Read the book: «Женщины в России. 1700–2000»

Name: Женщины в России. 1700–2000
Author: Барбара Энгель
ISBN: 978-5-907532-56-4

Барбара Энгель

Font::

Инне Ратнер и Сергею Бобашеву, моей русской семье, с любовью и благодарностью

Barbara Engel

A History of Russian Women

1700–2000

Слова благодарности

Перечислить всех, у кого я осталась в интеллектуальном долгу за то время, пока задумывалась и писалась эта книга, просто невозможно. Она – результат не только моей собственной работы с главными и побочными источниками, но и постоянного обмена информацией: в ее основу легли десятилетия бесед с коллегами и друзьями; научные статьи, представленные на конференциях; ответы на мои статьи, а также ценные критические замечания коллег, которым я присылала на отзыв плоды своих многолетних трудов. Более 30 лет изучения истории женщин России, истории женщин других стран и женских исследований также оказали самое разнообразное влияние на мои суждения.

В связи с ограниченностью места, а также со слабостью памяти, я упомяну здесь лишь тех, кто внес свой вклад в работу над этой конкретной книгой. Я благодарю сотрудников Славянского отделения Публичной библиотеки Нью-Йорка, фотографического отдела Библиотеки Конгресса, собрания славянской литературы библиотеки Хельсинкского университета, Российского государственного исторического архива, Государственного архива Российской Федерации и Центрального государственного архива города Москвы за помощь в получении документов и иллюстраций. Я очень благодарна Линдси Хьюз, Гейл Варшовски Лапидус, Лерою Муру, Рональду Григору Суни, Нине Тумаркин, Уильяму Вагнеру и Кристин Воробек за чтение рукописи, целиком или в отрывках, что принесло огромную пользу. Спасибо также Виктории Боннелл за любезное разрешение на перепечатку нескольких плакатов. Наконец, я благодарю студентов группы 3713, изучавших историю в весеннем семестре 2002 года, и в особенности Кристофера Эсбери, Уильяма Хейберфельда, Мэттью Хикса и Майка Крепса за их честные и вдумчивые отклики на эту книгу на начальных этапах работы. Это помогло улучшить конечный результат и, надеюсь, сделать его более доступным для читателей. Разумеется, за любые ошибки в фактах или интерпретациях несу ответственность только я.

Примечание о датах

До февраля 1918 года русский календарь отставал как от западного, так и от современного русского календаря на 13 дней. Я привожу даты согласно стилю, принятому во время описываемых событий.

Хронология

1675 год. Арест боярыни Феодосии Морозовой.

1682–1689 годы. Регентство Софьи Ивановны.

1689–1725 годы. Правление Петра Великого (Петра I).

1689 год. Женитьба Петра на Евдокии Лопухиной.

1699 год. Заточение Евдокии в монастырь.

1701 год. Закон «О ношении немецкого платья».

1702 год. Закон о шестинедельном периоде между обручением и венчанием.

1712 год. Петр женится на своей любовнице, будущей Екатерине I, урожденной Марте Скавронской.

1712, 1714, 1715 годы. Создание приютов для незаконнорожденных детей.

1716 год. Законодательное изгнание «блудниц» из полков.

1718 год. Указ о совместном присутствии мужчин и женщин на ассамблеях.

1721 год. Развод становится формальной процедурой.

Церковные правила запрещают женщинам моложе 50 лет пострижение в монахини.

Женщин, уличенных в «распутном поведении», приговаривают к промышленным работам.

1722 год. Принудительные браки запрещаются законом.

1725–1727 годы. Правление императрицы Екатерины I.

1727–1730 годы. Правление императора Петра II.

1730–1740 годы. Правление императрицы Анны Иоанновны.

1731 год. Отмена закона об одиночном наследовании, расширение прав собственности для дворянок, а впоследствии и для женщин других сословий.

1736 год. Императрица Анна приказывает бить плетьми «непотребных женок и девок».

1740–1741 годы. Правление императора Иоанна VI Антоновича.

1741–1761 годы. Правление императрицы Елизаветы Петровны, дочери Петра Великого.

1750-е годы. Открываются акушерские школы.

1753 год. Сенат утверждает право дворянок владеть собственностью.

1761–1762 годы. Правление императора Петра III.

1762 год. Указ об отмене обязательной государственной службы для дворян.

1762–1796 годы. Правление императрицы Екатерины Великой.

1764 год. Церковные земли конфискуются, сокращается количество женских и мужских монастырей.

Основан Смольный институт.

В Москве основан Императорский воспитательный дом.

Основана больница для принудительного содержания женщин «непотребного поведения».

1771 год. В Санкт-Петербурге основан Императорский воспитательный дом

1779 год. Выпускается первый журнал для женщин – «Модное ежемесячное издание».

1783 год. Екатерина Дашкова становится директором Академии наук, основывает Российскую академию и становится ее президентом.

1785 год. В Санкт-Петербурге основан Императорский клинический повивальный институт.

1786 год. Выходит указ об основании начальных и средних школ для девочек.

1787 год. М. М. Щербатов публикует памфлет «О повреждении нравов в России».

1793 год. Срок армейской службы сокращается до 25 лет.

1796–1801 годы. Правление императора Павла I.

1796 год. Императрица Мария Федоровна принимает шефство над Смольным институтом.

1797 год. Император Павел принимает новый закон о престолонаследии, лишающий женщин права наследовать трон.

1800 год. Император Павел приказывает отправлять проституток на принудительные работы на фабриках.

1801–1825 годы. Правление императора Александра I.

1801 год. Основан Московский повивальный институт.

1810 год. Опубликована автобиография Наталии Долгоруковой – первая женская автобиография на русском языке.

1812 год. Войска Наполеона вторгаются в Россию.

Основание Женского патриотического общества.

1825 год. Восстание декабристов.

Жены и сестры дворян-бунтовщиков едут за ними в ссылку.

1825–1855 годы. Правление императора Николая I.

1834 год. Сокращение срока армейской службы до 20 лет.

1843 год. Православная церковь основывает начальные школы для дочерей духовенства.

1853–1856 годы. Крымская война; женщины добровольно отправляются на фронт сестрами милосердия.

1855–1881 годы. Правление императора Александра II.

1856 год. Н. И. Пирогов публикует книгу «Вопросы жизни». Н. А. Добролюбов публикует статью «Темное царство».

1858 год. Учреждены женские гимназии и прогимназии.

1859 год. Анна Философова, Надежда Стасова и Мария Трубникова основывают Общество дешевых квартир. Женщины начинают посещать университетские лекции.

1859–1862 годы. Начинает выходить «Рассвет» – первый толстый журнал для женщин.

1861 год. Отмена крепостного права.

Ученые Медико-хирургической академии открывают лаборатории для женщин.

1863 год. Н. Год. Чернышевский публикует роман «Что делать?». После студенческих демонстраций женщинам запрещают посещать лекции в университетах.

1864 год. Земская реформа.

Судебная реформа.

Женщин исключают из Медико-хирургической академии.

