже находящимся во Франции, но только при условии, что будущие новички будут исключены, независимо от обстоятельств, которые могут вынудить их бежать.

Трещины в этом компромиссе начали появляться уже в 1937 году из-за опасений продолжения нелегальной иммиграции. Хотя статья 4 декрета от 6 февраля 1935 года, запрещающая беженцам менять место жительства без разрешения префекта, была отменена в октябре 1936 года, в марте 1937 года это положение было восстановлено для трех пограничных департаментов – Нижний Рейн, Верхний Рейн и Мозель. Как объяснил один из агентов Сюрте Насьональ (Sûreté Nationale, национальной безопасности Франции), немецкие беженцы представляли собой серьезную угрозу, и он проинструктировал префектов этих департаментов «быть особенно строгими к германским подданным, которые слишком часто хотят поселиться вблизи своей страны происхождения, в местах, где их массовое поселение опасно во всех отношениях». Иностранцы, переехавшие в регион с октября 1936 года, должны были подвергнуться проверке, а те, кого сочтут «нежелательными», должны были быть переселены вглубь страны. Более того, французские дипломаты ожидали ухудшения ситуации с оттоком населения из Германии. В декабре 1937 года французский консул в Нюрнберге отметил, что все более строгое применение нацистами Нюрнбергских законов «может только ускорить эмиграцию, которая наблюдается в последние месяцы».

Но больше всего либеральным аспектам политики Народного фронта в отношении беженцев угрожал тот факт, что проблема немецких еврейских беженцев была неразрывно связана с растущим притоком нелегальных еврейских иммигрантов из Восточной Европы. Летом и осенью 1937 года, по оценкам полиции, в страну нелегально въехало от 15 000 до 18 000 иммигрантов, из которых до 80 % составляли восточноевропейские евреи. Несмотря на резкий всплеск антисемитизма в Восточной Европе в конце 1930-х годов, французское правительство упорно отказывалось признать беглецов оттуда беженцами, опасаясь, что такое признание может спровоцировать эмиграцию сотен тысяч, а возможно, и миллионов евреев. В июле 1937 года министр внутренних дел Маркс Дормуа выступил против «риска массовой иммиграции нежелательных лиц» и настаивал на том, что ни при каких обстоятельствах эти новые люди не будут иметь права на политическое убежище. Эти переселенцы из Восточной Европы, по его мнению, не спасались от политических преследований, скорее они стремились улучшить свое экономическое положение и при этом представляли конкурентную угрозу для французского бизнеса и ремесленных профессий, особенно в крупных городах. Поэтому Дормуа призвал пограничную полицию «удвоить бдительность, чтобы предотвратить въезд всех иностранцев с неурегулированным статусом» и поручил полиции выслать всех иммигрантов, которые проскользнули в последние месяцы.

Чтобы справиться с растущей угрозой нелегальной иммиграции, Шотан назначил новым заместителем государственного секретаря по иммиграции Филиппа Серра, видного депутата-радикала. Главной задачей ведомства Серра, официально созданного 18 января 1938 года, была разработка общего устава для иностранцев, который бы проводил различие между «полезными» и «нежелательными» иммигрантами, и создание механизма для реализации этих новых правил. Предполагалось создать три новых совета: Высший совет по делам иностранцев, который должен был координировать иммиграционную политику различных министерств и определять, кому из иммигрантов следует предоставить статус постоянного беженца; Консультативную комиссию по делам беженцев (по образцу существующей Консультативной комиссии), в которую должны были входить активисты, выступающие за беженцев и проверяющие досье иностранцев, просящих убежища; и Комиссию пограничного надзора, которая должна была координировать иммиграционную политику на границе.

Чтобы раз и навсегда решить раздражающую проблему подпольной еврейской иммиграции, Серр вместе со своим начальником, известным этнологом и экспертом по иммиграции Жоржем Моко, разработал радикальный план – переселить всех нелегальных восточноевропейских еврейских иммигрантов, которые жили в Париже, в крупные сельскохозяйственные общины, которые должны быть созданы в обезлюдевших регионах юго-запада Франции. Хотя префекту полиции эта идея понравилась из соображений безопасности, Серр и Моко сочли ее привлекательной из-за предполагаемых экономических выгод. Прежде всего, они надеялись, что переезд еврейских беженцев в сельскую местность ослабит конкуренцию между еврейскими иммигрантами и французскими рабочими. В то время как в прошлом эта проблема решалась путем высылки, нынешняя администрация, объяснил Моко, надеялась решить ее «систематическим и гуманным способом».

