Read the book: «Кто здесь? Эффект ощущаемого присутствия с точки зрения науки»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Евгений Поникаров

Научный редактор: Ольга Ивашкина

Редактор: Валентина Бологова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Елена Воеводина, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Shutterstock.com

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Ben Alderson-Day, 2023

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Посвящается Аннабель

Молодой человек проходит через калитку. Он ощущает, как дрожь пробегает вдоль позвоночника.

Волоски на коже приподнимаются: от кисти, вверх по руке и до подбородка. Он не отваживается оглянуться.

Женщина просыпается и рассматривает штору в спальне.

Где-то в доме скрипит дверь.

Она чувствует это. В углу что-то есть.

Смотрит и ждет ее.

В маленьком доме с террасой старик ждет, когда закипит чайник. Перед ним две чашки. Гость снова здесь, и старик не знает, зачем и почему.

Он не может вспомнить, как давно тот пьет с ним чай и сколько здесь пробудет.

Предисловие
Что здесь?

Большинство из нас привыкли к мысли, что у нас есть пять органов чувств. Пять способов знакомиться с окружающим миром, пять способов для восприятия, обучения и открытий. Ощущения со временем могут изменяться – у одних людей постепенно, у других резко. Кто-то может родиться без слуха или зрения, а у кого-то могут возникать ощущения в необычных сочетаниях: для человека с синестезией слова могут быть окрашены в разные цвета, а звуки иметь запахи. Но для большинства людей мир большую часть времени воспринимается с помощью пяти чувств.

В нашем восприятии мира у нас есть близкий союзник – воображение. Некоторые люди могут представлять себе образы и звуки настолько живо и ярко, что кажется, будто те существуют на самом деле. Воображаемый смех друга может прозвучать так, словно тот стоит перед вами. Горы из песков разума могут так же быстро развеяться по ветру, как и возникнуть. Однако внутренняя страна образов кажется чем-то совсем иным, чем мир ощущений и восприятий. Обычно мы сами выбираем то, что предстает перед нашим мысленным взором; мы сами себе режиссеры, скульпторы, архитекторы. Напротив, окружающий мир просто существует, он реален, каким бы мы его себе ни представляли. Он существует здесь и сейчас, обладает конкретностью и даже надежностью. Мы ощущаем и осознаем этот мир непосредственно; можем слышать его, видеть и осязать. И когда мы отводим взгляд, он все равно никуда не исчезнет.

Мы воспринимаем мир, полагаясь на органы чувств, реагирующие на внешние и внутренние раздражители, хотя связь между внешним миром и нашими ощущениями не всегда прямая. Когда мы сталкиваемся с иллюзиями, в окружающем нас мире происходит совсем не то, что говорят нам органы чувств. В случае галлюцинаций сенсорные переживания возникают при отсутствии внешнего раздражителя – в окружающем мире нет ничего, что мы могли бы воспринять с помощью пяти чувств, пусть даже в искаженном виде.

Что же происходит, когда мы ощущаем что-то, не используя органы чувств? Что происходит, когда мы чувствуем, что кто-то или что-то присутствует рядом с нами, но не можем сказать, каким образом? Безмолвная фигура. Гость. Неуловимое изменение в ощущении окружающего пространства. Что-то или кто-то здесь определенно есть. И если нас спросят, откуда мы это знаем, мы, как бы ни старались, не сможем этого объяснить.

Мы просто знаем. Просто чувствуем.

Это и есть ощущаемое присутствие.

Голос без звука, образ, который нельзя увидеть. Лишь непосредственное восприятие чего-то в пространстве вокруг нас. Это может быть человек, но не всегда. Какое-то животное или даже дух. Что-то еще более пугающее. Единственное, что вы можете о нем знать, – оно присутствует здесь.

Концепция ощущаемого присутствия уже сотни лет волнует ученых, занимающихся философией, историей, антропологией и религией. Но у представителей моей собственной дисциплины – психологии – тема присутствия, можно сказать, в крови. Вопрос о том, что мы можем ощущать за пределами наших пяти чувств, занимал умы самых первых мыслителей и ученых, пытавшихся создать науку о психике. В 1904 г. американский психолог и философ Уильям Джеймс описал этот опыт следующим образом:

Есть, по-видимому, в сознании человека чувство реальности, ощущение объективного бытия… представление о том, что существует нечто. Это чувство, более глубокое и более общее, чем всякое другое чувство, согласно выводам современной психологии должно бы считаться непосредственным источником наших откровений… Нередко случается, что галлюцинация не достигает полного развития: человек внезапно ощущает рядом с собой чье-то присутствие, занимающее определенное место в пространстве, существующее в особой неуловимой форме¹, реальное в самом полном смысле слова, хотя и невидимое, неслышимое, неосязаемое, недоступное ни одному из органов чувств².

Джеймс повествует об ощущении, о котором ему неоднократно рассказывали, в том числе и один из его друзей, переживший подобный опыт несколько раз.

Впервые это новое ощущение я пережил в сентябре 1884 г. Я жил тогда в своей университетской квартире. Однажды ночью, когда я был уже в постели, я испытал очень ясную тактильную галлюцинацию: мне почудилось, что кто-то взял меня за руку; я встал и начал искать, нет ли кого-нибудь постороннего в моей комнате. Но чувство настоящего присутствия невидимого пришло ко мне позже, одну ночь спустя. Я уже был в постели и погасил свечу. Меня охватило раздумье о пережитом мною в прошлую ночь; вдруг я почувствовал, как что-то вошло в мою комнату и остановилось у моей постели. Это продолжалось не больше двух минут. Я познал это без помощи моих обычных чувств; вместе с тем я весь был потрясен особым ощущением невыразимо гнетущего характера. Оно задело во мне глубины моего бытия сильнее, чем обычные восприятия³.

Яркие описания, подобные тому, которое приводит в своей книге Джеймс, типичны для многих рассказов об ощущаемом присутствии. Это переживание, выходящее за рамки чувств и вызывающее сильные и необычные эмоции. Когда с людьми происходят такие вещи, кажется, что это бросает вызов многим нашим представлениям о том, как устроены разум, тело и окружающий нас мир.

Эта книга – попытка понять, что такое ощущаемое присутствие. Она начинается с разговора о психозе и о голосе, который может присутствовать без звука и слов. Далее мы познакомимся с тем, что такое эпилепсия, лунатизм и воображаемые друзья, повстречаемся с роботами, медиумами и бесплотными духами. Мы узнаем о драматургах, сошедших с ума от вдыхаемых паров ртути, о ночных гостях, которые могут напугать человека буквально до смерти, и о безмолвной фигуре, способной одним прикосновением остановить сердце.

Если в этой книге и есть главная мысль, то она заключается в следующем. Чтобы понять такое явление, как ощущаемое присутствие (что это такое, почему и у кого возникает), необходимо широко раскинуть сеть, сравнивая самые разные истории о «присутствиях», происходящие как в непосредственной близости от дома, так и далеко за его пределами, за горами и морями, от начала жизни до старости. Столкнувшись с чем-то почти столь же неуловимым, как тень (с какими-то иллюзиями, порожденными разумом и телом), мы должны рассмотреть предмет нашего исследования во всех возможных аспектах. При таком подходе мы больше узнаем о себе, нежели о чем-либо другом. Ощущаемые присутствия могут поведать нам о том, кто мы такие, что мы ценим и как реагируем на трудности. История о присутствиях – это на самом деле история о нас самих.

⁂

Я психолог, поэтому исхожу из того, что такие переживания, как ощущение присутствия, являются продуктом разума и мозга. Многие книги о мозге обещают очередную поразительную теорию или революционную модель, объясняющую, как работает разум. Эта книга не такая – просто потому, что она не может быть такой. Мой опыт работы в психологии и нейронауке говорит о том, что очень трудно доказать достоверность подобных теорий. События в науке развиваются медленно, эксперименты дают подсказки, но редко – полные ответы. Объяснения предлагаются в виде предварительных гипотез и всегда требуют дальнейших подтверждений. По умолчанию в таких исследованиях принята не уверенность в правоте предположений, а ее противоположность. Неуверенность, неопределенность – и вопросы, ответы на которые ведут к новым вопросам.

Подобная неопределенность характерна для обычных аспектов человеческих переживаний – но особенно это касается ощущаемого присутствия. Неудивительно, что при описании этого феномена люди говорят о шестом чувстве, словно мы находимся в области сверхъестественного. Видеть призраков, читать мысли, иметь глаза на затылке – весь этот опыт не относится к ощущению присутствия, однако все же его нельзя отделить от тех загадочных встреч, которые описывают люди. Ощущаемое присутствие – это тема, которая заставляет нас исследовать пределы объяснимого. И, как мы увидим далее, порой кажется, что это явление противоречит научным теориям и имеющимся данным.

В связи с этим язык книги является компромиссным. Субъективный опыт каждого человека уникален, у всех есть свои объяснения и интерпретации, и, возможно, люди никогда ни с кем не делились своими переживаниями – действительно, многие из тех, о ком пойдет речь в этой книге, раньше не рассказывали своих историй. Ощущаемое присутствие часто преобразует личность. Я стремился выслушать людей и осмыслить их опыт, передавая его другим на понятном всем языке.

Однако для этого приходится использовать термины, которые кто-то может не знать или посчитать неприемлемыми. Для кого-то проблематичными представляются такие понятия, как психоз или шизофрения, и даже использование слова галлюцинация имеет свои подводные камни. Если вы называете чей-то опыт галлюцинацией, значит, вы ставите его под сомнение или считаете патологией; может показаться, что вы отрицаете реальность чужих переживаний.

Тем не менее я использую этот термин в книге, но не делаю этого необдуманно: он необходим, потому что ощущение присутствия – это переживание, которое почти не поддается описанию. Когда люди говорят со мной об этом, они запинаются, словно не могут найти нужных слов перед лицом чего-то, что лежит за пределами их понимания. Галлюцинация – это всего лишь одно из слов, используемых для обозначения такого переживания, и в некоторых контекстах это по-прежнему лучший термин, который у нас есть. Концепция галлюцинации предлагает нам путь в лабиринт, первый шаг к пониманию сути присутствия.

Пришло время увидеть, что там находится.

В больничной палате «семья» сидит поодаль и ждет. Он воспринимает новость без особых эмоций, хотя знает их реакцию. Слабое утешение, но, по крайней мере, они здесь. Мужчина, женщина, девочка, мальчик – интересно, насколько велик их род?

Зимний домик. Среброволосая женщина краем глаза замечает движение. Вероятно, «он» придвигается к огню.

В комнате тепло – так всегда бывает, когда «он» здесь.

На краю света бородатый мужчина встает с саней, кожа на его лице обгорела и покрылась волдырями.

Он прислушивается и ждет, затем снова отправляется в путь.

Один впереди, другой позади. И он сам.

Часть I. Призрачные иные

1
Сгущение воздуха

Интервью подходит к концу. Мы разговариваем уже больше часа. Я поднимаю глаза от записей и смотрю на молодого человека, сидящего напротив.

– Прежде чем мы закончим, может быть, вы хотите описать что-нибудь упущенное? О чем мы еще не говорили, но должны? – спрашиваю я.

– Да вроде ничего такого. Думаю, мы уже обо всем поговорили, – отвечает он. – То есть если не считать вопроса о присутствии.

– Вопроса о присутствии… – я оглядываюсь и возвращаюсь к своим заметкам.

Он выдерживает паузу в несколько секунд и продолжает:

– Да, когда они тут, я чувствую их. Голоса.

– Что – даже когда они не говорят? – спрашиваю я.

– Да, тут, прямо рядом со мной. Как будто кто-то стоит за моей спиной и смотрит через плечо.

Алекс слышит четыре разных голоса, которые не слышат другие люди. Он слышит их, сколько себя помнит. Они разговаривают с ним каждый день. Об этом и идет речь в нашей беседе: как часто он слышит голоса, как они звучат и что он при этом чувствует. Один из голосов раздается почти непрерывно. Он кричит, упрашивает, критикует и угрожает; это постоянная угроза в жизни Алекса. Когда я впервые беседовал с этим пациентом почти тремя годами ранее, я спросил его, что говорит голос в данный момент. Голос предлагал Алексу бросить в меня ручки, лежавшие на столе (он не подчинился). Думаю, я тогда легко отделался.

По словам Алекса, голос, который он слышит почти постоянно, раздается совсем рядом – справа за ухом. «Знаете, когда кажется, что за тобой кто-то наблюдает? Примерно так», – объясняет он. Я пытаюсь представить, на что это похоже. Рядом с вами всегда присутствует несколько голосов. Комментируют всё, что вы делаете, оспаривают ваши действия, ваши решения – и даже ваши мысли. На предыдущей неделе другая пациентка сказала мне, что ее голоса похожи на «реальную маленькую банду макемов⁴, все время говорящих о тебе». Ей казалось, что они всегда поджидают ее возле дома, что-то замышляя.

– Если они говорят большую часть времени, может быть, вы просто привыкли к их присутствию? – спрашиваю я Алекса. – Словно ждете, что они что-то скажут, даже когда вы их не слышите?

– Ну да, но дело не только в этом, – отвечает он. Алекс делает паузу, обдумывая, как лучше объяснить. – Утром, когда я просыпаюсь, кажется, мне выпадает краткий миг покоя, а потом они заставляют меня вскочить, и я вспоминаю, что они тут.

– И что вы чувствуете при этом?

– Это ужасно, правда. – Он передергивает плечами. – Понимаете, я знаю, что некоторые из них нормальные. Но все равно не хочется, чтобы они были рядом все время. От этого мне просто… жутковато.

Я провожу интервью с Алексом уже в третий раз. Он принимает участие в исследовании, которое мы проводим совместно с Национальной службой здравоохранения Великобритании (NHS), пытаясь больше узнать о голосах и о том, как они могут меняться со временем в восприятии людей, которые их слышат. Под голосами я имею в виду слуховые вербальные галлюцинации – когда пациенты слышат то, чего не слышат другие (большинство людей обычно ассоциируют такие ощущения с шизофренией). О слуховых галлюцинациях сообщают примерно 75 % людей с диагнозом «шизофрения», а в целом голоса в какой-то момент жизни слышат от 5 до 15 % взрослых⁵. Последний показатель может удивить, но когда вы начинаете расспрашивать людей о необычных переживаниях, которые они, возможно, испытывали – окрик по имени, ночные видения, странный сон, похожий на предупреждение, – то многие из них могут описать как минимум нечто подобное, а некоторые сталкивались с такими явлениями не один раз. Когда люди рассказывают вам о таких вещах, они зачастую делают это тихо и осторожно. Кто-то просто рад узнать, что он такой не один.

