Read the book: «Социализм для джентльменов»

Name: Социализм для джентльменов
Author: Bernard Shaw
ISBN: 978-5-00180-646-2

Font::

Предисловие

Сын алкоголика

Бернард Шоу оставался актером, лицедеем во всех своих проявлениях – и, прежде всего, как драматург и мыслитель, побивший все рекорды по цитатам в сборниках афоризмов и шуток. Его парадоксы стали вершиной знаменитого английского юмора.

Приведем лишь один из многих примеров: «В наше время те, кто выполняет самую тяжелую работу, оплачиваются ниже всего; у тех, чья работа полегче, и вознаграждение побольше. Однако больше всего получают те, кто ничего не делают».

Что касается происхождения Шоу – расскажу один старый и, кажется, почти достоверный анекдот.

– Вы и есть тот самый знаменитый юморист? А это правда, что ваш отец был портным?

– Правда.

– Так почему вы не стали портным?

– Трудно сказать. Призвание, а может быть, просто каприз. Ну вот, например, ваш отец, если не ошибаюсь, был джентльменом?

– Конечно.

– Так почему же вы им не стали?

Отец знаменитого драматурга был не просто портным, а ирландцем. Это тоже много объясняло в свободолюбивой натуре Шоу, не имевшего никакого отношения к лицемерным установкам викторианского общества. Впрочем, его отец, на самом деле, был достаточно предприимчив, но при этом страдал алкоголизмом. Словом, амбициозному Шоу приходилось рассчитывать только на себя.

Романист и рецензент

Зарабатывая на жизнь в телефонной компании, Шоу писал романы. Они даже выходили в свет, но ни славы, ни заметного заработка автору не приносили. Зато он имел успех как музыкальный критик газеты «Стар» – не всегда справедливый, нередко слишком язвительный, но явно владеющий пером. Он пообещал себе стать знаменитым – и каждый день аккуратно писал не менее пяти страниц.

Потом он участвовал в создании Фабианского общества, организации, из которой впоследствии возникла лейбористская – социалистическая – партия Англии. Шоу считали замечательным полемистом и одним из лучших политических ораторов Британии. Для многих он в те годы стал символом нестерпимого радикализма.

Интеллектуальный театр

В театр он пришел поздно. Первую свою пьесу – «Дома вдовца» – увидел на сцене в 36 лет. Она не снискала ажиотажного успеха, но за ней последовали новые постановки. И некоторые из них перевернули британское отношение к театру. Например, «Профессия миссис Уоррен», в которой честная девушка с ужасом узнает, что ее мать живет за счет публичных домов. Эту пьесу запретила цензура. Или «Цезарь и Клеопатра» – трагикомическое повествование о платонической любви старого римского политика и бесшабашной египетской царицей. История, пропитанная тончайшей иронией.

По его пьесам было очевидно: Шоу ненавидит капиталистов, пуритан, лицемеров. Один из его любимых приемов – открытый финал. Шоу не любил давать окончательных ответов, его любимый знак в финале пьесы – многоточие. Он виртуозно умел показывать двуличие современников, которые всю жизнь только меняют маски, за которыми теряется их истинное лицо. Пожалуй, это главная тема Шоу. Он создал свой театр – интеллектуальный, подчас – бессюжетный. Для театра Шоу потребовались и актера нового лада – и они нашлись. И в Англии, и в Германии, и в Советской России.

Он чем-то походил на Оскара Уайльда, своего современника, к которому относился не без уважения. Оба – драматурги, острословы, оба высмеивали закоренелые предрассудки, оба умели без конца говорить парадоксами. Правда, у Уайльда это получалось более салонно, а у Шоу – с чернозёмом, с сильным социальным подтекстом. Но остроты обоих завоевали мир. Шоу даже отстаивал перед Львом Толстым право человека на юмор в нашем несовершенном мире. «У него больше мозгов, чем следует», – примерно так отозвался яснополянский титан о британском остряке. И Шоу, наверняка, пришлась по душе такая аттестация.

Муж миллионерши

В 42 года, став уже известным драматургом, он решил завести семью и женился на Шарлотте Пейн-Таунсхенд – социалистке и миллионерше. Это был свободный брак двоих единомышленников, в котором она прощала ему увлечения. Шарлотта всегда понимала: она – супруга гения. Кстати, Шоу говорил, что быть влюбленным – значит неподобающим образом переоценивать разницу между одной женщиной и другой. Иногда ему случалось попадать в эти сети.

История Пигмалиона

Ведь самую известную свою пьесу он написал в 1913-м – для актрисы Пэт Кэмпбэлл, в которую давно влюбился. Конечно, это «Пигмалион». Он перенес в современный Лондон канву древнегреческого мифа – и получилась комедия о том, как профессор фонетики превращает уличную цветочницу Элизу Дулитл в светскую даму. Пэт, конечно, играла Элизу. Пуритане ненавидели эту пьесу – за непристойные выражения, которыми бравирует Элиза. Кстати, Шоу считал Кэмпбэлл гениальной актрисой, но роман их, главным образом, проходил в письмах. Жену он не оставил.

Оракул по имени Шоу

Он стал настоящей звездой. Даже его наружность знали миллионы людей – не только в Англии. Каждый день хотя бы в какой-то газете выходил портрет Шоу, его рыжую седоватую бороду знал весь мир. Худощавый, высокий, он стал живым символом сарказма. И оставался возмутителем спокойствия в душноватом буржуазном мире. Шутил он беспрерывно. Труднее всего было понять, когда Шоу иронизирует, а когда обличает. Его душа оставалась для публики тайной за семью печатями. Отточенное лукавство драматурга превратило его в современную модель дельфийского оракула. Его изречения и шутки каждый трактовал на свой лад.

Гордый нобелиат

Нобелевскую премию 1925 года по литературе Шоу присудили «За творчество, отмеченное идеализмом и гуманизмом, за искромётную сатиру, которая часто сочетается с исключительной поэтической красотой». Он поблагодарил за признание, но отказался от денег – хотя лауреаты полагалась крупная сумма.

Шоу заявил, что банковский счет, полагающийся лауреату, – это «спасательный круг, брошенный пловцу, который уже благополучно добрался до берега». Благодаря жене и пьесам, он стал состоятельным человеком и мог вести себя горделиво.

Гость Москвы

В 1931 году Шоу затеял путешествие в Советский Союз, к которому относился с надеждой с первых дней истории советской власти. Принимали его как настоящего гуру. Уже по дороге, на станциях, его встречали русские поклонники.

Только приехав в Москву, он принял с дороги ванну в «Метрополе», и немедленно потребовал, чтобы его отвели в Мавзолей. Шоу долго стоял у ленинского гроба. «Чистый интеллектуал!», – таков был вердикт Шоу о Владимире Ильиче.

Потом, на московском радио, он записал речь о нем: «Если начатый Лениным эксперимент удастся, начнется новая эра. Если он не удастся, я покину этот мир в печали. Однако, если будущее таково, как его видел Ленин, мы должны радоваться ему и бесстрашно смотреть вперед».

В СССР он отметил 75-летие, произнес немало праздничных речей. В одной из них он заметил: «Мой отец пил слишком много, из-за этого я теперь я работаю слишком много. Товарищи, выполните свой пятилетний план за три года, и в будущем вам придётся работать меньше».

В стране большевиков ему не понравилось одно – музей революции. Разве можно прославлять бунтарей? «Немедленно закройте их – и откройте музеи закона и порядка. Вы же не хотите, чтобы в народе созрел мятеж против Сталина и свергнул правительство? Нужно беречь народную власть!». Как всегда, в его словах была доля шутки. Но только доля.

На прощальном ужине (вегетарианском!) нарком просвещения Анатолий Луначарский заявил, что за девять дней посещений Шоу понял больше, чем некоторые иностранцы за девять месяцев.

Старый озорник

Шоу любил прогресс. Рассуждал о полетах на Луну (и почти дожил до покорения космоса), в 75 лет занимался серфингом, рассуждал о равенстве мужчин и женщин.

После войны к власти в Великобритании пришли лейбористы – единомышленники Шоу, во главе с премьер-министром Клементом Эттли. Драматурга стали чествовать, награждать. Его хотели произвести в дворяне и присвоить старому бунтарю титул пэра. Он резко отказался. Согласился только на «невинное» звание почетного гражданина Дублина. А дворянские привилегии он всегда презирал – и не собирался изменять своим принципам.

До своего девяностолетия он почти не прибегал к услугам врачей, зато каждый день совершал долгие пешие променады. Их он не прекратил даже, оставшись вдовцом. К тому же, Шоу много десятилетий соблюдал вегетарианскую диету. Врачи, которые отговаривали его от нее, давно умерли.

«Хочу продолжать стареть»

Шоу был уже весьма стар и болен, когда один эскулап сказал ему:

– К сожалению, я не чудотворец, – сказал врач, – и не могу омолодить вас.

– Я не хочу, чтобы вы меня омолаживали, – серьезно ответил писатель, – я хочу только иметь возможность продолжать стареть.

Шоу шел 95-й год, когда, работая в собственном саду он упал – и через несколько дней умер. Помощница писателя, ухаживавшего за ним до последних дней Шоу, вспоминала: «Температура у него поднялась… он впал в забытье. Выглядел он в это время ужасно, и громко, не переставая, хрипел целые сутки. Но сердце работало превосходно до самого конца. У него было сердце льва. Доктор сказал, что это просто исключительно для человека его возраста».

Некролог для газет он сам о себе написал заранее. По завещанию писателя, тело его кремировали, а пепел развеяли в саду. Он не терпел банальной рутины даже на похоронах. Потомков он не оставил, зато пьес написал больше 60-ти, а острот – сотни. Недаром Шоу говорил: очень просто быть остроумным. «Просто, если вам в голову приходит глупая мысль – придумайте нечто противоположное».

Арсений Замостьянов

Послушай, ты, первый с конца!