В феврале и марте 1938 года Серр и Моко провели переговоры с французской еврейской общиной и «Джойнт», чтобы убедить их оплатить этот план. По сути, Моко предложил еврейским лидерам ультиматум: либо они подчиняются плану и оплачивают массовый переезд населения в провинции, либо финансируют репатриацию этих иммигрантов обратно в Восточную Европу. Если еврейские лидеры подчинятся, Моко рекомендовал «Джойнт» выделить 20 миллионов франков на запуск проекта. Взамен он обещал, что всем беженцам, направленным в сельскохозяйственные центры, будут выданы разрешения на работу в сельском хозяйстве и предоставлен статус политического беженца. После переселения беженцам будет запрещено покидать центры; в противном случае, предупредил Моко, они будут «безжалостно изгнаны». Беженцев, отказавшихся покинуть города, а также тех, кого сочтут непригодными для сельскохозяйственных работ, постигнет та же участь. Наконец, чтобы амнистия не способствовала дальнейшему притоку евреев из Восточной Европы, Моко предупредил, что отныне убежище будет предоставляться только известным политическим активистам, но не евреям.

Еврейская община, не желая участвовать в репатриации своих единоверцев, в конечном итоге согласилась на этот план, и «Джойнт» выделил около 3 миллионов франков на его финансирование. Однако ухудшение международного климата в 1938–1939 годах, а также крах правительства Народного фронта разрушили все надежды на то, что план Серра будет реализован. Уже в марте 1938 года Министерство иностранных дел предупредило, что считает любое распространение статуса беженца на переселенца из Восточной Европы опасным прецедентом, который может способствовать дальнейшей иммиграции. Министерство иностранных дел также выступало против создания иммиграционного статута, утверждая, что существующий подход, основанный на рассмотрении каждого конкретного случая, является более ограничительным и, следовательно, более желательным. Наконец, после вторжения нацистов в Австрию и Чехословакию, ожесточенных антисемитских репрессий в самой Германии, кульминацией которых стала Хрустальная ночь, а также установления антисемитских режимов в Италии, Польше, Румынии и Венгрии, администрация лидера Радикальной партии Эдуара Даладье, пришедшая к власти в апреле 1938 года, полностью отказалась от инициатив Народного фронта и вернулась к жесткой стратегии 1934–1935 годов.

Возобновление преследования: международный кризис 1938–1939 годы

Сразу после аншлюса в марте 1938 года казалось, что Франция может вернуться к щедрой политике предоставления убежища, поскольку правительство Леона Блюма, ненадолго вернувшееся к власти, разрешило австрийским беженцам въезжать в страну исключительно по транзитным визам, при условии, что они зарегистрируются в полиции в течение двух месяцев. Однако эта щедрость полностью испарилась, когда 10 апреля к власти пришел Даладье. Всего два дня спустя министр иностранных дел Даладье Жорж Бонне приказал французским консульствам в Австрии «больше не выдавать визы австрийским подданным», а французским консульствам по всей Центральной Европе было предписано «прекратить приток во Францию беженцев австрийского происхождения», если только у этих людей уже не было американских виз.

У французов также не возникало никаких сомнений в отношении статуса беженцев для 200 000 австрийских евреев, ставших жертвами нацистского режима принудительной высылки и экспроприации.