Не все слышат такие голоса, как Алекс. Он пользуется услугами службы раннего вмешательства при психозах (EIP) Национальной системы здравоохранения (NHS), в которую люди обращаются, когда у них впервые начинают проявляться частые признаки психоза. Психоз предполагает отрыв от реальности, когда сложно и даже невозможно отличить реальное от нереального, а ощущение тревоги и дезориентации нарастает многократно. У людей, страдающих психозом, возникают галлюцинации, связанные с различными чувствами – слухом, обонянием, зрением и так далее. Нередко меняется и их мышление: они могут запереться в своем доме или квартире, опасаясь заговора с целью похищения; могут верить, что им что-то имплантировали в мозг, или считать, что мир вокруг них каким-то образом изменился. Навязчивые необычные представления такого рода часто называют бредом; довольно часто они сопутствуют галлюцинациям, возникающим у человека в состоянии психоза. Все участники этого исследования обращаются в EIP, чтобы справляться со своими переживаниями. Тем не менее далеко не всем из них поставлен диагноз «шизофрения», на самом деле у большинства людей на этом этапе такое заболевание не выявлено. Психоз может возникать по разным причинам. Он может развиться у людей с такими заболеваниями, как биполярное расстройство, депрессия, тревожное расстройство и посттравматическое стрессовое расстройство; его могут спровоцировать наркотики, алкоголь, сильный стресс и недостаток сна.

Когда я впервые встретился с Алексом, он все еще пытался осмыслить тот факт, что слышит голоса. Многие поначалу не понимают, что другие люди могут их не слышать; особенно много времени на осознание этого факта требуется молодым, если это происходит у них уже длительное время. Алексу немного за двадцать, и на мой вопрос он отвечает, что это началось как минимум в начальной школе. По его утверждению, сначала появились два голоса – мужской и женский. Потом голосов стало четыре, но он затрудняется вспомнить, когда именно это произошло. Алекс не может точно сказать, когда понял, что слышит голоса; он стал осознавать это за год или два до нашего первого разговора. Тогда он рассказал об этом родителям, которые встревожились и убедили его пойти к психотерапевту, затем обратиться в кризисную группу, а потом связаться с людьми из службы EIP.

Мы с Алексом встречаемся в старой психиатрической больнице, которая выглядит пугающе готично и странно – буквально последнее место, куда бы вы хотели попасть, если бы оказались в беде. Многие старые здания NHS сейчас проданы под жилье, но это почему-то уцелело. Обстановка внутри более современная и действительно похожа на больничную, но по-своему настораживает и вызывает тревогу. Здесь все обработано моющими средствами, вокруг мебель с закругленными краями, дверные ручки отсутствуют и интерьеры комнат напоминают отсеки космического корабля из сериала «Звездный путь» 1980-х гг., только без соответствующего оснащения. Алекс не находится тут на стационарном лечении, нам просто удалось получить одну из комнат для работы. Это типичный случай для большинства участников наших исследований: переживания угнетают и мучают их, но в целом они справляются с ними и дома в обычном социальном окружении. В стационарном отделении они оказываются только в том случае, если их состояние резко ухудшается и они не могут сами справиться с этим, находясь вне больницы.

Существует множество стереотипных представлений о голосах в голове, и поэтому люди не торопятся о них рассказывать. Никто не хочет, чтобы его сочли сумасшедшим или опасным. Если кто-то и спрашивает о голосах, то это чаще всего врач, который определяет, как следует работать с пациентом (то есть какие услуги ему предложить), какие лекарства назначить (если они требуются) и нужно ли начинать процесс терапии. В некоторых случаях бывает важно оценить риск самоповреждений или самоубийства. И если время ограничено или контакт с пациентом установить сложно, то стоит отказаться от одних вопросов в пользу других.

Поскольку наши интервью проводятся в рамках научных исследований, при встречах с людьми вроде Алекса я могу позволить себе роскошь не ограничивать себя во времени. Мы даем людям возможность говорить столько, сколько им нужно, и, как правило, задаем больше вопросов о непосредственном субъективном переживании голосов; это иногда называется внутренней феноменологией пациента. Я не практикующий врач – я исследователь и преподаватель, получивший психологическое образование, но не обладающий достаточной квалификацией, чтобы определять лечение или назначать лекарства. Моя задача – всего лишь попытаться лучше понять, на что похож этот опыт.

Когда я беседую с Алексом во второй раз, мы обсуждаем некоторые различия между голосами, которые он слышит. Их по-прежнему четыре, в действительности говорят всего два. Один – сердитый, властный мужской голос; он принадлежит кому-то среднего возраста и звучит почти постоянно. Другой – женский, причем женщина эта чуть старше Алекса и кажется более благожелательной. Она часто спорит с мужским голосом и может защищать моего собеседника от насмешек и обвинений. Впрочем, по словам Алекса, она тоже иногда пытается им манипулировать – и бывает трудно понять, чего она добивается. Эти голоса могут говорить одно, а подразумевать другое; они могут быть саркастичными или неискренними – несмотря на то что в конечном итоге, кроме слов, иных способов воздействия у них нет. Когда я спрашиваю, не напоминают ли эти голоса кого-нибудь из знакомых, Алекс пожимает плечами. Он не раз обсуждал этот вопрос со своим терапевтом, пробовал «примерять» их к разным людям, пытался сопоставлять слова и лица. Но эти голоса не указывают на его прошлую жизнь и людей, с которыми он в ней сталкивался, – во всяком случае, полного совпадения нет. Даже если это и знакомые люди, то они претерпели какую-то глубокую и сложную трансформацию, словно прошли через комнату с кривыми зеркалами.

Также во время второго интервью с Алексом мы обсуждаем более широкую картину: что еще может происходить с ним. До сих пор мы уделяли основное внимание голосам, но важно учитывать, с чем еще может сталкиваться человек в такой ситуации. Когда люди начинают слышать голоса, они пытаются найти объяснения происходящему. Каким образом голоса могут исходить от стен или комментировать мысли? Соседи, технические устройства, шпионы, даже духи – все они становятся возможными кандидатами. Голоса меняют призму, сквозь которую люди смотрят на реальный мир; они объявляют (иногда буквально) о существенных изменениях во Вселенной. Каждый раз, когда они говорят, это напоминает вам, что они сейчас здесь, с вами, и тот мир, который, как вам казалось, существовал, больше не существует. Они могут предостерегать вас от попыток объяснить это другим: скажут, что это бессмысленно или вызовет у людей тревогу. Лучше держать этот новый мир при себе.

Однако и в этом мире есть лакуны; есть вещи, которые вы по-прежнему не можете объяснить. В этих лакунах – в качестве ответа на такую неопределенность – развиваются новые идеи, которые лучше вписываются в рамки нового мира. Возможно, вам покажется, что голоса могут быть правы и они знают то, чего не знаете вы. Или, возможно, вы сочтете обоснованными какие-то другие свои подозрения и начнете искать в доме жучки и скрытые камеры. Может быть, вам не кажется правильным ни то ни другое объяснение, зато вы чувствуете себя как-то иначе, ощущаете, что вы – особенный. Не обязательно в каком-то грандиозном смысле (в клинике EIP меньше мессий, чем можно предположить), но в скромном, едва уловимом проявлении, словно ваш центр тяжести слегка смещен, равновесие нарушено и вас тянет вперед – тревожный намек на побуждение и импульс. Эти голоса здесь ради вас – и вы избранный.

Во время нашей второй встречи Алекс пытается описать подобное ощущение. Это происходит в конце беседы, и он явно не решается поделиться такими переживаниями. Даже после всех разговоров о бесплотных голосах это нечто более личное – что, вероятно, и делает его еще более уязвимым перед возможностью неверного толкования. Наверное, он думает, что его слова покажутся еще более безумными.

Он описывает ощущение, что, помимо всего прочего, кто-то или что-то дергает его за ниточки. Кто-то организует все в его жизни, посылает голоса в ответ на какие-то прегрешения. Все они направлены на достижение определенной цели, которая составляет часть какого-то великого плана или замысла. И Алекс, даже если не вполне смирился с этим, принимает такую идею. Это его успокаивает: по крайней мере, кто-то контролирует ситуацию.

К третьему нашему разговору голоса Алекса не сильно изменились, хотя голос сердитого мужчины теперь стал тише и отдалился. Раньше он время от времени «сверялся» с женским голосом, но теперь это происходит реже. В ответ на мой вопрос Алекс рассказывает, что сейчас он по ощущениям гораздо лучше контролирует происходящее, – мой собеседник связывает это с тесной работой со своим психотерапевтом, клиническим психологом из местной организации NHS.

В конечном итоге мы переходим к обсуждению ощущения присутствия. В конце третьего и последнего интервью в рамках нашего исследования возникла тема голоса, который можно почувствовать, но не услышать. Ранее пациент упоминал об этом вскользь, без подробностей. Втайне я испытываю облегчение, когда он возвращается к этому вопросу в конце разговора: мне хотелось понять эту ситуацию правильно (или, по крайней мере, несколько лучше). В результате мое любопытство разгорается еще больше. Беззвучный голос; присутствие само по себе.

«Лучше всего я могу описать это как "мурашки по коже" – чувствуешь их сзади на шее, – говорит мой собеседник. – Я даже не пытаюсь рассказать об этом во время бесед с психотерапевтом, настолько это странно. Я думал, такого ни у кого нет. Вот узнаешь о том, сколько людей слышат голоса, и это помогает – но все кажется просто странным. Я даже не знаю толком, как это описать».

При этом он качает головой. Как описать голос, если его не слышишь, а лишь ощущаешь его присутствие? Алекс попытался, но было ясно, что он не удовлетворен своим описанием.

Для моего собеседника близость голосов не была комфортной: наличие голоса рядом не похоже на желанное присутствие друга детства или регулярное появление соседа. Это больше походило на явление призрака, какого-то неуправляемого духа, прицепившегося к личности Алекса. Мне было интересно, останется ли такое ощущение присутствия голоса навсегда. Если голос просто находится рядом, даже когда почти перестал говорить, сохранится ли ощущение, что кто-то здесь есть? Словно этот кто-то постоянно заглядывает вам через плечо или стоит слишком близко?

На этом мы с ним и остановились; это было последнее, о чем он пытался рассказать, помимо всего прочего. Мы перешли от голосов к грандиозным планам и к безмолвному присутствию. Это последнее ощущение было самым тяжелым, самым странным, самым тревожным. Именно здесь слова у Алекса внезапно просто закончились.

На самом деле я уже слышал, как об этом рассказывали раньше.

ДЭНИЕЛ

В конференц-зале светло и просторно. Здесь царит суета; одни люди шумно приветствуют друг друга – они явно знакомы, другие скромно стоят в сторонке и ждут, пока с ними заговорят. Я отношусь к последним и сажусь недалеко от двери, спиной к стене. Напротив меня оказывается молодой человек с аккуратной бородкой и волосами торчком. У него мощные накачанные руки, на стуле он сидит наклонившись вперед, словно готов вскочить в любой момент, а равновесие удерживает лишь кончиками пальцев ног. Как и я, он пока толком ни с кем не разговаривает, только улыбается, здоровается и изредка задает вопросы.

Я преимущественно помалкиваю, потому что я тут новенький. Я провожу научные исследования в рамках постдокторантуры – это часть академической карьеры, которая идет сразу после получения ученой степени, но до перехода на постоянную должность, например преподавателя. Моя диссертация была посвящена аутизму, и я заинтересовался проблемами языка и разума: как мы разговариваем сами с собой и как это может влиять на наше мышление и психическое здоровье. Поэтому меня заинтриговал новый проект Даремского университета «Слышание голосов» – эта инициатива, финансируемая благотворительным фондом Wellcome Trust, направлена на более глубокое изучение слуховых галлюцинаций. Проект привлек мое внимание тем, что исследования предполагалось вести нетрадиционным способом – опираясь на идеи и методы из разных областей, привлекая не только психологов или психиатров, но и, например, специалистов по философии и религиоведению. В студенческие годы я немного изучал философию, и мне хотелось посмотреть, как это будет работать на практике.

Когда все расселись по местам, первое, что я замечаю, – люди не перемешались. Как школьники на игровой площадке четко разбиваются по ранее сформировавшимся группам, так и мы в этом зале примерно группируемся по дисциплинам: уголок литературоведения, парочка философов, специалист по древней истории рядом с медиевистом. И одинокий молодой человек напротив меня.

«Благодарю и приветствую всех, – говорит организатор. – Мы не будем называть всех участников, но на сегодняшнем заседании я хотел бы отдельно поприветствовать Дэниела. Дэниел приехал из реабилитационного центра Recovery College. Добро пожаловать, Дэниел».

Участники одаривают гостя улыбками, кивками и невнятными приветствиями. Recovery College – это образовательный центр в соседнем городке для людей, которые испытывают проблемы с психическим здоровьем. Дэниел находится здесь с нами, потому что он – слышащий голоса (этот термин предпочитают использовать многие люди, которые слышат голоса в течение долгого времени). Его попросили принять участие в семинаре не в качестве докладчика, а как участника; с докладом сегодня выступает другой человек. Однако Дэниел очень обаятелен и открыт – он с самого начала участвует в обсуждении, а также отвечает на все наши неудобные вопросы. Вскоре заседание принимает форму «вопрос-ответ», а Дэниел становится его ведущим.

Тема голосов предполагает множество интерпретаций. В отдельные эпохи и в некоторых культурах такой опыт считался не симптомом болезни, а возможным признаком вдохновения или откровения. Еще в начале XX в. отношение к необычным галлюцинаторным переживаниям было гораздо более неоднозначным, чем сегодня, согласно современным представлениям они в целом считаются патологией. То, как мы думаем о необычных переживаниях, определяется временем, в котором мы живем, поэтому следует рассматривать их не с одной точки зрения. В последнее время представления о слышании голосов – это смешение психиатрии, психотерапии, нейронауки и философии.