Социализм для миллионеров

Класс миллионеров, – маленькая, но разрастающаяся община, к которой завтра же каждый из нас может, быть присоединен случайностями торговли – является классом, о котором государство заботится меньше всего. Насколько мне известно, это первый очерк, посвященный миллионерам. В известиях промышленности я нахожу, что все делается для миллиона и ничего для миллионера. О детях, мальчиках, юношах, мужчинах, дамах, ремесленниках и даже о пэрах и королях заботятся; но делать что-нибудь для миллионеров не стоит труда: их слишком мало. Тогда как даже наиболее бедный класс имеет в Хаундсдече хорошо устроенный и обширный ветошный рынок, где за пенни можно купить пару башмаков, вы в целом мире напрасно будете искать такого рынка, где можно было бы купить башмаки за пятьдесят фунтов, какие-нибудь необыкновенные шляпы по сорока гиней, материю для сотканного золотом велосипедного костюма и вино Клеопатры, по четыре жемчужины на бутылку. Таким образом происходит, что несчастный миллионер несет на себе ответственность чрезмерного богатства, не имея возможности доставить себе больше удовольствий, чем какой-нибудь обыкновенный богатый человек. И действительно: в некотором отношении он не может наслаждаться большим, чем многие бедные люди, и даже иногда не может наслаждаться так же, как они; так как какой-нибудь тамбурмажор одет красивее, чем он: а конюшенный мальчик тренера ездит часто на лучшей лошади; наилучшие экипажи нанимаются приказчиками, которые вывозят по вечерам своих молодых дам; каждый, кто ездит в воскресенье в Брайтон, пользуется пульмановским вагоном; и что за радость иметь возможность заплатить за павлиний мозг, когда можно получить только ветчину или ростбиф.

Несправедливости такого положения еще не уделялось достаточно внимания. Человек, имеющий годовой доход в двадцать пять фунтов, при удвоении этого дохода может несоразмерно увеличить свой комфорт. Человек, ежегодный доход которого равняется пятидесяти фунтам, может, по крайней мере, вчетверо увеличить свой комфорт, если его доход удвоится. Приблизительно до годового дохода в двести пятьдесят фунтов при удвоении дохода происходит удвоение комфорта. Начиная с этого пункта комфорт возрастает соответственно, меньше чем доход до тех пор, пока жертва насыщена и даже пересыщена всеми достижимыми при посредстве денег благами. Предполагать, что излишними ста тысячами фунтов можно доставить удовольствие только потому, что люди любят деньги совершенно то же самое, что предполагать, на основании того, что дети любят сладкое, что вы доставите мальчику, служащему у кондитера, удовольствие тем, что на два часа удлините его рабочий день.

Что может предпринять несчастный миллионер, для чего потребовались бы миллионы? Необходим ему морской флот, или целая аллея запряженных четверкой экипажей, или полк служащих, или же целый город домов, или же дикий парк, по величине равный всему земному шару? Может ли он в один вечер посетить более одного театра, или же может он за – раз надеть более одного платья, или же переварить более пищи, чем его камердинер? Разве это удовольствие иметь много денег, которые приносят с собой только заботы и письма о вспомоществовании, которые необходимо читать, и лишают человека тех сладких грез, предаваясь которым бедняк забывает о всех своих лишениях и начинает раздумывать, что он будет делать в том, всегда возможном случае, когда какой-нибудь неизвестный родственник оставит ему состояние. И всё-таки эта скрытая скорбь денежной аристократии не встречает никакого сочувствия. Сочувствуют только бедняку. Везде образуются союзы, имеющие своей целью, поддерживать всех сравнительно счастливых людей, начиная с выпущенных на свободу преступников в их первом опьянении вновь обретенной свободы, и кончая детьми, наслаждающимися своим неограниченным аппетитом; но ни одна руку не протягивается к миллионеру, кроме как затем, чтобы попросить у него милостыню. Во всем нашем обращении с ним сквозит то невысказываемое заблуждение, что ему не на что жаловаться и что он должен был бы стыдиться того, что он обладает излишними деньгами, тогда как другие нуждаются в них.

В настоящее время миллионеры менее чем когда-либо, в состоянии тратить деньги на себя самих

Необходимо подумать о том, что положение миллионера, с прогрессом культуры, делается все хуже и хуже. Капитал, предпринимательский дух, художественный гений – силы, которые в свое время шли на то, чтобы удовлетворять потребности богатых в прекрасных вещах – идут теперь на удовлетворение потребностей современного пролетариата. Теперь очень выгодно присоединить к торговому дому на Весборн-Грове железную торговлю; и это гораздо выгоднее занятия флорентинского оружейного мастера пятнадцатого столетия. И даже сам миллионер, делаясь директором железной дороги, должен признать, что доход идет не от его собратьев, а исключительно от пассажиров третьего класса. Если он заинтересован в содержании какого-нибудь отеля, то он очень скоро замечает, что с коммерческой точки зрения гораздо выгоднее, указать на дверь какому-нибудь лорду с его свитой, чем хоть, чем-нибудь обидеть проезжего купца или велосипедиста. Он не может получить платья, которое хорошо на нем сидело бы без докучливых примерок, если только он не пойдет к дешевому портному работающему за наличные деньги, платье которого непременно должно хорошо сидеть при первой примерке, чтобы та низкая плата, за которую он работает, приносила ему доход. Вчерашний купец, относившийся подобострастно к богатому человеку и безучастно к работнику, теперь в конкуренции побивается большими торговыми домами, в которых заботливее услуживают покупателям, берущим на четыре и на десять пенни, чем какой-нибудь важной даме, появляющейся для того, чтобы купить три больших рояля и пригласить четырех француженок-гувернанток. Коротко говоря, магазины, которые ждут «богатого человека» и рассчитывают на него, можно теперь встретить только в немногих особенных отраслях торговли, с которыми в жизни ы имеем дело лишь очень редко. Для обыденных целей, покупатель, потребляющий больше, чем другие люди так же нежелателен и также мало достоин внимания, как и покупатель, потребляющий менее других людей. Миллионер может иметь самое лучшее из того, что существует на рынке, но это не создает ему никакого преимущества перед скромным обладателем ежегодного дохода в пять тысяч фунтов. И только в одном случае он может создать безмерную, чрезвычайно дорого стоящую торжественность, а именно при своем погребении. Но и этому ничтожному исключению, по всей вероятности, скоро придет конец. Большие акционерные общества погребения и сожжения откажутся хоть несколько расширить имеющееся у них распределение на первый, второй класс и т. д. совершенно так же, как трамвайное общество отказалось бы взять на себя устройство процессии лорд мэра.

Покупатели большой массы до такой степени совершенно завладеют рынком, что миллионер, который, уже теперь принужден девять десятых своей жизни проводить, как ее проводят другие люди, будет принужден и в остальной десятой части идти нога в ногу с остальными.

Почему миллионеры не должны слишком много оставлять своим семьям

Быть миллионером это значит обладать большим количеством денег, чем человек в состоянии истратить на самого себя и притом ежедневно страдать от невнимания тех людей, которым такое состояние кажется чрезвычайно привлекательным. Что, следовательно, должен сделать миллионер с своим излишним капиталом? Обычный ответ на это гласит так: сохранить его для своих детей и раздавать милостыню. Но эти два вспомогательные средства в том смысле, как они обыкновенно понимаются, совершенно одно и тоже; и к тому же эти средства чрезвычайно губительны. С точки зрения общества совершенно безразлично, будет ли личность, освобожденная щедростью миллионера от необходимости работать для поддержания своего существования, его сыном, его зятем, или же случайным нищим.

В первых двух случаях личные ощущения миллионера могут получать большее удовлетворение; но вред для общества и для того, кто получает эти деньги остается одинаковым. Если желают испортить карьеру молодому человеку, то нет более верного средства, как одарить его тем, что называют «независимостью» и что в действительности есть не что иное, как полная зависимость, от работы других людей. Всякий, кто достаточно разумно наблюдает жизнь, чтобы уметь сравнивать среднего человека, имеющего достаточно средств, чтобы быть независимым в ту пору, когда он как раз кончает университет с тем же человеком двадцать лет спустя, когда он во всем своем поведении следует лишь привычкам, может видеть, что в сравнении с такой» жизнью жизнь почтальона есть водоворот всяких волнений, а жизнь полисмена – глава из романа…, всякий такой наблюдатель должен был бы неоднократно говорить себе, что для этого человека было бы гораздо лучше, если бы его отец истратил все деньги до последнего пфенинга, или же выбросил бы их в Темзу.

Паразиты

В Ирландии всякого живущего заграницей помещика горько упрекают в том, что он не управляет лично своим имением. Нам довольно ясно доказывают, что человек, проживающий свой доход за границей, является настоящим паразитом, пользующимся прилежанием своей страны. Необходимый минимум того присмотра, в котором нуждается поместье, выполняется его заместителем или управляющим, противодействие которого тунеядческой деятельности помещика еще подкрепляется тем фактом, что наибольшая часть поместья обыкновенно принадлежит владельцам закладных, а номинальный владелец имения так несведущ в» своих собственных делах, что не может делать ничего другого, как писать своему управляющему письма с просьбой о высылке денег. В этих поместьях поколения крестьян (и управляющих) ведут тяжелую, но сносную жизнь; тогда как вдалеке от них поколения женщин и мужчин с хорошим воспитанием и естественными задатками превращаются в тунеядцев, расточителей, пьяниц, «радостных наследников», бедных родственников и всякого рода подонков общества, ведут бесцельную жизнь и очень часто кончают грязной и трагической смертью. Но существует ли на земле такая страна, где не происходят подобных крушений? Типичный современный помещик не является ирландским землевладельцем, а космополитическим акционером; и, конечно акционер живет заграницей. И поэтому он, чем лучше управляется его имение, делается все более и более полным паразитом своего владения и совершенно так же, как живущий за границей ирландец, он способен сделаться центром деморализации для своих родственников.