1867 год. Надежда Суслова получает диплом врача в Цюрихе.

1868 год. Варвара Кашеварова-Руднева получает диплом врача в России и дает клятву посвятить свою жизнь помощи мусульманкам.

1869 год. Открываются Аларчинские и Лубянские женские курсы.

1871 год. Издано высочайшее повеление, регламентирующее условия работы для образованных женщин.

1872 год. Открыты Высшие женские курсы В. И. Герье.

В Санкт-Петербургской медико-хирургической академии открыты курсы для подготовки «ученых акушерок».

1873 год. Издан правительственный указ, предписывающий женщинам, обучающимся за границей, вернуться в Россию.

1874 год. Софья Ковалевская становится первой женщиной в Европе, получившей степень доктора философии.

Возникает революционное молодежное движение «Хождение в народ».

1876 год. Курсы для подготовки ученых акушерок становятся Высшими женскими медицинскими курсами.

Высшие женские курсы открываются в Казани.

1878 год. Высшие женские курсы открываются в Киеве и Санкт-Петербурге (Бестужевские курсы).

Вера Засулич стреляет в губернатора Трепова.

1881 год. Софья Перовская, руководившая убийством Александра II, повешена.

Смертный приговор Геси Гельфман заменен на пожизненные каторжные работы в связи с ее беременностью.

1881–1894 годы. Правление императора Александра III.

1882 год. Высшие женские медицинские курсы прекращают прием новых студенток.

1883 год. Софья Ковалевская становится первой женщиной, занявшей университетскую должность (в Стокгольме).

1885 год. Запрет ночных смен для фабричных работниц.

1886 год. Закрываются Высшие женские курсы, за исключением Бестужевских курсов, вновь открытых в 1889 году.

1887 год. Закрываются Высшие женские медицинские курсы.

1892 год. Публикация дневника Марии Башкирцевой.

1894–1917 годы. Правление императора Николая II.

1894 год. Учреждение Городского попечительства о бедных.

1895 год. Учреждение Русского женского взаимно-благотворительного общества.

1895–1898 годы. Крупные забастовки работниц табачных и текстильных фабрик.

1897 год. Открывается Женский медицинский институт.

Городские власти Санкт-Петербурга запрещают учительницам выходить замуж.

1899 год. Основание Российского общества защиты женщин.

1900 год. Образована первая женская громада.

1900–1901 годы. Вновь открываются курсы Герье.

1903 год. В Одессе открывается педагогический институт.

1903–1910 годы. Издается «Алем-и нисван» («Женский мир») – женский мусульманский журнал.

1904–1917 годы. Издается журнал «Женский вестник».

1905 год. Кровавое воскресенье вызывает массовые беспорядки. Появляются женские организации: Всероссийский союз равноправия женщин, Женская прогрессивная партия, Лига равноправия женщин.

Состоялся первый женский политический митингод.

Октябрьский манифест дает мужчинам право голоса.

1906 год. Женщины Финляндии получают право голоса. Образование женских лиг среди балтийских немцев.

1906–1910 годы. Новые женские курсы открываются в городах по всей империи.

1908 год. Собирается Всероссийский женский конгресс.

1911 год. Женщины получают право поступать в высшие учебные заведения, а выпускницы высших курсов – право претендовать на университетскую степень.

1911–1913 годы. Издается «Ишыг» (азерб. «Свет») – мусульманский женский журнал.

1914 год. Закон предоставляет замужним женщинам право иметь собственный внутренний паспорт.

1914 год. Начало Первой мировой войны.

Основан большевистский журнал «Работница».

1915 год. Начинаются голодные бунты.

1917 год. Демонстрации в честь Международного женского дня становятся началом революции.

Царь Николай II отрекается от престола.

Создано Временное правительство.

Женщины получают право работать адвокатами и равные с мужчинами права на государственной службе.

Женщины старше 20 лет получают избирательные права.

Женщины в рекордных количествах идут в армию.

Солдатские жены проводят демонстрации и формируют союзы.

Домашняя прислуга объединяется в профсоюзы.

Забастовка прачек и работниц красильных фабрик.

Большевики во главе с В. И. Лениным захватывают власть.

1918–1921 годы. Гражданская война.

1918 год. Принят новый Семейный кодекс.

Женщины Центральной Азии получают право на развод по советскому законодательству.

Собирается Первый Всероссийский съезд трудящихся женщин.

1919 год. Утвержден Женотдел; Инесса Арманд становится его первой заведующей.

1920 год. Аборт становится легальным при условии, что его проводит врач.

1921 год. Вводится Новая экономическая политика (НЭП).

1921–1923 годы. В мусульманских регионах запрещается многоженство, калым и брак без согласия невесты.

1922 год. Земельный кодекс уравнивает правовое положение женщин в крестьянских хозяйствах.

1923 год. Легализована контрацепция.

1924 год. Умирает В. И. Ленин.

И. В. Сталин начинает путь к власти.

1926 год. Вводится новый Семейный кодекс, еще больше упрощающий развод.

1927 год. Начинается кампания «Худжум».

1929 год. Вводится карточная система. Принят первый пятилетний план.

Начинается коллективизация и раскулачивание.

1930 год. Женотдел упразднен.

1932 год. Надежда Аллилуева, вторая жена Сталина, кончает жизнь самоубийством.

1932–1933 годы. Голод.

1933 год. Принят второй пятилетний план.

Закрываются азербайджанские женские клубы.

1934 год. Убит С. М. Киров.

Гомосексуальность становится уголовным преступлением.

1934–1941 годы. Движение общественниц.

1935 год. Угольщик Алексей Стаханов устанавливает производственный рекорд.

Карточная система отменена.

1936 год. Новый Семейный кодекс ограничивает разводы; запрещает аборты, кроме как для спасения жизни матери; вводит льготы для матерей; контрацептивы исчезают из продажи.

Открытие первого советского Дома мод.

1936–1938 годы. Массовые аресты и репрессии, от которых страдают в первую очередь и главным образом члены партии и представители интеллигенции.

1938 год. Валентина Гризодубова, Марина Раскова и Полина Осипенко устанавливают мировой рекорд дальности полета.

1939 год. Советско-нацистский пакт о ненападении.

1940 год. Война с Финляндией.

1941 год. 22 июня Германия вторгается в СССР.

Блокада Ленинграда; угроза Москве.

Вводится драконовское трудовое законодательство.

Заново вводится карточная система.

Создаются женские авиационные полки.

1942 год. Женщин начинают официально принимать на армейскую службу.

1943 год. 800 000 женщин воюют в вооруженных силах и в партизанских отрядах.

В городских школах отменяется совместное обучение.

1944 год. Новый Закон о семье еще сильнее ограничивает разводы, стигматизирует незаконнорожденных детей, накладывает штрафы на одиноких женщин и бездетные пары; вводятся медали за материнство.

1945 год. Окончание Великой отечественной войны.

Большинство женщин-военных демобилизовано.

1947 год. Карточная система отменена.

