Read the book: «Пляска смерти, или История кладбищ»

Bertrand Mary

LE CIMETIÈRE POUR TOUS

Histoire d’une conquête sociale

Опубликовано с согласия правообладателя и литературных агентов, Cristina Prepelita Chiarasini (Франция) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Россия)

© Éditions Imago, 2023

© Гусакова Е. Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

Посвящается Флоранс, спасибо за неизменную поддержку

Когда человек из народа смог удовлетворить самую важную свою потребность – голод, следом за ним пришли две другие – гулянье и могила.

Поль Вен. Хлеб и зрелище

Пролог. Кладбищенские сумерки

Я очень люблю кладбища: они успокаивают, навевают меланхолическое настроение. Кроме того, там есть добрые друзья, с которыми больше уже не увидишься, и время от времени я захожу к ним.

Ги де Мопассан. Плакальщицы

Мало осталось в наше время мест, куда можно сбежать из унылой повседневности городов и деревень. И нет среди них ничего причудливее, чем кладбища, где мы изредка оказываемся, когда нам доведется попасть на чьи-то похороны или забрести на могилу родственника.

Очутившись за оградой, вы чувствуете внезапную, резкую оторванность от мира, как будто вы только что повернулись к нему спиной. Вдали от улиц и городских звуков, оставшихся за высокими стенами, вы почти физически перестаете ощущать окружавшую вас суету. Вокруг вас лишь ряды могил, вы слышите только пение птиц, и лишь присутствие бездомных кошек свидетельствует о жизни. Все равно что выйти на большую поляну в недавно вырубленном лесу, где вместо пней – каменные и мраморные плиты.

В наше время ни одно благоустроенное место в городе не кажется столь заброшенным человеком, как кладбище. Никогда еще посетители, навещающие могилы, не были столь малочисленны – в ясную погоду или в разгар зимы, независимо от дня недели и времени суток.

Сколько раз думал я, что сторож мог бы и не открывать ворота, ведь вокруг нет ни души? Для сотрудников кладбища, отвечающих за установку памятников и уход за могилами, оно выглядит иначе: непрекращающаяся стройка, где без конца идут работы по созданию новых участков под грохот подъемных кранов и бульдозеров…

И все же, рано или поздно, вы столкнетесь с каким-нибудь посетителем, склонившимся над могилой. Когда видишь, что мертвые не совсем брошены на произвол судьбы, это почти обнадеживает. Кажется, что вокруг могил эти кладбищенские завсегдатаи ходят на цыпочках, словно боятся нарушить спокойствие проходов. Их силуэты мелькают меж надгробий: они заменяют цветы, убирают опавшие листья, землю и камни с плит, носят воду в лейках общественного пользования. Чаще всего это женщины, похоже, покойникам приходится полагаться на вдов и дочерей…

Но эти визиты живых к мертвым, как правило, становятся все короче. Давно прошли те времена, когда скорбящие долго молились или предавались размышлениям у могилы. В последнее время появился новый тип посетителя, который заглядывает на кладбище лишь мимолетно: паркует машину недалеко от входа, вторым рядом, или поперек тротуара с включенными фарами, или даже выставив знак аварийной остановки…

Порой продолжительность этих редких визитов сводится к минимуму, особенно если захоронение – объект стараний – находится недалеко от входа. Поневоле задумаешься, не был ли участок выбран из экономии времени; а ведь раньше, когда кладбища были оживленнее, любители покоя предпочитали могилы на отшибе, возле участка, где хоронили бедняков, славящегося своей тишиной.

Совсем недавно старый как мир обычай заботиться о местах погребения претерпел изменения. В наше время силуэт, склонившийся над могилой с цветами, необязательно окажется родственником или другом. Сегодня можно нанять того, кто согласится ухаживать за могилой и всякий раз высылать фотографию выполненной работы, если вы находитесь слишком далеко… Совсем скоро мы увидим, как курьеры компании Аmazon колесят по кладбищенским дорожкам, чтобы доставить букеты в назначенный день, как это уже много лет происходит в Америке…

Чтобы увидеть, как «город мертвых» пробуждается на более продолжительный срок, вам придется подождать ноября, Дня Всех Святых. Тогда наступит краткая пора почти радостного ажиотажа – непохожего на угрюмое спокойствие, которое обычно царит на кладбище.

За несколько дней до этого аллеи оживут, и рядом с покойниками развернется бурная деятельность. Там, где разрешен проезд автомобилей, из багажников выгрузят щетки, губки, бутылки с водой, грабли, моющие средства, ведра, метлы, перчатки и цветы в горшках. Если раньше в течение года родственники наведывались, как правило, в одиночку, то в День Всех Святых они придут с подкреплением (парами или целыми семьями) и зачастую в полной экипировке – больших резиновых сапогах, особенно в сельской местности.

Надгробия вымоют, не жалея воды, выгравированные на стелах надписи очистят от грязи, а сорняки аккуратно выдернут. Лобелии и георгины по традиции заменят хризантемами¹. Неподалеку от небольших групп друзей и родственников будут трудиться члены ветеранских объединений. Они засуетятся у могил солдат, погибших в войнах прошлого века и похороненных среди мирного населения. Посадив цветы, они установят перед каждой могилой маленький сине-бело-красный флажок – десятки таких флажков размером с детскую игрушку они делают сами.

В День Всех Святых древний культ мертвых словно возрождается до заката с той же силой, которой он обладал в далеком прошлом. Целые семьи приходят в праздничных нарядах, в тусклом утреннем свете (с самого открытия) у входа собирают пожертвования участники «Французской памяти»². Смотритель надевает фуражку, положенную ему по должности. Повсюду видны хризантемы, которые усеивают все надгробия лепестками мягких пастельных оттенков, и посреди осенней серости кажется, будто от цветов исходит мягкое свечение.

В остальное время года живые массово приходят на кладбища в основном ради похорон и все чаще – кремации. При этом в последнее время они почти не нарушают незыблемого спокойствия кладбищ, настолько незаметной – почти скрытной – стала эта церемония.

Как и похоронная служба в целом, похоронная процессия в значительной степени утратила свою торжественность, исчез целый список атрибутов, необходимых еще несколько десятилетий назад: звон колокола у ворот; медленный проезд по мощеным дорожкам черного катафалка, запряженного лошадьми с белым плюмажем, за которым следовали родственники; речь в честь усопшего, произнесенная у свежевырытой могилы. Ритуал теперь настолько лаконичен и сдержан, быстр и беззвучен, что проходит почти бесследно.

Помимо похорон, в последние годы целые группы людей приходят на кладбища по другому поводу, – стало модно посещать могилы известных людей³. Погребальное наследие привлекает публику, люди часами бродят вокруг интересных с архитектурной точки зрения склепов, среди надгробий, украшенных скульптурами. Присутствие этих паломников нового типа – туристов, однодневных фланеров⁴ и «тафофилов» (тех, кто увлекается миром мертвых⁵), ощущается все отчетливее, и для самых известных кладбищ они стали обычным делом.

Однако эти завсегдатаи элитных участков, интересующиеся лишь надгробиями «великих покойников», равнодушны к могилам простых смертных. По их мнению, те в подавляющем большинстве лишены не только малейшей эстетической или художественной ценности, но и какого-либо морального, духовного или религиозного значения. Для таких туристов могилы обычных людей меркнут рядом с захоронениями выдающихся деятелей истории, искусства и литературы, резными надгробиями и богато украшенными мавзолеями, объектами погребального достояния. И даже эти просвещенные прохожие поступают как большинство живых, которые при виде могилы себе подобного сразу проходят мимо…

Безымянные могилы похожи на «дрейфующий континент», бескрайнюю сумрачную terra incognita⁶: раз в сто лет ее посещают родственники и друзья усопших, ее сторонятся туристы и фланеры, сюда наведываются только смотрители кладбищ с инспекционным обходом.