Многие люди в зале впервые встретились с человеком, который слышит голоса. У всех к нему разные вопросы. Предчувствует ли Дэниел, когда голоса начнут говорить? Наверняка есть какие-то движения или перемены в окружающем мире, которые предваряют их появление? Воспринимает ли Дэниел голос как персонажа какой-то книги? Может ли он представить его? Какова его предыстория?

Я употребляю единственное число, потому что Дэниел четко понимает, что слышит один главный голос – мужской, по-армейски командный, который комментирует его повседневные мысли и действия. Дэниел не так давно вышел в отставку, и после завершения военной службы его переживания усугубились. Позже я узнал, что он всегда садится, чтобы видеть дверь, как это было и сейчас в конференц-зале. Дэниел может мысленно представить этот голос. Он не уверен, был ли этот образ всегда, или он с ним в какой-то момент познакомился; неясная фигура, вырисовывающаяся из команд и окриков в его голове. Он утверждает, что голос приглядывает за ним, но также критикует и высмеивает – иногда безжалостно. Он существует так давно, что, по словам Дэниела, его собственные мысли иногда переплетаются с голосом. Бывает трудно понять, кто из них что сказал и кто что подумал.

Дэниел – прирожденный рассказчик. Мы беседуем уже полчаса, может быть, больше, и я вижу, что организатор хочет двигаться дальше. Я мысленно спрашиваю себя, не нужен ли Дэниелу перерыв и стоит ли его так донимать. Любопытство с благими намерениями может зайти слишком далеко, а Дэниел здесь не для того, чтобы становиться объектом исследования. Мои размышления прерываются фразой Дэниела:

Знаете, иногда вам даже не нужно его слышать – иногда вы просто знаете, что он здесь.

Просто здесь. Что это значит? Ни звука, ни образа – он просто присутствует здесь. Дэниел может описать, как, по его мнению, выглядит этот голос – в полном военном облачении, но он не имеет в виду, что видит его таким. Он имеет в виду нечто более базовое, нечто неделимое. Голос, который присутствует здесь, и он только здесь.

Ученые, сидящие в зале, пользуются возможностью и просят разъяснений. Дэниел вежливо и терпеливо отвечает на новые вопросы, а иногда просто пожимает плечами. Это кажется важным – смещение фокуса, изменение параметров. Такое ощущение, что наша тема – голоса – это всего лишь картонный макет или фасад здания на съемочной площадке, а реальный опыт людей, которые их слышат, находится где-то позади, в тени. Одно дело – слышать голос и представлять, как выглядит человек, которому он принадлежит, или прислушиваться в ожидании, что этот голос вот-вот заговорит. Однако голос, или, скорее, сущность, присутствие которой можно просто ощутить – не услышать, не вообразить, – кажется чем-то совершенно иным.

⁂

Что имели в виду Алекс и Дэниел? С того дня в конференц-зале я продолжал задаваться этим вопросом. Я разговаривал со многими людьми, которые слышали голоса и чувствовали нечто подобное. Некоторые не были столь однозначны в своих рассказах: они могли слышать голос и описывать его как нечто реально присутствующее. Словно голос возвещал о чьем-то приходе, причем так, что его почти невозможно было игнорировать, – как если бы какой-то человек действительно пожаловал в вашу компанию. Один из участников исследования, охватившего свыше 150 людей, слышащих голоса, написал: «Я никогда не встречал кого-то, кто создавал бы столь мощное впечатление присутствия, как мои голоса. Они громкие и по ощущениям невероятно сильные… Когда я их слышу, их присутствие ощущается очень явно»⁶. По словам некоторых людей, голоса обладали телами или меняли ощущения в собственном теле человека: их присутствие было физическим – осязаемым отголоском того, что кто-то находится рядом.

Однако другие настаивали на том, что голоса могли присутствовать и без слов, как облако чистой индивидуальности, парящее и увеличивающееся, грозящее захлестнуть и обрушить дождь новых слов.

Я искал сравнимый опыт и читал все, что мог найти, пытаясь лучше разобраться в этой теме, но без особого успеха. Один из моих коллег как-то поинтересовался: «А есть ли такая штука в психологии? Ощущаемое присутствие – такое понятие вообще используется?» Я смущенно пожал плечами: ни о чем таком я не знал. Слышал о нескольких подобных вещах в самых разных контекстах – это были истории о выживании, о повреждении мозга и тому подобное. Но ничего похожего на ощущение присутствия. Это казалось слишком трудным для понимания, слишком завязанным на личный опыт. Вы можете попытаться описать ощущение подобного рода, но каким образом вы сможете его исследовать? Непонятно даже, как определить, что это такое. Все равно что пытаться сфотографировать привидение.

То, о чем рассказывал нам Дэниел, больше походило на бред, чем на галлюцинацию, – иными словами, это был вопрос убеждений и фактов, а не ощущений и восприятия. Галлюцинации и бред разделяют мир психоза на восприятие и убеждение. Галлюцинации опираются на сенсорные данные (сенсорное содержание); они по определению подразумевают восприятие чего-либо, что не имеет соответствующего стимула во внешнем мире (например, звука, прикосновения или запаха). Напротив, бред является порождением мышления. Он обычно направлен на что-то в окружающем мире (это свойство философы иногда называют интенциональностью), но никак не связан с ощущениями.

У Дэниела присутствие голоса не было связано с какими-либо ощущениями. По его словам, при этом не было звука, прикосновения или появления чего-либо в поле зрения. Сенсорные данные отсутствовали. Наоборот, он говорил, что «просто знал» о наличии голоса здесь, – это было что-то, что он осознавал, чего он ожидал, в чем он был убежден. Он был уверен, что этот голос, сущность или что бы это ни было действительно сопровождает его. С точки зрения психиатрии такое представление о присутствии было всего лишь бредом; он думал, а не ощущал, что кто-то здесь есть.

Через несколько месяцев после нашей встречи с Дэниелом к нам приезжает профессор психологии, который долгое время работал в этой области. День у него не задался: поезд опоздал, возникли проблемы с бронированием жилья – и он не знает, на какое время сможет остаться. Он должен представить свои новые работы, которые посвящены предрассудкам и убеждениям, касающимся голосов.

Затем несколько человек отправляются с гостем в паб. Мы пытаемся описать концепцию присутствия наряду с другими идеями, среди которых, например, ощущение голосов как литературных героев или воображаемых людей. Казалось, что из виду упускается вопрос: что можно ощутить, помимо непосредственных свойств голоса? Может быть, мы чего-то не замечаем?

«Видите ли, люди верят в кучу странных вещей, связанных с голосами, которые они слышат», – говорит профессор, пожимая плечами и допивая кружку пива.

Когда он встает, чтобы уйти, я задаюсь вопросом, не в этом ли все дело. Может быть, мы ищем то, чего здесь нет, – я имею в виду, в концептуальном смысле. Может быть, мы слишком многое домысливаем о находящемся на периферии того, что испытывают люди. Может быть, это просто потому, что мы ученые, которые всего лишь ищут что-то для оправдания своих размышлений.

Однако мне все же казалось, что это не так. Это было похоже на зуд любопытства, которое нужно было удовлетворить, на ощущение, что вопрос остается без ответа. Что еще было там, помимо голосов? Как будто сама эта идея довлела над нами, не желая оставлять нас в покое.

КИРА

2018 год. Я завершаю очередное интервью, на этот раз с Кирой. Она рассказывает о «своих» голосах в поэтичной манере, но ей тоже приходится нелегко. Успешная беседа порождает массу новых идей и вопросов, но может также показаться назойливой и односторонней. Я хочу спросить об ощущении присутствия, но не могу – если описать такую вещь заранее, то может получиться, что вместо правдивых ответов люди будут давать ожидаемые. К счастью, после окончания интервью этот вопрос все же всплывает. Когда я собираю вещи, Кира уточняет, интересуют ли меня исключительно голоса. Я неуклюже пытаюсь описать ощущение присутствия. Она без колебаний отвечает: «Я точно знаю, что вы имеете в виду. Это как сгущение воздуха».

Мысленно я проклинаю себя за то, что уже выключил диктофон. Мне отчаянно хочется задавать вопросы дальше, спрашивать, что она могла видеть или чувствовать, но наше время истекло, и мы уже закончили разговор. Тем не менее я доволен тем, что она поняла мои слова. Это ощущение противоположно тому, которое осталось у меня после встречи с психологом. В этом определенно что-то есть – что-то, о чем не говорят.

Чуть больше года спустя мы заканчиваем кодирование бесед первого года исследований; свой опыт нам подробно описали 40 человек, слышащих голоса (все они обращались в службу EIP). Более половины из них сообщили об ощущении чьего-то присутствия⁷.

МЫШИ НА СТЕНАХ

Упоминания о галлюцинациях и бреде можно найти в некоторых наиболее ранних клинических описаниях расстройства, которое сейчас называют шизофренией, хотя представления об их значимости (как клинически важных симптомов) за последнее столетие значительно изменились. Термин шизофрения ввел швейцарский психиатр Эйген Блейлер в 1908 г., однако обычно считается, что история этого понятия начинается с работ его современника Эмиля Крепелина, который впервые описал отдельный вид безумия, поражающего молодых людей, отличного от того, которое обычно наблюдается в пожилом возрасте. Крепелин назвал это расстройство dementia praecox (раннее слабоумие), что означает дегенеративное психическое заболевание, возникающее преждевременно, то есть еще в начале зрелого возраста. Согласно Крепелину, этот печальный прогноз и хроническая форма отличают такое расстройство от других видов безумия, например от маниакальной депрессии (сейчас называемой биполярным расстройством). Это было биологически обусловленное расстройство психики и мозга, однако галлюцинации или бред не относились к его главным признакам⁸.

Более заметную и важную роль галлюцинациям (а также бреду) отводили в своих работах Карл Ясперс и Курт Шнайдер – два психиатра, которые в своем исследовании шизофрении опирались на идеи экзистенциальной философии. Одним из основных вкладов Ясперса в науку является утверждение, что форма психиатрических симптомов важнее их содержания, причем последнее часто бывает настолько причудливым, что становится «непонимаемым»⁹. Можно спорить, что это означает, но интерпретация, как правило, такова: те вещи, которые люди испытывают при психозе, настолько необычны, настолько далеки от логики повседневной жизни, что попытки понять их смысл представляются безнадежным делом. Усилия следует направлять не на попытки постичь содержание галлюцинаций и бреда, а на выявление того, какие галлюцинации и бред могут быть у пациента; это, в свою очередь, может помочь определить, какое лечение ему необходимо или какой конкретный диагноз следует поставить. Именно Шнайдер начал отводить галлюцинациям и бреду центральное место при диагностике шизофрении, утверждая, что их специфические формы составляют первостепенные симптомы этого расстройства¹⁰.

Различие между галлюцинациями и бредом, а также их значимость при психозе сохраняются в клинической практике и исследованиях и по сей день. Все чаще разрабатываются различные методы лечения, направленные на соответствующие аспекты галлюцинаций и бреда, включая терапию, замедляющую умозаключения и мышление, чтобы избежать поспешных выводов, обусловленных параноидальным расстройством и мнительностью¹¹. Однако на практике опыт – неуправляемый клиент. Это относится к жизненному опыту любого человека, независимо от того, находится ли он в состоянии стресса или страдает той или иной формой психоза. С момента появления понятий галлюцинации и бреда их оспаривают и ставят под сомнение. Можем ли мы реально разделить то, во что мы верим, и то, что мы воспринимаем?

Наши ожидания могут настолько сильно формировать вещи, которые мы видим или слышим, что бывает трудно определить, что мы испытали, а что просто вообразили и придумали. Если взять, например, случаи наблюдения НЛО, то желание человека верить в них определит то, как он интерпретирует увиденное в неоднозначных ситуациях, – возможно даже, это желание будет напрямую влиять на то, что наблюдатель видит. В то же время некоторые из наших самых сильных убеждений не так уж далеки от ощущений или чувств. Наши глубинные убеждения не похожи на рациональные суждения, воспринимаемые нами как абстрактные темы для обсуждения, которые можно выбирать или отбрасывать по своему усмотрению. Они ощущаются на подсознательном уровне, часто до такой степени, что мы просто уверены, что иначе и быть не может. Политические взгляды, моральные убеждения, табу – всё это идеи, но при этом мы можем ощущать их на физическом уровне, всем своим существом. Когда кто-то говорит, что он «просто знает» что-то, хотя не может привести никаких доказательств, различие между знанием и ощущением почти невозможно провести. А в категориальные трещины и разломы между этими понятиями может упасть и затеряться весьма многое – особенно те переживания, которые труднее всего выразить словами.

Несмотря на это, ощущение присутствия отмечается уже в некоторых наиболее ранних описаниях психоза, но его бывает трудно отделить от других необычных феноменов. Блейлер, например, также описал такие странные явления, как «беззвучные» голоса: люди убеждены, что с ними разговаривают или они получают какие-то сообщения, но при этом отрицают наличие звука. Один из пациентов Блейлера объяснял: «Я не слышу ушами. Это ощущение в груди. Но все же кажется, будто я слышу звук». По словам другого пациента, «можно быть совершенно глухим, но все равно слышать голоса»¹². Как отмечают философ Сэм Уилкинсон и психолог Воган Белл, случаи, когда люди сообщают о беззвучных голосах, заставляют нас задуматься о том, какая фигура может скрываться за голосом, который обычно слышен¹³.

Нечто более близкое к ощущаемому присутствию упоминается в работах Карла Ясперса. Ясперс писал о leibhaftige Bewusstheit (физическом осознании)¹⁴, которое он описывал как «определенное ощущение (в ментальном смысле) или осознание того, что кто-то находится рядом, позади или выше; кто-то, кого человек никак не может воспринимать внешними органами чувств, но чье фактическое/конкретное присутствие непосредственно/явно переживается»¹⁵.