1953 год. Смерть Сталина.

Никита Хрущев начинает путь к власти.

1954–1961 годы. Публикации, посвященные семейной и частной жизни, впятеро вырастают в числе.

1955 годы. Аборты легализованы.

1956 год. Хрущев произносит «секретную речь», в которой раскрывает часть преступлений Сталина.

1957 год. Екатерина Фурцева назначена министром культуры. Запущен первый в мире искусственный спутник Земли.

1959 год. В Москве открывается Американская национальная выставка.

1960 год. Число абортов в европейской части России начинает превышать число рожденных младенцев.

1961 год. Екатерина Фурцева снята с должности. СССР отправляет Юрия Гагарина в космос.

1963 год. Валентина Терешкова становится первой женщиной в космосе.

1964 год. Отставка Хрущева.

Приход к власти Л. И. Брежнева.

1965 год. Процедура развода упрощается.

1968 год. Новый Закон о семье предусматривает возможность иска об установлении отцовства.

1969 год. Наталья Баранская публикует повесть «Неделя как неделя».

1979 год. В самиздате выходит альманах «Женщины и Россия».

1982 год. Смерть Л. И. Брежнева, а вскоре вслед за ним – Ю. В. Андропова и К. У. Черненко.

1985–1991 годы. М. С. Горбачев становится главой СССР и претворяет в жизнь гласность и перестройку.

1986 год. Взрыв на Чернобыльской АЭС.

1987 год. Комитет советских женщин критикует политику партии.

В киосках появляются иностранные модные журналы.

1988 год. Проводится «Мисс Москва» – первый конкурс красоты в СССР.

1989 год. Образование Комитета солдатских матерей. Статья «Как мы решаем “женский вопрос”» в журнале «Коммунист».

1990 год. Ежегодник «Женщины в СССР» сообщает о тяжелом положении советских женщин.

Основание Московского центра гендерных исследований.

1991 год. Вновь вводится карточная система. Крах СССР.

1991–2000 годы. Растет женская безработица; снижается продолжительность жизни мужчин и женщин; растет детская смертность.

Появляются новые возможности для создания организаций.

Женские образы становятся разнообразнее.

Введение

Возрождение женского движения в конце 1960-х годов вызвало новую вспышку интереса к женщинам России и СССР, что, в свою очередь, подтолкнуло историков к попыткам найти информацию о женщинах, обойденных вниманием в более ранних работах по российской и советской истории. В 1978 году Ричард Стайтс опубликовал монументальное новаторское исследование, охватывающее обширные участки этой области, которую другие историки позже стали изучать более детально и с разных точек зрения [Stites 1990].

Некоторыми представителями этой когорты ученых, в том числе и мной, руководили не только интеллектуальные, но также личные и политические мотивы. Феминизм побудил женщин-историков изучать наше прошлое – женское прошлое, рассказывать herstory¹, «женскую историю». Задавшись целью скорректировать предвзятость мужского взгляда, которой отличались предшествующие источники, мы рылись в архивах и публикациях в поисках следов женского опыта, старались расслышать не звучавшие до сих пор женские голоса. К обычным вопросам историков эта феминистская когорта добавила новые, касающиеся власти мужчин над женщинами и ее влияния на женские идеи и опыт. Мы исследовали природу и источники патриархальной власти и то, как принадлежность к женскому полу определяла выбор и занятия женщин. Бо́льшая часть этих первоначальных исследований была посвящена либо женщинам из среды интеллигенции, либо попыткам большевиков эмансипировать женщин после 1917 года – не только вследствие существенной важности этих тем как таковых, но и потому, что они оставили после себя сравнительно доступный для изучения след в письменных источниках.

Однако по мере того как развивалось это направление исследований и расширялся его фокус, вопросы и методы становились все разнообразнее. Распад Советского Союза вызвал новые вопросы – например, об уникальности российского и советского опыта, а открытие бывших советских архивов сделало более доступными свидетельства, необходимые ученым для поисков ответов на эти новые вопросы. Обширная база научных знаний, накопленная за последние три десятилетия, и позволила мне написать эту книгу.

И все же эта задача оказалась пугающе сложной. Главная сложность заключалась в необычайном многообразии народов Российской империи, вследствие чего трудно было говорить о русских женщинах – этого термина я обычно стараюсь избегать. Какие-то различия насаждались сверху. Начиная с царствования Петра Великого (1689–1725) и вплоть до 1917 года российское общество формально было организовано не по классовому, а по сословному принципу. Дворянам социальное происхождение давало привилегии: право владеть землей и – до 1861 года – крепостными крестьянами, а также освобождение от подушного налога и от телесных наказаний. Для крестьян же и для простых горожан социальное происхождение влекло за собой определенные повинности, в частности обязанность платить подушный налог, поставлять рекрутов для армии и рабочую силу для нужд государства, а также подвергаться телесным наказаниям за преступления и правонарушения. Существовали и другие сословия, в том числе купечество, духовенство и категория разночинцев – образованных и полуобразованных людей, число которых росло по мере модернизации России. Даже после того, как социальная структура России усложнилась, и все бо́льшую роль в формировании образа жизни и идентичности людей начала играть принадлежность к тому или иному классу, эти формальные разграничения оставались незыблемыми. Другие различия возникли в результате имперских завоеваний России, втянувших на орбиту империи людей разных национальностей, религий и образа жизни. К концу XVIII века в числе российских женщин были и оленеводки-анимистки с Севера, и мусульманские женщины-кочевницы из степей Средней Азии, и еврейки из местечек, и татарки из приволжских деревень и городов, и немки из Балтийского региона, и многие, многие другие. Советское государство, стремившееся полностью перекроить социальный порядок, оставило этническое разнообразие империи практически нетронутым. На протяжении большей части периода, рассматриваемого в этой книге, идентичность большинства женщин определялась принадлежностью к той или иной социальной и этнической группе по крайней мере в той же степени, что и их гендером.

Никакая книга не могла бы вместить в себя столь многогранную историю. Я решила даже не ставить перед собой такую задачу. Отчасти на такое мое решение повлияли исследовательские интересы других ученых в этой области. Многое уже написано, к примеру, о женщинах элиты, образованных женщинах, а также крестьянках имперского периода, в то время как о жизни женщин городских сословий царской России (купчих и мещанок) и духовенства публикаций до сих пор очень мало. Только недавно начали появляться исследования, посвященные женскому религиозному опыту и культуре, – чрезвычайно важной составляющей в жизни многих женщин. Что касается женщин, принадлежавших к этническим меньшинствам империи, то эта область исследований еще менее разработана – лишь еврейский народ представляет собой некоторое исключение. Очень мало мы знаем о жизни женщин малых городов и регионов, удаленных от Москвы и Санкт-Петербурга. Историки, изучающие советский период, лишь недавно обратили свое внимание на послевоенную эпоху и годы после смерти Сталина. Как предметы наиболее активного интереса недавних исследований, так и упущенные в них моменты с неизбежностью отразились на характере этой книги. То же верно для моих личных пристрастий и интересов как ученого. Возможно, другой автор на том же материале написал бы совершенно другую книгу.