Эта жесткая визовая политика дополнялась внутренними репрессиями беспрецедентной жестокости, кульминацией которых стал драконовский декретный закон от 2 мая 1938 года. В середине апреля министр внутренних дел Альбер Сарро приказал полиции устроить облавы на австрийских беженцев в Париже и его окрестностях, а 30 апреля он издал распоряжение об усилении полицейского надзора за австрийскими беженцами, чтобы «избежать массового и неконтролируемого вторжения эмигрантов всех мастей». Австрийцам, прибывшим после 14 марта, было приказано явиться в полицейское управление в течение 48 часов, независимо от того, были ли у них визы, выданные французскими консульствами. Там они должны были заполнить анкеты о членах своей семьи, своих финансовых средствах и любых родственных связях, которые могли иметь во Франции, а в их паспортах ставился специальный штамп. Австрийцы, прибывшие без документов, должны были находиться под усиленным наблюдением, а все неавстрийские беженцы (т. е. выходцы из Восточной Европы) должны были быть высланы в соответствии с политикой, разработанной в 1933 году.

Краеугольным камнем этих внутренних репрессий стал драконовский декретный закон от 2 мая 1938 года. Несмотря на неоднократные заверения Серра в том, что этот закон «ни в малейшей степени не угрожает традиционным правилам французского гостеприимства» и что единственной целью правительства было отсеять преступные элементы от тех, кто действительно заслуживает убежища, на самом деле жесткая визовая политика в сочетании с жестким внутренним контролем полностью отрицала право на убежище. В попытке заставить нелегалов покинуть страну закон-указ предусматривал, что иностранцы, не имеющие виз или удостоверений личности, или те, кто имеет фальшивые документы, будут подвергаться строгим штрафам в размере от 100 до 1000 франков и автоматическому тюремному заключению сроком от одного месяца до одного года, и впервые такие же санкции были применены к лицам, оказывающим помощь нелегалам. Невыполнение приказа о высылке также влекло за собой более суровое наказание, чем в прошлом. Если раньше максимальный срок тюремного заключения за это нарушение составлял шесть месяцев, то теперь минимальный срок был установлен в шесть месяцев, а максимальный был увеличен до трех лет. Декрет-закон также усложнил процедуру продления вида на жительство и удостоверения личности, так иностранцам, въезжающим во Францию или уже находящимся в стране и не имеющим возможности продлить эти документы, грозило принудительное возвращение (refoulement – меры на границе, не допускающие въезд в страну иностранного лица, не имеющего права на пребывание. – Примеч. ред.) или выдворение (expulsion – запрет продолжать пребывание иностранному лицу, нарушившему закон. – Примеч. ред.).

Наконец, если раньше высылка была прерогативой министра внутренних дел, то теперь эти полномочия были распространены на полицию и префектов, и они должны были получить дополнительное финансирование для усиления пограничного контроля.

Впрочем, декретный закон включал две статьи, якобы призванные гарантировать право на убежище для настоящих беженцев, но эти меры либо остались мертвой буквой, либо не были реализованы немедленно. Согласно статье 10, вновь прибывшие имели право подать заявление о статусе беженца в полицию в течение 48 часов после пересечения границы, а статья 11 предусматривала, что иностранцы, которые были высланы, но не могли уехать, поскольку ни одна страна не желала их принять, должны были быть отправлены не в тюрьму, а в специально отведенное место жительства под надзором полиции. Но что касается статьи 10, то лишь немногие беженцы были готовы заявить о себе пограничной полиции, опасаясь, что их прошения будут отклонены. Если они не выполняли это требование в течение 48 часов, то автоматически становились нелегалами и теряли право на административное слушание, если впоследствии получали приказ о высылке. Более того, хотя целью статьи 11 было избежать повторения сценария 1935 года, когда тысячи иностранцев, которых не удалось выслать, оказались в тюрьме, министр внутренних дел с большим подозрением относился к альтернативам высылке, таким как лагеря для интернированных, опасаясь, что подобные меры позволят этим людям остаться на французской земле на неопределенный срок. Таким образом, только когда тюрьмы вновь переполнились, министр принял меры по осуществлению статьи 11.

К лету 1938 года стало ясно, что эти жесткие меры безопасности увенчались определенным успехом. Всего через несколько дней после вступления в силу декретного закона Эмиль Кан, вице-президент Лиги за права человека и гражданина, рассказал о повальных арестах беженцев в Париже:

Пройдите мимо префектуры полиции. Несчастные, которых заставили прийти сюда, с трепетом ждут, что кто-нибудь их вызовет. Их группами заталкивают к анонимным государственным служащим, которые одним словом решат их судьбу. Не допускается никаких обсуждений и никаких объяснений: «Такой-то? Принудительное возвращение. Такой-то? Изгнание. У вас есть 48 часов, чтобы уехать».