Каждый миллионер, оставляющий таким образом все свои миллионы своей семье, подвергает своих невинных потомков такому риску, не обеспечивая им никакого преимущества, которого они не могли бы добиться гораздо действительнее и приятнее своей личной деятельностью, при поддержке благоприятного вступления в жизнь. Прежде подобное рассуждение не имело никакого значения для родителей, так как работа за деньги считалась бесчестной для знатного человека; это воззрение имеет еще и до сих пор в наших отсталых кругах значение по отношению к образованной женщине. Во всех отраслях заработка мы встречаемся с остатками старых предрассудков – примером этому является оставшийся карман на платье адвоката; этот карман прежде служил для того, чтобы туда клали вознаграждение адвокату, который таким образом скрывал продажность своих услуг. Большинство из ныне живущих людей среднего возраста и отсталых заражены теми или иными предрассудками, с которыми молодые люди не должны более считаться, и на которые они не должны более обращать внимания. Таковы, например, предубеждения, что линия, отделяющая крупную торговлю от мелкой торговли есть в то же время демаркационная линия между двумя разными общественными положениями; или что когда какой-нибудь лорд взимает по шиллингу с человека за право осмотра своего замка и парка, то это не то же самое, как если бы он открыл торговлю молоком, дичью и хозяйственными продуктами, или что сын купца, покупающий офицерский патент в аристократическом полку, проявляет этим самым смехотворную претенциозность.

Достоинство труда

Даже и предупреждение против физической работы теперь начинает исчезать. В художественных кругах из нее сделали своего рода культ, когда Рёскин вывел свою оксфордскую школу из закрытого помещений и заставил ее мостить мостовые. Много лет тому назад Диккенсу, во время одного его посещения тюрьмы, пришлось столкнуться с отравителем Уэнрайтом, который для доказательства своего тонкого воспитания, спрашивал своего товарища по камере (насколько я помню – каменщика) видел ли хоть когда-либо, чтобы он (Уэнрайт) спускался до того, чтобы чистить камеру или взять в руки щетку, т. е. коротко говоря, видел ли тот, чтобы он когда-нибудь совершал работу, которую он мог взвалить на плечи своего товарища. И каменщик с гордостью ответил отрицательно на вопрос такого важного товарища. Во время большого ирландского движения против исключительных законов для Ирландии при министерстве Бальфура была произведена попытка возбудить усиленное внимание указанием на преследование ирландских политических преступников, которых, несмотря на то, что они вероятно, были из хороших семей заставляли унижаться до исполнения работы прислуги, и которых заставляли самих чистить свои камеры. Кому было до этого дело? Легко можно было бы увеличить примеры изменения к лучшему общественного мнения в этом направлении. Но нет никакой надобности нагромождать доказательства. И так охотно согласятся допустить, что отец, предоставляющий сына его собственным силам дав ему предварительно воспитание и достаточные средства, совсем не унижает его, не разрушает его надежд жениться на женщине из хорошей семьи и не портит общественного положения его семьи, а напротив, укрепляет его характер и повышает его надежды на профессиональное, политическое, деловое и семейное положение.

Кроме того, общественное мнение, которое делается все строже и строже по отношению к трутням в улье, начинает угрожать введением иного налога на доход, который не является продуктом личного труда, и даже начинает выполнять эту угрозу; так что человек, который, не взирая на протест мудрости старших и здравого гражданского смысла, не жалеет средств для обогащения и вероятной деморализации потомства – относительно заслуг которых общество ничем не гарантировано – делает это, рискуя, что в конце концов, его милостыня совершенно обесценится налогом. Таким образом мы лишаем последнего выхода миллионера, настроенного сочувственно по отношению к общественным интересам, так как теперь нет никакой надобности «заботиться о своей семье». Все что, могут требовать от него его дети, все что ожидает от него общество, все, что приносит пользу ему самому, заключается в наилучшей подготовке, а не в «независимости».

И кроме того существуют миллионеры, у которых нет детей.

Почему подавать милостыню означает бросать деньги на ветер

Так как таким образом у миллионера отнимается всякая возможность, как-нибудь распределить свое наследство, то он, доведенный до крайности, бывает принужден, для того, чтобы «сделать добро», оставлять значительные суммы обществам заслуживающих доверия людей, что в такой же степени вредно, как и бесцельно; так как что еще могут сделать эти люди, заслуживающие доверия, как не раздать капитал по маленьким суммам тому или другому благотворительному учреждению? Но у меня, конечно, нет никакого желания, заставлять вновь звучать фальшивые струны учения Гредгринда политической экономии; если бы я мог, я безусловно повесил бы в каждой общественной начальной школе копию с картины Уатса, на которой вырисовываются очертания мертвеца из под покрывающего его полотна и на которой написано: «То что скопил я, то потерял я; то что я растратил, тем обладал я; то, что роздал я, то я имею», Но горе тому человеку, который берет у другого, что он может сам себе сделать, и горе тому, кто дает!

Нельзя обойти молчанием того факта, что всегда в тот момент, когда делается попытка организовать благотворительность, доверяя капиталы обществам сведущих людей, убеждаются в том, что все нищие типичные люди: т. е. все они не «почтенные бедняки», а лица, сделавшие открытие, что возможно существовать, если вы просто будете до тех пор наглым образом просить о том, что вам нужно, пока вы этого не получите – и в этом заключается сущность нищенства. Постоянное общество экспертов, которое нелогическим образом побуждается к тому, чтобы употреблять свои капиталы только для «почтенных бедняков», превращается очень скоро в союз, направленный против настоящего нищенства и, следовательно, против настоящей раздачи милостыни. В конце концов их попытка, возникшая первоначально из естественного благожелательства, приводит к граничащему почти с безумием, индивидуализму и к отвращению к обычной «благотворительности», как к одному из худших социальных преступлений. При таких условиях возникает не особенно приятное положение; но ни один разумный человек не может остаться равнодушным при виде той необходимости, с которой проявляется, этот результат на каждом, кто знаком с социальными отношениями нищенства и благотворительности.

«Почтенные бедняки»

Конечно, этим затруднением мы обязаны отчасти теории о «почтенных бедняках». Мне помнится, что однажды в то время, как я ежедневно посещал читальный зал Британского музея, этого превосходного коммунистического учреждения, я дал заработать перепиской два фунта человеку, почтенная бедность которого разжалобила бы даже камень: это был старомодный учитель в отставке, (собственно не по своей вине), в конце концов, основавшийся в читальном зале. Это был трезвый, церемонный и вообще совершенно безупречный человек, говоривший интеллигентным языком, к тому же он был страстным читателем и действительно наиболее подходящим объектом для дела любви.

Первое, что произошло при этих обстоятельствах это то, что он получил от меня пять шиллингов в виде задатка. Второе было то, что он уступил свое дело за и фунт 15 шиллингов, другой находящейся в таких же условиях личности, затем совершенно забыл о нем и снова засел за свои любимые книги. Второе лицо или скорее даже третье, потребовало от того лица, которое только и была известно мне, задатка в полтора шиллинга, чтобы купить бумаги; когда же он получил желаемый задаток, он передал поручение третьему лицу, взявшемуся его исполнить за и фунт 13,6 шиллингов. Эта спекуляция продолжалась один или два дня, работа переходила из рук в руки и, в конце концов, очутилась в руках наименее надежной и наименее воздержанной переписчицы зала*, которая выполнила эту работу фактически за пять шиллингов и, начиная с этого дня до самой своей смерти, просила у меня бесконечно взаймы, сначала по шести пенсов, затем по четыре пенса и, в конце концов, по два пенса. Она не принадлежала к числу почтенных бедняков: если бы она принадлежала к их числу, она бы никогда не могла дойти до такой нищеты. Ея притязания на сострадание заключались в том, что она не могла быть зависимой, что она не могла устоять против искушения пить, что она не могла себя заставить старательно исполнять свою работу и поэтому ее положение на земле было очень жалким; это положение было совершенно подобно тому, от которого страдает слепой, глухой, калека, сумасшедший или вообще какая-нибудь жертва физических несовершенств или болезней.

Она рассказывала мне, что однажды ее рекомендовали заведующим «Charity Organization Society», но те, после наведенных о ней справках, отказались ей помогать, потому что она оказалась «недостойной» этого, чем эти чиновники хотели выразить, что она не способна, сама себе помочь. Мы имеем здесь очевидно дело с каким-нибудь смешением понятий. Она была ожесточена против Society, и не без основания; так как она знала, что те капиталы, которыми располагало общество, по большей части получались от людей, смотревших на это общество, как на орудие милосердия, направленное в защиту бедных и угнетенных.

С другой же стороны, эти люди сами бессмысленно ограничили применение своих пожертвований, назначив их для раздачи только воздержанным, порядочным и достойным уважения людям, т. е., таким людям, которые меньше других нуждаются в помощи и подарками могут быть только развращены. Если бы какой-нибудь разумный миллионер чувствовал в себе потребность разыгрывать роль друга людей, раздающего милостыню (чем он подверг бы очень большой опасности свой собственный характер), то он должен был бы раздавать свою милостыню исключительно наиболее недостойным, безнадежным, неисправимым легкомысленным тунеядцам и лентяям. Но такая политика очень скоро исчерпала бы средства даже миллиардера. Самые чувствительные жертвователи очень скоро пришли бы к убеждению, что экономически невозможно делать добро нищим. Можно обращаться с ними человеколюбиво, что означает, что их можно покорить, дисциплинировать и заставить исполнять известный минимум работы, в постольку доброжелательной форме, поскольку позволяют образ действия и их собственное энергичное противодействие; но такая благотворительность не дает никакого удовлетворения инстинктом сострадания. Это скорее просто общественная обязанность, такая же, как и принуждение наблюдать за предписаниями, касающимися здоровья, которая должна была бы перейти в общественные руки.

Поддерживаемые частными лицами колонии для ‘безработных, как, например, колонии армии спасения в Хедлефе, являются лишь опытами, которые должны будут лечь в основу неизбежного расширения закона о бедных. В настоящее время для бедных настоятельной необходимостью является улучшение закона о них; и эта конечная цель постоянно отодвигается на задний план, благодаря попыткам заменить это улучшение частной благотворительностью. Рассмотрим для примера тот печальный случай с состарившимися бедняками, которые безусловно не нищие, а лишь поседевшие на службе промышленности люди, которые в большинстве случаев своей жизнью, полной ужасных мучений, заслужили пенсию и по отношению к которым мы можем быть настолько непорядочными, чтобы отказывать им в ней.