В этой книге я намеревалась частично отразить разнообразие женского опыта и идентичности и показать, как менялись они со временем и в ответ на масштабные экономические, социальные, культурные и политические события. Поскольку жизнь женщин протекала в семье и в обществе, эта книга исследует их социальный и семейный мир. Важную часть ее составляет история гендера. Социальное конструирование маскулинности и феминности, то есть того, что значит быть женщиной и что значит быть мужчиной, отражает структуру власти в том или ином обществе, равно как и сказывается на ее формировании. Гендер обусловливает то, как люди определяют себя и других, и влияет на то, как они представляют себе возможные изменения. Но мне важнее всего было рассказать увлекательную историю, опираясь, насколько позволяют источники, на слова самих женщин.

Основной акцент здесь делается на переменах и различиях. Я начинаю книгу с обзора «революции сверху», проведенной царем Петром Великим с целью изменить жизнь знати – как мужчин, так и женщин высшего сословия. Она была шагом на пути к более масштабным целям и осуществлялась по моделям, заимствованным с Запада. Петровская революция имела серьезные последствия для женщин. Инновации Петра, ужесточив и усугубив социальные различия, а также изменив границы между частным и общественным, в то же время открыли новые возможности для социальной мобильности. В конечном счете введенные Петром основания для продвижения по службе, не сводившиеся более исключительно к праву рождения, и то предпочтение, которое он отдавал образованию и «цивилизованности», принесли женщинам пользу не меньшую, чем мужчинам. Для высших сословий нововведения Петра, изменившие, хотя и не устранившие иерархические отношения полов в семье и обществе, помимо всего прочего, открыли дверь к новому пониманию того, что значит быть женой и матерью. Изменив образ жизни высшего общества и отношение к женским семейным ролям, Петровская революция углубила социальные и культурные различия между дворянками и крестьянками. Однако в некоторых отношениях у российских женщин было и много общего. Вплоть до XIX века, если не дольше, участь почти всех россиянок – не только дворянок и крестьянок, но и купчих, горожанок, женщин духовного сословия и прочих – оставалась практически одинаковой: вначале брак по договоренности, заключенный в чужих интересах, затем рождение и воспитание детей, труд по хозяйству и обеспечению семьи. За фасадом событий, о которых пойдет речь в последующих главах, жизнь большинства женщин определяли все те же повседневные обязанности, связанные с браком, материнством и домашним хозяйством.

На протяжении большей части имперской эпохи плоды Петровской революции доставались в первую очередь образованной или имущей элите. Подавляющему большинству – русским крестьянам и крестьянкам – петровские нововведения принесли не столько преимущества, сколько новые тяготы. Крестьяне, добывавшие себе пропитание на земле, теми же орудиями труда, какими пользовались до них их родители, бабушки и дедушки, жившие в замкнутых общинах, даже после отмены крепостного права в 1861 году не спешили перенимать обычаи большого мира, относясь к ним в лучшем случае настороженно. Крестьянки в большинстве своем все так же выходили замуж к 20 годам, рожали с помощью деревенской повитухи в среднем по 6–7 детей и почти половину своего потомства теряли, не дорастив до пятилетнего возраста. Подъем торговли и промышленности в конце XIX века дал прежде не виданные в деревне возможности, открыл доступ к новым идеям и новому образу жизни, однако эти перемены затронули жизнь сравнительно немногих. Даже захват власти в 1917 году большевиками с их стремлением перестроить весь политический, социальный и культурный порядок, как ни странно, почти ничего не изменил в крестьянском образе жизни. Настоящие перемены настигли крестьянство уже в конце 1920-х годов в ходе коллективизации сельского хозяйства, да и они были лишь частичными. Дальнейшее повествование будет посвящено в первую очередь преобразованиям, а не тому, что передавалось из поколения в поколение, однако следует иметь в виду, что на протяжении первых двух с четвертью столетий, охватываемых этим повествованием, жизнь российских крестьянок менялась на удивление мало.

Каждый писатель пишет для некой воображаемой аудитории. У меня, когда я работала над этой книгой, таких аудиторий было две. Первая – студенты колледжей, такие же, как те, кому я преподаю в Университете Колорадо, – те, кто ценит хорошо рассказанную историю и находит, что прошлое доступнее всего для изучения в его человеческом измерении. Чтобы не тормозить развитие повествования и не слишком растягивать объем книги, я привожу сноски лишь на те источники, которые цитирую или на которые опираюсь в плане информации или интерпретации. По тем же причинам я ограничила обсуждение различных толкований историков, однако постаралась представить весь диапазон различных исторических взглядов в сносках или в списках рекомендуемой литературы, приводимых в конце каждой главы, а иногда и там и там. Список литературы отсылает лишь к небольшой части нашей стремительно разрастающейся области исследований, наиболее важной для данной главы. К счастью для читателей, желающих ознакомиться с этой областью подробнее, в издательстве M. E. Sharpe скоро выйдет двухтомник «Bibliography on Women and Gender in Russia, the Successor States of the Former Soviet Union and East Central Europe» («Библиографический список работ о женщинах и гендере в России, государствах – преемниках СССР и Центрально-Восточной Европе»), составленный Мэри Зирин, Ириной Ливезяну, Джун Пачутой Фэррис и Кристин Воробек².

Вторая аудитория – мои коллеги и будущие коллеги, ученые-историки и выпускники вузов, для которых эта книга может служить введением в историю российских женщин или помочь дополнить, а возможно, даже переосмыслить уже известную им информацию. Охват весьма продолжительного периода – трех столетий – позволил мне проследить за развитием некоторых тем и отметить постоянство определенных тенденций, которое в противном случае легко было бы упустить из виду. Хотя отстаивать важность изучения женской истории теперь уже нет необходимости, о ее центральном месте в истории России еще многое предстоит сказать. Моя книга была задумана как вклад в этот разговор.

Глава 1
Петровская революция: новые мужчины, новые женщины, новые идеи
Женщины в обществе и новая семейственность

Эта книга начинается с драматических изменений – своего рода революции – инициированных сверху царем Петром Великим (1689–1725) и изменивших в конечном счете жизнь почти всех россиян, как женщин, так и мужчин. В 1689 году, когда Петр отстранил от власти свою сводную сестру, регентшу Софью, и занял российский престол, Россия еще только постепенно отходила от средневекового уклада. Большинство россиян, привыкших руководствоваться религиозными ценностями, живших по большей части изолированно от культурных и интеллектуальных изменений, под влиянием которых трансформировалось мировоззрение западных элит, на внешний мир все еще глядело с подозрением. Чтобы обеспечить России имперский статус, Петр стремился изменить российское общество, культуру и политику в соответствии с теми моделями, которые наблюдал и которыми восхищался в иностранной общине Москвы и во время поездок на Запад. В годы правления Петра государство сделалось заметно более активным и все чаще вмешивалось в жизнь своих подданных. Всеми силами стараясь ускорить ход уже совершающихся перемен, Петр использовал указы и законы как оружие в войне против традиционных русских порядков и сурово карал даже знать, когда та пыталась ставить ему палки в колеса. Отголоски взрывных волн Петровской революции ощущаются и по сей день.