Лишь немногие посетители находят время, чтобы остановиться и взглянуть на могилы незнакомцев на аллеях кладбища. Эти скромные надгробия одинаково безразличны им, независимо от того, новые они или давние: одни усопшие лежат под почти новыми гладкими мраморными или гранитными плитами с позолоченными эпитафиями, другие, давно позабытые, погребены под старыми могильными камнями, поросшими мхом и лишайником. И те и другие постепенно привыкают к изгнанию, на которое мы обрекаем всех безвестных покойников, не стяжавших себе славы при жизни.

Никто – или почти никто – не станет наклоняться к надгробиям и плитам несчастных усопших, чтобы прочесть редкие надписи, высеченные на них. В былые времена посетители гуляли по кладбищам неспешно, обращая внимание на имена усопших, даты жизни, места рождения. А сколько других сведений, в которых уместилась чья-та жизнь (где и как преставился покойный, чем занимался при жизни, какими званиями и наградами был удостоен), навсегда останутся незамеченными: причина и место смерти, профессия, награды?

Что касается эпитафий, которые до сих пор встречаются на некоторых могилах, то и они редко находят внимательного читателя, будь то надписи на старых надгробиях (чтобы расшифровать эти пронзительные послания, приходится счистить мох с букв, смахнуть сухие листья или сдвинуть плющ), или мемориальные таблички, купленные тут же за углом, с их банальными, наивными, но трогательными формулировками, составленными теми, кто перенял эту древнюю традицию.

Никто – или почти никто – не станет останавливаться перед лицами, глядящими с открытых семи ветрам портретов. Фотографии холостяков в воскресных костюмах, смущенных пар и чопорных стариков оставлены в полном одиночестве. За немного неестественным и серьезным выражением на черно-белых лицах или более расслабленным и приветливым на цветных изображениях (как правило, более поздних) видно, что глаза словно смирились с тем, что смотрят в пустоту и больше не встретятся ни с чьим взглядом.

Наконец, никто – или почти никто – не заходит в незапертые высокие склепы с останками провинциальных буржуазных династий или преуспевших семейств тружеников-иммигрантов. И почти ни души не бывает в той части кладбища, где похоронены самые привилегированные, – в тяжеловесных каменных часовнях, алтари которых усыпаны искусственными цветами, застланы скатертями, уставлены свечами и иконами, или в маленьких домиках, похожих на небольшие беседки, которые можно увидеть кое-где в пригороде…

Эта книга посвящена тем, кто остался на том свете, в прошлом и настоящем.

Часть I. К истокам погребальной демократии

Смерть тогда была в центре жизни, как кладбище в центре деревни.

Жан Фурастье. Механизация и благосостояние

1. Покойники без могил

Когда-то Плудири был одним из важнейших приходов в графстве Леон в Нижней Бретани. Период расцвета пришелся на XVI век, что обусловлено резким взлетом производства и торговли льняными тканями. Подтверждением тому стали сто ткацких станков, установленных в городских домах, а также стремительное обогащение нескольких местных крестьян, занявшихся торговлей тканями.

Поскольку вследствие обогащения резко выросло население, городские культовые сооружения оказались недостаточно вместительными. Тесная церковь не вмещала всех верующих, религиозную службу проводить там было неудобно. Поэтому прихожане решили построить новую церковь, больше и красивее прежней.

Но и мертвым было тесновато. В будущем ситуация усугубится, поскольку с побережья сюда придет эпидемия чумы. Жители и церковные власти пытались решить, как лучше поступить с останками умерших. Для этого приходский совет согласился не только расширить церковь, но и превратить бывший реликварий, расположенный по соседству, в оссуарий.

Возведение этого сооружения позволило бы перенести в помещение большое количество останков, иссохших в земле, таким образом на кладбище освободилось бы место для недавно умерших. После того как их перенесли бы в крытые галереи, верующие могли бы наведываться туда и окроплять их святой водой.

Чтобы воплотить в жизнь это благочестивое начинание, было приказано начать строительство специально спроектированного оссуария. Также возникла идея создать настенный фриз, отвечающий духу времени, на тему равенства людей перед лицом смерти. Более двух столетий такой сюжет был популярен благодаря «Пляскам смерти», которые можно было увидеть по всей Европе. Они украшали стены церквей, клуатров⁷ и оссуариев. Сюжет легко узнавался по кривляющимся скелетам, которые вовлекали живых людей из всех слоев общества в неистовый танец, «сарабанду⁸ смерти», как писал один историк⁹.

На барельефе над входом в оссуарий Плудири, сохранившийся до наших дней, изображены пять фигур, они помещены рядом в четко очерченные ниши. В первой из них скелет со свирепым выражением лица двумя руками держит копье – в этой аллегорической фигуре местное население легко узнавало Анку, бога смерти в бретонской мифологии.

Внутри других ниш скульптуры, подобно персонажам на игральных картах, олицетворяют несколько социальных слоев периода Старого порядка. Их легко идентифицировать: крестьянин в колпаке с лопатой, судья в длинной застегнутой мантии с перчаткой в руке, молодой дворянин со шпагой, элегантная дама в пышной юбке и блузке с полукруглым воротничком.

Композиция неизвестного художника представляет собой сжатую версию большой фрески на сюжет «Плясок смерти». Это упрощенное напоминание закона, единого для всех смертных, независимо от звания, богатства, пола или возраста. Однако барельеф заставлял забыть, что принцип равенства перед лицом смерти, и без того сомнительный при жизни, после смерти уже не существовал вовсе. Ибо в конце земного пути усопшим предстояло столкнуться с одним из древнейших и незыблемых свидетельств неравенства в мире людей, а именно со способом захоронения.

Погребение в индивидуальной, обозначенной могиле было в то время исключением, настоящей привилегией, «духовной роскошью»¹⁰, как отмечает Филипп Арьес, автор работ по истории смерти на Западе¹¹. Подобный ритуал был уделом меньшинства из высших слоев общества. Что касается остальных, основная масса покойников на кладбищах обретала вечный покой в общей могиле или, в лучшем случае, в безымянной.

В те времена всех покойников можно было отнести к двум противоположным друг другу категориям, и в жизни, и в смерти. Участь и тех и других опровергала старую немецкую пословицу «Кто ищет равенства, тот идет на кладбище»…

Первая группа состояла из богатых и влиятельных людей. К ним относились суверены, дворяне, епископы, прелаты и судебные служащие, а также некоторые зажиточные мещане, богатые коммерсанты и знатные горожане. Все эти важные персоны обладали неписаным правом на участок для захоронения и могли быть уверены в том, что, когда придет время, на их могилах будет стоять надгробный камень или плита. Необходимо было лишь заплатить сумму, которую требовало духовенство, чтобы получить могилу в освященной земле. Как в греко-римской мифологии, где Харон переправлял через Стикс тех пассажиров, которые платили монетой (ее клали под язык умершего), этим привилегированным лицам было обеспечено желанное место в самом центре церкви¹².

Верующие хотели покоиться ad sanctum – то есть как можно ближе к святым. Они искали (если нужно, ценой золота) защиты самой священной части храма: реликвария с останками святого или мученика, хранящегося за алтарем, там, где совершалась месса и куда устремлялись взоры прихожан.