Ясперс также описал ряд примеров ощущения присутствия у людей с диагнозом dementia praecox¹⁶. Один пациент сообщал: «…ощущение, что кто-то был внутри меня, а затем вышел, возможно, сбоку или каким-то другим образом… я чувствовал, словно кто-то постоянно ходит рядом со мной». Иными словами, это было ощущение, что нечто постоянно следовало за ним, каким-то образом к нему привязанное. Другой пациент ощущал, «как будто его отец находится в комнате позади него»; это указывает на то, что отдельная личность может восприниматься как часть этого опыта, – так же как Алекс знал, где какие голоса находятся. Некоторые участники опроса описывали более сложные ощущения: чувство, что их гонит вперед кто-то другой (опять же находящийся сзади) или что их перемещения согласованы, когда они двигаются в пространстве. Последний случай сводится к архетипическому leibhaftige Bewusstheit: присутствие «постоянно ощущалось, как будто имелся кто-то, наблюдавший за человеком, но кого тот не мог видеть».

Аналогичная идея прослеживается в опыте, описанном Блейлером как экстракампинные галлюцинации, то есть галлюцинации, возникающие вне определенного (сенсорного) поля¹⁷. В 1904 г. Конолли Норман опубликовал в журнале The Journal of Mental Science анализ работы Блейлера¹⁸, где привел следующие примеры экстракампинных галлюцинаций:

(1) пациент видит что-то за окном, хотя находится к нему спиной;

(2) пациент в состоянии белой горячки (delirium tremens) жалуется, что струи воды падают ему на тыльную сторону руки из определенного угла потолка; он не видит их, но ощущает кожей на тыльной стороне руки, что они исходят именно из этого места…

(3) пациентка ощущает, как по стенам бегают мыши; она их не видит, но чувствует их движение кожей¹⁹.

Ощущение присутствия чем-то похоже на приведенные случаи, а чем-то отличается. Когда мы чувствуем, что нечто присутствует рядом, но при этом не используем обычных органов чувств, мы ощущаем нечто невозможное – выходим за пределы обычного сенсорного поля. Но в то же время описанный опыт, по всей видимости, не совсем соответствует тому ощущению присутствия, с которым мы уже сталкивались. Он выходит за рамки того, что человек мог бы гипотетически испытывать, но в нем нет социального аспекта – ощущения кого-то рядом. Такой экстракампинный опыт также включает сенсорное содержание даже при перемещении этих сущностей на невероятные расстояния – человек все равно ощущает их прикосновение или видит невозможными способами. Напротив, в ситуации с ощущением присутствия смущает отсутствие каких-либо четких данных. Как Дэниел или Алекс узнают, что голоса находятся в данном месте? Люди ощущают их присутствие, но не в том смысле, что касаются или видят их. Они просто находятся рядом.

В связи с этим возникло мнение, что, когда речь идет о феномене присутствия, использование термина экстракампинный ведет нас по неверному пути²⁰. Вероятно, это заставляет нас предположить, что сенсорное содержание играет здесь слишком значительную роль, но при этом мы упускаем сложный вопрос: что на самом деле происходит, когда практически нет никаких ощущений? При этом появилось множество других терминов: ложное осознание близости, четкое физическое осознание, выраженное осознание, идея присутствия, ложное телесное осознание и немецкое Anwesenheit (просто «присутствие»)²¹. Чтобы понять это явление, нам, возможно, понадобятся разные аспекты всех этих гипотез: близость, реалистичность, телесность, материальность вещей по сравнению с абстрактным миром идей. С помощью этих различных названий чувство присутствия можно определить – но только длинным и извилистым путем.

Таким образом, тема присутствий не является чем-то новым. Ощущаемые присутствия были всегда, люди пытались описать их, но не могли зафиксировать, понять, почему они приходят, почему они здесь. То, о чем рассказывали Алекс или Дэниел, не было неизведанной территорией; эти феномены наблюдали и документировали со времен зарождения психиатрии.

Однако отсюда не следует, что эта информация устарела. Ранние наблюдения такого рода крайне важны для формирования современного подхода к теме присутствия. Подобные примеры подчеркивают возможность того, что это может быть просто ощущением; это может быть тем, что скорее похоже на чувственный опыт, чем на убеждение, несмотря на то что отличается от обычного восприятия.

Я ЧУВСТВУЮ, КАК ОНИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ

Если галлюцинации могут возникать за пределами восприятия, то где они находятся? Если некое присутствие ощущается здесь, что означает это здесь? Какое-то точное местоположение в пространстве? Место, где невозможно находиться, как у мышей на стене из примера Блейлера? Или какое-то положение относительно нас самих?

Если мы вернемся к Алексу, то увидим, что он очень четко представлял, где находятся его голоса. Они были привязаны к нему и занимали определенное пространство. Возможно, это выглядит логичным – если учесть, что это были голоса в его сознании, а не в чьем-то еще, однако нет причин, по которым это должно быть именно так. Одни голоса находятся у стен, дверей или порогов – иными словами, на границах нашего непосредственного пространства. Другие могут быть тесно связаны с конкретными помещениями или ситуациями. Голоса Алекса, звучащие или нет, занимали постоянное положение относительно самого Алекса.

К этому добавлялось ощущение, что голоса расположены прямо над его плечом, как будто кто-то смотрит поверх плеча, обращая внимание на те же вещи, что и Алекс. Когда мы сталкиваемся с таким поведением со стороны другого человека, то нас это нередко раздражает, нервирует или даже вгоняет в панику; при этом мы можем, например, поинтересоваться, давно ли он там стоит, и попросить его отойти или объяснить, почему он так себя ведет. Когда люди располагаются так близко без разрешения, это воспринимается как бесцеремонность – не только с физической, но и с психологической точки зрения, – словно они едут без билета в поезде нашего внимания или ведут себя как надоедливые советчики-пассажиры в автомобиле нашего сознания.

Обычно такая зона вокруг нас называется личным пространством; эту область мы защищаем и открываем только для тех, кого хорошо знаем. Люди, которые не уважают наше личное пространство, воспринимаются нами как бесцеремонные, неуклюжие или даже агрессивные. В психофизиологических исследованиях используется также термин периперсональное пространство – иными словами, область непосредственно вокруг нас, в пределах которой мы можем двигать конечностями, дотягиваться до предметов и в целом проявлять активность в окружающем мире. Представьте это пространство как место, занимаемое большим вращающимся на талии хулахупом, но при этом бо́льшая его часть находится перед вами. Мы не можем видеть, что находится позади, а наши руки и ноги устроены так, что вытягиваются назад с определенными ограничениями, поэтому зона наших возможных действий простирается перед нами.

Если в этом пространстве кто-то находится, наши возможности ограничиваются. Я могу захотеть идти прямо, но приходится изменять траекторию движения; возможно, вам хочется взять это яблоко, но я могу схватить его раньше; вы можете сделать шаг вперед, и я буду вынужден отступить. Внезапный шепот у уха или неожиданное ощущение чьего-то присутствия позади сразу побуждает меня обернуться и выяснить, кто или что там находится. Тем самым я снова изменяю эту зону, что позволяет мне более эффективно действовать и реагировать. Ощущение периперсонального пространства трансформируется, когда в нем присутствует кто-то другой; и дело не только в тревожном ощущении, что это человек находится слишком близко, но и в том, что эта близость меняет варианты, возможности, даже желания, имеющиеся у меня как у личности в этом мире. Если вы находитесь в моем пространстве, то вы меняете то, что я могу сделать; в результате вы меняете мой возможный мир.

Голоса, которые не говорят, тоже не нейтральны. Может показаться невыносимым, когда они угрожают навредить или терзают нас, используя наши худшие страхи, но, даже когда они молчат, подобное навязчивое присутствие тоже оказывает определенное воздействие. Занимая пространство – называем ли мы его личным или периперсональным, – они влияют на то, как Алекс, Дэниел и Кира видят мир и думают о нем. Голоса могут быть буквально бесплотными, но, отнимая пространство, они влияют на тела людей, которые их слышат; пространство искажается, напоминая вам, что, хотя вы думали, что голоса исчезли, они все еще здесь и, возможно, будут всегда. Каждый раз, когда они появляются, остающееся пространство немного уменьшается. Я вспоминаю слова, которые как-то произнес Саймон, еще один человек, слышащий голоса: «Наиболее подходящее описание этого – ощущение, как будто кто-то только что прошелся по вашей могиле. От этого просто дрожь пробирает».

Является ли чувство присутствия галлюцинацией или бредом, ощущением или знанием – в какой-то степени чисто теоретический вопрос; проблема наименования, и не более того. Когда речь заходит о психозе, всегда может возникнуть какая-нибудь проблема, с которой придется разбираться, ведь некоторые люди распознают жутковатого гостя в комнате с помощью сложной комбинации знания, ожидания и внутреннего чутья.

Что не вызывает сомнений, так это то, что такое переживание настолько ярко и реалистично, что его невозможно игнорировать. Алекс, Дэниел, Кира и Саймон пытались описать мне это чувство, но все они при этом испытывали сложности. То, что явно находится здесь, но ему нет названия; ощущение, которое можно осознать, но при этом невозможно описать другому; история, все попытки рассказать которую тщетны.

После нашей последней встречи с Алексом я понял, что должен попытаться понять это ощущение. То, что он описывал, возможно, и не было новым явлением – некоторые люди знали об этом уже давно. Однако, возможно, это был первый раз, когда кто-то попробовал описать его, не говоря уже о том, чтобы объяснить. Насколько я мог судить, мы находились ничуть не ближе к пониманию этого ощущения, чем сто лет назад.

Мне нужно было узнать больше, и я понимал, что для этого потребуется поискать и иные источники информации. Мне хотелось услышать больше историй о присутствиях, услышать, как другие пытались – и, возможно, не смогли в этом преуспеть – найти слова, уловить суть данного явления. Мне нужно было понять, как найти имя для призрака.

2
Вещи, о которых никогда не следует говорить

Если вы ищете тех, кто когда-либо ощущал чужое присутствие, то первые же истории, которые вы услышите, будут почти всегда связаны с местами, где лежит снег. Много-много снега. Пустынные просторы, экстремальные условия, грандиозность природы – кажется, что все это объединяется, чтобы явить молчаливые фигуры, как будто некоторые пространства созданы специально, чтобы порождать чувство присутствия.

Вокруг таких мест часто образуются целые сообщества людей. Возможно, ощущение присутствия не совсем обычное явление здесь, но оно не кажется неожиданным. Одно из таких сообществ – это альпинисты и скалолазы, которые хорошо знают подобные истории и часто их рассказывают. Ощущаемое присутствие в них обычно носит другое название – «третий человек».

Источником этого названия послужила поэма Томаса Элиота «Бесплодная земля» (1922).

 
Кто он, третий, вечно идущий рядом с тобой?
Когда я считаю, нас двое, лишь ты да я,
Но, когда я гляжу вперед на белеющую дорогу,
Знаю, всегда кто-то третий рядом с тобой,
Неслышный, в плаще, и лицо закутал,
И я не знаю, мужчина то или женщина,
– Но кто он, шагающий рядом с тобой?²²
 

В своих примечаниях к этой поэме Элиот писал, что читал об «одной из антарктических экспедиций (забыл какой, но, кажется, одной из экспедиций Эрнеста Шеклтона)», во время которой «у группы исследователей было постоянное наваждение, что в ней на одного человека больше, чем на самом деле»²³.

Элиот имел в виду злополучную экспедицию на судне «Эндьюранс» в 1914 г., в ходе которой Шеклтон и его команда пытались пересечь Антарктиду, начав с побережья моря Уэдделла. На самом деле они так и не высадились в Антарктиде: потеряли судно и несколько месяцев дрейфовали на льдине. Кульминацией этого путешествия стал 36-часовой переход Шеклтона с двумя спутниками через остров Южная Георгия: этого никто не делал раньше и мало кому удавалось осуществить позже. Все трое мужчин утверждали, что во время перехода ощущали присутствие четвертого человека: кто-то шел рядом с ними на протяжении всего пути, пока они не достигли безопасного места.

Они почти ничего не рассказывали об этом ни тогда, ни позже, и тем не менее этот случай вызвал бурю эмоций в последующие годы. Отголоски истории о призрачном путешественнике породили слухи, которые, однажды возникнув, уже не исчезали. Когда другие люди слышали об этом, они делились своими историями о молчаливых спутниках, сопровождавших их – на ледниках, на дне пропасти, высоко в горах под облаками. «Четвертый» из команды Шеклтона, увековеченный в стихах Элиота, стал «третьим»: неизвестная закутанная фигура, появляющаяся в трудные времена, – это «…он, шагающий рядом с тобой».

Может показаться, что это далековато от психиатрической клиники, но именно на подобные рассказы я наткнулся прежде всего, когда задался целью выяснить, что такое феномен присутствия. Сразу же бросается в глаза, что в экстремальных ситуациях подобный опыт обычно не пугает и не тревожит людей – скорее, наоборот. В некоторых случаях присутствие такого «попутчика» ободряет, придает мужества и сил, столь необходимых на последнем этапе путешествия. Южноафриканский врач Пол Фёрт, описывая спуск с горы Аконкагуа в Аргентине, говорил: «Я испытывал ощущение, что меня кто-то сопровождает… Я продолжал спускаться, чувствуя себя несколько странно: словно парил над своим телом, а мой невидимый спутник следовал за мной, побуждая продолжать путь. Спустившись с горы, я почувствовал себя сильнее, а мой попутчик исчез так же таинственно, как и появился»²⁴.

В 1933 г. Фрэнк Смайт, поднимавшийся на Эверест без кислородных баллонов, испытал похожее ощущение: «Все время, пока я поднимался в одиночку, сохранялось четкое ощущение, что меня сопровождает другой человек. Это чувство было настолько сильным, что полностью избавило меня от чувства одиночества, которое я испытывал в других ситуациях»²⁵. В какой-то момент Смайт даже обернулся, чтобы поделиться со своим спутником мятной плиткой Kendal.

У Райнхольда Месснера, как и у многих других альпинистов, был богатый опыт подобного рода. Ощущение присутствия «третьего человека» возникло, когда он искал своего брата на Нангапарбате в 1970 г.²⁶ (к сожалению, та экспедиция закончилась трагедией). Позже появлялись альпинисты-фантомы, державшие его веревки, когда в 1980 г. он шел на Эверест тем же путем, что и Смайт.