Как и многие современные европейские общества, Россия была разделена на социальные слои: на воюющих (служилое сословие), трудящихся (податное сословие) и молящихся (духовное сословие). Западническая революция Петра была нацелена в первую очередь на служилую знать, родовитых бояр и военную аристократию. Новые политические институты начали преобразование московской системы правления в современную бюрократию, формализуя и укрепляя власть самодержца. Петр обновил российскую армию и основал флот. Для управления новыми или реформированными структурами Петру требовались люди нового типа – мужчины нового типа, которые должны были выглядеть, вести себя и даже думать по-новому, не так, как их отцы и деды. А в спутницы этим новым мужчинам требовались новые женщины. Женщины высших сословий – в открытой по западной моде одежде, не чурающиеся развлечений в смешанном обществе, воспитывающие своих сыновей в духе Петровской эпохи, – должны были служить государству так же, как и мужчины, только на иной манер. Чтобы привлечь знать к строительству нового порядка, Петру необходимо было перекроить ее общественную и частную жизнь.

Гендер и допетровский порядок

Преобразование семейного уклада российской знати было необходимо Петру, который стремился придать четкую форму государственному правлению. За фасадом московского самодержавия знатнейшие боярские роды плели интриги ради власти и покровительства, и главными факторами успеха были супружеские и родственные связи. Устраивая браки своих отпрысков, знать блюла фамильные интересы. Практика изоляции женщин и половой сегрегации способствовала поддержанию этой политической системы. Женщины из самых знатных семей проводили жизнь в обособленных помещениях – теремах. Они могли принимать там гостей или обсуждать с мужчинами хозяйственные дела, но в остальном с мужчинами, даже родственниками, не общались. «Я была рождена взаперти, взращена в четырех стенах», – писала своему юному другу-иностранцу княгиня Дарья Голицына (1668–1715). До того, как Петр Великий вынудил ее изменить свой образ жизни, княгиня Дарья отваживалась выходить за дверь всего два–три раза в год, включая посещение церкви и кладбища, а в гостях у родственниц бывала еще реже. В экипаже она всегда ездила с закрытыми или занавешенными окнами, чтобы никто ее не увидел [Schlafly 1997: 255]. Благодаря такому разделению по половому признаку в социальной жизни между мужчинами и женщинами не возникало личных привязанностей, которые могли бы стать помехой заключению договорных браков.

Хотя обособленность женской сферы ограничивала свободу передвижения и контакты, она в то же время могла стать и источником независимой женской власти. Такой властью пользовалась царица и ее дочери, жившие в царском тереме. Как и во многих средневековых дворах, в Московской Руси личная, частная сфера была неразрывно связана с государственными делами. В России благочестивая царица считалась духовной заступницей, посредницей между царем, его подданными и Богом. Как духовная помощница мужа, она выступала порукой спасения царя и его царства, совершая богоугодные деяния, занимаясь благотворительностью и поддерживая социальную справедливость. Кроме того, она обладала пусть и более земной, но не менее значительной властью в своем отдельном царстве. В царском тереме царица управляла придворными и слугами, устраивала свадьбы и жаловала приданое, в которое могли входить крупные земельные наделы. Царицы также обладали по закону независимым статусом. Они самостоятельно распоряжались своей собственностью и вершили суд над своими подданными. Признанные защитницы мира и справедливости, царицы получали многочисленные петиции от российских подданных с просьбами вмешаться в юридические, а то и в государственные дела. По мере того как самодержавие все более бюрократизировалось, а образ царя обретал все бо́льшую суровость, царица олицетворяла собой более мягкую, милосердную форму власти и альтернативный путь к престолу [Tyh ret 2001: 119–123].

Другие знатные женщины зачастую играли в своей гендерной сфере не менее активную роль. Они тоже управляли большими и сложными домохозяйствами и часто брали на себя инициативу по организации браков своих детей, в том числе таких, которые могли открыть доступ к политической власти. Женщины имели право запрещать или одобрять брачные союзы родственников-мужчин, а иногда наведывались в женские владения других семей, чтобы оценить будущую невесту [Kollman 1983: 184]. Матери царей не были исключением. Наталья Нарышкина, мать Петра Великого, выбрала для него первую жену Евдокию, к которой сам Петр был совершенно равнодушен. В деревнях знатные женщины управляли поместьями, пока их мужья служили в армии. Еще большей свободой действий пользовались состоятельные вдовы.

Гендерная сегрегация и требование к женщинам прикрывать волосы и тело также поддерживали коллективистскую, клановую московскую систему, построенную на идеях чести и бесчестья. Знатные женщины носили платья с закрытым воротом, длинными рукавами и юбками, вся их одежда была свободного кроя, скрывающего очертания тела. Чем торжественнее обстоятельства и чем богаче женщина, тем больше на ней было слоев одежды. Поскольку религия учила, что мужчине грешно смотреть на волосы замужней женщины, ее волосы скрывались под приличествующими случаю головными уборами и широкими шалями, иногда покрывавшими и плечи. Женщины, которые одевались и вели себя как предписывалось правилами, сохраняли свою честь и честь своей семьи; женщины, нарушавшие правила чести, вредили не только себе, но и своим близким. Семейная честь имела огромное значение для служивых сословий. Она была мерой, определявшей их статус в социальной иерархии [Kollman 1994: 45]. Система чести обеспечивала также уважение в обществе и право защиты своего достоинства женщинам, живущим по ее законам. Если женщина соблюдала правила, она могла получить законную компенсацию от мужчин, которые эти правила нарушили – например, потянули ее за косу или заглянули в ее карету. По словам Нэнси Шилдс Коллман, «патриархат, служа сам себе, оказывал услугу и женщинам»³.

Доктрина русского православия, официальной религии, поддерживала эту гендерную сегрегацию, сообщая женщинам весьма противоречивый посыл. Она провозглашала женщин грешницами – распутными, коварными подстрекательницами похоти и скверны. В церковных проповедях женщину именовали «змеиным логовом», «неисцелимым недугом» и «пособницей диавола» [Bisha, Gheith, Holden, Wagner 2002: 22]. Такие высказывания внушали мужчинам страх перед женщинами и недоверие к ним, а заодно и стремление контролировать их сексуальность, чтобы оградить семью от бесчестья и общество от разрушения. Однако русское православие предлагало и положительный образец – добродетельную женщину, все свойства которой были диаметрально противоположны свойствам ее грешной сестры. Добродетельная женщина была скромна и трудолюбива, набожна и целомудренна, предана дому и детям и покорна мужу. Добродетельная женщина щедро помогала нуждающимся и использовала близость к сильным мира сего для защиты слабых и угнетенных. «Домострой» – руководство по ведению домашнего хозяйства, написанное в XVI веке и рассчитанное на читателей из высших сословий, – изображал в качестве идеала жену, держащую в своих руках хозяйство в доме и ведущую едва ли не затворнический образ жизни. «Если дарует Бог жену добрую, получше то камня драгоценного», – так, с цитаты из «Книги притчей Соломоновых», начинается раздел «Похвала женам» [Дмитриев 1994]. Церковь внесла свой вклад и в духовное возвышение цариц, отождествляя их не с греховностью, а с известными православными женщинами-святыми.