Так живые надеялись увеличить свои шансы оказаться в числе избранных в Судный день. В противном случае им приходилось довольствоваться менее желанным местом: рядом с официальной скамьей семьи или в свободном углу нефа, а то и одной из галерей. Когда внутри церкви стало отчаянно не хватать свободного места, верующие устремились поближе к церковным стенам, чтобы в дождливые дни их могилы омывала святая вода, текущая из водосточных труб…

Вторую группу усопших, несравненно более многочисленную, составляли бедняки и люди со скромным достатком – многие поколения которых мирились с тем, что им придется обходиться без могилы. Они представляли собой низшие слои общества, в частности те, кто работал руками: крестьяне, ремесленники всех профессий, лавочники, слуги и т. д. Поскольку большинство из них не претендовали на захоронение в церкви, их можно уподобить душам, которых несговорчивый Харон обрек скитаться на берегу Стикса, у ворот в подземный мир, ведь им нечем было заплатить паромщику…

Во всяком случае, простолюдины не знали то почтение, с которым духовенство относилось к похоронной церемонии представителей высших слоев общества: церковь и дом покойника были задрапированы траурными покрывалами; торжественная процессия шла при свете факелов и свечей; за душу усопшего служили многочисленные мессы и т. д. Это не мешало священникам приглашать бедняков своего прихода принять участие в пешей траурной процессии на похоронах богатых горожан за деньги¹³. Такое явление было настолько распространено, что состояние умершего богача стали оценивать по количеству нищих, сопровождавших его тело: бедняков в траурных одеяниях, воспитанников детских домов или подкидышей¹⁴.

С другой стороны, до XVIII века многие бедные люди (как в городах, так и в сельской местности) хоронили покойников без гроба. Их перевозили с места смерти на кладбище, а затем закапывали в землю, просто завернув в саван. Иным приходилось довольствоваться самыми простыми гробами, сколоченными из четырех досок, подобных обычным ящикам (в Бретани их называли «загонами для свиней»¹⁵). В некоторых приходах на похоронных церемониях использовался общий гроб. Туда помещали тело и относили его к месту погребения, затем гроб забирали могильщики, чтобы повторно использовать на следующих похоронах. Во избежание подобного сценария некоторые люди, обладавшие достаточным состоянием, указывали в своих завещаниях, что «желают лежать в собственном гробу»¹⁶.

Но главное различие между привилегированными слоями общества и простолюдинами заключалось в характере самого захоронения. В отличие от членов богатых или титулованных семей, которые не могли представить себе, что будут покоиться не в церкви (под погребальной плитой, стелой или в склепе), простым людям приходилось довольствоваться безымянной могилой на улице, далеко от церкви, там, где погребение всегда было бесплатным.

Таким образом, последнее пристанище бедных все больше напоминало братскую могилу, которая нередко находилась в центре кладбища. Контуры этой общей могилы постоянно смещались. Новые тела закапывали в земле вперемешку со старыми. Их укладывали друг на друга в пять-шесть слоев, и все они были обречены оставаться в безвестности. Массовые захоронения заполняли большую часть освященной территории вокруг церквей и становились конечным пунктом назначения для большинства умерших.

Изначально братскую могилу использовали для устранения гекатомб¹⁷, в период голода или крупных эпидемий – в первую очередь чумы. Со временем массовые захоронения стали обычным явлением. Начиная со Средних веков так хоронили большинство умерших, особенно во Франции и в других европейских странах. Общие могилы располагались на старейших кладбищах в больших городах, таких как кладбище Невинных в Париже или на монастырском кладбище Сен-Маклу в Руане, а также во многих деревнях, при мелких приходах на западе Бретани. Общие могилы встречались так часто, что, по словам Филиппа Арьеса, «с XV и до конца XVIII века бедняков и людей со скромным достатком обычно хоронили в общей яме»¹⁸.

Даже если скончавшемуся простолюдину удавалось избежать общей могилы, его хоронили в отдельной яме, но без стелы или плиты. А значит, не оставалось никаких видимых сведений о покойнике: ни имени, ни даты рождения и смерти, ни его социальной принадлежности.

Как бы то ни было, кладбище той эпохи мало походило на то, что означает это слово в наше время. Тогда это было практически беспризорное место, открытое всем ветрам. Оно напоминало одновременно и большой пустырь, и неухоженный церковный двор и совсем не походило на наши охраняемые благоустроенные парки с их плотными рядами каменных или мраморных памятников. В прошлом на кладбищах было пусто, за исключением пары надгробий и каменных крестов, под которыми были похоронены члены одной семьи, и иногда столбового фонаря, который зажигали ночью.

Со смертью там не церемонились, кладбище могло быть оживленным, даже веселым – ни вид общих могил, ни запах от них, судя по всему, не беспокоили жителей. Кладбища обычно находились в самом центре деревни, именно там происходили самые разные события, некоторые, кажется, совершенно неуместные! Кладбища выполняли роль городской площади, соединявшей церковь с остальной частью деревни, здесь проходили ярмарки и рынки, торговали галантерейщики и книготорговцы, проходили общественные собрания, останавливались паломники. Кроме этого, здесь иногда сушили одежду, тренировались в стрельбе из лука, дрессировали обезьян или даже играли в «бонто»¹⁹…

Здесь вершили правосудие, заключали деловые сделки, прогуливались, слушали уличных музыкантов, танцевали, наведывались к проституткам… Сюда, по соседству от общей могилы, даже ходили выпекать хлеб – и местных жителей это совершенно не тревожило. В Дижоне на кладбище проходили выборы мэра²⁰, а на кладбище Сент-Эсташ, в самом центре Парижа, проходила подготовка к первому причастию юных монахинь – вплоть до 1750 года²¹…

Средневековые кладбища отличались от нынешних, обнесенных стенами и закрытых на замки, тем, что там свободно, как на скотном дворе, разгуливали животные. Там можно было наткнуться на бродячих собак, кур, свиней, овец или коров. Зимой туда нередко проникали волки в поисках пищи. В конце концов соседство людских сборищ и бездомных животных, а также воздействие стихий привело к тому, что об уважении к покойникам пришлось забыть. Порой фрагменты трупов, зарытых не слишком глубоко, оказывались на поверхности земли, а среди сорняков и крапивы торчали побелевшие кости или куски плоти.

2. Роль церкви и армии

Не только бедность или принадлежность к низшим социальным слоям могли лишить человека могилы. С XVI по XVIII век и даже позже большая часть населения после кончины делилась на две группы: люди религиозные и люди военные.

Без надлежащего погребения могли остаться христиане, отлученные от церкви вследствие санкций духовенства. Те, на кого падало это позорное клеймо, не только исключались из общины верующих и лишались доступа к таинствам, им также отказывали в христианском погребении. Чтобы наказать отлученных, Церковь накладывала проклятие, в древности считавшееся самым страшным: она приговаривала к изгнанию, что означало бесконечные скитания и невозможность обрести вечный покой в могиле. Суровость этого наказания отразилась во фразе, брошенной в адрес нескольких отлученных от церкви правителей: «Да будет он навечно проклят, и да будет проклят тот, кто предаст его земле»²².

Церковь отказывала в погребении не только отлученным. Полный список изгоев, аутсайдеров и преступников, о которых идет речь, содержится в Кодексе канонического права. Там были упомянуты «язычники, евреи, еретики, лица вне закона, богохульники, грабители и поджигатели церквей, самоубийцы, те, кого смерть настигла за смертным грехом (например, при прелюбодеянии, воровстве, по возвращении из публичного дома…)»²³. Так что самые разные обстоятельства могли обречь усопшего на общую могилу или же на упокоение на обочине дороги, посреди грязи и городских нечистот, как это происходило в Средние века²⁴.