Вполне вероятно, что с таким опытом люди сталкивались на протяжении многих веков, когда призрачные спутники появлялись ниоткуда среди метелей, на склонах гор и ледников, а затем снова исчезали. Когда речь идет об альпинистах, возникновение галлюцинаций часто объясняют воздействием высоты. Гипоксия – недостаток кислорода в мозге – может быстро вызвать эффекты, похожие на последствия травмы мозга, наряду с паникой, дезориентацией и помутнением сознания. Исследование, проведенное среди альпинистов, показало, что те, кто поднимался на высоту более 6000 м, чаще других испытывали большое количество галлюцинаторных переживаний. У всех, кроме одного человека, они сопровождались искажениями восприятия собственного тела, как будто границы между ним и пространством вокруг растворялись. Например, один из альпинистов описывал, как чувствовал присутствие другого человека, который поднимается по склону вместе с ним, наряду с «ощущением пустоты» внутри его собственного тела²⁷. Гипоксия, быстро действующая и смертельно опасная, может побудить человека остановиться, чтобы отдохнуть, когда это слишком рискованно, или явить картины, вызывающие безрассудное упрямство, или беспричинное ощущение комфорта, или даже желание отступить и отказаться от восхождения. Мозг при нехватке кислорода долго не выдерживает.

Раз гипоксия способна вызывать такие переживания, можно решить, что на этом история и заканчивается. В экстремальных условиях постоянно происходят необычные вещи – особенно с людьми, явно достигшими предела своих возможностей. Но если рассматривать объяснения только такого рода, мы упустим воздействие, которое, по-видимому, оказывают многие из этих переживаний на конкретного человека, и особенно это относится к ощущению присутствия.

Многие изменения в нашем восприятии происходят, не оказывая при этом никакого эмоционального воздействия, – эти переживания могут быть причудливыми, могут быть яркими, но при этом их содержание практически не имеет смысла для людей, их испытывающих, или никак не связано с ними. Мигрени, например, могут вызывать изменения зрения (такие как скотома – выпадение части поля зрения), но случайные вещи, которые видят люди, часто не имеют личной значимости. Точно так же самые простые виды галлюцинаций просто случаются – и о них, возможно, больше нечего сказать.

Но когда люди оказываются в самых тяжелых ситуациях – в одиночестве, обмороженные, измученные, – внезапные изменения восприятия окружающего мира могут оказаться наполненными глубоким смыслом. Призрачная фигура может указать путь во время снежной бури или предложить поддержку в критический момент. Во время злополучной экспедиции на Эверест в 1996 г. Бек Уэзерс, которого дважды сочли умирающим, настолько сильным было его обморожение, внезапно мысленно увидел свою семью: «Мое подсознание так живо показало их, словно они могли в любой момент заговорить со мной. Тогда я совершенно четко осознал, что если я сейчас же не встану, то останусь на этом месте навечно»²⁸. Такие видения могут успокаивать и обманывать, вызывать тревогу или выводить из гипотермического сна. Суть не в том, что они вообще происходят, а скорее в том, что они происходят вовремя.

Джон Гейгер, пишущий в соавторстве с психологом Питером Суэдфелдом, утверждает, что это фактически и есть функция ощущаемого присутствия. Проанализировав рассказы об ощущаемом присутствии в экстремальных условиях, авторы пришли к выводу, что «почти в каждом случае они [присутствия] становятся средством преодоления трудностей, так как поддерживают человека в его стремлении выжить»²⁹.

Правдивы они или нет, но эти рассказы, несомненно, стали частью легенды. Когда я только начал читать об ощущаемом присутствии, во многих историях говорилось о спасении и выживании, об ощущении, как будто некто присутствующий рядом берет вас за руку и ведет в безопасное место, становясь вашим ангелом-хранителем. Каждое повествование добавляет еще больше загадочности и смысла, и с каждой очередной историей мы снова и снова удивляемся возможностям разума.

Однако каждый такой рассказ добавляет и кое-что еще. В этих историях опасные ситуации, в которых человеку легко растеряться, обретают структуру, следуют определенным стандартным схемам и имеют решения. Проявление стойкости в них приобретает характер гиперболы, и в конечном итоге оказывается, что все происходит «не просто так».

Это заставило меня задуматься о том, что упускается в этих историях. Со временем детали, которые не вписываются в повествование, могут игнорироваться и выпадать из него; возникает чувство неоднозначности и неуверенности, замешательства и неопределенности. Возможно, воспоминания о горе и травмах оказываются похороненными в глубинах памяти, но они все равно будут там – словно ледниковая штриховка на горной породе. А что, если были случаи появления призрачных спутников, которые не закончились спасением людей? Как бы мы вообще о них узнали?

За этими историями видится туманный образ «третьего человека»: он задает тон для всех них, но отбрасывает длинную тень на то, что могло бы произойти на самом деле. Мне требовалось узнать о нем больше.

А для этого мне нужно было снова обратиться к истории Шеклтона.

СТРАННЫЕ ФАНТАЗИИ

Цель Имперской трансантарктической экспедиции была обманчиво проста: пересечь Антарктиду, пройдя от моря Уэдделла до моря Росса через Южный полюс. Экспедиция на судне «Эндьюранс» отправлялась из Южной Америки, чтобы достичь суши в районе залива Фазеля. Другие участники экспедиции, отправившиеся из Новой Зеландии к проливу Мак-Мердо на судне «Аврора», должны были заранее создать склад с припасами на противоположном краю материка.

Это было уже третье путешествие Эрнеста Шеклтона на ледяной континент. Участники первой экспедиции во главе с Робертом Фолконом Скоттом на судне «Дискавери» (1901–1904) изучили часть материка, но добраться до Южного полюса не смогли. Затем Шеклтон возглавил собственную экспедицию на судне «Нимрод» (1907–1909) и не дошел до полюса всего 180 км (на тот момент это была самая южная точка, которой удалось достичь людям). Позже там, где потерпели неудачу британцы, преуспел норвежский путешественник Руаль Амундсен: он добрался до Южного полюса в 1911 г. Однако еще никто не пересекал Антарктиду и не доходил до полюса со стороны моря Уэдделла.

8 августа 1914 г. судно «Эндьюранс» вышло из Плимута в Буэнос-Айрес. Там оно должно было забрать Шеклтона и двинуться к Антарктиде, которая в итоге станет последним пристанищем корабля. Незадолго до этого, 4 августа, Британия вступила в мировую войну, и это едва не привело к прекращению экспедиции. Шеклтон связался с британским правительством и сообщил о своей готовности принять участие в военных действиях, попросив только не разделять его с командой. Ответ из адмиралтейства был весьма краток: «Продолжайте путь»³⁰.

В октябре «Эндьюранс» покинул Аргентину, приготовившись к путешествию, которое почти наверняка должно было занять годы, а не месяцы. До наступления зимы, которая должна была сделать скованные льдом воды непроходимыми, Шеклтон надеялся пройти достаточно далеко по морю Уэдделла, чтобы либо добраться до суши, либо как минимум удержать корабль среди дрейфующих льдин. Зимние месяцы несли с собой полярную ночь и замерзшее море, и обеспечить безопасность плавания в таких условиях было бы невозможно.

Поначалу экспедиция уверенно продвигалась к цели, течения и ветры гнали «Эндьюранс» на юго-запад. Оказавшись в море Уэдделла, моряки увидели землю на юге и востоке, но путь преграждали паковые льды. Требовалось невероятное терпение, чтобы находить во льду проходы, по которым могло двигаться судно. Под напором льдов корабль корчился и стонал, деревянные брусья то прогибались, то с облегчением освобождались от напряжения. Чтобы избежать необратимых повреждений, приходилось быстро убирать глыбы льда, освобождая руль. Пока «Эндьюранс» дрейфовал, члены экипажа проводили научные наблюдения, тренировали собак и играли в футбол на льду. Пейзаж вокруг был однообразным, но в то же время непостоянным: айсберги и льдины меняли свое положение с утра до вечера, надвигаясь друг на друга, как тектонические плиты. «Льдины с невероятным скрежетом вздымаются, образуя огромные торосы, и безжалостно кромсают друг друга, – писал Шеклтон. – Лед движется величественно, неудержимо. Человеческие усилия не тщетны, но человек борется с колоссальными силами природы с душевным смирением. Он чувствует зависимость от высших сил»³¹. Его также поразила способность окружающего их мира льда вызывать галлюцинации: он описывает «удивительные миражи»: «…огромные айсберги висели в воздухе с видимым отчетливым разрывом между их основанием и горизонтом, другие были странно искажены во всякого рода странные и фантастические образы, при этом много раз изменяясь в размерах»³².

Последний раз кораблю удалось продвинуться вперед 15 января 1915 г. Затем «Эндьюранс» дрейфовал во льдах в течение девяти месяцев, следуя вдоль западного берега моря Уэдделла. 24 октября под напором льда появилась пробоина, которую не удалось заделать. После потери корабля команда перебралась на лед, прихватив три шлюпки: «Дадли Докер», «Стэнкомб Уиллс» и «Джеймс Кэрд».

В апреле 1916 г. льдина, на которой был разбит лагерь, раскололась, и экипаж отправился в плавание на шлюпках, чтобы добраться до суши. На некоторых островах около северо-западной оконечности Антарктиды были расположены склады припасов, однако движение льдов оттащило людей далеко к северу, и возникла опасность, что экспедицию вынесет в открытый океан. Шеклтон вел шлюпку «Джеймс Кэрд», Фрэнк Уорсли, капитан «Эндьюранса», командовал «Дадли Докером». Это была первая полярная экспедиция Уорсли, и он ранее не работал с Шеклтоном, однако руководителя экспедиции весьма впечатлили опыт и навыки Фрэнка в навигации. Штурмана Хьюберта Хадсона назначили командиром «Стэнкомба Уиллса», но он не справлялся с трудностями и оказался на грани того, что его товарищи назвали нервным срывом. Фактически третьей шлюпкой управлял ирландец Том Крин – второй помощник на «Эндьюрансе». Крин был ветераном Антарктики, пятью годами ранее он участвовал в закончившейся трагически экспедиции Роберта Скотта на барке «Терра Нова»³³.

Плавание на шлюпках заняло пять дней в крайне опасных условиях при температуре намного ниже нуля. Окружающая обстановка играла шутки с сознанием людей. Один айсберг показался им охранявшим путь «ледяным Цербером», из глаз которого «струилась вода, словно он оплакивал их избавление от ледовых тисков». По словам Шеклтона, это были не просто красивые описания:

Читателю это может показаться фантасмагорией, но для нас в то время подобное восприятие было реальностью. Люди, живущие в цивилизованных условиях… едва ли осознают, насколько быстро разум под влиянием глаз реагирует на необычное и сплетает свои диковинные фантазии…³⁴

В результате этого перехода экспедиция оказалась на Элефанте – негостеприимном необитаемом острове в 245 км от Земли Грейама, северо-западной части Антарктического полуострова. Остров не смог бы прокормить экипаж в течение долгого времени. Многие месяцы, проведенные на льду, жизнь людей поддерживали добываемые тюлени и пингвины, но на том клочке земли, где оказались участники экспедиции, их не было. Ветер и снег обрушивались на берег день и ночь, и к этому времени многие из моряков страдали от сильного обморожения и глубоких язв на коже. Две перевернутые лодки превратились в хижины, внутри которых царила кромешная тьма; натянутые вокруг звериные шкуры уберегали от холода.

Через две недели Шеклтон снова отправился в путь, на этот раз с ним шли всего пятеро: Гарри Чиппи Макниш (плотник экспедиции), моряки Тим Маккарти и Джон Винсент, а также Фрэнк Уорсли и Том Крин. Они собирались пройти по океану на шлюпке «Джеймс Кэрд» 800 морских миль (1500 км) на северо-восток и добраться до острова Южная Георгия – серьезная задача для такого маленького суденышка, даже если учесть укрепление бортов «Кэрда» и другие дополнения, сделанные Макнишем. Первоначально Шеклтон предложил Крину остаться и помочь Фрэнку Уайлду (заместителю Шеклтона) поддерживать моральный дух и обеспечивать добычу пропитания на острове. Но, несмотря на опасность перехода, ирландец упросил Шеклтона взять его с собой.

Плавание заняло почти полмесяца – семнадцать дней ада и тяжелейшего труда. По сей день о нем говорят как о выдающемся подвиге в истории мореплавания и удивительном навигационном достижении Уорсли. Полярники столкнулись с высокими волнами (одна из них была настолько огромной, что Шеклтон принял ее гребень за просвет в облаках) и солеными брызгами, которые мгновенно замерзали на палубе и парусах, и их приходилось каждый раз счищать. «Джеймс Кэрд» мог достичь Южной Георгии еще двумя днями ранее – 8 мая, но ураганные ветры несколько раз сносили лодку, когда желанная земля была уже в пределах видимости.

Шеклтон понимал, что промедление будет означать смерть для людей, оставшихся на острове Элефант. Однако высадка на Южной Георгии не решила проблем. Они оказались в юго-западной части острова – на противоположной стороне от норвежской китобойной базы, находившейся на северо-востоке. Запасы еще оставались (продовольствие и топливо взяли из расчета на четыре недели плавания), но бурное море, повреждения шлюпки и состояние здоровья команды не позволяли обогнуть остров под парусом. Требовался пеший переход.

Шеклтон отправился в путь с двумя оставшимися здоровыми спутниками: Уорсли и Крином. Они вышли 19 мая в 3 часа утра. Внутренняя часть Южной Георгии представляет собой череду хребтов и долин; высота местных гор колеблется от 600 м до почти 3 км. Все, что имелось у путешественников, чтобы пересечь такую местность, – 15-метровая веревка с узлами, несколько компасов и еда на дорогу; у них не было ни спальных мешков, ни палаток, не говоря уже об альпинистском снаряжении. Макниш вкрутил в их ботинки шурупы для улучшения сцепления на льду и отдал свое тесло (плотницкий топор), чтобы его можно было использовать как ледоруб. Путешественники прихватили также примус с горючим и небольшой котелок, а вот сделанные плотником из подручных материалов сани оказались тяжелыми и неудобными, так что от них было решено отказаться.