Женщины-святые, принявшие мученическую смерть за веру, служили для религиозных женщин высочайшим примером. В житиях святых – книгах, которые чаще всего читались в набожных домах, – они видели образы, воплощающие духовную силу и самоотверженный аскетизм. Святые, беззаветно преданные высшему идеалу, не отступались от своих убеждений даже перед лицом гонений и мук. Такие образы, призванные восславить благочестие, призывали женщин к покорности, однако в то же время могли подтолкнуть и к бунту. Именно они вдохновили весьма состоятельную вдову Феодосию Морозову (1632–1675) на то, чтобы стать мученицей за свои убеждения. В 1660-х годах Русская православная церковь провела модернизационные реформы, пересмотрела и унифицировала литургические обряды, что вызвало ожесточенное сопротивление. Морозова стала самой известной противницей реформ. В борьбе за сохранение древних религиозных обрядов она отказалась повиноваться как религиозным, так и светским властям, несмотря на все призывы родственников покориться. Благодаря огромному состоянию и относительной свободе, которой она пользовалась как вдова, Морозова превратила свой московский особняк в своего рода убежище для раскольников и центр производства и распространения раскольнических сочинений. Впоследствии она стала монахиней. Арестованная в 1672 году вместе с двумя другими главными раскольницами и подвергнутая пыткам, Морозова отказалась отречься от своих убеждений. Вместе с двумя сообщницами ее сослали в дальний монастырь, где всех трех заморили голодом в яме [Ziolkowski 2000]. Старообрядцы, как называли раскольников, признали Морозову святой. Ее биография, написанная примерно в 1674–1675 годах, широко распространялась в списках и стала ключевым текстом в идеологии старообрядчества.

Сводная сестра Петра Великого, Софья, может служить еще одним примером бунтарки, но уже в другом религиозном ключе. Вначале в качестве регентши при своих малолетних братьях (Иване и будущем царе Петре), а затем постепенно обретая все бо́льшую самостоятельность, Софья правила Россией с 1682 по 1689 год. Власть Софьи описывалась в женских терминах, что должно было демонстрировать ценность ее пребывания на престоле. Так, подчеркивание благочестия и аскетизма царицы опиралось на мифы и ритуалы, связанные с царским теремом. Распространение той власти, которой царицы издавна пользовались в качестве духовных помощниц, на светскую политическую сферу подкрепляло претензии Софьи на прямое правление [Tyh ret 2001: 139–169]. В 1689 году войска Петра Великого свергли ее власть. Остаток жизни Софья провела в заточении в женском монастыре – обычная участь слишком дерзких или неугодных женщин.

Насколько можно судить, немногие женщины отваживались бросать такой открытый вызов религиозным или политическим порядкам. Чаще они довольствовались отведенным им местом или по крайней мере делали вид, что довольствуются. Как бы ни превозносили добродетельных женщин, действовать им приходилось в рамках патриархального строя. Предводитель старообрядцев протопоп Аввакум, восхвалявший боярыню Морозову как одну из «мучениц Христовых», мог в то же время и сурово отчитать ее, когда она перечила ему: «Чем боло плакать, что нас не слушала, делала по своему хотению – и привел боло диявол на совершенное падение… Глупая, безумная, безобразная, выколи глазища те свои челноком, что и Мастридия» [курсив в оригинале] [Барсков 1912: 42–43].

В письмах, сохранившихся с петровских времен, женщины отзываются о себе в самоуничижительном духе. Подписываются: «твоя недостойная сестра», «твоя недостойная дочь», или, как Морозова в письме к Аввакуму, «многогрешная и недостойная». Так они именуют себя даже тогда – пожалуй, в особенности тогда, – когда становятся царицами. Самоуничижительные обороты встречаются и в сохранившихся письмах первой жены Петра Великого Евдокии. Уже поднявшись на высшую, по общепринятому понятию, ступень, Евдокия писала мужу после их свадьбы в 1689 году: «Женишка твоя Дунька челом бьет»; и в другом письме: «Пожалуй, батюшка мой, не презри, свет, моего прошения: отпиши, батюшка мой, ко мне о здоровьи своем, чтоб мне, слыша о твоем здоровьи, радоваться» [Устрялов 1858]. Однако такое словесное самоуничижение не спасло Евдокию от той же участи, которая была уготована ее золовке Софье.

Петровская революция

Петр Великий перекроил российский патриархальный уклад. Его модернизационные реформы, направленные на укрепление бюрократии и институционализированных форм власти, неизбежно отражались и на той неформальной власти, которой женщины пользовались в своей обособленной сфере. Первоначально трансформация политической жизни по западноевропейскому образцу символизировалась новой одеждой и поддерживалась новыми манерами. Петр вынудил мужчин сбрить бороды и снять кафтаны, а женщин – носить иноземное платье. Указ от 1701 года предписывал «ношение немецкого платья и обуви» мужчинам и женщинам всех разрядов служилого дворянства, а также крупнейшим купцам, военным чинам, жителям Москвы и других городов. Только духовенство и крестьяне были освобождены от этой обязанности [Бычков 1873]. Отныне женщины, не носившие платья, немецкие верхние и нижние юбки, шляпы и обувь по иностранному образцу, подвергались штрафам.

Стремясь придать своему двору западный вид, Петр проломил стены теремов, вынудив знатных женщин расстаться с привычным уединением и начать появляться в обществе, на приемах в европейском стиле. Затянутые в корсеты, в декольтированных платьях, позволявших видеть фигуру, они должны были танцевать западноевропейские танцы, демонстрировать приличествующие случаю навыки общения и беседовать с мужчинами по-французски. Это был, по выражению Линдси Хьюз, «женский вид служения государству, пусть не в полку или в канцелярии, а на балах и ассамблеях» [Hughes 1998: 201]. Указом об ассамблеях от 1718 года Петр попытался распространить такие развлечения за пределы двора, где они уже стали обычным явлением. Он даже предлагал отправлять дворянок за границу для изучения языков и светских манер. Однако на этот раз ожесточенное сопротивление родителей девиц заставило его отступить. Указ от 1722 года требовал от женщин знания основ грамоты: женщине запрещалось выходить замуж, если она не могла расписаться в документах [Glagoleva 2002: 130]. Судя по всему, этот запрет был оставлен без внимания.