Ежегодно нам приходится считаться, по крайней мере, с тремястами пятидесятью тысячами подобных людей. Частными усилиями может быть лишь очень немного сделано для того, чтобы, при посредстве постройки некоторых убежищ для стариков, защитить этих несчастных от жестокости общественных плательщиков налогов: (домовладельцев). Но для бедняков может быть сделано очень много, если несколько встряхнуть общественную совесть и выбирать на должность презрения бедных разумных, человеколюбивых и сведущих людей. Вместо того, чтобы запирать состарившихся супругов по одиночке в рабочие дома, попечители о бедных West Derby (Liverpool) Union’a поместили их в меблированные пригородные домики, в которых они могут, при условии содержать их в порядке и чистоте, жить совершенно спокойно, как в каком-нибудь частном доме презрения. Различие в радости, уюте и самоуважении, которое создается положением в этом домике и в рабочем доме колоссально: различие в содержании выражается менее, чем в двух шиллингах в неделю на каждую чету. Если бы миллионер захотел строить дома презрения он сделал бы гораздо лучше, если бы вместо этого, принял на себе расходы по постройке и содержанию таких домиков, при условии, чтобы данные попечительства о бедных приняли бы систему West Derby. Это, конечно, привело бы к разорению плательщика налогов; но средний плательщик налогов совершенно бесстыдное создание, громко возмущающееся против безнравственности, которую он видит в том, что кто-нибудь за его счет будет извлекать пользу из попечительства о бедных; с другой же стороны – это создание противное в своей низкой льстивости по отношению к богачу, с своей стороны унижающему его теми подаяниями, которые в виде вспомогательных денег служат для облегчения налогов.

Не жертвуйте ничего на больницы

Больницы являются излюбленным средством для богача, которому его излишние деньги не дают покоя. Но, однако, в данном случае следует выслушать экспертизу здоровой политической экономии: не давай обыкновенной больнице ни одного пфенинга! Опытная клиника это другое дело: миллионер, интересующийся тем, чтобы было доказано, может или должно быть оставлено применение лекарств, мясной пищи, алкоголя, операций при раке и тому подобного, может для этой цели внести временную субсидию, но в благотворительных больницах частная поддержка и частное управление означают не только низведение плательщика налогов на ступень нищенства, но и отсутствие всякой ответственности, грубую расточительность (которая изредка прерывается припадками подлой скупости) и бессовестную систему покровительства; далее почти что неограниченную свободу научно воодушевленных врачей в их; опытах над пациентами и, наконец, систематическое попрошайничество о приеме, которое порицалось бы, как совершенно нетерпимое явление, если бы оно произошло при управлении чиновников в общественных учреждениях.

Верное правило для образа действия миллионера заключается в том, что он никогда не должен делать для общественности того (совершенно также, как и для отдельной личности), что сама общественность делает для себя без его вмешательства (потому что она будет принуждена к этому). Сюда относится, главным образом, забота о целесообразном оборудовании больниц. Более чем треть лондонских больниц уже содержится на счет плательщиков налога. В Уорингтоне больничный налог, который в 1887 -88 году равнялся двум пенсам на фунт стерлингов, за пять лет повысился до и шиллинга и 2 пенсов. Если бы какой-нибудь миллиардер вмешался в это дело и взял бы на себя это повышение налога, то он таким образом, просто на просто, непроизводительно растратил свои деньги, которые могли бы быть применены для лучших целей, развратил бы своих соплеменников и, плохими больницами преградил бы путь хорошим. Наша современная система уличного попрошайничества для больниц скоро пойдет по тому же пути, по которому пошел старый закон о бедных; и ни один инвалид-рабочий не получит при этом ни на один пфенинг меньше.

Необходимо быть осторожным при субсидировании воспитательных учреждений

Существует общераспространенное воззрение, что после больниц образование является наиболее достойной целью для пожертвований. Но здесь приходиться принимать во внимание те же самые рассуждения. Начальная школа, содержащаяся на частные средства стоит позади школы, содержащейся на государственный счет; следовательно, она не что иное, как ловушка, в которую попадаются дети на их пути в общественную школу и таким образом, обрекаются на худшее образование в худших зданиях под партийным руководством. Затем следует университетское образование. Но тогда как весьма легко основать колледжи и профессорские кафедры, совершенно невозможно ограничить распространение благодеяний этих учреждений только на тех, кто не в состоянии оплатить их.

Кроме того, начинает обнаруживаться, что лица с академическим образованием в общем особенно невежественны и неправильно образованы. Практически равное значение правительствующих и академически образованных классов в Англии привело к совершенно особенному роду ограниченности в английской политике, мастерские ходы которой часто являются не чем иным, как обусловливаемыми образованием ошибками, так что даже наиболее зрелые демократические общества колоний, и наиболее склонные к взяточничеству члены конгресса Соединенных Штатов превосходят наших в искренности, горячности, в понимании социальной гармонии и в действительном знании настоящего.

Разумный миллионер, если он только не враг рода человеческого, не будет способствовать поддержке образования каст, что происходит под видом воспитания в Оксфорде и Кембридже. Если попытки образовательных методов и новых учебных предметов специальных школ, как например, политическую экономию, считать за часть специального школьного образования гражданина (который теперь, благодаря современной демократии, является таким злосчастным неискусным дилетантом в своей чрезвычайно важной роли избирателя), или же если считать науку о государственном хозяйстве, торговую статистику и историю промышленности необходимой частой коммерческого образования, получаемого человеком, предназначенным заведовать современными капиталами, то мы будем иметь специальности – несоединимые с достоинством университетов и лежащие за пределами поля зрения общественного образования элементарных школ – , на пользу которых заинтересованный вопросами образования миллионер может плодотворно употребить свои деньги. Не оказывать ничему поддержки, что уже может существовать само по себе: это правило всегда может применяться с успехом. Борьба за существование общества состоит в том, чтобы приспособляться к новым условиям, создаваемым современным промышленным развитием и именно эти усилия требуют помощи. Старые учреждения с их деловой рутиной, с их заржавленными вердиктами и искусственной, в интересах этой рутины созданной внешностью в настоящее время слишком хорошо поддерживаются.

Субсидирование благотворительных обществ

Возражение против замены общественной помощи частной не относится к усилиям частных лиц, пустить в ход общественный механизм. Посмотрим, например, – на общество охранения детей от плохого обращения. Если бы подобное общество сделало своей задачей наказывать жестоких родителей и для этой цели стало бы строить частные тюрьмы и учреждать частные суды, то самые легкомысленные жертвователи, дающие свои деньги на частные благотворительные учреждения и больницы, закачали бы головой и закрыли бы свои кошельки, так как им известно, что для этой цели существуют государственные законы, государственные тюрьмы, государственные суды, которые и должны исполнять исключительно подобные функции. Но для того, чтобы в таких случаях пустить в ход общественный механизм необходимо побуждения со стороны личности, потерпевший вред; и если потерпевшей личностью является ребенок, а тот, кто нанес ему этот вред является «его лучшим другом», тогда машина не двигается. При таких обстоятельствах общество мистера Уэнга, делает много добра если вступается в это дело и берет сторону ребенка и не тем, что оно заменяет государство, или конкурирует с ним, а тем что оно действует с ним вместе и напоминает ему об его обязанностях.

Говоря вообще, все общества могут надеяться приносить пользу, взяв на себя роль наблюдательных комитетов. То пренебрежительное отношение, которое связано с этим именем происходит от старого американского наблюдательного комитета, который, действуя в настоящем духе частного предприятия, не только выслеживал преступников, но и на собственную ответственность подвергал их суду Линча. У нас имеются определенные государственные чиновники, наблюдающие за порядком: таковы санитарные инспектора, школьные инспектора, государственные адвокаты, прокуроры и другие. Единственный из них, кто во всех отношениях является общественной язвой, это театральный цензор, который вместо исключительного права пользоваться властью, выставлять автора непристойного произведения на общественный суд, обладает властью, приговаривать автора к уничтожению его произведений и приводит приговор в исполнение единолично и на свой собственный страх и совесть, следствием чего является то, что наша драма более нелепа, более искажена и непристойна, чем любая другая часть изящных искусств и наш злосчастный цензор более робок и более беспомощен, чем всякий другой чиновник. Этот случай показывает, что следует делать различая между родами наблюдений. Но тогда, как у нас есть чиновник, запрещающий постановку пьес Толстого, у нас нет чиновника, который ограждал бы от воровства общественные поля и от заваливания пешеходные дороги. Миллионер, который дает городским детям деньги для того, чтобы они имели возможность провести несколько дней на даче, но не субсидирует общества цель которых заключается в том, чтобы поддерживать красоты природы, не заслуживает своих миллионов.