Около 6:30 утра Шеклтон, Уорсли и Крин пересекли седловину и увидели внизу мерцающее озеро на севере; спуск к нему выглядел безопасным. Увы, когда они приблизились, то поняли, что на самом деле это не озеро, а морской залив – Поссешн-Бэй на северном побережье. Мужчинам пришлось вернуться в первый раз, напрасно потратив усилия и время. К 8 утра взошло солнце, и ясная погода придала путникам сил. «Перед нами открывался грандиозный вид на необъятный безлюдный простор», – рассказывал Уорсли, описывая «пики великого хребта Аллардайс, заснеженные и величественные, сверкающие в лучах утреннего солнца, как монархи в доспехах»³⁵. Картина была необычной, поскольку на Южной Георгии, как правило, стоит плохая погода.

Всю вторую половину дня люди упорно пытались найти проход в первом горном хребте. Первые три долины, через которые они хотели пробраться, заканчивались непроходимыми утесами и отвесными обрывами, и каждый раз им приходилось возвращаться и искать новый путь. Именно в этот момент в своем рассказе Уорсли впервые упоминает о таинственном «четвертом»:

Когда я пишу это спустя почти семь лет, то отчетливо вспоминаю каждый шаг того пути и даже сейчас ловлю себя на мысли, что пересчитываю людей в группе – Шеклтон, Крин, я – а кто еще? Конечно, нас было только трое, но странно, что, возвращаясь мыслями к тому переходу, мы всегда привычно думаем о четвертом, а потом поправляем себя³⁶.

И это действительно странно. Но Уорсли в своем рассказе не задерживается на описании этого ощущения, а быстро двигается дальше. На четвертый раз, когда уже стало темнеть, они все же нашли проход в горах. Надвигался туман, окутывая все вокруг и скрывая склон от путников. С высоты этого перевала казалось, что тут можно спуститься, поэтому они решили рискнуть и скатиться вниз друг за другом: Шеклтон, Уорсли, затем Крин. Это был прыжок в неизвестность: они не знали, что ждет их внизу. Уорсли описывал первые тридцать секунд этого скоростного спуска как самые страшные мгновения в его жизни³⁷.

Риск оправдался, и за считаные минуты путешественники спустились примерно на 450 м, врезавшись в мягкий податливый снег внизу (и испортив при спуске свои штаны). Разогрев на примусе хуш (смесь снега, печенья и пеммикана – мясного концентрата) и быстро перекусив, они снова отправились в путь. К полуночи им удалось подняться на второй хребет, и они увидели, что с длинного склона открывается вид на бухту внизу. Они решили спуститься, выбрав направление на северо-восток, но к двум часам ночи поняли, что совершили еще одну ошибку. Это оказался не залив Стромнесс, а ледник, расположенный севернее и западнее. Им снова пришлось возвращаться. Люди валились от усталости.

Трое путешественников двинулись на юго-восток, вверх по склону, но не обратно по своим следам, а срезая путь. Уорсли описывал это как самый страшный этап путешествия: постоянный подъем, глубокий снег, осознание того, что вы просто возвращаетесь и теряете драгоценное время. Они направлялись к третьему хребту, преграждавшему путь к заливу Стромнесс, и к пяти часам утра – через 26 часов пути – достигли обнажения скальных пород у подножия хребта, где решили немного передохнуть. Крин и Уорсли задремали, однако Шеклтон понимал, что если заснет и он, то все замерзнут. Руководитель экспедиции разбудил товарищей через пять минут, сказав, что те проспали полчаса.

Они добрались до гребня третьего хребта к 6 часам утра, а в 6:30 услышали первый за 18 месяцев звук цивилизации – пароходный гудок, который поднимает китобоев на работу. «Никогда никто из нас не слышал музыки приятнее», – писал Шеклтон³⁸. Теперь они точно знали, куда идти: они могли не опасаться, что пройдут мимо цели или что им придется вновь возвращаться. Однако это не означало, что опасные приключения закончились: путники все еще находились на высоте около 600 м на гребне хребта и, чтобы спуститься, им оставалось только прорубать ступени в ледяном склоне. Крин и Уорсли крепили веревку, а Шеклтон спускался на ней, с помощью тесла вырубая ступени, а затем и площадку для всех троих, когда 15-метровая веревка заканчивалась. Потом все повторялось. По оценкам Уорсли, таким способом им удалось спуститься на 300 м (хотя вероятнее – не более чем на 100 м). Затем они соскользнули вниз по снежнику и в конце концов оказались на берегу залива. Вдоль него путники двинулись в сторону базы, которую отделял от них еще один хребет. На плоском плато перед ним они провалились в озеро, покрытое снегом, но им удалось выбраться. Поднявшись наконец на перевал, они увидели китобойную базу на побережье залива. Однако проблемы на этом не закончились. Полярники не сумели найти безопасный спуск и были вынуждены двинуться по узкому кулуару, прорезанному водой, так что в итоге, когда они дошли до водопада, который не могли обойти, им пришлось спускаться по веревке с высоты 9 м.

Тем не менее к трем часам дня на смену чувству безысходности пришло облегчение. Они наконец добрались до человеческого жилья, «оборванные, грязные и дурно пахнущие»³⁹. Шеклтон был знаком с руководителем норвежской базы капитаном Петером Сёрлле, но тот даже не сразу узнал его в таком виде.

Они смогли это сделать: за 36 часов преодолели 32 км по прямой с многократными подъемами на высоту более 600 м, не имея с собой почти ничего, кроме одежды. Шеклтон позже писал:

С вершины водопада мы скинули тесло, а также судовой журнал и котелок, завернутые в одну из наших курток. Если не считать мокрой одежды, это было всё, что мы забрали из Антарктики, куда отправились за полтора года до этого с большими надеждами и с хорошо оснащенным судном, полным оборудования. Других вещей у нас с собой не было; нашим богатством стали воспоминания. Мы проникли в суть вещей. «Мы страдали, побеждали; шли к фортуне, ползли за нею, среди величия стали великими»⁴⁰. Мы видели Бога во всем Его великолепии, слышали истинный голос Природы.

Мы добрались до самой сути человеческой души⁴¹.

В ту ночь на остров обрушился штормовой юго-восточный ветер. Если бы люди остались там, они бы не выжили. Для Уорсли это было доказательством того, что «Провидение, безусловно, приглядывало» за ними⁴². Сам Шеклтон также отмечал, что у него было такое ощущение, что им сопутствовала удача и кто-то ими руководил:

Когда я вспоминаю те дни, то не сомневаюсь, что нас вело Провидение, и не только через те снежные поля, но и через белое от пены штормовое море, отделявшее остров Элефант от места нашей высадки в Южной Георгии.

Я знаю – во время того долгого и мучительного 36-часового перехода через безымянные горы и ледники Южной Георгии мне часто казалось, что нас было четверо, а не трое⁴³.

⁂

Кто был (или что было) тем «четвертым человеком» в отряде Шеклтона? Я прочитал книгу Шеклтона «Юг», в которой он рассказал о своей экспедиции, но не уверен, что стал понимать хоть немного больше.

Для участников похода это явно был некий духовный опыт. Чувствовалось, что через все трудности их вела фигура Провидения – божественная, могущественная и таинственная. Высказывания Шеклтона и Уорсли о вмешательстве Провидения совпадают с тем немногим, что известно об опыте Крина. Хотя, по словам его биографа Майкла Смита, документальных подтверждений тому, что по этому поводу считал Крин, не существует, тем не менее есть сведения, что он рассказывал подобную историю своим близким друзьям, в том числе Уорсли. Объясняя пережитое, он говорил: «Господь привел нас домой»⁴⁴.

Учитывая, сколько всего должно было произойти, чтобы путешественники добились успеха – как на последнем этапе их пути, так и до него, – неудивительно, что эти люди для объяснения достигнутого обратились к концепции Провидения. Если бы буря разразилась раньше, если бы веревка не выдержала или их путешествие в неизвестность пошло иначе, последствия оказались бы фатальными для всех. Однако они не только выжили, но и в конечном итоге спасли всех членов экспедиции на корабле «Эндьюранс». Потребовались четыре попытки, чтобы добраться до острова Элефант – настолько толстым был паковый лед, – но в итоге 3 сентября команда сошла на берег в Пунта-Аренас (Чили) под ликующие возгласы толпы, приветствовавшей героев⁴⁵.

Что мы можем об этом сказать, если исключить роль Провидения? Тяжелые условия, несомненно, породили возможности для необычных галлюцинаторных переживаний. Хотя путешественникам удавалось сохранять бодрость духа, каждый этап полярной одиссеи выматывал их до предела. Когда «Кэрд» добрался до Южной Георгии, им потребовалось множество попыток, чтобы вытащить его на берег, – настолько они ослабели после плавания. Переход по горам оказался серьезным испытанием для трех мужчин, которые утратили хорошую физическую форму; Шеклтон отмечал: «Мы мало ходили пешком с января, и наши мышцы были не в порядке»⁴⁶. Если к этому добавить постоянное недосыпание и сильное обезвоживание (как во время плавания на шлюпке, так и позже на острове), то скорее стоит удивляться, что трое полярников не испытывали еще больше галлюцинаций. Действительно, биограф Шеклтона Роланд Хантфорд объясняет ошибки, которые они совершали во время похода, – когда им несколько раз приходилось возвращаться – «почти галлюцинаторным состоянием, вызванным психическим истощением»⁴⁷.

Состояние людей усугублялось воздействием окружающей обстановки. Если бескрайние ледовые пространства порождали миражи, а море навевало мысли об адских псах, то сам остров представлял собой анимистическое полотно, детали которого мозг людей с готовностью персонифицировал. В своих рассказах и Шеклтон, и Уорсли упоминают дружелюбную луну, указывавшую им путь, а Шеклтон описывает щупальца тумана, «словно ищущие незваных гостей в нехоженых ледяных пустынях»⁴⁸. Говорят, что Шеклтон обладал поэтической жилкой и в минуты размышлений нередко цитировал вслух стихи⁴⁹, несмотря на почти телеграфный стиль своей прозы. На самом деле уже сама экспедиция и испытания в таких сложных условиях, казалось, были для него своеобразной поэзией. Ему не требовалось дополнительных стимулов, чтобы вызвать в воображении таинственного «четвертого».

С научной точки зрения такое придание смысла и воли внешнему миру можно считать примером парейдолии – своего рода зрительной иллюзии, когда человек видит в окружающих вещах отсутствующие там лица людей, предметы или закономерности. Считается, что этот психический феномен очень тесно связан с галлюцинациями – еще одним примером того, как разум пытается найти смысл в окружающем мире⁵⁰. Это четко осознавал сам Шеклтон, когда писал: «Мы провели много времени среди льдов и почти бессознательно стремились увидеть сходство с человеческими лицами и иными образами живых существ в причудливых контурах и массивных грубых формах айсбергов и льдин»⁵¹.

Суть парейдолии заключается в том, что мы видим образы, имеющие для нас смысл, некую комбинацию того, к чему мы привыкли, в чем нуждаемся и что считаем значимым. Мы готовы увидеть скорее лица, а не колеса, слышать слова, а не свист и различать движущиеся фигуры в игре обычных теней. Если природа не терпит пустоты, то разум не терпит незавершенности или бессмысленности. В таких обстоятельствах мы все превращаемся в поэтов.

Когда организм подвергается воздействию сильного стресса, перенапряжения или травм, с сознанием могут происходить необычные вещи. О часто наблюдаемой связи стресса с переживанием чужого присутствия пишут Суэдфелд, Гейгер и другие авторы – очевидно, что он является ключевым триггером необычных переживаний. Но Шеклтон и его спутники не просто пережили тяжелый период, они постоянно сталкивались с трудностями и неопределенностью с тех пор, как отплыли из Буэнос-Айреса. В случаях, когда люди подвергаются неоднократному длительному травмирующему воздействию, психологи иногда говорят о диссоциации⁵². Диссоциация – это широко распространенный феномен, который обычно характеризуется ощущением отстраненности человека от собственного тела и окружающего мира (как будто все происходит не с ним). Это состояние может включать в себя амнезию, глубокое погружение в себя и дереализацию – ощущение нереальности окружающего мира, в котором ничего не происходит. Следствием таких переживаний становится деперсонализация, при которой окружающий мир может казаться реальным, а вы сами нет. Может возникнуть ощущение, что вам не принадлежат какие-то части тела или ваше собственное лицо.

Диссоциацию рассматривают как психическое расстройство, и ей сопутствует целый ряд других диагнозов. В некоторых случаях людям ставят диагноз диссоциативного расстройства идентичности (ДРИ), которое ранее называли расстройством множественной личности. Считается, что при ДРИ раздельность текущего опыта отражает наличие различных личностей или «частей» психики, каждая из которых имеет свою собственную индивидуальность и форму выражения. Именно это многие люди часто принимают за шизофрению в бытовом понимании.

Представление об опыте диссоциации как о расстройстве может быть весьма спорным, однако большинство людей согласятся, что диссоциация обычно считается реакцией на какое-то продолжительное травмирующее воздействие. Столкнувшись с невыносимой болью и невообразимым переживанием, наш разум как будто переключает канал, позволяя нашему сознанию оставаться в неведении. Не всегда понятно, будет ли такая реакция полезной – притупление боли или избегание тяжелого переживания в краткосрочной перспективе не всегда позволяет проработать этот опыт и справиться с ними в долгосрочной перспективе. Но для многих людей, имеющих дело с травмирующим воздействием, диссоциация может оказаться единственным доступным вариантом.

Возвращаясь к тому долгому 36-часовому переходу, не стоит удивляться, если какую-то роль в переживаниях Шеклтона и его людей сыграла именно диссоциация. Из-за непреодолимых трудностей, страха, боли и усталости им не потребовалось многого, чтобы ощутить себя вне собственного тела. Из-за фрагментации личности отдельные части «я», спроецированные на лед и снег, могли порождать образы спутников. Если произошло что-то похожее, то в появлении неизвестного «четвертого» нет ничего загадочного. Это были они сами: Шеклтон, Уорсли и Крин.