Более того, из-за усиления пограничного контроля еврейские организации сообщали, что беженцев, у которых не было документов, массово отправляли обратно, даже в Германию. Как с горечью отмечал Страсбургский еврейский комитет, еврейские беженцы теперь стояли перед мучительной дилеммой: «В Германии их ждет концлагерь, во Франции – угроза тюрьмы за нелегальный въезд». И наконец, на Эвианской конференции 6–15 июля 1938 года Франция успешно уклонилась от любых дальнейших обязательств по предоставлению убежища беженцам. Конференция была созвана по настоянию президента Франклина Делано Рузвельта в попытке вверить австрийских беженцев юридической защите Верховного комиссара, чтобы обеспечить им статус, аналогичный тому, который был предусмотрен Временным соглашением о статусе беженцев, прибывающих из Германии, 1936 года. Хотя Франция согласилась провести у себя эту конференцию – решение, принятое во время министерства Блюма в начале года, – администрация Даладье не собиралась уступать американскому давлению. Как заявил Жан Бертуэн, директор Национальной службы безопасности и начальник штаба Сарро, на межминистерском совещании по подготовке к конференции в Эвиане, Франция не может больше принимать австрийскую иммиграцию, «какой бы минимальной она ни была». В страну должны быть допущены только беженцы, уже имеющие визы в другие страны, особенно в США. Все остальные, кого он назвал «отходами всей австрийской или немецкой иммиграции», должны были быть «выдворены без пощады». Франция, по его мнению, была «перенасыщена», и удивительно откровенно признав, что права на убежище больше не существует, он добавил, что «Франция ни при каких обстоятельствах не может согласиться на безоговорочное открытие своих границ для отдельных лиц только на основании их заявления о том, что они являются беженцами». На самой конференции Беренже, который был вновь назначен руководителем французской делегации, почти дословно повторил мнение Бертуэна.

Эти усилия по предотвращению дальнейшего притока беженцев в конечном итоге зависели от стабилизации международной политической ситуации и наличия альтернативных убежищ в случае обострения кризиса беженцев. Но осенью 1938 года международная политическая ситуация резко ухудшилась, и, как показала Эвианская конференция, альтернативных убежищ более не существовало. Поэтому когда сотни тысяч людей были изгнаны из своих домов в результате Судетского кризиса, Хрустальной ночи, Чешского кризиса 1939 года, а также установления антисемитских режимов в фашистской Италии и Восточной Европе, эта жесткая политика должна была подвергнуться испытанию новым давлением на границы Франции.

Первым ответом Франции на обострение кризиса стало ужесточение существующих ограничений. Французским консульствам по всей Центральной Европе снова было приказано выдавать визы только с особой осторожностью. После Судетского кризиса в конце сентября, который завершился подписанием Мюнхенских соглашений и признанием передачи этой части чешской территории под контроль нацистов, французы выдали всего 310 виз, несмотря на то что ожидалось бегство 50 000 человек. Более того, в конечном итоге французы выдали только 100 виз, причем только политическим, а не расовым беженцам, несмотря на гораздо большее число последних. Французская реакция была настолько скупой, что даже британцы жаловались, что «от Франции как союзника Чехословакии можно было бы ожидать более щедрого вклада в решение этой проблемы, чем они, похоже, сделали до сих пор».

Франция не стала смягчать визовую политику и после Хрустальной ночи 9–10 ноября, когда нацисты начали беспрецедентное по жестокости нападение на 350 000 евреев, оставшихся в Германии, в отместку за убийство немецкого дипломата в Париже 7 ноября 17-летним юношей-беженцем Гершелем Гриншпаном. После этого погрома, организованного правительством, евреям, не успевшим скрыться, грозило заключение в концлагерь и даже смерть. Осознав, что события приняли драматический оборот, несколько французских дипломатов обратились к своему правительству с просьбой ослабить жесткую визовую политику и пограничный контроль. Как отметил французский консул в Нюрнберге в отношении немецких евреев:

Все иностранные государства закрывают свои границы и отказывают им в убежище. Если правительства великих демократических держав останутся глухи к призывам этих несчастных и не примут немедленных мер по оказанию им помощи, то, несомненно, единственным прибежищем немецких евреев станет смерть, и в ближайшие дни будет зарегистрирована волна массовых самоубийств.