Тот, кто не сумел исповедаться перед смертью, считался грешником, многие приходские священники отказывались хоронить такого человека в освященной земле. Вплоть до XVIII века священники не соглашались проводить церемонию погребения для покойников, не успевших собороваться. Случалось так, что прихожане протестовали против такого решения. Примером тому служит случай, произошедший в Париже через несколько дней после взятия Бастилии: «Кюре²⁵ Сен-Жак-дю-О-Па отказывался хоронить одного работника, погибшего в результате несчастного случая и не успевшего собороваться. Местные жители, симпатизировавшие восставшим, сами повесили траурное убранство в церкви, зажгли свечи и принесли туда гроб с телом покойника, заставив кюре благословить его перед погребальной церемонией…»²⁶.

Отказать в погребении могли даже младенцам. Некрещеные новорожденные также попадали в глазах Церкви под категорию грешников. В то время многие дети умирали вскоре после рождения: по данным историков, около четверти из них не доживали и до года. Чаще всего их хоронили на отшибе, на особенном клочке земли, так называемом «неофициальном кладбище». Но при Старом режиме²⁷ сохранялись и другие обычаи, еще более архаичные. Детей-грешников хоронили в толще башенных и церковных стен (в так называемых лимбах, ведь их души пребывали в лимбе, ожидая разрешения попасть в Рай). В некоторых регионах тела некрещеных младенцев клали «в половинки коры дерева, перевязанные веревкой»²⁸.

Но самой суровой каре среди преданных анафеме, несомненно, подвергались самоубийцы. Их наказывали с таким фанатизмом, будто стремились стереть с лица земли. Совершившим самоубийство отказывали в любых обрядах, было запрещено хоронить их поблизости от церкви. Порой их тела вешали, сжигали или запечатывали в бочке и бросали в реку. Подобные наказания распространялись на всех, даже на представителей аристократии, в случае самоубийства. Так, например, указ Людовика XIV гласил, что «дворянин, убивший себя собственными руками, будет объявлен простолюдином, ему отрубят пальцы, замок будет разрушен, а леса вырублены»²⁹. Франция не была исключением, во многих других европейских странах – Англии, Пруссии, Испании, Австрии – отлучение самоубийц от церкви сопровождалось аналогичными мерами.

Хуже всего с самоубийцами обращались на протяжении всего XVIII века вплоть до Французской революции. Обнаженное тело виновного выставляли в людном месте на всеобщее обозрение, сердце пронзали колом – перед тем, как сжечь с отбросами³⁰. А чтобы не оставалось сомнений в суровости наказания, в судебной книге, которой руководствовались в Париже, было сказано, что самоубийство – это преступление, которое должно быть «наказано как никакое другое»^31 32.

В списке покойников, которым Церковь отказывала в могиле, также числились комедианты. Во Франции, а точнее в Париже, высшее духовенство издало указ об отлучении от церкви театральных актеров. Кладбища оказались для них закрыты, их нужно было хоронить незаметно. Мольер сам чуть не остался без погребения: священник не согласился проводить обряд, и его пришлось хоронить ночью, без пышных церемоний и торжественной службы. Семья другого знаменитого актера того времени, по имени Розимон, скончавшегося на сцене, как и Мольер (по крайней мере, согласно легенде), была вынуждена похоронить его на участке, предназначенном для некрещеных детей.

На закате лет Вольтер безуспешно пытался не допустить того, чтобы актрису Адриенну Лекуврёр, возлюбленную его юности, игравшую в его первых пьесах, захоронили в общей яме. Полвека спустя он сам был похоронен скрытно и вдали от Парижа «в пять часов утра, тайком, на кладбище аббатства Сельер, близ Труа, со следующим шифром на надгробии: 1778 V»³³.

В последние месяцы жизни Вольтеру пришлось противостоять сильному давлению со стороны Церкви, которая пыталась вынудить его исповедаться и отказаться от своих высказываний. Во время подобной попытки один ревностный священнослужитель, осведомленный об ухудшении здоровья великого писателя, сообщил ему о своем намерении «оказать величайшую услугу: не бросать его тело на обочине дороги на съедение псам вместе с трупами комедиантов и самоубийц, если он испустит последний вдох в Париже, не успев причаститься»³⁴.

Посмертная дискриминация католической церкви в той или иной степени коснулась и представителей двух религиозных меньшинств на Западе: протестантизма и иудаизма. В начале Реформации христиане, перешедшие в протестантскую веру, хоронили своих покойников рядом с католиками. Только после того, как Реформацию признали ересью, протестантов, не отрекшихся от веры, отлучили от Церкви и начали преследовать: во Франции, а также в других европейских странах – в Нидерландах во времена правления Карла V или в Англии при Марии Стюарт.

Первым делом запретили хоронить в освященной земле новообращенных. Превратившиеся в изгоев протестанты более не допускались на кладбища, владельцы семейных склепов должны были от них отказаться. Им пришлось создавать собственные кладбища в других местах – как можно меньше и незаметнее. В частности, протестанты старались ставить не слишком заметные надгробия и не оставлять на них надписей, свидетельствующих об их вере. Эта мера, устраняющая все признаки, которые хоть как-то выделяли могилы протестантов, была вынужденной и совпадала с отказом от похоронного обряда со стороны наиболее радикальных сторонников Реформации. Подобного мнения придерживался и Кальвин: «Его могила представляла собой простой холмик. Он хотел, чтобы его похороны прошли как можно проще, а на его могиле не было каменных надгробий»³⁵.

Притеснение протестантов ужесточилось при Людовике XIV, после отмены Нантского эдикта. Отныне власти закрывали созданные ими новые кладбища. Согласно королевскому предписанию, отныне протестанты обязывались хоронить своих усопших по ночам, без свидетелей. Погребения стали подпольными и проводились в сельской местности или на частной земле, принадлежавшей семье покойного. Сначала умерших закапывали в землю, сверху клали камень, иногда рядом сажали кипарис³⁶ в качестве ориентира. Позже, когда покойников стали хоронить группами, стали появляться более сложные надгробия, например с изображением креста и библейскими стихами, но имя усопшего по-прежнему не указывали из-за страха обнаружить себя. Так продолжалось до конца XVIII века.

В отличие от протестантов, у евреев уже давно были свои кладбища, первые из которых появились на Западе в XI–XII веках. Традиция требовала разместить кладбище за городом – не потому, что евреи боялись гонений, скорее они предпочитали хоронить в чистой земле, ничем не запятнанной и не оскверненной.

Но начиная с XII века после Латеранского собора условия жизни евреев изменились³⁷. Церковь ввела принцип четкого разделения христиан и евреев в общественных местах – при помощи желтой метки, которую евреи должны были прикалывать к своей одежде. Этот принцип распространялся также и на кладбища. Отныне еврейские кладбища должны были располагаться за городскими стенами или в пределах города, но внутри выделенных им гетто. Несмотря на преследования, вспышки ненависти и волны гонений в распоряжении еврейских общин Франции, Англии, Богемии и Испании были собственные кладбища.

Эти места для захоронения радикально отличались от христианских кладбищ, поскольку здесь по религиозным причинам соблюдалось законное право на могилу, в то время как в остальном иудео-христианском мире это произойдет гораздо позже. В соответствии с одним из правил, соблюдаемых на еврейских кладбищах, каждый умерший человек должен быть похоронен в отдельной могиле, следовательно, массовых захоронений и братских могил на еврейских кладбищах никогда не было.