И все же «четвертый человек» так просто не исчезает. Начнем с того, что диссоциация часто сопровождается проблемами с памятью: одним из признаков диссоциации, включенных в пятое издание Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM–5), которое выпускает Американская психиатрическая ассоциация, является диссоциативная амнезия. Было выдвинуто предположение, что реакция на травму может нарушать способ кодирования воспоминаний в мозге. Идея заключается в том, что под воздействием стресса, вызванного травматическим событием, наш разум уподобляется фотоаппарату, который пытается сделать четкий снимок движущейся цели: воспоминания получаются фрагментарными и запечатлевают лишь часть целого. Однако Уорсли утверждал, что даже спустя годы помнит каждый шаг своего путешествия. Не менее убедителен рассказ Шеклтона, приведенный в его дневнике. Участники перехода также сообщали о том, что поддерживали бодрость духа шутками и пением. Судя по всему, это было поведение решительных и целеустремленных исследователей, а не людей, заблудившихся в тумане нереальности.

Однако, пожалуй, наиболее любопытное в присутствии «четвертого» – это само число четыре. Такое переживание наблюдалось не у одного человека, дошедшего до предела своих сил, а у троих, и все они утверждали, что испытывали нечто похожее. Правда, все трое находились в одинаковых условиях, однако люди могут сломаться в разное время по-разному – и многие другие члены команды корабля «Эндьюранс» к тому времени уже пали духом. Как ни странно, это делает описанный пример совершенно нехарактерным для того, что впоследствии станет известно как феномен «третьего человека». Такое обычно происходит с одинокими путешественниками, как было со Смайтом или Месснером – искателями приключений, довольствующимися обществом самих себя. Шеклтон, Уорсли и Крин все время были втроем, но все же каждый из них ощущал поддержку «четвертого».

В психиатрии известны случаи, когда какие-то необычные вещи происходят с целыми группами, а не с отдельными людьми, однако они не являются нормой. При психозах могут возникать такие феномены, как folie à deux или folie à trois⁵³, – ситуации, когда какое-то необычное убеждение оказывается частью психоза не у одного-двух человек, а подхватывается группой людей (folie imposée⁵⁴). Как правило, сильные и харизматичные личности могут создавать благоприятную почву для распространения различных коллективных бредовых идей того или иного рода – это могут быть, например, лидеры различных культов, гуру или главари террористов. Однако в таких ситуациях происходящее обычно оказывается вопросом веры, а не восприятия. Нас не удивляет тот факт, что при наличии времени и при стечении определенных обстоятельств какая-нибудь группа людей может прийти к одной и той же мысли, какой бы необычной она ни была. С другой стороны, явный случай коллективной галлюцинации, по-видимому, действительно редкий феномен. Такие явления бросают вызов традиционным научным объяснениям и часто требуют интерпретации в категориях духовного или сверхъестественного опыта.

Возможно, причина, по которой история Шеклтона выдержала испытание временем и нашла отклик у столь многих людей, заключается в том, что именно осталось за скобками. Все, что содержится в рассказах Шеклтона и Уорсли о «четвертом человеке», может уместиться на одной странице. В попытках Шеклтона передать то, что с ними происходило, ощущается недосказанность. Когда Шеклтон диктовал книгу «Юг», его хвалили за точность слов – он знал, что хотел сказать, и, как правило, излагал мысли четко и недвусмысленно. Но когда дело доходило до описания «четвертого человека», его переполняли эмоции и он с трудом подбирал слова. Возникает впечатление, что это было нечто такое, что невозможно сформулировать – и не только из-за невозможности уловить нечто невыразимое и неосязаемое, но и из-за ощущения грандиозности происходящего. Однажды Шеклтон даже вскользь упомянул о своем опыте как о «вещах, о которых никогда не следует говорить»⁵⁵. В книге «Юг» он пытался рассказать об этом так:

В попытке описать неуловимые вещи ощущается «слов человеческих нехватка, грубость смертной речи»⁵⁶, однако описание нашего путешествия было бы неполным без упоминания о теме, очень близкой нашему сердцу⁵⁷.

Подобное переживание опыта, выходящего за рамки обычного понимания, добавило еще больше таинственности, дало ощущение, что каждого из них коснулось нечто, намного превосходящее их самих. Но это не объясняет феномен «третьего человека», а, скорее, ставит новые вопросы. И заставляет нас задуматься о том, что бы мы сами чувствовали и делали, столкнувшись с чем-то необычным. Благодаря Шеклтону и Элиоту описанное ими смутное ощущение превратилось в легенду, стало семенем, которое проросло и позволило связать разрозненные переживания, которые разные люди испытывали среди гор, морей, ветров, льдов и снегов.

Так родилось представление о присутствии архетипической фигуры – ниспосланного Провидением спутника, молчаливого путешественника, помогающего тем, кто брошен на произвол судьбы в тяжелой ситуации. Но что представляет собой эта фигура, по-прежнему остается загадкой.

3
Двойник

В один солнечный весенний день я получил электронное письмо от Джорджа. Когда вы занимаетесь исследованием такой темы, как галлюцинации, вам часто приходят сообщения от самых разных людей. Иногда они просят высказать мнение по поводу каких-либо препаратов, иногда выдвигают новые великие теории или идеи. К сожалению, чаще всего приходят письма от родителей, которые беспокоятся о своих детях. Возможно, их ребенок слышит голоса или ведет себя странно; возможно, они уже обращались к терапевту или другому врачу и не услышали того, что хотели услышать. Вы не можете вмешиваться и давать консультации или высказывать мнение как независимый специалист – это не ваша работа. Лучшее, что можно сделать, помимо ободрения и сочувствия, – указать людям информационные или другие ресурсы в надежде, что что-то им поможет.

Письмо от Джорджа отличалось от обычных. В моем профиле в Twitter⁵⁸ перечислены темы, над которыми я работаю, и интересующие меня вопросы, в частности ощущаемое присутствие. Я поделился с читателями моего блога в Twitter записью одной группы из Университета Вандербильта в Нэшвилле, которая проводила новое исследование, и Джордж решил связаться с ними. По его словам, он много раз ощущал чье-то присутствие, хотел бы узнать об этом больше и был готов помогать в любых исследованиях.

Чтобы ему ответить, мне потребовалось несколько дней. Заодно я заглянул на сайт Джорджа, о котором он упомянул в своем письме. Понятно, что это ровным счетом ничего не говорит о Джордже, но мои ожидания были весьма неоднозначными – после необычного электронного письма от человека с собственным сайтом можно было очутиться в весьма странном месте. Но все получилось совсем не так. Джордж оказался собирателем информации: он хотел узнать больше о своих переживаниях, поэтому начал прочесывать интернет в поисках всего, что могло бы пролить свет на этот феномен. Он специалист по компьютерным технологиям, и его сайт организован в виде каталогов, где посетители получают доступ к множеству ресурсов: видеороликам, блогам и всевозможным научным статьям. Он также много читает – работы по нейробиологии, психиатрии, философии. Хотя инициатива нашего общения исходила от Джорджа, у меня возникло смутное ощущение, что именно мне следовало написать ему письмо.

Мы поговорили с ним через несколько дней – у меня был вечер, у него вторая половина дня. Джордж из Нью-Йорка, и он немного похож на своего тезку и земляка Джорджа Костанзу из сериала «Сайнфелд». Когда мы начали общаться, он не мог выходить из своей квартиры из-за пандемии. Но при этом он сохранял бодрость духа и был не прочь побеседовать.

Джордж ощущал присутствие людей в течение тридцати пяти лет. Все началось после большого эпилептического припадка (grand mal), сопровождавшегося судорогами и полной потерей сознания, когда ему было 19 лет. «Я тогда подрабатывал в магазине, и там отключился кондиционер. Я думал, что потерял сознание из-за жары», – объяснил он. Джордж с детства страдал эпилепсией, но судорожных припадков у него не наблюдалось с двух лет: их подавляли с помощью лекарства. К подростковому возрасту Джордж привык к жизни без угрозы припадков и прекратил принимать препараты, потому что казалось, что они ему уже не нужны.

Случившийся судорожный приступ стал большим потрясением для моего собеседника. Он не мог водить машину, не помнил имен своих братьев и с трудом учился в колледже. Чтобы предотвратить повторные припадки, ему пришлось вернуться к старым препаратам или искать новые.

И он начал «узнавать» людей.

Он мог шагать по улице и вдруг увидеть, как ему навстречу идет кто-то из знакомых. Старые друзья, возникшие ниоткуда, – как они могли оказаться здесь? Причем совершенно неожиданно? Они не виделись уже долгое время. Но когда Джордж присматривался, то понимал, что ошибся и это другой человек. Похожий на его друга, но не он. Просто какой-то незнакомец.

Может показаться, что в этом нет ничего удивительного: вероятно, такое случалось когда-нибудь с каждым из нас. Как правило, мы очень хорошо узнаем знакомых людей, даже когда не виделись с ними много лет. Но нам очень трудно запомнить относительно незнакомые лица – если мы сталкивались с ними всего один или два раза⁵⁹. Тем не менее хорошо знакомые лица оставляют очень сильный след в сознании.

Однако все мы совершаем ошибки, и Джордж ошибался тоже. Проблема была в том, что с ним это происходило часто. Это могло быть лицо в толпе или голос в другом конце комнаты – каждый раз Джордж испытывал сильное чувство узнавания, как будто он хорошо знал этого человека. «Захожу в метро и слышу чей-то знакомый голос. Может, я встречался с этим человеком 20 лет назад; узнаю его голос, а потом озираюсь вокруг и ищу. Вижу говорящего, но это совсем не тот человек», – рассказывал он.

Иногда Джорджу требовалось две-три минуты, чтобы избавиться от этого ощущения, в то время как всем нам хватает двух-трех секунд. В такие моменты он действительно чувствовал, что рядом находятся его старые друзья и знакомые. Отголоски прошлого – бывшие подруги, соседи по комнате, дальние родственники – представали перед ним так, словно никогда не старели, застыли во времени. Такое ощущение захватывало: «Это заставляет тебя замереть и полностью завладевает твоим вниманием», – говорил он мне.

Именно в этом и состояло для него ощущение присутствия – мгновенное и яркое чувство узнавания; не кто-то неизвестный, а конкретный человек, присутствующий здесь в данный момент. Я объяснил ему, что это не совсем похоже на то ощущаемое присутствие, которое описывают другие люди: там в основном речь идет об ощущениях, что кто-то есть рядом, просто его не видно и не слышно. Джордж пытался поделиться своими переживаниями на форумах, посвященных эпилепсии, но ему с трудом удавалось найти людей с аналогичным опытом. Это хороший пример того, как такой термин, как присутствие, может означать разные вещи для разных людей. Мне стало интересно, не мешало ли это Джорджу общаться с другими людьми.

Джордж хотел узнать как можно больше о том, что могло измениться в нем после того дня, когда у него случился припадок. Одно из изменений было связано с телом: «В то время я обнаружил различия; казалось, что моя левая и правая стороны разделены и не связаны между собой. Я шел в одну сторону, а в это время какая-то часть моего тела направлялась в другую», – сказал он. В другой момент разговора он описывал это как ощущение, что его «разум и тело не были вместе».

Возможно, опыт Джорджа не совсем типичен, но он все равно очень важен для понимания феномена ощущаемого присутствия. То чувство мгновенного узнавания, которое Джордж испытывает и испытывал на протяжении тридцати пяти лет, выходит за рамки простого видения или слышания чего-либо. Как если бы активировалось хранящееся в его памяти «личное дело» конкретного друга, но без надлежащих подсказок или большого количества подтверждающих признаков (а то и вообще без них): он узнаёт человека, и все. Это напомнило мне о некоторых случаях присутствия, о которых мне рассказывали те, кто пережил тяжелую утрату, когда у людей возникает отчетливое ощущение, что умерший человек вдруг снова появляется в комнате или в пространстве вокруг них⁶⁰. При этом не обязательно сообщается о каком-то сенсорном сигнале, например голосе или телесном присутствии, однако люди рассказывают об отчетливом ощущении, что появился конкретный человек. Это похоже на присутствие по принципу identity-first («сначала признаки»)⁶¹, которое мгновенно дает понять, что компания в комнате изменилась.

Опыт Джорджа также наталкивал на мысль о нейропсихологическом отклонении, известном как симптом Фреголи⁶². При таком расстройстве незнакомых людей встречают так, будто это замаскированный старый друг, и незнакомые лица воспринимаются как маски, под которыми скрыты знакомые люди. Люди с симптомом Фреголи, как и Джордж, по всей видимости, испытывают излишнюю уверенность, не просто ощущение, а убежденность в присутствии кого-то знакомого.

В то же время переживания Джорджа отличались от проявлений симптома Фреголи качеством галлюцинаций. Я спросил его, действительно ли он видел людей, которые, по его мнению, присутствовали рядом, или ему просто казалось, что это они. Джордж объяснял: «Я вижу то самое лицо, поверьте мне. Это то самое лицо, но потом, когда я возвращаюсь в реальность и наблюдаю за этим человеком, я понимаю по его поведению, или голосу, или каким-то нюансам, или по личным качествам, что это не он, ну вот как-то так».

Я спросил Джорджа, не было ли у него других форм необычных переживаний, в частности больше похожих на ощущение присутствия самого по себе, без особых зрительных или звуковых ассоциаций. Оказывается, такое случалось – но только один раз. Утром того дня 2001 г., когда произошел теракт во Всемирном торговом центре, он явственно ощутил, что к нему пришла мать и сказала, чтобы он уходил из своего дома, который находился всего в нескольких кварталах от места катастрофы. Джорджу трудно вспоминать об этом опыте: он потерял мать незадолго до того – и переживание было очень личным. Очевидно, что оно до сих пор много значит для него.

Джордж не единственный человек, кто пережил подобный опыт во время терактов во Всемирном торговом центре. Книга Джона Гейгера «Фактор третьего человека» (Third Man Factor), в которой собраны истории об опыте ощущения чьего-то присутствия, начинается с истории Рона Дифранческо, нью-йоркского брокера, который считал, что обязан своей жизнью представшему перед ним ангелу, показавшему выход из рушащейся второй башни⁶³. Оказавшись на восьмидесятом этаже в сгущающемся дыму, Дифранческо начал паниковать, но кто-то каким-то непостижимым образом велел ему подняться. Некая фигура поставила его на ноги и повела вниз через три этажа, охваченные пламенем. Он стал последним человеком, покинувшим Южную башню до того, как она рухнула.