Второй брак Петра олицетворял собой типичное для него сочетание деспотизма и приверженности стилю современного Запада. Недовольный своей первой женой Евдокией, в 1699 году он заточил ее в женский монастырь. В 1712 году Петр женился вторично – на женщине незнатного происхождения, принявшей при православном крещении имя Екатерина. Она была его любовницей примерно с 1703–1704 годов и ко времени их свадьбы в 1712 году уже родила ему нескольких детей. Свадебное торжество прошло в духе новой эпохи: женщины в платьях с глубокими декольте, в изысканных французских париках сидели в одной комнате с мужчинами, одетыми во флотскую форму. Эта тщательным образом организованная свадьба стала своего рода публичным спектаклем: его участники разыгрывали новые манеры, словно на сцене, подавая тем самым пример публике [Hughes 1996: 40].

Второй брак Петра знаменовал также новое представление о личной жизни. Свою вторую жену Екатерину Петр любил страстно и глубоко и не скрывал своих чувств. Это в значительной мере расходилось с официальной моралью его времени, согласно которой целью брака было не эмоциональное удовлетворение или сексуальное наслаждение, а продолжение рода и стабильность социального уклада. Мужьям, безусловно, полагалось любить жен. Однако такая любовь означала не какую-то страстную личную привязанность, а лишь взаимное уважение и сотрудничество в рамках патриархального порядка. Половые сношения ради удовольствия считались грехом. Русское православие рассматривало сексуальность как проявление греховности человеческой натуры вследствие грехопадения. Выступая за целомудрие даже в браке, Церковь не поощряла супружеский секс без цели продолжения рода, а «Домострой», отражавший те же взгляды, призывал к регулярному воздержанию от половой близости. Таким образом, второй брак Петра представлял собой новый супружеский идеал [Kollman 2002: 15–32]. Этот новый, более эмоциональный идеал нашел отражение в портретах Петра, Екатерины и их детей, изображаемых как по отдельности, так и всем семейством.

Рис. 1. Г. С. Мусикийский. Семейный портрет Петра I, 1720 год

Аналогичным образом Петр стремился изменить и интимную жизнь своих подданных. Он хотел покончить с московским обычаем, согласно которому браки заключались родителями или, если тех уже не было в живых, близкими родственниками жениха и невесты, обычно видевших друг друга впервые уже после свадебной церемонии. Закон от 1702 года требовал шестинедельного периода обручения перед свадьбой, чтобы молодожены могли встретиться и узнать друг друга. Если какую-то из сторон, включая не только родителей, но и самих нареченных, предстоящий брак не устраивал, она получала право отменить его⁴.

Позже Петр усложнил расторжение брака. Церковь, считавшая, что безбрачие предпочтительнее супружеской жизни, разрешала супругам расторгать брак, чтобы перейти в монашество, если они имели на то разрешение второго супруга и выполнили свои обязательства перед детьми. Если второй супруг продолжал после этого мирскую жизнь, он или она имели право вступить в новый брак. Петр, как и многие другие высокопоставленные мужчины, сам злоупотребил этой традицией, чтобы избавиться от первой жены. Однако после 1721 года такой неформальный развод стал невозможен. Отныне для развода с целью уйти в монашество супругам необходимо было «представлять о том разводе Епископу своему обстоятельно», и лишь после этого епископ направлял прошение в Священный Синод для принятия решения. Развод стал формальной процедурой [Meehan-Waters 1982: 123]. Семейная реформа Петра должна была касаться всех без исключения. Указ от 1722 года прямо запрещал принудительные браки, в том числе браки «рабов», заключенные хозяевами, и обязывал жениха и невесту давать клятву, свидетельствующую о том, что они вступают в свой союз добровольно. Обязанность представителей высших сословий участвовать в светских увеселениях расширяла личные контакты и тем самым также подрывала монополию родителей на организацию браков своих детей.

Изменив патриархальный строй в России, Петр, однако, никоим образом не отменил его. Бразды правления оставались в руках мужей и отцов, обладавших практически неограниченной властью над другими членами семьи. Брачный закон требовал от жены «повиноваться мужу своему как главе семейства; пребывать к нему в любви, почтении и неограниченном послушании, и оказывать ему всякое угождение и привязанность как хозяйка дома» (выделено автором) [Сперанский 1857: 107]. Женщины, за исключением придворных фрейлин, не обладали независимым общественным статусом. Женщины низших сословий не учитывались ни при переписи населения, ни тогда, когда речь шла об уплате податей или исполнении служебных обязанностей. Как и в других странах Европы, статус женщины определялся положением ее мужа или отца. Закон по-прежнему относился к женщинам гораздо суровее, чем к мужчинам. Жену за убийство мужа закапывали в землю по шею и оставляли умирать; мужа за убийство жены пороли кнутом. За супружескую измену женщин наказывали принудительными работами – обычно на текстильной фабрике. «Распутных» женщин постигала похожая судьба⁵.

Более того, от женщин как родительниц и воспитательниц будущих подданных ожидалось, что основной вклад во благо российского общества они будут вносить в семье. Петр считал важнейшими обязанностями женщины обязанности жены и матери, тем самым придавая материнству новый смысл. В XVI веке «Домострой» «на удивление мало» упоминал о детях и совсем ничего – об их образовании и воспитании: предполагалось, что всему необходимому дети научатся от родителей [Pouncy 1994: 29]. Таким образом, матери будущих подданных держали в руках ключ к будущему России. Понимая это, Федор Салтыков в 1713 году предложил создать школы для девочек, где обучать их чтению, письму, французскому и немецкому языкам, шитью и танцам, «чтоб и женский наш народ уровнялся с европейскими государствами»⁶. Только образованные женщины, утверждал Салтыков, способны воспитать достойных слуг Российского государства. Однако, как и многие другие проекты, предложенные при Петре, планы обучения женщин не сдвинулись дальше замысла. Чтобы женщины исправно становились женами, а главное, матерями, Петр запретил им уходить в монастырь в репродуктивном возрасте. Духовный регламент 1721 года запрещал женщинам постриг до достижения 50 лет, то есть до предполагаемой утраты способности к деторождению. Отныне для женщин не было способа уклониться от своего репродуктивного долга. Если девушка желала сохранить девственность, чтобы принять монашеский постриг, ей оставалось только ждать своего часа. Под строгим надзором, как предписывалось Духовным регламентом, она должна была «пребывать непостриженой» «до шестидесяти, или поне до пятидесяти лет»⁷. Монахини должны были также заниматься производительным трудом: в 1722 году государство направило в московские монастыри швей – учить монахинь прясть.