Все эти рассуждения указывают на одно и то же. Разумный миллионер не должен колебаться в своем решении поддерживать общества, имеющие своей целью наблюдения или реформы, если только ими разумно управляют и если они считаются с тем фактом, что мир исправить нельзя, а самое большее, что можно сделать это заставить его перед выполнением своих преобразовательных идей, их старательно обсудить. Если он подчиниться этим условиям, то будет ли он согласен с обществом, или нет играет очень незначительную роль. Ни одному лицу и ни одному обществу невозможно быть правым абсолютно и во всех отношениях; и ни одно воззрение, и ни одна теория не содержит целиком только правды, и ничего кроме правды. Миллионер, не желающий поддерживать те силы, которые могут быть использованы с несчастным исходом, не будет вообще ничего поддерживать. Справедливость, которой мы добиваемся в наших уголовных судах является следствием одностороннего обвинения и такой же защиты; и всякая парламентская поправка является следствием конфликта мнений. Если мы попытаемся, например, представить себе насильственное обновление общества, произведенное или строго придерживаясь правил Manchester School, или же правил государственного социализма, то, когда нам придется решать, какая из двух теорий невыносимее и опаснее, мы очутимся в затруднительном положении. Но кто из тех, кого интересуют эти дела, будет колебаться в том, чтобы поддерживать, соответственно своим склонностям, или Fabian Society или Personal Rights-Association? Вся наша теория свободы слова и мнений всех граждан покоится вовсе не на том предположении, что каждый прав, а на той уверенности, что каждый в каком-нибудь пункте не прав, в котором кто-нибудь другой прав, так что для общества опасно не выслушать кого-нибудь из них. Поэтому всякое общество, занимающееся пропагандой, кажется мне прекрасным учреждением, куда могут притекать излишние деньги миллионера, совершенно независимо оттого, будет ли это общество христианским или языческим, либеральным или консервативным, социалистическим или индивидуалистическим, научным или человеколюбивым, физическим или метафизическим, если только оно умеет разумно распоряжаться деньгами и способствовать обмену мыслей своего времени.

Однако, в конце концов, такие общества может субсидировать всякий, у кого есть излишние деньги. Большинство этих обществ могут ограничиться даянием обыкновенного жертвователе который дает по фунтам; хотя миллионер и является таким обычным жертвователем и благотворителем, но я признаюсь, что не уважаю такого миллионера, который безрассудно растрачивает свои деньги по мелким суммам в пятьдесят и сто фунтов и таким образом сам сводит себя на уровень обыкновенных людей, вместо того, чтобы жертвовать такие суммы, какие в состоянии жертвовать только миллионер. Моему понятию о миллионере соответствует человек, который никогда не жертвует менее десяти тысяч фунтов и к тому же на достижение первоклассных целей, для чего требуется ни на один пенни менее означенной суммы. Миллионер должен был бы себя спросить, какое место является его излюбленным. Имеется ли в этом месте школа, в которой учреждена стипендия для поощрения научных исследований и для привлечения появляющихся талантов? Есть ли в нем библиотека или музей? Если всего этого нет, то для миллионера сразу открывается широкий круг деятельности с его десятью или ста тысячами.

Катящийся снежный ком

Для очень бедного человека всегда есть что-то очень привлекательное в той мысли, что наследство в один миллион, положенное на несколько столетий на сложные проценты, достанется как сказочное, богатство какому-нибудь отдаленному родственнику и сделает из него Монте-Кристо. Если даже предположить самый невероятный случай, что через несколько столетий прогрессирующего социального и промышленного развития будет еще считаться, чем-то исключительным быть Монте-Кристо, то всё-таки, по уже изложенным причинам это меньше всего должно было бы произвести впечатление на современного миллионера. Но несмотря на это лежащая в основе мысль, сберечь такую большую денежную власть, умножить ее и, наконец при ее посредстве совершить чудо, весьма привлекательна. Вот подходящий для этого случая пример, который я взял из газеты:

«Принесение в дар земельнаго участка общинному совету Сент-Биса, священником Паганом из Шадфорта в графстве Доргем сопровождается некоторыми странными оговорками. Этот участок занимает пространство в 33 акра, 3 руда и 2 перча и оценен в 1098 фунтов. Арендная плата за имение может быть повышена при двух условиях. Если бы даритель когда-либо этого потребовал, то общинный совет обязан в течение всей его жизни, время от времени, выплачивать из накопившихся денег всякую сумму, не превышающую 1098 фунтов. Не более десяти фунтов должно идти на благотворительные цели, но не для уменьшения налогов. Излишек должен идти на покупку земель и домов до тех пор, пока все дома и земли общины не перейдут в руки общинного совета. Когда это будет выполнено, сумма в 1098 фунтов, должна быть передана соседней общине которая должна поступить с пожертвованием совершенно так же, как и община Сент-Бисс».

Остерегайтесь плательщиков налога и землевладельцев

В вышеприведенном завещании мы видим, замечательное соединение практического ума с громадной, прямо революционной предусмотрительностью. Паган заставляет катиться тысячефунтовый снежный ком таким образом, что вся страна, община за общиной постепенно переходит к национализации земли, пока весь переворот не будет закончен. Надо принять во внимание его оговорку; «но не для уменьшения налогов» и суметь подражать этому. Миллионер никогда не должен забывать, что плательщик налогов, всегда стремиться к тому, чтобы сберечь свои собственные деньги за счет общественных сумм. Это возможно. Может быть, миллионер симпатизирует ему и заявляет, что желает ему помочь. Но, во-первых, миллионер никогда никому не симпатизирует: его назначение слишком важно, чтобы он мог себе позволить такую распущенность, а, во-вторых, плательщику налогов нельзя помочь ни уменьшением, ни даже уничтожением его налогов, так как освобождение от налога дома, просто повышает налог на землю. Тогда с тем же успехом миллионер может прямо завещать свои деньги землевладельцам.

В действительности же плательщик налогов является бессмысленным орудием в руках землевладельца, который ненасытен в поглощении общественных поместий, В Тонбридже и Бедфорде и некоторых других местах благочестивые жертвователи, так щедро субсидировали школы, что воспитание в них обходится чрезвычайно дешево. Но арендный налог соответственно высок; так что всю денежную ценность поглощают землевладельцы. Целебное средство заключается в том, чтобы подражать примеру основателей в Тонбридже и Бедфорде, а не игнорировать его. Если бы в каждом центре населения образовательные учреждения были оборудованы с такой же щедростью, то преимущество Бедфорда перестало бы быт знаком отличия; и только те преимущества, которые создают отличия, могущие быть выраженными в денежных, ценностях создают затруднения для каждого отдельного гражданина. Но этот случай указывает еще на другую форму общего правила, которое было только что указано миллионеру: а именно, что завещания должны служить для создания роскоши для общества, а не для удовлетворения его насущных потребностей.

О необходимом мы должны заботиться сами; по возможность добывания этого необходимого без особенного затруднения в городах создает в настоящее время то преимущество жизни в этих городах, которое может быть выражено в деньгах. А роскошь есть нечто, что нам не нужно и за что мы, следовательно, не будем платить, за исключением того случая, когда у нас будут накопленные или излишние деньги. Выражаясь поэтому точно, роскошь это нечто, за что хмы вообще не будем платить. И несмотря на это, нет ничего более справедливого слов того француза, который сказал: «Дайте мне излишнее и я обойдусь без необходимого».

Так, например, британская государственно-научная библиотека значительно важнее для нашего благосостояния, чем тысячи новых народных столовых; но так как обыкновенные люди об ней нисколько не заботятся, то ее существование не повышает ни на один пфенинг даже платы за меблированную студенческую комнату в Лондоне. Но представьте себе какого-нибудь введённого в заблуждение миллиардера, который вместо – того, чтобы основать учреждения подобного рода, взял бы на себя расходы по замощению какой-нибудь части Лондона и начал бы бесплатно раздавать молоко и хлеб! Следствием этого было бы то, что спрос на дома и лавки в этом районе так бы возрос, что цены на них повысились бы колоссально и жизнь в этой части города не представляла бы более никакого преимущества перед жизнью в какой-нибудь другой части его. Даже парки и свободные площади повышают в Лондоне цены на помещения, несмотря на то, что лондонские памятники, странным образом не понижают их. Следовательно, это и есть простое правило для общественного благотворителя. Не давай людям того, в чем они нуждаются; дай им то, в чем они не нуждаются, но должны были бы нуждаться!

Создавайте новые потребности: старые сумеют сами о себе позаботиться

Таким образом все эти рассуждения сводятся к одному заключению, что великой задачей миллионера, – трагедия которого состоит в том, что его потребности недостаточны для его средств, – является создание новых потребностей. Человек, который из того, что вчера было роскошью, создает сегодня потребность, такой же великий благодетель, как и человек, удваивающий урожай пшеницы.

В этом отношении Джон Рёскин подал нашим богачам мудрый пример. Он предложил свои расчёты публике и показал, что оставил себе не более того, чему равняется приличное вознаграждение за труд, которое он употребил на то, чтобы подарить Неффильду очень ценный музей, в котором этот город совершенно не нуждался, и, если бы было возможно, охотно продал бы его за четырнадцать дней отдыха с даровым пивом. Разве это не лучше, чем без толку раздать свои деньги разным нищим, родственникам, плательщикам, налогов, землевладельцам и всем другим общественным тунеядцам. Он создал энергию вместо того, чтобы расточать ее и в сущности единственно возможным путем: а именно созданием новых потребностей.

Его пример показывает, что может сделать знаток изящных искусств, обладающий средствами; и если бы миллионы приносили своему обладателю такого рода понимание вещей, то выше я пространно поговорил бы об украшении городов, о содержании постоянного оркестра и театра в каждом заселенном центре и о постройке целесообразного, приличного дома для парламентских заседаний (создание законов в ужасном теперешнем здании совершенно невозможно!), о ратушах для всей области и о массе других вещей подобного рода. Но это применимо лишь по отношению к религиозному и художественному ощущению, на что у миллионеров нельзя рассчитывать; это ощущение скорее обнаруживает ясно выраженную склонность, помещать обладателю его сделаться когда-либо хотя бы только тысячником – если мне будет позволено употребить это аналогичное выражение – . Типичный современный миллионер знает жизнь лучше, чем искусство. И что он должен был бы знать лучше всякого другого, если он обладает какой-либо способностью мышления, это ту истину, что в настоящее время нельзя иметь успеха в промышленной жизни, если будешь строго придерживаться методов и воззрений предков. К тому же в такой старой стране, как наша, невозможно официально признать какой ни будь метод или воззрение, раньше, чем они достигнут старческого возраста. Возвести промышленное образование на высоту наших дней должно было бы составлять для миллионера наиболее подходящую задачу. Заботьтесь о следующих вещах: об опытах, о пропаганде, об исследовании стран, об открытиях, о политическом и промышленном образовании, а картины и статуи, церкви и больницы позаботятся сами о себе.