Согласно одной из концепций иудаизма, душа и тело неразделимы до Воскресения, а значит, до этого часа необходимо обеспечить целостность останков, их нельзя трогать, перемещать, тем более эксгумировать. Прежде всего, еврейский закон предписывает, чтобы в одной могиле находился только один покойник, тела должны лежать друг от друга на расстоянии «не менее шести дюймов» и быть разделены либо стеной, либо слоем земли. Это разделение применяется как по горизонтали, так и по вертикали, класть умерших друг на друга, а также по диагонали было запрещено – хотя такое размещение тел было обычным делом на христианских кладбищах.

Кроме того, при захоронениях евреи придерживались другого важного принципа, отличного от христианских обычаев, – принципа смирения. Гроб, а иногда просто саван, и сама могила должны были быть простыми и скромными. Как подытожил один английский историк: «Согласно еврейскому закону, погребение должно совершаться в гробу без украшений или орнаментов – будь ты Ротшильд или нищий»³⁸. На надгробии не должно быть цветов или венков; чтобы вместо них в память о посещении могилы оставляли – как это делается и по сей день – небольшие камешки.

Помимо этого, в периоды войн значительное число погибших в боях солдат также оставались без могилы, что вытекало из неписаного закона военного времени. С XIV по XVIII век все письменные источники отмечают, что рядовых солдат, погибших в бою, редко хоронили должным образом. Из-за череды войн, захлестнувших Европу, множество простых солдат, в основном выходцев из низших слоев общества, обычно находили последнее пристанище в братской могиле. Хотя те, кто ими командовал, как правило, избегали этой унизительной участи.

Печальный урон, уготованный самой многочисленной армии, по масштабам сравним только с участью жертв страшных эпидемий вроде чумы, которые продолжали опустошать европейские города от Лондона до Марселя. Как и рядовых солдат, умерших от чумы бросали в большие рвы, вырытые вблизи очагов заражения, но на этом сходство между солдатами и умершими в результате эпидемий заканчивается. Ведь поспешное захоронение трупов было продиктовано острой необходимостью сдержать распространение болезни. Кроме того, санитарная катастрофа вынуждала власти не делать различий между богатыми и бедными. Совсем иная ситуация складывалась в разгар военных конфликтов, ведь, несмотря на хаос, царивший после битвы, тела старались опознать, а после – отдать дворянам и офицерам положенные им почести.

Средневековые летописцы описали, как это происходило. Для того чтобы собрать на поле боя мертвых, похоронить рядовых и отобрать тела лордов и рыцарей, стороны заключали перемирие. Например, король Эдуард III заключил четырехдневное перемирие после битвы при Креси, одного из самых смертоносных сражений в Столетней войне³⁹.

Подсчетом и опознанием погибших занимался победитель. Для ведения учета и оценки потерь назначались рыцари, которых сопровождали герольды (глашатаи) и писари. Тела дворян опознавались по их доспехам и гербам. Рядовых солдат также можно было легко узнать, даже если с них снимали оружие, доспехи и одежду, их иногда оставляли лежать на земле много дней подряд – «голых, словно дети, вышедших из материнского чрева»⁴⁰, – писал летописец Фруассар.

Для того чтобы вырыть траншею неподалеку, сбросить тела и засыпать землей, в близлежащих деревнях нанимали крестьян. Церковный священник благословлял покойников; например, после битвы при Азенкуре этим занимался епископ Арраса. Наконец, яму закидывали хворостом и ветками колючего кустарника, чтобы бродячие собаки и другие животные не осквернили захоронение.

Останки воинов благородного происхождения относили в близлежащие церкви, часовни или аббатства, где их временно хоронили, прежде чем увезти в их владения. Если среди умерших числился знатный человек, «сеньор», согласно традиции, пришедшей из Раннего Средневековья, его останки отваривали, чтобы отделить кости и затем похоронить их в фамильном склепе. Этот способ отделения костей от мяса применялся еще при Карле Лысом, его использовали и крестоносцы, отправившиеся воевать на Святую землю, и англичане во время Столетней войны, чтобы вернуть на родину покойных принцев и рыцарей.

Дворян хоронили в их фамильных склепах, далеко от мест сражений, где в багряной от крови земле, под суглинком покоились тела простых солдат. Для покойников благородного происхождения возводились гробницы, на которых из камня или мрамора высекали их образ. Долгое время их изображали лежащими на спине, как и правителей: с обнаженным мечом, щитом, откинутым назад забралом, в сюрко поверх доспехов, с крупным псом или львом, лежащим у их ног.

В последующие века участь солдат, убитых в бою, не изменилась в лучшую сторону. В XVII веке, во время ужасающей Тридцатилетней войны, боевые действия стали более ожесточенными и принесли с собой бесчисленные убийства и зверства. Воевали армии, состоявшие в основном из наемников, и законы войны, которых придерживались в Средние века, больше не соблюдались. В XVII веке ограбление погибших, а также добивание раненых стали обычным делом. Трупы рядовых, как правило, бросали на месте, не удосуживаясь прикрыть их или защитить от стихии, а значит, они оставались во власти хищных птиц и диких животных.

В разгар этой вспышки насилия священный акт захоронения сменился варварской демонстрацией сваленных в кучу трупов. Солдат лишили не только могил, но и надгробия, даже если речь шла о братском захоронении. Немецкий поэт из Силезии эпохи барокко Андреас Грифиус, сам ветеран Тридцатилетней войны⁴¹, описал это святотатство следующим образом⁴²:

 
Здесь, в городе и на крепостных стенах, кровь льется ежедневно.
Трижды минуло уж по шесть лет, как воды наших рек,
Заваленных трупами, замедлили свое течение.
 

Эти слова достойны того, чтобы их иллюстрировали самые мрачные гравюры из знаменитой серии «Большие бедствия войны» современника поэта, лотарингского художника Жака Калло.

3. Индивидуализация смерти

Начиная с XVII и особенно с XVIII века все больше людей из любых слоев общества хотели иметь отдельную могилу в церкви. Все больше людей, не принадлежавших ни к дворянству, ни к духовенству, стремились быть похороненными ad sanctos, «как можно ближе к святым», ради спасения своей души.

Попав в прежде недоступную для них церковь, отдельным людям удалось покончить с монополией аристократии и духовенства на церковные захоронения. Горожане, а также простые мужчины и женщины получили шанс избежать забвения общей могилы – участи, уготованной большинству умерших.

Новое стремление получить отдельную могилу отражало кардинально изменившееся отношение людей к смерти. С падением Старого режима и медленным развитием индивидуализма возникшие социальные группы демонстрировали беспрецедентную озабоченность своей судьбой и восприимчивость к тому, что историк Филипп Арьес называет «смерть своя»⁴³. Многие обычные люди стали смотреть на свою жизнь со стороны и воспринимать ее как путь, осознавать как «свою биографию»⁴⁴. Человек теперь видел себя «отдельной личностью перед лицом истории и вечности»⁴⁵, а к необходимости безвестно сгинуть в компании безликих мертвецов относились все с большим неодобрением.

Сама смерть становилась очень личным событием, хотя долгое время переживалась как общее испытание, которое сплачивает людей вокруг себя. Новое восприятие смертности, скроенное из надежды на искупление, а также жажды признания, сподвигло многих людей проявить активный интерес к расположению и внешнему облику могилы.