Однако эти призывы остались без внимания. Жорж Бонне не был склонен отступать от жесткой визовой политики. Действительно, после введения немцами новых паспортных ограничений вишенкой на торте стало размещение на паспортах немецких евреев красного штампа с буквой «J» как гарантии, что они не вернутся (в реальности этот штамп практически лишил евреев возможности выехать в другие страны. Его создали по согласованию со Швейцарией, с которой у Германии было безвизовое соглашение. Теперь у швейцарских властей была возможность отличить еврея и закрыть ему доступ в страну. – Примеч. ред.), французским консульствам в Германии было предписано проявлять бóльшую строгость, чем когда-либо, поскольку немецкие евреи, которым было разрешено въехать на территорию Франции, уже не могли быть высланы.

Французская пограничная полиция, только что получившая новые полномочия в соответствии с законом-декретом от 12 ноября 1938 года, также получила строгое предписание отказывать всем беженцам без документов. Более того, Сарро начал отказывать даже обладателям виз, что не повторялось со времен Саарского плебисцита. Как он объяснил в служебной записке пограничной полиции и префектам, эта мера была необходима «для защиты от угрозы массовой иммиграции нежелательных элементов, которые считают своим долгом обманывать наших консулов относительно продолжительности и истинных причин своего пребывания в нашей стране». В то же время Сарро разослал срочные телеграммы префектам северо-восточных приграничных провинций с указанием запретить въезд немецких еврейских детей, несмотря на недавние заверения Даладье в том, что Франция примет их. Как объяснили представители администрации, если бы началась война, эти дети были бы брошены своими семьями и стали бы подопечными государства. Аналогичным образом правительство отклонило просьбу главного раввина разрешить поселить в Эльзасе 200 пожилых немецких евреев на том основании, что такие люди представляют собой угрозу безопасности.

Наконец, эта жесткая пограничная политика была дополнена новыми репрессиями против беженцев, уже находящихся в стране. В сентябре во время мюнхенской мобилизации в Париже и его окрестностях снова проводились облавы на беженцев, а 12 октября министр внутренних дел приказал выслать всех беженцев без виз и паспортов, которые не заявили о себе на границе, – мера, явно направленная на избавление страны от австрийцев, не выполнивших закон, принятый 2 мая 1938 года. В то же время правительство расширило список департаментов, запрещенных для поселения беженцев. Кроме того, новый декрет от 12 ноября усложнил для иностранцев заключение браков с французскими гражданами, что было направлено на искоренение «светлых браков», а статья 25 этого декрета-закона предписывала создание специальных центров, где иностранцы, считающиеся опасными для национальной безопасности, но не подлежащие высылке, должны были содержаться под усиленным наблюдением. Также были объявлены суровые наказания для тех, кто нарушил еще один декрет от 17 июня 1938 года, который вводил новые ограничения, включая квоты и требование пятилетнего проживания, для иностранцев, желающих заниматься коммерцией – единственной сферой экономической деятельности, все еще открытой для беженцев. И в очередной попытке приструнить беженцев, не имеющих виз для выезда за границу, весной 1939 года министр внутренних дел приказал пассажирским компаниям продавать билеты только лицам с визами на руках, поскольку слишком много беженцев проскальзывали во Францию по транзитным визам или международным транзитным картам (документы, выдаваемые пассажирскими компаниями путешественникам, которые должны были проехать через третьи страны на пути к конечным пунктам назначения).