«Совестные деньги» и денежные штрафы (Conscience money («совестные деньги») означает анонимную уплату утаённого налога. – Примечание переводчика).

Я не могу кончить не заметив, что я знаком с тем фактом, что большая часть денег, выдаваемая богачами на «благотворительность» состоит из «совестных денег», денежных штрафов, политических подкупов, при помощи которых они надеются достигнуть знаков отличия. Торговля больничными списками по поручению королевского дома, исполняет в современном обществе совершенно ту же функцию, какую исполняла перед реформацией торговля Тецеля индульгенциями во имя папы. Покупать нравственный кредит выдачей чека гораздо легче, чем вертеть молитвенную мельницу. Далее я замечу, что часто мы выдаем деньги на общественные нужды, вместо того, чтобы употребить их на повышение платы нашим же собственным служащим или же вместо того, чтобы заменить два двенадцати часовых рабочих дня тремя восьмичасовыми. Но если миллионер, действительно, не заботится о том, приносят ли его деньги пользу или нет, а дает их только для того, чтобы облегчить свою совесть, и улучшить свое социальное положение, то совершенно бесполезно спорить с ним по этому поводу. Я упоминаю об этом только в качестве предостережения лучшей части благотворителей в том, что ограничение своей деятельности исключительно выплатой больших денежных сумм, всегда вызывает законное подозрение относительно личного характера жертвователя. Деньги не имеют ценности для того, у кого их более чем достаточно и та мудрость, с которой он ими распоряжается является единственным социальным оправданием того факта, что их не отнимают у него.

Зачем нужен закон?

Совершенная истина то, что законы, религии, догматы веры и системы этики вместо того, чтобы поднимать общество на более высокий уровень, чем тот, на котором стоят лучшие из составляющих его отдельных личностей, на самом деле ставят его ниже того уровня, на котором стоят средние составляющие его единицы, потому что они никогда не бывают своевременны.

К чему они нам вообще? Я скажу вам это. Эти законы, несмотря на то, что в тайне мы их ненавидим, необходимы вследствие того, что число людей, которые могут для себя самих хотя бы в одном пункте выработать правила поведения, очень невелико, а число людей, имеющих возможность тратить на это время, еще меньше. И никто не имеет времени для того, чтобы выработать себе эти правила для всех возможных случаев.

Мыслитель по профессии может создать себе случайно свою собственную мораль и философию, как сапожник может сделать себе сапоги; но обыкновенный деловой человек должен, так сказать, покупать себе мораль в лавочке, и, не считаясь с тем, годится ли она ему или нет, довольствоваться тем, что он найдет, так как он не может ни обходится без морали, ни сам создать себе таковую. Та пишущая машина, на которой я пишу наилучшая, какую я могу себе купить; но во всяком случае она не совершенный инструмент; и я не сомневаюсь ни одного мгновения, что через пятьдесят лет все будут удивляться, как это люди могли довольствоваться таким несовершенным изобретением. Как только будет изобретена новая машина, я сейчас же куплю ее; а до тех пор, так как я сам не изобретатель, я должен по мере возможности использовать эту машину совершенно так же, как мои протестантские, римско-католические и агностические друзья по мере возможности используют свою несовершенную веру и свои системы. О отче Туккер, поклоняющийся свободе, где найдем мы такую страну, в которой мышление и морализаторство может происходить без разделения труда?

Но что в сущности общего между глубоким мышлением и морализаторством с самой необходимой и наименее спорной стороной закона? Подумайте только, как необходим бывает нам закон в случаях, не имеющих ни малейшего морального значения. Есть ли что-либо более неприятное того, если человеку, поднявшемуся социально и не вполне уверенному, как нужно себя вести в тех кругах, куда он попадает в первый раз, говорят, что хорошие манеры обхождения являются лишь делом здравого человеческого рассудка и что «чин является лишь знаком на монете, а лишь сам человек ее золотом?» Представьте себе, что вы хотели бы выиграть битву с такой армией, которая ничего не знала бы, кроме того, что обязанность солдата заключается в том, чтобы храбро защищать свою страну и не думать ни о собственной безопасности, ни о родине, ни о красоте, а лишь об Англии.

Или же чтобы сообщение на Пикадилли или на Бродвей регулировалось на основании такого предписания, что всякий кучер должен держаться той стороны улицы, которая обеспечивала бы наибольшее удобство наибольшей части публики. Или же, чтобы при постановке Гамлета старались уверить, что для величия Шекспировской драмы совершенно безразлично, будет ли дух появляется справа или слева, лишь бы было обращено внимание на то, чтобы он являлся полным отражением действительности! Закон никогда не бывает так необходим, как в том случае, когда он не имеет никакого этического значения и является лишь законом для закона. Закон, заставляющий меня держаться левой стороны, когда я проезжаю через Оксфорд-Стрит, в этическом отношении бессмыслен и факты показывают нам, что в Париже такую же хорошую услугу оказывает закон, заставляющий держаться правой стороны. Это безусловно лишает меня свободы выбирать ту сторону, которая мне нравится; но так как подобное распоряжение, дает мне возможность рассчитывать на то, что и всякий другой будет придерживаться также левой стороны и таким образом, будет облегчено передвижение, то жизнь моя удлиняется и мой дух освобождается для более высших целей.

Коротко говоря, большинство законов не являются выражением этических вердиктов общества, а лишь этикетом и ничем иным. Они являются выражением того факта, что границы социального поля жизни в большинстве случаев очень широки, и что в пределах этих границ люди могут делать, что им угодно, лишь бы только в известных случаях можно было бы определенно рассчитывать на то, что все, они делают одно и то же. Оса, о которой нам достоверно известно, что она жалит, когда ее трогают, менее неприятна, чем человек, пытающийся делать дела не согласно коммерческим обычаям, а согласно нагорной проповеди, или же чем дама, которая, обедая у кого-нибудь из республиканских или диетических принципов, отказывается уступить первое место герцогине или же есть какое-нибудь кушанье. Обыкновенный человек не может прожить жизни, не слыша указаний, что он должен при всяком случае делать и не основывая своих расчетов на тех же предположениях, на которых основывают их другие. И даже ваш гениальный человек признает сто правил взамен того одного, которое он отвергает, и можно в продолжение десяти, лет прожить в одном доме с анархистом, не замечая в нем ничего необыкновенного.

Священнослужитель Мартин Лютер, внушил большей части христианства ужас тем, что женился на монашенке, и все-таки в бесчисленных отношениях он был самым послушным конформистом, был хорошим супругом и отцом, носил башмаки, которые делал ему его сапожник, и платье, которое шил ему его портной и жил в доме, который построил ему архитектор, несмотря на то что он охотнее бы умер, чем принял бы от папы свое церковное посвящение. И после того, как он создал по своему собственному вкусу свою религию, целые поколения людей, называющие себя лютеранами, переняли от него беспрекословно эту религию, как он перенимал моду на платья от своего портного. При развитии расы многое для всех очевидно полезное переходит в такую же автоматическую привычку, как и дыхание. Далее, без сомнения, улучшение наших нервов и нашей способности суждения могут увеличить те опыты, которые можно рекомендовать для подражания индивидуумам, не обращая внимания на пропись и согласуясь лишь с впечатлением первого момента; но готовый кодекс поведения, пригодный для всех, всегда будет считаться чрезвычайно необходимым всеми членами общества.

Постоянная, созданная законом опасность для свободы происходит не от чрезмерных действий правительства, постоянно встречаемых недоверием, а от чрезвычайной полезности и, являющейся следствием этого, популярности закона, затем от страшной опасности и очевидного неудобства анархии; так что даже морские разбойники выбирают атамана и повинуются ему. Закон очень скоро приобретает такую добрую славу, что никто не хочет думать о нем ничего дурного; и поэтому священнослужители и властелины могут во имя этого закона и порядка совершать самые ужасные преступления. Исповедание веры и законы, в конце концов, рассматриваются как применение вечных и неизменных основных положений добра и зла по отношению к поведению человека; и людей, преступающих закон, презирают, как наглых подлецов, для которых не существует ничего святого. Но мне не придется убеждать вас, что это очень серьезное заблуждение. Ни один закон не застрахован от того обстоятельства, что когда-нибудь наступит время, когда можно будет ему не подчиняться, что его придется изменить, что его будут считать устаревшим и что даже следование его предписаниям будет рассматриваться, как преступление. В развитии цивилизации законы могут быть терпимы лишь в том случае, если смена и изменение их следуют непосредственно за сменой и изменением социальных условий, являющихся следствием всякого развития. Удобство закона имеет также свою плохую сторону. Оно притупляет совесть индивидуума, снимая с ней всякую моральную ответственность за его собственные поступки. Подобное полное облегчение приводит человека в такое состояние, при котором его добродетели наиболее ничтожны.

Например, военная дисциплина направлена на уничтожение индивидуальности и инициативы солдата и на увеличение его механической работоспособности; она превращает его в простое орудие, обладающее способностью слушать приказания и исполнять их. В солдате развиваются до высшего предела закономерность, долг, послушание, самоотречение и подчинение внешнему авторитету; и в результате всего этого в Англии, где существует лишь добровольная военная служба, обыкновенный солдат почитается менее, чем всякий другой полезный обществу работник. Полисмен, вольнонаемный служащий, принужденный в бесчисленных незначительных неожиданных случаях применять свое собственное суждение и действовать на свой страх, в сравнении с солдатом является любимым и почитаемым гражданином. Над римско-католическим крестьянином, который спрашивает совета не у своей совести, а у местного священника и совершенно подчиняется авторитету своей церкви, господствуют и управляют им или государственные чиновники и кардиналы, презирающие его суеверие, или же протестанты, которым, по крайней мере, позволено убеждать себя, что они дошли до своих религиозных воззрений путем применения личной критики.