Когда верующие задумывались о своей смерти, их мысли в первую очередь обращались к храмам: так гробницы захватили интерьер церкви. Скопление захоронений изменило конфигурацию культовых сооружений (как католических, так и протестантских) по всей Европе.

Хоронили везде, где хватало места: в нефе, в пролетах, в приделах, в боковых нефах, на паперти или в деамбулатории… Стены были усеяны стелами, а пол – погребальными плитами. Так что верующим в церкви приходилось шагать с гулким эхом прямо по надгробиям. Кроме того, к покойникам, похороненным в церквях, стали относиться с бóльшим уважением: старались не класть их вперемешку друг с другом, как это было принято со времен Средневековья. Чаще, чем в прошлом, они покоились в отдельных склепах – индивидуальных или семейных.

Это изменение в распределении пространства в культовых сооружениях было особенно заметно в протестантских странах, таких как кальвинистское королевство Нидерландов. Оно прослеживается на картинах голландского художника Санредама, прославившегося видами церковных интерьеров, где поверхность пола полностью разделена на клетки, а могильные плиты образуют непрерывный шахматный узор. Плиту не цементировали, в ней имелось углубление, куда могильщик вставлял специальный лом, на случай если потребуется поднять ее. Чтобы помочь родственникам найти могилу, их иногда нумеровали, примерно так же, как участки на современных кладбищах.

Однако несмотря на то, что плиты и стелы устанавливались рядом с местом погребения, лишь немногие останки простолюдинов, покоившиеся в церкви, можно с точностью идентифицировать. Подобной редкой привилегией прежде обладали лишь сильные мира сего, и только к концу XVIII века постепенно ее получили остальные люди.

Пока же приходилось обходиться погребальным памятником, расположенным рядом с телом, на котором значились, как правило, только имя покойного и две даты, между которыми пронеслась его жизнь. Однако некоторые могилы декорировали орнаментом, надписями или символами, что говорило о желании придать им индивидуальный облик. На одних высекали геральдические или погребальные мотивы: черепа, скелеты, песочные часы и т. д. Другие плиты были украшены выразительными эмблемами, символизирующими ремесло покойника: ткацким челноком, бороной, молотком, рубанком, инструментами сапожника, плугом и т. д. – что свидетельствовало о том, что некоторые захороненные в церкви усопшие происходили из простонародья⁴⁶.

Возросшая роль денег при Старом режиме обеспечила демократизацию доступа к могилам, ведь со Средних веков погребение в культовых сооружениях для обычных верующих было невозможно. Сначала за обход этого правила Церковь стала требовать определенную денежную сумму. Таким образом, духовенство использовало всеобщее желание покоиться «рядом со святыми» для своего обогащения, не стесняясь требовать уплаты все больших и больших сумм и продавать индульгенции.

Первыми людьми незнатного происхождения, получившими место под сводом церкви, стали представители буржуазии. Торговцы и банкиры пользовались возможностью отличиться и заказывали небольшие памятники в свою честь в приходских церквях. Например, английские негоцианты с Котсуолдса, разбогатевшие на торговле шерстью, возводили себе старинные каменные гробницы, напоминавшие гробницы рыцарей и великих вельмож. Их изображали лежащими с мешком шерсти или овцой в ногах, а также товарной символикой, напоминающей родовой герб сеньоров.

Позднее о своем праве заявили люди, не имевшие титула или состояния, но все же обладавшие достаточными суммами и желанием платить их церковникам: разбогатевшие ремесленники и купцы, младшие офицеры, обедневшие мелкие дворяне, подмастерья и т. д. Церковные захоронения становились все популярнее и вскоре стали доступны и выходцам из народа.

Доказательства этого процесса можно обнаружить в архивах приходских церквей, где указывались род занятий покойного и место его захоронения, а также в завещаниях, где описывали желаемое место в церкви. Эта группа простолюдинов, личности которых известны, состояла из «пахарей, кучеров, извозчиков, ремесленников, пекарей и солдат»⁴⁷. И все же к концу XVII века, согласно приходским книгам, лишь один представитель низших классов из десяти был погребен в отдельной могиле.

После нескольких лет такого наплыва покойников из всех слоев общества церковные подвалы оказались переполнены. Места не хватало, приходилось копать могилы снаружи, в церковном дворе – там, где до сих пор почти не хоронили. Вскоре духовенство стало взимать плату и за такие захоронения под открытым небом, которые больше походили на оссуарии, чем на могилы, хотя испокон веков они были совершенно бесплатными.

Однако гражданские и религиозные власти в штыки восприняли новое стремление как буржуа, так и простолюдинов лежать в отдельной могиле. Многие из тех, кто занимался вопросами смерти, – врачи, священнослужители и члены парламента – не одобряли это требование. Они опасались, что увеличение числа могил приведет к неконтролируемому потоку человеческих останков в городах и деревнях, что грозило санитарной катастрофой.

В эпоху Просвещения к ученым и врачам прислушивались все чаще. Церковь реже решала, как обращаться с трупами, поскольку позиции религии и священнослужителей ослабевали, а образованных людей, науки и медицины – наоборот, укреплялись. Их советы и рекомендации широко распространялись как в научных обществах, так и в специализированной литературе, особенно в трудах по гигиене, которые становились все популярнее.

Наиболее авторитетные эксперты по санитарным вопросам, связанным с темой смерти, представители движения гигиенистов настаивали на том, что спертый воздух в усыпальницах портит атмосферу и является потенциальным источником инфекций и эпидемий. Парламентарии, священнослужители и даже правители усомнились в справедливости принципа всеобщего права на могилу. И продвигали идею о том, что необходимо ограничить число индивидуальных захоронений и перенести их подальше от населенных пунктов из-за риска заражения.

В течение года друг за другом две европейские столицы должны были стать полигонами для проверки нового подхода к организации кладбищ: Вена и Париж. Озаботившись данным вопросом, высшие власти этих городов разработали схожую политику захвата мира мертвых – одновременно модернистскую и эгалитаристскую.

Первым плацдармом для эксперимента под влиянием юного Иосифа II стала австрийская столица. Только что вступивший на престол император был прогрессивно мыслящим вольнодумцем и радикальным реформатором, разделял идеи Просвещения и разработал программу модернизации страны.

Стремление к реформам и одновременное желание ослабить влияние Церкви заставило императора действовать сразу в нескольких направлениях. Не избежала внимания Иосифа II и погребальная церемония, так что в 1784 году он издал несколько законов и указов, призванных строго регламентировать похороны, в частности особенности погребения. Во времена правления его матери Марии-Терезии на дорогостоящие погребения, напоминающие саркофаги династии Габсбургов в Крипте капуцинов в Вене, приходилось откладывать всю жизнь. Чтобы противостоять излишествам, были введены ограничения на расходы, а похоронная церемония и погребение стали более скромными и практичными.

С другой стороны, руководствуясь санитарными принципами, император решил закрыть все кладбища, расположенные в черте столицы, и создать новые. В дальнейшем их планировалось построить за пределами города, начиная с самого главного – кладбища Святого Марка, которое планировалось возвести в нескольких километрах от центра Вены.

Тогда Иосиф II распорядился регламентировать похоронную церемонию до мельчайших деталей. Погребение должно было происходить ночью, лишь в присутствии могильщиков. Гробы следовало заменить саванами из льна, поскольку венские врачи утверждали, что антисептические свойства этого волокна способствуют более быстрому и естественному разложению тел. Бальзамирование тел отныне было запрещено. Кроме того, под запретом оказались слишком крупные плиты и погребальные стелы.