Как мы уже видели, подобные встречи с ощущаемым присутствием – в виде ангела-хранителя, появляющегося как раз вовремя, чтобы обеспечить спасение и выживание, – очень часто происходят в экстремальных ситуациях. Но для Джорджа тот опыт спасения не был показателен – то, с чем он обычно сталкивался, выглядело иначе. На протяжении тридцати пяти лет он пять-шесть раз в год испытывал повторяющиеся переживания с «узнаванием». Врачи ничего не могли ему объяснить, поэтому он решил выяснить это сам, обращаясь ко всем, с кем мог связаться, в попытках узнать, почему с ним такое происходит. Снова, снова и снова.

ЭМПИРИЧЕСКИЙ МОЗГ

Беседа с Джорджем побудила меня вернуться к моим университетским учебникам. Став студентом-психологом, вы быстро узнаете об экспериментах Уайлдера Пенфилда – невролога и нейрохирурга, который изучал реакцию пациентов на стимуляцию во время предоперационного исследования. Обычная процедура заключается во вскрытии черепа и воздействии на поверхность мозга с помощью слабой стимуляции током, чтобы выяснить, может ли операция негативно повлиять на какие-либо важные процессы (например, речь). Группа Пенфилда с удивлением обнаружила, что фокальная стимуляция отдельных участков мозга может вызывать не просто спонтанные ощущения (например, определенный звук или мелькание перед глазами), но и яркие воспоминания о давних событиях, потерянные воспоминания, которые переносят человека в совершенно другое время.

«Я никак не мог в это поверить, – писал Пенфилд. – Каждый раз меня это потрясало. Каждый раз я изумлялся, когда электрод вызывал такую реакцию. Как такое может быть? Это же связано с разумом! Я назвал такие реакции эмпирическими и ждал новых подтверждений»⁶⁴. Под эмпирическими Пенфилд подразумевал непосредственные всепоглощающие ощущения, о которых сообщали его пациенты. Они не просто смутно вспоминали происходившее с ними, они находились прямо там, погруженные в воспоминания⁶⁵.

У всех нас в мозге постоянно происходит спонтанная активация. Молчащий мозг – это, скорее всего, мертвый мозг. Во многих исследованиях эту активность используют с целью выявления нейронных сетей пассивного режима работы мозга. Мы можем определить, в каких областях мозга формируются такие сети, исходя из того, как синхронно повышается и понижается их активность с течением времени; активность слуховых областей (равно как и зрительных), как правило, совпадает – они словно сверяются друг с другом. Но эти колебания происходят медленно и охватывают большие группы нейронов. Напротив, спонтанная и сконцентрированная активность встречается реже и зачастую не является хорошим признаком. Именно это случается при эпилепсии. Определенные зоны активируются, иногда порождая цепную реакцию с другими – до такой степени, что мозг не может справиться с волной активности, и происходит припадок. Припадок может создать ауру⁶⁶, при которой мир вокруг человека незаметно меняется и начинают происходить необычные вещи.

В некоторых случаях спонтанная эпилептическая активация может вызывать переживания, очень похожие на психоз. Например, группа исследователей из Японии описала случай 25-летней женщины, страдавшей припадками с двухлетнего возраста. Несмотря на различные методы лечения, припадки происходили часто и неконтролируемо, так что было рекомендовано хирургическое вмешательство. Чтобы определить очаг возбуждения, в ее мозг ввели электроды, в основном в височные доли (области мозга, где находится слуховая кора, отвечающая за большую часть наших языковых навыков, а также гиппокамп – структура мозга, которую обычно связывают с формированием воспоминаний). Пока женщина находилась в больнице, у нее случилось 18 приступов за два дня, после чего она начала слышать голоса своих родителей, хотя их не было рядом. Через несколько дней она впала в беспокойное состояние и «часто выражала тревогу и страх. Она не могла оставаться одна в палате и бродила по этажу»⁶⁷.

На протяжении всего этого периода наиболее стойкая мозговая активность, вызывающая судороги, наблюдалась в левом миндалевидном теле (миндалине), иногда в сочетании с активностью в других областях. Вместе с гиппокампом миндалина входит в лимбическую систему – древнюю первичную сеть мозга, отвечающую за формирование и регуляцию эмоций (рис. 1). Традиционно считается, что сама миндалина тесно связана со страхом. Предполагается, что участие в этом процессе лимбической системы – ключевой фактор, благодаря которому такие переживания воспринимаются как действительно происходящие, то есть они являются эмпирическими в том смысле, в котором это понимает Пенфилд. Из этого можно сделать вывод, что для того, чтобы какая-то галлюцинация имела реальную силу, мы должны ее действительно почувствовать. Не просто увидеть или услышать ее – она должна вызывать у нас какие-то эмоции.

Как и галлюцинации, эпилепсия иногда может вызывать экстатические и духовные переживания, которые также связывают с активностью височной доли. Некоторые исследователи даже использовали эпилептический опыт в качестве модели того, как возникают религиозные переживания присутствия: нейробиолог Майкл Персингер разработал знаменитый «Шлем Бога» – устройство, которое стимулировало височные доли, вызывая трансцендентальные и мистические переживания⁶⁸. Научные теории, стоящие за этими идеями, весьма спорны, чего нельзя сказать о позитивном, духовном и ошеломляющем характере некоторых эпилептических аур.

Это отражают определения ощущаемого присутствия в исследованиях эпилепсии: например, Анн-Мари Ландтблом определяет его как «ощущение присутствия в помещении какого-то человека или "силы", часто сопровождаемое религиозным ощущением ясности или счастья»⁶⁹. Определение Ландтблом частично основывается на опыте одного студента университета из Швеции, страдавшего припадками с трехлетнего возраста. Во время эпилептической ауры этот студент регулярно испытывал одно и то же ощущение: «У меня чувство, что кто-то стоит позади, кто-то, явно желающий поддержать и утешить меня. Этот человек последует за мной повсюду, куда бы я ни захотел пойти»⁷⁰. Томографические исследования мозга этого юноши показали, что приступы начинаются в структуре под названием передняя островковая доля – внутренней области мозга, расположенной рядом с гиппокампом⁷¹. Переднюю островковую долю связывают с целым рядом различных функций, однако эта область мозга привлекла внимание исследователей из-за ее связи с самосознанием. Считается, что островковая доля – ключевой элемент механизма отслеживания собственных ощущений, включая внутренние телесные ощущения (процесс, известный как интероцепция). Подобная вовлеченность в этот процесс островковой доли наблюдается и у других людей с эпилепсией, переживающих экстатические явления, что позволяет предположить, что она может быть связана с положительными эмоциями, которые студент испытывал во время приступов⁷².

Подобное описание – рассказ о стойком ощущении чьего-то присутствия рядом – очень похоже на воплощенное присутствие, о котором я слышал в других контекстах; здесь можно упомянуть даже фигуру ниспосланного Провидением спутника Шеклтона. Интенсивные положительные эмоции – это было что-то новое, но базовое ощущение какой-то неизвестной личности, находящейся рядом, все же присутствовало. С другой стороны, опыт Джорджа не совсем соответствовал этой модели. То, что он описывал, похоже, больше соответствует другому редкому феномену, именуемому гиперузнаванием. При гиперузнавании люди считают, что узнают всех – врачей, медсестер, других пациентов, даже когда их уверяют в обратном; зачастую при этом других проблем у них не отмечается. Исследования показывают, что активность мозга, наблюдаемая у людей с гиперузнаванием, может весьма походить на активность при эпилепсии, особенно в височных долях⁷³.

Насколько Джордж знает, его приступы начинаются не с активности в этих областях, поэтому кажется маловероятным, что с ним происходит точно то же самое. Но такое сравнение подчеркивает, что спонтанные изменения в мозге могут вызывать довольно специфические и интенсивные переживания узнавания. Все остальные способности могут оставаться незатронутыми, возможно, даже отсутствуют сопутствующие сильные эмоции – есть только непоколебимое ощущение, что вы знаете этого человека. Узнавание происходит обычно автоматически, вы не можете ему воспрепятствовать, даже если попытаетесь. В этот момент вы уверены, что кто-то находится рядом с вами. Как говорит Джордж, это настолько сильное ощущение, что вы просто столбенеете.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЗЕРКАЛЬНЫЙ МИР

Неизвестный никогда не говорит; похоже, он занят тем, что пишет что-то по ту сторону стены, которая нас разделяет. Любопытно, что всякий раз, когда я передвигаю свой стул, он двигает свой и вообще повторяет все мои движения, словно желая досадить мне. Так продолжается три дня. На четвертый день я делаю следующие наблюдения: если я готовлюсь ко сну, он делает то же самое в соседней комнате; когда я ложусь в постель, я слышу, как он ложится в постель рядом с моей стеной. Слышу, как он вытягивается параллельно со мной, перелистывает страницы книги, затем гасит лампу, шумно дышит, поворачивается на бок и засыпает. Он, по-видимому, занимает комнаты по обе стороны от меня, и у меня неприятное ощущение от осады сразу с двух сторон⁷⁴.

За пределами своей родной Швеции Август Стриндберг известен прежде всего как драматург. Самым известным его произведением является пьеса «Фрекен Юлия» (1888) – история любви, обреченной на неудачу из-за классовых различий. Однако наряду с пьесами он также писал романы, рисовал – и увлекался алхимией. В 1890-е гг. в Париже, когда международная известность литератора росла, он решил удалиться от мира. Отстранившись от жены и детей и пленившись радостями абсента, он решил по примеру алхимиков попытаться превратить серу в золото. Его товарищами в то время были художники Эдвард Мунк и Поль Гоген, которые также приобретали все большую славу и известность, однако отнюдь не за трезвость.

Начиная с 1896 г. Стриндберг постоянно скрывался в своей квартире, где создал домашнюю лабораторию, которую регулярно заволакивал едкий химический туман. Постепенно такие условия жизни начали сказываться на его здоровье – и наступил период психоза. У Стриндберга развилась паранойя: ему казалось, что кто-то планирует убить его электрическим током, если он выйдет на улицу. Каждый раз, когда он встречался с Мунком, ему мерещился датский дог, охраняющий своего хозяина (хотя у Мунка была только кошка), и он начинал слышать музыку Франца Шуберта. Однажды он даже решил, что ему удалось каким-то образом наложить заклятие на Мунка, когда у друга случился нервный припадок после того, как он позаимствовал у Стриндберга пальто. Мунк, по-видимому, в тот день просто простудился.

Все это время Стриндберг вел «Оккультный дневник», отслеживая свой опыт безумия. Его интерес к границам физического и психического опыта переплетался с увлечением сверхъестественным и духовным. На протяжении всей своей карьеры он заигрывал с несколькими популярными идеями тех времен, а в период психоза перешел от интереса к философии Фридриха Ницше к поиску мудрости в работах мистика и теолога Эммануила Сведенборга. Говорят, современники Стриндберга даже считали, что его безумие – это результат самовнушения или же что он преувеличивал свое безумие, чтобы получить материал для следующего творческого проекта.

Дневник Стриндберга превратился в автобиографический роман «Инферно» – наполовину вымышленный рассказ о годах, проведенных им в Париже. Кроме описаний зрительных и слуховых галлюцинаций, в «Инферно» содержится яркий рассказ литератора о собственном захватывающем опыте ощущения присутствия, воплощенного в образе Неизвестного. Эта иллюзорная фигура временами была для Стриндберга мысленным спутником и даже собеседником. Но она также несколько дней подряд изводила его «зеркальным танцем», копируя его движения. В других фрагментах романа он описывает свой страх, что Неизвестный нападет на него в постели.

Карл Ясперс выбрал Стриндберга для своей первой патографии, считая его ярким образцом для исследования творчества и безумия при психозе⁷⁵. Однако на самом деле переживания Стриндберга могли быть вызваны самыми разными причинами. Он не только злоупотреблял абсентом, но и, вполне возможно, во время своих алхимических опытов подвергался опасному воздействию ртути. Хроническое воздействие ртути – эретизм, или синдром безумного шляпника, – связывают с психозами, эмоциональными расстройствами и общими проблемами со здоровьем, и все это было характерно для Стриндберга в тот период.

Но что добавляет такая фигура, как Стриндберг, к нашему пониманию присутствия? Его ситуация может показаться слишком хаотичной: сложная смесь из потворства своим слабостям, последствий интоксикации и почти преднамеренного безумия. Ответ заключается в эффекте зеркальности.

Галлюцинации при эпилепсии, о которых мы слышали до сих пор, дают яркие проблески ощущения присутствия, но эти примеры не позволяют выстроить какую-либо четкую модель или теорию. Все еще неясно, какое объяснение можно предложить на их основе и почему возникает столь явно воплощенный фантомный «другой». Напротив, пример Стриндберга и его воображаемого компаньона иллюстрирует то, что мы можем назвать зеркальной теорией присутствий.

Один из ведущих исследователей ощущаемых присутствий Петер Брюггер не раз обращался к случаю Стриндберга. Швейцарский невролог задокументировал и классифицировал широкий спектр аутоскопических феноменов, то есть дублирования собственного тела, которое приводит к появлению двойников-доппельгангеров, «зеркальных» тел и невидимых гостей. Брюггер утверждает, что ощущаемые присутствия – это лишь один из примеров аутоскопии, то есть группы переживаний, которые могут отличаться, с одной стороны, разной степенью выраженности ощущения (например, ощущения присутствия еще одного тела в другом месте), а с другой стороны – деперсонализацией, или ощущением, что тело человека не является его собственным. Это могут быть зеркальные отражения лица или тела (аутоскопическая галлюцинация) или визуальное восприятие другого тела в сочетании с чувством легкости или легкой отстраненности от собственного тела (геаутоскопия). Иногда опыт может даже включать полное визуальное и телесное обособление от самого себя или – что представляется особенно тревожным признаком – ощущение отсутствия собственных органов (внутренняя геаутоскопия).