Моральное развитие социального индивидуума, идущее от его подчинения и послушания, которые оберегают его от напряжения и ответственности и служат защитительным средством против панического страха и невоздержанности, и доходящее до укрепленного рассудком и самообладанием упрямства и самоутверждения, – это развитие так же ясно, как и физический рост, переходящий от детской колясочки и фартука няньки к той силе, которая дает возможность самостоятельно ходить, и от несовершеннолетия к зрелости мужа. Но для нетерпеливых умов (какими являемся, например, мы с Вами) совершенно бесполезно, заставлять людей ходить, раньше, чем они научатся стоять. Не имея высокого дара рассудка и самообладания, т. е. не имея сильного здравого человеческого смысла, ни один человек не должен отважиться отказаться от авторитета. Он может лишь предъявлять требования постепенного ослабления дисциплины, чтобы иметь столько свободы, сколько он признает для себя полезным и столько надзора сколько он считает для себя необходимым, чтобы остаться на верном пути.

Когда он идет слишком скоро, он очень скоро спрашивает себя беспомощно: «Что должен был я сделать»? и затем, побывав у врача, у адвоката, у знатока, у своего старого друга и у всех других шарлатанов за советом, он снова возвращается к закону, прося у него от всех них и от себя самого защиты. Закон может быть плох; но он по крайней мере, лишает человека ответственности в выборе, и, или накажет тех, кто будет над ним смеяться, доказывая глупость закона, или же, если для этого конституция слишком демократична, по крайней мере, гарантирует ему, что большинство будет на его стороне.

Мы видим это в истории англо-американского христианства. Герой этой истории начинает с того, что признает для себя обязательным откровение воли Господней в том толковании, которое дает ему церковь. Когда же он видит, что его доверие, или лучше сказать духовная лень, грубо обманута церковью, он начинает добиваться права, произнести свое собственное суждение, что и предоставляет ему реформированная церковь, – которая борется с нереформированной церковью за количество приверженцев, – с тем условием, чтобы он пришел к тем же заключениям, к каким пришла она сама. Затем он нарушает это условие в отдельных деталях, отказывается и от него и спасается в Америку из темницы государственной церкви; но в своем новом отечество, он снова строит себе темницу, приспособленную к потребностям его секты. Во всех этих мятежах он находит прекрасные аргументы для доказательства того, что он меняет свой неправильный авторитет на истинный, причем он не может даже отважиться подумать о том, чтобы храбро признаться что то, что он делает, в действительности, заключается в постепенной замене своей собственной волей того, что он называет волей Божьей и законом природы. Эти аргументы до такой степени приучают свет подвергать поверочному исследованию всякие авторитеты, что, в конце концов, он осмеливается претендовать на право делать все, для чего он найдет достаточные поводы, и даже идти еще далее, т. е. сомневаться в научной справедливости книги «Исход» и в правильности народного представления о Боге, как о всеведущем, всемогущем и ужасно мстительном Высшем Существе, сидящем в облаках на троне. По-видимому, это колоссальный шаг вперед к освобождению; но он превращает нашего героя лишь в рационалиста и материалиста, считающего рассудок творческим динамическим двигателем, независимым от его мечущихся страстей и стоящим выше последних. И в этом случае церкви очень легко показать, что если бы рассудку пришлось разрешать дело, то он мог бы найти заключения вселенского собора, состоящего из ученого и образованного духовенства гораздо более правильными, чем первый урожай дешевых ошибочных заключений, выдуманных незрелыми рационалистами в их сектах «свободомыслящих», «секуляристов» «позитивистов» и «агностиков».

И все-таки это старое богословское учение, заключающееся в том, что двигающей силой является не рассудок, а воля (т. е. жизнь), было восстановлено не церковью, а свободомыслящим философом Шопенгауэром, показавшим также, что ставить рассудок выше воли есть ужасное заблуждение. Но богословы не могли открыть Шопенгауэру своих объятий, так как он впал в рационалистическое заблуждение и оценивал жизнь, согласно тому наслаждению, которое она доставляет индивидууму и пришел к безумно пессимистическому заключению, что жить не стоит, и что воля, которая несмотря на это заставляет нас жить, является злобным мучителем или же, по крайней мере, бесчестным торгашом, так как наиболее желательный конец всего это нирвана: прекращение проявления воли и следующий затем заход жизненного солнца «в темную бездну вечной ночи».

Далее воля богословов была волей Бога, стоящего своим авторитетом вне человека и над ним, тогда как воля Шопенгауэра есть простая сила природы, достигающая различной степени объективации, более сложная, чем обезьяна или тигр, и достигшая до сих пор своей высшей и наиболее разрушительной формы в человеке. Что касается рационалистов, то они поощряли свободомыслие и пессимизм Шопенгауэра, но, конечно, не могли признать его метафизический метод, или же перенести свержения с трона рассудка и возведения на его место воли. Поэтому черед стать популярным дошел до него лишь только после Дарвина, и даже тогда лишь благодаря влиянию двух великих художников, Рихарда Вагнера и Ибсена, произведения которых «Тристан» и «Царь и Галилеянин» показали, что Шопенгауэр является истинным пионером прогресса человеческого духа. Теперь, когда мы достаточно сильны духом, мы можем оставить все это: бессмыслие нирваны, пессимизм, рационализм, супранатуралистическую богословию и все другие увертки, за которые мы цепляемся из боязни посмотреть жизни прямо в глаза, чтобы не увидать там вместо выполнения законов нравственности и рассудка, удовлетворение страсти, за которую мы не можем отвечать.

Вполне естественно, что человек боится той ужасной ответственности, которую навязывает ему этот неумолимый факт. Все его постоянные оправдания исчезают перед ним, когда появляются следующие извинения: «женщина соблазнила меня», «змея соблазнила меня», «я не был тогда самим собой», «я не хотел сделать плохо», «моя страсть победила мой рассудок», «совершить это было моим долгом», «в Библии сказано, что мы должны это делать», «все делают то же самое», и так далее. Не остается ничего кроме откровенного признания: «я это сделал, потому что такова моя природа». Никто не любит говорить этого. Каждый любит воображать, что в его благородных поступках отражается его истинный характер, а что его пошлости есть лишь заблуждение или же дань силе обстоятельств. Наши разбойники сводят при помощи тюремных капелланов свои счета с адом и с небом, но никогда с самими собой. Преступник приводит всевозможные причины, вследствие которых он украл, только не ту, что он вор. Жестокие люди бьют своих детей, потому что желают им добра, и в опытах, установивших, что морская свинка потеет при ужасных мучениях, производимых над ней, видят только вклад в науку. Негры, подвергаемые суду Линча, простреливаются дюжинами пуль, из которых каждая есть выражение оскорбленного чувства справедливости и целомудрия в душе негодяя и развращенного человека, выпускающего эти пули. И желание людей ладить друг с другом так велико, что они фактически требуют друг от друга подобных уверток ради общественной благопристойности. Мой дядя, взявший себе за правило предлагать всякому проходимцу, просящему у него милостыню, работу, конечно, очень скоро познакомился со всеми отговорками, которые придумало человеческое остроумие для того, чтобы оправдать свое безделье. Но терпение он потерял всего один раз, когда один из этих проходимцев откровенно признался ему, что он слишком ленив для того, чтобы работать. Это признание мой дядя с отвращением называл «цинизмом». И все-таки на нашем фамильном гербе, написано по-латински следующее изречение: «Познай самого себя»!

Как вам известно, милый Туккер, истинное направление этого движение было неправильно понято, как многими из его последователей, так и его противниками. Внедрившаяся в нас привычка называть те склонности, которых мы стыдимся, «нашими страстями» и наш стыд за них и нашу склонность к благородному поведению приписывать отрицательной и задерживающей, обычно называемой «нашей совестью» части нашего сознания, приводит нас к такому заключению, которое предоставляет власть страстям, т. е. позволяет беззаботно предаваться невыносимой тоске – так называемой жизни наслаждений. Но люди, реакционно настроенные против невыносимого рабства, так называемой жизни долга, все-таки, при подобных условиях не отваживаются отдаться противоположной жизни. Возмущенная дочь, озлобившаяся против своих родителей за их систематическую ложь относительно каждого предмета, имеющего для живой и любознательной молодой ученицы жизненное значение, сходится с действительно порочными людьми и с проказниками, охотно раздражающими набожных людей своими замысловатыми парадоксами, и требует невозможной свободы личного поведения. Ничто не производит большего вреда, чем неизбежные и проходящие преувеличения, вызываемые всякой реакцией; так как, как я уже сказал; те, кто желают быть дурными, находят, что необходимым свойством дурной жизни является не свобода, а само зло. Но это неправильное понимание поддерживает крики противников новейших воззрений, которые, конечно, поднимают шум так же, как Нордау поднял шум о Брандесе.

Таким образом, здесь вы опять-таки сталкиваетесь с движением, безусловно благотворным и прогрессивным; но которое, несмотря на это, представляет собой отвратительное зрелище моральной испорченности и морального упадка не только для отсталых религиозных людей, но и для сравнительно передовых научных рационалистов. И так как прессе и критике пришлось убедится в том, что эта кажущаяся испорченность и этот, кажущийся упадок в некоторых имеющих влияние кружках признается за истину, что обо всем этом говорят с почтением, одобряют, опубликовывают, продают и читают, то вследствие этого и здесь нашлись ничтожные подражатели, которые пользовались терпением критики для того, чтобы воспроизводить действительно пошлую чепуху, разоблачать которую критики остерегались из боязни, что, в конце концов, и она может оказаться истиной.

Иллюзии социализма

Не следует думать, что я хочу говорит об иллюзиях социализма с тем намерением, чтобы кого-нибудь предостеречь от них. Отнимите у побуждений человечества ту часть, которая состоит в погоне за иллюзией, и вы отнимите у мира его главную действующую пружину. И не следует думать, что погоня за иллюзией есть тщетная погоня за чем-то несуществующим. Напротив, так же, как не бывает тени без предмета, ее отбрасывающего, так не существует иллюзии без действительности. Только люди по большей части устроены так, что действительность их отталкивает, а иллюзии привлекает.