Проект, разработанный императором, предусматривал также запрет на надгробные надписи с именем и профессией покойника. Эта беспрецедентная мера была направлена на то, чтобы отговорить семьи и близких навещать умерших из-за риска занести в город «миазмы». В какой-то момент власти даже собирались запретить родственникам посещать новые кладбища на окраине Вены.

Как только венцы узнали об императорском проекте, то выступили против него. Волна недовольства поднялась как среди простолюдинов, так и в дворянских кругах, и городские власти отказались одобрить проект. Протестное движение приобрело такой размах, что император был вынужден пойти на попятную и отказаться от многих мер из своей программы. Вид мертвых, «запеленатых, как куски мяса», в предписанный саван, который хотели внедрить власти, настолько возмутил венцев, что пришлось снова разрешить и гробы, и бальзамирование. Точно так же декрет о погребении в безымянных могилах и тем более о запрете на их посещение остался только на бумаге.

С другой стороны, полностью внедрили пункт нового постановления, относившийся к людям со скромными доходами, которым были уготованы похороны третьего класса. В соответствии с ним умерших предписывалось хоронить группами по пять или шесть человек, что, по сути, было смягченной версией уже привычной братской могилы.

В Париже в ту же эпоху власти начали проводить глобальную переоценку мест погребения. Для этого национальными и местными властями были мобилизованы совсем иные ресурсы, нежели в австрийской столице.

В течение многих лет парижане забрасывали городской парламент жалобами на забитые телами братские могилы, тошнотворные и гнилостные запахи, исходящие от столичных кладбищ. Особое внимание парламентариев привлек случай с кладбищем Невинных, крупнейшим и старейшим из парижских массовых захоронений. Кладбище находилось в районе Ле-Аль, близ одного из самых густонаселенных районов города. Число тел, погребенных здесь с момента создания кладбища, оценивалось от трех до шести миллионов, из-за скопления человеческих останков уровень кладбища поднялся на три метра над соседними улицами…

Когда в 1780 году на кладбище случился обвал и в подвалы соседних домов посыпались трупы, парламент решился его закрыть. Этой ситуацией воспользовались члены Королевского медицинского общества: была организована масштабная операция по переносу кладбища. В ее цели входило перевезти скопившиеся за века костные останки в старые подземные каменоломни Парижа, которые вскоре окрестили «катакомбами».

Для этого сначала потребовалось вскрыть самую последнюю яму, содержащую несколько сотен тел, обеззаразить их, покрыв несколькими слоями негашеной извести. Луи-Себастьян Мерсье в «Картинах Парижа», многотомном собрании, описывающем столицу накануне Французской революции, живо рисует мрачную ночную сцену, разыгравшуюся под окнами местных жителей: «Представим горящие факелы, огромную яму, впервые раскопанную, и ряды потревоженных трупов; костные останки, рассеянные огоньки, отраженные от гробовых досок, движущиеся тени погребальных крестов, и внезапно в ночной тишине свет падает на грозную громаду!»⁴⁸

Как только закончилась эта масштабная очистительная кампания, началась перевозка, в прямом смысле слова, общей могилы. 9 ноября 1785 года, в зимнюю ночь, при свете факелов первые тележки, прикрытые церковными облачениями, пустились в путь – всего через год после того, как Иосиф II принял закон, изгонявший покойников из Вены.

Этот процесс должен был завершиться только в январе 1788 года. А пока местным жителям приходилось наблюдать ночное зрелище, пугавшее не меньше, чем вскрытие первых траншей с останками парижан: «Каждый вечер под заупокойную молитву телеги, прикрытые черными полотнами, священники в стихарях и факелоносцы выстраивались в процессию, которую возглавляли верховые дозорные, а в хвосте которой плелись двадцать четыре бедняка, бормочущие молитвы»⁴⁹.

В глубине катакомб скелеты и кости складывали друг на друга рядами. Затем их методично классифицировали по категориям, размерам и формам. После чего бедренные кости, позвонки, черепа и другие фрагменты скелетов группировали вместе и складывали в узоры, карнизы и декоративные стенки, что создавало необычную эстетику анонимности и всеобщего равенства.

Чтобы стереть память о столь массовом захоронении и поставить точку в этой истории, на территории бывшего кладбища, в самом центре, установили фонтан, который сохранился по сей день, украшенный скульптурами четырех львов и восьми наяд, символизирующими очищение места водой.

Представители Французского медицинского общества и парламента воспользовались крупным достижением, которое привлекло внимание общественности, чтобы сразу же начать кампанию против практики погребения в церквях и на городских кладбищах.

Вслед за Кладбищем Невинных та же участь постигла основные парижские кладбища: Сен-Рош, Сент-Эсташ, Сен-Сюльпис и Иль-Сен-Луи были разрушены и перенесены за пределы столицы. Как и в Вене, прихожане протестовали против таких мер, и даже сообщалось о столкновениях с королевской стражей. Но жители тщетно отстаивали желание сохранить погребения близких рядом с домом и утверждали с подачи многочисленных кюре, что их кладбища не представляют опасности для здоровья.

Больше всего современников шокировал отказ от принципа неприкосновенности могил, перенятого христианами от римлян много веков назад и соблюдавшегося до тех пор. Это означало серьезный разрыв с погребальными традициями; во имя научной теории, которая вскоре будет оспорена, было решено изгнать мертвых из городского пространства и мира живых. Как писал историк Пьер Шоню в своей книге «Смерть в Париже», сам факт того, что «покойникам была предоставлена свобода», «нарушил важный устой, разорвал древние отношения между живыми и мертвыми»⁵⁰.

После больших городов желание изгнать мертвых подальше распространилось на провинциальные города и деревни. Перенос кладбищ от населенных пунктов стал повсюду привычным, хотя места захоронений в маленьких городах нельзя было упрекнуть ни в антисанитарии, ни в нехватке свободного места – в тех проблемах, которые когда-то привели к подобным переменам…

Накануне Французской революции стало очевидно, что вектор погребальной политики, проводимой Парижем и Веной, ставит под угрозу всеобщее право на погребение. Запрет захоронений на городских кладбищах, поощрение погребений в отдалении от города и порицание посещений кладбищ со стороны императора Иосифа II, а также парламента и Французского медицинского общества временно притормозили процесс демократизации погребений.

С самого начала революции положение осложнилось. Сначала характерными признаками этого процесса стали проявления равнодушия и пренебрежения, что было нетипично для общества той эпохи. Тревожная тенденция проявилась сразу же, как только человек испускал последний вздох: отказ от традиций, проведение похоронных церемоний в спешке, зачастую без процессий и торжеств, отсутствие должного уважения к усопшим, а иногда даже небрежное обращение с их останками.

Из разных уголков страны поступали свидетельства небрежности и непочтительности к покойным, которые демонстрировали представители похоронных бюро во время погребения. В своем отчете «О состоянии захоронений», составленном для властей, один современник писал: «Я опишу зрелище, которое повергнет вас в ужас. Мужчины, которые несут городских покойников на общее кладбище, по дороге туда напиваются, дерутся или, что еще более возмутительно, весело поют в присутствии чиновника, а тот даже не может заставить их замолчать…»⁵¹

При Конвенте в период нескончаемых волнений политика смерти во Франции ужесточилась и полностью поменяла курс. После столетий, отмеченных глубоким неравенством в обращении с покойными, Ассамблея заняла диаметрально противоположную позицию. Речь шла об отмене индивидуальных могил во имя эгалитаризма.