Какими бы строгими ни были эти меры безопасности, они не могли перекрыть границу; не могли они и заставить беженцев, уже находившихся во Франции, покинуть ее. Во-первых, нацисты были полны решимости изгнать евреев из Австрии и Германии, и они буквально сбрасывали их через границу, к ужасу министра иностранных дел, который неоднократно протестовал против таких действий. Согласно одному из отчетов «Джойнт» за июль 1939 года, немецкая полиция часто направляла беженцев к границе ночью, а затем ждала, пока «сменится охрана или когда с помощью какой-то хитрости охранников заставят покинуть этот участок границы, не поставив на их место никакого караула». Кроме того, задача выдворения беженцев, уже находящихся в стране, оказалась не легче, чем охрана границы. Западноевропейские соседи Франции также не желали принимать новых беженцев, и всякий раз, когда французы перебрасывали беженцев через границу, те просто выгоняли их обратно, что стало называться игрой в международный пинг-понг. Наконец, большинство беженцев пришли в такое отчаяние, что их не останавливала даже перспектива тюремного заключения во Франции. Итогом этой ситуации стало огромное количество нелегалов. К концу 1938 года, по оценкам, 42 000 из почти 60 000 еврейских беженцев из Центральной и Восточной Европы, находившихся во Франции, попали в страну нелегально, а среди недавно прибывших эта доля была еще выше.

Такой наплыв нелегальных иммигрантов сильно напрягал внутренние механизмы, созданные для решения этой проблемы. Автоматические тюремные сроки, предусмотренные декретом от 2 мая, означали, что тысячи беженцев снова отправлялись в тюрьму. Согласно отчету Министерства юстиции, представленному парламенту 25 января 1939 года, к тому моменту около 8405 беженцев были заключены в тюрьму за те или иные нарушения декретных законов, что обошлось налогоплательщикам в 1 770 954 франка. В то же время административный аппарат, занимавшийся вопросами беженцев, был плохо оснащен, чтобы справиться с огромным потоком. Беженцы, пытающиеся урегулировать свой правовой статус или получить продление стандартного двухнедельного вида на жительство, вынуждены были выстаивать многодневные очереди в префектуре полиции в Париже, и, как отметил один из комитетов беженцев, «жизнь сотрудников полиции превратилась в ад, поскольку каждый из них должен ежедневно общаться с несколькими сотнями людей и рассматривать их дела». Судьи тоже были перегружены, иногда они рассматривали до 60 дел в день. Но больше всего перегружало систему то, что беженцы, выйдя из тюрьмы, были вынуждены вернуться к подпольному существованию, поскольку у них не было возможности урегулировать свой правовой статус. Таким образом, они оказывались в ловушке, которую критики указаных законов назвали «адским круговоротом»: рецидивистов «направляли к границе, где их останавливала соседняя страна; [и] потом их снова сажали в тюрьму». По иронии судьбы, приговаривая беженцев к вечной преступной жизни, правительство уменьшало их шансы на выезд, поскольку люди с судимостью теряли право на получение въездной визы в другие страны.

У беженцев, пытавшихся вырваться из этого «адского круговорота», было только два варианта: самоубийство или обращение к разветвленной сети жуликов, изготавливавших фальшивые паспорта и визы, – путь, который в конечном итоге приводил их к более тяжелым преступлениям. Существовали целые мошеннические сети, почти всегда возглавляемые иностранцами, которые часто работали в тандеме с коррумпированными латиноамериканскими консульствами. Они вымогали у отчаявшихся беженцев огромные суммы денег за документы, которые обычно оказывались недействительными.

И наконец, законы-указы провалились потому, что сотрудники правоохранительных органов начали отказываться приводить в исполнение меры, которые они считали жестокими и несправедливыми. Безусловно, в мотивации некоторых чиновников помогать беженцам сыграла свою роль и обычная коррупция. В одном нашумевшем случае на юге Франции был арестован инспектор полиции, который переправлял беженцев из Италии через границу якобы в обмен на огромные взятки и даже сексуальные услуги. Но многие полицейские руководствовались простыми соображениями гуманности. Пограничная полиция, по данным организаций беженцев, часто закрывала глаза на то, что несчастные пробираются через границу. По данным «Джойнт», «даже если полицейские видели некоторых из этих нелегалов, они были настолько тронуты их бедственным положением, что не подчинялись приказам своих начальников отправить этих людей обратно, а вместо этого доставляли их в ближайший еврейский комитет по делам беженцев».