Приведем простой пример, на который часто ссылается Шопенгауэр: молодые люди и молодые девушки привлекают друг друга не тем, что они собой представляют в действительности. Молодой человек женится на молодой девушке только в том случае, если он убежден, что она ангел, жить с которым настоящее блаженство; а молодая девушка не выберет его себе в мужья, если не будет считать его героем. Очарованные этой иллюзией они спешат со свадьбой. Но из этого вовсе не следует, что, успокоившись, они начинают раскаиваться в своем поступке. Если бы дело обстояло так, то их женатые друзья, вместо того, чтобы поощрять их к женитьбе, стали бы их предостерегать от подобного шага; а вдовцы и вдовы не вступали бы вторично в брак, как они это обычно делают, если имеют для этого возможность.

Конечно, муж и жена в конце концов узнают друг друга; но, если союз вообще счастливый, то отрезвление наступает, после утешительного открытия, что настоящая женщина со всеми ее ошибками стоит дюжины ангелов, а настоящий мужчина со всеми его безумствами стоит всех героев, о которых только можно было мечтать. Следствием этого является то, что оба одураченные такой смешной иллюзией вместо того, чтобы чувствовать себя обманутыми и разочарованными, получают больше того, на что они рассчитывали, дарят свету новые поколения и, когда доходит черед до их, сыновей и, дочерей, они позволяют им гоняться за той же самой иллюзией.

Поэтому если я заявляю, что социализм, каким он кажется девяноста девяти из ста ревностных молодых социалистов, которые будут читать этот очерк, есть иллюзия, то я не хочу этим сказать, что за иллюзией не скрывается действительность, или что иллюзия не будет гораздо лучше действительности. Я настоятельно утверждаю лишь, что если бы осуществленное социалистическое будущее было бы показано тем, которые посвящают этому «делу» все силы, остающиеся у них после дневного труда и все воодушевление, к которому они способны, – то тогда многие не пошевелили бы пальцем для этого дела и смотрели бы на него, как на жалкое прозаическое буржуазное развитие и, сводя его лишь к улучшению современной порядочности среднего класса, презирали бы его.

Если бы какая-нибудь часть программы социализма действительно была бы выражена в каком-нибудь предложении, принятом действительным правительством и если бы эта часть программы могла бы быть выполнена настоящей, существующей государственной властью, то лица, объявляющие себя социалистами были бы последними в стране, на поддержку которых можно было бы при этом рассчитывать. В лучшем случае они снисходительно признали бы подобное предложение «средством украшения» и стали бы уверять публику, что оно не может принести никакой пользы, если только вместе с ним не будет также отменена капиталистическая система. В худшем же случае они стали бы жестоко нападать на это предложение и называть его защитников обманщиками, изменниками и т. д. Этот естественный антагонизм между энтузиастами, придумывающими социализм, и государственными людьми, которые должны претворять его в законодательные и административные мероприятия, неизбежен и с ним необходимо мириться. Но не следует мириться с ним молча. Всякий человек, будь то энтузиаст или реалист, обладает большей или меньшей способностью критиковать самого себя; и чем более вы будете приводить ему разумных оснований, тем разумнее будет по всей вероятности его поведение.

Здесь умный и внимательный читатель воскликнет; «Ага! вы все-таки хотите, в конце концов; попытаться разрушить мою иллюзию?» Конечно, я без сомнения хочу этого; но если мне и удастся это, все же еще останется достаточно иллюзий, которые мы можем пропагандировать дальше. Итак, вам нечего бояться!

Прежде всего мне хотелось бы указать на то обстоятельство, что выдвинутое мною ободряющее воззрение, что иллюзии являются полезным побудительным средством для людей в их стремлениях к улучшению действительности не относится ко всякой иллюзии. Если какой-нибудь человек стремится всей душой к тому, чтобы стать миллионером или если какая-нибудь женщина стремится к тому, чтобы стать Христовой невестой и обрести вечное блаженство тем, что она будет жить, как монашенка и умрет, как святая, то нет никакого сомнения в том, чтобы результаты, подобной жизни стоили того, чтобы менять на нее, жизнь какого-нибудь скромного носильщика или фабричной девушки. И точно также, человек, который кричит о веке всеобщего мира только потому, что он желает этого незаслуженного счастья для себя и для мира, не только не достигнет этого счастья, но будет и тем, чего он достигнет так же недоволен, как и своим настоящим положением. Иллюзии существуют вздорные и мудрые. И человек легко может быть противником нашего существующего социального строя, потому что он сам не достаточно хорош для него, а не потому, что этот строй плох для него.

Существуют два рода иллюзий, – иллюзия льстящая и иллюзия необходимые. (В действительности существует два миллиона родов; но мне приходится иметь дело только с этими двумя). Льстящие иллюзии дают нам силу стремиться к таким вещам, которые мы не умеем ценить в их неприкрашенном, виде, и примиряют нас с безутешностью нашей судьбы и с неизбежными поступками против нашей совести. Воодушевление среднего консерватора или либерала по отношению к своей партии и ее вожаку вызывается не фактами, а той иллюзией, что этот вожак чрезвычайно великий государственный деятель, а что его партия является поборницей всех великих реформ и противницей всех губительных изменений и реакций, происшедших в течение столетия. Когда мы, как нация цивилизованная, грабим и уничтожаем нецивилизованную нацию, то мы окружаем этот поступок иллюзией военной славы, власти, любви к родине, распространения просвещения и так далее; между тем как, если бы подобный поступок произошел между двумя цивилизованными гражданами, то на него смотрели бы как на простой грабеж и убийство. И если какой-нибудь рабочий гордиться тем, что он свободный англичанин и заявляет, что он не потерпит никаких штук со стороны иностранных монархов или же, что он хотел бы посмотреть, осмелиться ли кто-либо затронуть английский трон или английскую церковь, то с своим действительным рабством он примиряется при помощи иллюзии «Rule Britannia».

Самая глупая из льстящих иллюзий это та повседневная иллюзия, в силу которой люди считают себя в нравственном отношении стоящими выше тех людей, мнения которых уклоняются от их мнений. Социалист, который думает, что воззрения Гладстона на социализм нездоровые, а его собственные здоровые иллюзии, вращается в пределах своего права; но тот социалист, который думает, что его воззрения добродетельны, а воззрения Гладстона порочны, оскорбляет первое правило нравственности и благопристойности демократической страны. Это правило заключается в том, что со своим политическим противником не следует обращаться, как с нарушителем законов нравственности. И несмотря на это эта воображаемая иллюзия в настоящее время, по-видимому, необходима для политических организаций. Речи наших наиболее выдающихся партийных вожаков обыкновенно выливаются в форму благородного возмущения против поступков их противников. Чемберлен бранит сэра Вилльяма Аркура, сэр Вилльям Аркур бранит Бальфура; Бальфур бранит Морлея; Морлей ругает лорда Солсбери и так далее. То же самое, только более злобно, происходит между церковными партиями и нонконформистами, и между протестантами и римскими католиками в Ирландии, тогда как социалисты, что я должен, к сожалению, сказать, обычно превосходят все другие партии в своем предположении, что их противники, называемые «капиталистами» грабители, негодяи, лгуны и лицемеры, которые не обладают ни одной смягчающей чертой характера. Социалисты обычно представляют себе рабочего, как бы распятым между двумя разбойниками; – эта фантастическая картина, изображает – не только подлость землевладельца и капиталиста, но и безгрешность социалиста, который (согласно этому изображению) так же относится к своим противникам, как добро к злу. Ну, это чрезвычайно льстящая иллюзия. Но. к несчастью, это и необходимая иллюзия и поэтому ее нельзя искоренить простым вежливым порицанием присущей ей жестокости, глупости и невежливости.

Но что такое необходимая иллюзия?

Это та маска, которой прикрывается действительность для того, чтобы возбуждать в человеке интерес к себе, или же для того чтобы приковать его внимание или же вообще быть воспринятой им сознательно. Про обыкновенного человека можно с уверенностью сказать, что он любит и ненавидит, восхищается и презирается, борется за жизнь и избегает смерти; и эти импульсы его воли побуждают его к мышлению и к работе, заставляют его приносить* пользу и вред, давать и брать, создавать и разрушать, производить и потреблять; строить и ломать и с достаточной силой и достаточным интересом создавать ту цивилизацию, которую мы теперь имеем. Но если такому человеку предложить для разрешения какую-нибудь проблему, которая не возбуждает ни одной из его страстей, – скажем, например, какую-нибудь чисто математическую проблему – то потребуется очень много усилий для того, чтобы он ее понял. У него нет достаточно интереса к этому, чтобы в достаточной мере напрягаться, даже и в том случае, если он в течение многих лет, как школьник и как слушатель университета, был принужден приобрести некоторую технику и ловкость в подобного рода вещах. Он отдается беспристрастному мышлению только в том случае, если он должен зарабатывать себе этим на жизнь, и только тогда, если благодаря его воспитанию, обстоятельствам, при которых он находится и его способностям ежедневное занятие наукой или философией для него, в конце концов, менее затруднительно, нежели какая-нибудь торговля или ремесло. Представьте себе, например, какого-нибудь капитана маленького купеческого корабля. Он будет знать как раз столько, сколько необходимо для того, чтобы получить необходимое удостоверение о том, что он прошел курс мореплавательной науки. Но если вы будете требовать от него, чтобы он обнаружил свободной интерес по отношению к науке, как Галилей или Ньютон, то это будет совершенно напрасно. Математика, экономия, физика, метафизика и тому подобные науки являются для него тем, что он называет «сухими предметами»; а практически это означает то, что он не станет их изучать, если ему за это не заплатят; и даже и в этом случае он не станет их изучать, если сможет добывать себе средства к жизни каким-нибудь другим, более подходящим путем. Но он будет без всякого вознаграждения или внешнего принуждения, покупать и читать беллетристические книги и проповеди и на свои средства будет ходить в театр, и посещать церковные богослужения. Он воспринимает искусство и религию легко охотно и радостно, потому что они действуют или на его ощущения и страсти, или непосредственно на его физическое чувство красоты формы, звука или краски; но по отношению к науке он упрям и своенравен.

The free sample has ended.