Главным вдохновителем такого разворота стал один из самых влиятельных людей того времени, председатель Верховного суда Жозеф Фуше. Личность столь же циничная, сколь и решительная, депутат от Ньера был одним из главных представителей самого крайнего революционного течения, породившего Террор.

Фуше ужесточил гонения на священников и культовые сооружения, он сотрясал самые основы религии и ее обряды и был объявлен врагом христианства. По его приказу был упразднен христианский обряд погребения, объявлен запрет на кресты на кладбищах и на склепы во имя полного равенства между гражданами. Единственная уступка, на которую он согласился, это выгравированная над воротами кладбища утешительная надпись: «Смерть – это вечный сон»⁵².

В октябре 1793 года под влиянием Фуше члены Конвента приняли декрет, запрещающий индивидуальные, приметные могилы. На смену им официально пришла общая могила, о чем говорится в статье о погребениях: «Статья 4. В каждом муниципалитете все умершие граждане, независимо от религиозной принадлежности… должны быть обернуты в саван и представителем властей, скорбящими друзьями и соратниками сопровождены в место, предназначенное для общего погребения»⁵³.

Дворяне и простолюдины, роялисты и революционеры, люди зажиточные и нищие были обречены на совместное погребение в братской могиле. Единственное исключение касалось выдающихся личностей, «имеющих заслуги перед отечеством», для которых продолжали возводить могилы в античном стиле…

Во имя священной идеи о равенстве уничтожались все видимые следы покойника и привязанности к нему. Приведем слова автора другого официального отчета, который описывал состояние абсолютной дегуманизации, царившее на кладбищах после революции: «Это злосчастное равенство замахнулось даже на смерть. Были упразднены сыновняя почтительность и супружеская нежность, вся та невинная пышность, при помощи которой оставшиеся в живых пытаются обмануть свое горе»⁵⁴.

Таким образом, революция положила конец процессу уравнивания мертвых, начавшемуся в конце XVIII века с беспорядочного выравнивания черепов и костей во мраке парижских катакомб. На смену геометрической эстетике огромных подземных оссуариев пришел мучительный хаос тел, ознаменовавший окончательный отказ от утешительных погребальных обрядов прошлого.

4. Право на могилу

На заре XIX века, после периода насилия и бесчинств, который только что пережила Франция, в сознании людей еще прочнее укоренились республиканские и демократические идеалы. Одним из последствий этой идейной эволюции стала резкая перемена погребальной политики, а также политического и морального климата в высших эшелонах власти и в провинции. В итоге усопшим оказывали небывалое почтение.

Либеральные идеи и ценности, закрепленные в Декларации прав человека, возродили пиетет перед покойниками. Считалось, что человек после смерти заслуживает должное уважение независимо от социального положения, религиозных убеждений или политических установок. В то же время в обществе набирала популярность идея, что каждый человек должен иметь право лежать в отдельной могиле, какой бы скромной она ни была. Прежде всего, к желанию большинства людей получить после смерти индивидуальное и приметное место захоронения прислушались власти, которые противились этому в революционный период.

Перевернув тревожные страницы последних лет, отмеченные попранием древних ритуалов, а в некоторых случаях и уничтожением останков усопших, новое правительство решило почтить память умерших, введя право на погребение.

Закрепив это право, Директория, а затем и Консулат сделали решительный шаг к демократизации погребений. Новое правительство преследовало несколько целей. Оно удовлетворяло чаяния населения, которому все труднее было смириться с подобным неравенством после смерти. Кроме того, власти старались покончить с неприятной практикой массовых захоронений. Наконец, они обеспечили поддержку нового состоятельного социального класса, который, получив право на частную собственность при жизни, теперь стремился реализовать право на отдельное погребение после смерти.

После революции важное место в спорах о будущем устройстве и законах общества занимает тема кладбищ и захоронений. Публикации, научные собрания и конкурсы следуют один за другим, пока сменяющие друг друга власти пытаются заново определить роль и значение гробниц для подавляющего числа людей. За возвращение отдельных могил звучит все больше голосов.

В частности, многие деятели искусства, литературы, архитектуры и науки выступили в защиту индивидуальных захоронений и начали восхвалять преимущества их демократизации. В поэме «Погребение» Габриэль-Мари Легуве – выдающийся поэт, член Института Франции – предложил новый образ кладбища. Предполагалось, что «скромные гробницы будут расположены в сельской местности, предпочтительно в лесу, среди трав или деревьев, и станут местом паломничества»⁵⁵. «Могила, – говорил Легуве, – должна послужить уроком гражданской добродетели. Вместо того чтобы предавать забвению воспоминания о достойных гражданах, – добавил он, – государство должно вдохновить живых их примером. Они должны стать чем-то вроде “пантеона для всех”»⁵⁶.

По просьбе министра внутренних дел Люсьена Бонапарта, брата императора, был объявлен конкурс на следующую тему: «Какие церемонии должны проводиться на похоронах и какие правила следует ввести для мест захоронения?»⁵⁷ Было представлено около сорока проектов. Автор одного из них, Жозеф Жирар, получивший почетную грамоту, создал план паркового кладбища с могилами в укромных уголках, но без крупных памятников. В 1801 году был опубликован его труд под названием «О могилах, или О влиянии погребальных институтов на нравы» (Des tombeaux ou de l’influence des institutions funèbres sur les mœurs), в котором он приводил доводы в пользу индивидуальных захоронений для простых людей: как раз тех, которые осуждал Конвент.

«Они принесут, – писал он, – тройную пользу – привяжут нас к семье, собственности и отечеству самыми нежными и полезными узами. Почему бы мирному земледельцу не обрести покой посреди возделанных им полей… у подножия огромного древнего дуба, куда, спасаясь от бурь полуденного зноя, он приходил, чтобы скромно отобедать»⁵⁸.

Деятели науки также помогли изменить отношение к покойникам после революции. Старое утверждение о том, что кладбища по своей природе антисанитарны, решительным образом опровергли (тем самым уничтожив главный аргумент в пользу ограничения числа отдельных могил и их расположения на большом расстоянии друг от друга).

Врачи, ученые и инженеры пришли к выводу, что захоронения, даже в непосредственной близости от жилых домов, не представляют смертельного риска для здоровья и не источают непереносимый смрад. Чтобы избежать неприятных последствий, необходимо закопать тела достаточно глубоко, посадить поблизости деревья, возвести закрытые склепы или выкопать простые, но отдельные ямы⁵⁹. Кроме того, наблюдения ученых убедительно показали, что раздельные захоронения помогают справиться с проблемой запаха. Настолько убедительно, что, по словам Филиппа Арьеса, эта идея «в начале XIX века… получила распространение во Франции, а затем и на всем Западе под следующим лозунгом: “Всем покойникам – по могиле, и запахов больше не будет”»⁶⁰.

Эволюция идей и стремление к демократизации захоронений при Директории нашли свое воплощение в правовом поле. Реализация принципов равенства, терпимости и религиозного нейтралитета привела к появлению индивидуальных захоронений на неосвященных кладбищах.

Поскольку существовало только два способа удовлетворить принцип посмертного равенства, и первый – общая могила для всех, предписанная Фуше и Конвентом, – теперь был практически отменен, остался второй вариант – всеобщий доступ к кладбищу.

Наполеон Бонапарт, первый из правителей эпохи Нового времени, провел крупную демократическую реформу погребального обряда. Ее масштаб поражает воображение, ведь Франция вдохновила на подобные действия многие правительства в старой Европе, первым из которых стало королевство Италия в 1806 году.