Изменения, инициированные Петром, укоренялись лишь постепенно. Во время его правления они касались в основном женщин императорской семьи и Двора. Некоторые женщины с отвращением отнеслись к новой моде, требовавшей открывать тело: ведь еще несколькими годами ранее это покрыло бы позором саму женщину и стало бы бесчестьем для ее семьи. «Неужели на старости лет, – сокрушалась 31-летняя Дарья Голицына около 1700 года, – я должна ходить по Москве с непокрытой головой, плечами и грудью?» Она утверждала, что единственное сокровище, которым женщина может похваляться, – это целомудрие [Schlafly 1997: 262], и теперь оно поругано. Другие женщины были готовы к переменам во внешности, но не готовы отказаться от ценностей, в которых были воспитаны. Родная сестра Петра Наталья Алексеевна (год рождения: 1673) полностью сменила свой гардероб на западный манер. На портрете 1715 года она изображена с тщательно уложенной модной прической и в платье с глубоким вырезом. Однако даже она не желала расставаться со многими чертами старого образа жизни, держала в доме не только картины, но и иконы, а ее библиотека состояла по большей части из духовных книг. Иностранный гость был поражен неумением русских дам Петровской эпохи должным образом поддерживать разговор в силу их «врожденной застенчивости и неловкости» [Hughes 1998: 189].

За пределами царского двора перемены шли с еще бо́льшим трудом. Москва отставала в этом отношении от Санкт-Петербурга – новой столицы, созданной по воле Петра. Один из иностранцев, побывавших в Москве в 1716 году, замечал: «Русские жены и дочери… содержатся очень уединенно и выходят только в церковь и к самым близким родственникам». Требования к поведению молодых женщин оставались двойственными: с одной стороны, царь повелел им надевать открытые платья и вести беседы в свете, а с другой – их по-прежнему воспитывали благонравными русскими православными девицами. «Юности честное зерцало», руководство по этикету, опубликованное в 1717 году, предлагало молодым женщинам советы, словно взятые прямиком из «Домостроя»: «Между другими добродетелями, которые честную даму или девицу украшают и от них требуются, есть смирение, начальнейшая и главнейшая добродетель». В этой книге подчеркивается важность для женщин таких качеств, как трудолюбие, стыдливость, сдержанность, целомудрие и молчаливость, а также духовные познания и богобоязненность [Юности честное зерцало 1976].

Женщины в обществе

Ярче всего свидетельства новой видимости женщин в постпетровский период проявлялись в политике. Софья, сводная сестра Петра, прежде заявила свои права на престол в качестве регентши и правила пока еще негласно. В течение XVIII века на российском престоле побывали уже четыре женщины: вторая жена Петра, Екатерина I, царствовала с его смерти в 1725 году до своей в 1727-м. Анна Курляндская, дочь Ивана, сводного брата Петра, правила в 1730–1740 годах. Дочь Петра Елизавета правила с 1741 по 1761 год, и наконец, Екатерина Великая, принадлежавшая по рождению к мелкому немецкому правящему дому, занимала российский престол 34 года, с 1762 года до своей смерти в 1796 году. Тот факт, что знать приняла власть императриц, свидетельствует не только об успешности попыток Петра привлечь женщин к общественной жизни, но также и о том, насколько тщательно формировался публичный образ правительниц. В петровские времена образ правителя приобрел агрессивно-маскулинный характер. В отличие от Петра, женщины-правительницы, в частности Елизавета Петровна и Екатерина Великая, делали акцент на гражданских и гуманистических аспектах власти. Представая в глазах подданных могущественными, но при этом обезоруживающе мягкими и любящими, они провозглашали, что правят не силой, как Петр, а любовью. Таким образом, императрицы вдохнули жизнь в феномен женской власти, опираясь в том числе на московские прецеденты и расширяя вместе с тем собственное влияние. Однако при этом они олицетворяли и нечто новое. Авторитет императриц подкреплялся ссылками на религиозные примеры, а также на классические и аллегорические женские образы. Императрицы изображались уже не помощницами в искуплении грехов или спасении в загробной жизни, а теми, кто осыпает подданных щедрыми дарами и приносит им земное счастье⁸. Женщинам высших сословий их правление приносило прямую выгоду. Во время их царствования женщины стали заметнее в обществе и начали играть в нем видные официальные роли. Кроме того, эти женщины стали пользоваться небывалой до сих пор близостью к правительницам⁹.

При Екатерине Великой государство впервые взялось за женское образование. До сих пор то, чему сможет выучиться девочка, полностью зависело от ценностей и материального положения ее родителей или опекунов. В первые десятилетия после смерти Петра кое-кто из знатных родителей стремился ознакомить дочерей с плодами западной культуры. Разделяя новое мнение о том, что утонченное общество должно включать в себя женщин, они нанимали иностранных гувернанток и педагогов, чтобы учить дочерей дома. Княгиня Екатерина Дашкова, родившаяся в 1743 году, рано осиротела и воспитывалась в доме дяди вместе с его родной дочерью. «Мой дядя ничего не жалел, чтобы дать нам лучших учителей, и по тому времени мы были воспитаны превосходно. Нас учили четырем языкам, и по-французски мы говорили свободно… <…> В танцах мы показали большие успехи и несколько умели рисовать. С такими претензиями и наружным светским лоском кто мог упрекнуть наше воспитание в недостатках?» – вспоминала она, неявно порицая такой подход к женскому образованию¹⁰. Обычай учить дочерей начал все быстрее распространяться после 1760-х годов, когда все больше «новых мужчин» стало выходить из средних учебных заведений с гуманитарным образованием. Во время правления Екатерины получили распространение частные школы-пансионы, возникшие еще при Елизавете. К концу XVIII века их было уже более десятка в Москве и Санкт-Петербурге и еще несколько в провинциальных городах, причем руководили ими неизменно иностранцы. Однако средств на то, чтобы нанять гувернеров или гувернанток или отправить дочерей в пансион, хватало лишь малой части дворян.

Екатерина решила восполнить этот пробел; кроме того, она стремилась способствовать вестернизации российских манер и морали, тем самым продолжая «цивилизаторскую миссию», начатую Петром Великим. Выход предложил Иван Бецкой, ее первый главный советник по образованию. Сторонник полного равенства в образовании для мальчиков и девочек, Бецкой считал, что образование закладывает семена добра и зла. Достаточно привить правильные идеи родителям, которые затем передадут их своим детям, – и с помощью образования можно будет создать «новую породу» людей. В частности, предполагалось, что матери возьмут на себя нравственное воспитание детей. Ввиду этого женское образование стало частью масштабных планов Екатерины по совершенствованию российской семейной, общественной и гражданской жизни. В 1764 году, через два года после вступления на престол, Екатерина основала первый в России институт благородных девиц. В этот институт, получивший название «Воспитательное общество благородных девиц» (более известный как Смольный институт, по названию бывшего монастыря, где он располагался), принимали в первую очередь дочерей служилых дворян, а также офицеров и чиновников среднего ранга – девочек, отцы которых либо умерли, либо не имели достаточно средств для их обучения. Смольный институт ставил перед собой цель облагородить «вульгарную» дворянскую семью, выращивая лучших жен для дворян-мужей и более заботливых, более сведущих в воспитании матерей для будущих служителей государства. Чтобы это облагораживание проходило успешнее и чтобы воспитанницы не «испортились» под влиянием российских провинциальных нравов или грубых привычек собственных родных, девочек принимали в институт в раннем возрасте и изолировали от семей на все 12 или более лет обучения. Их вывозили на светские и придворные приемы. Помимо подготовки к материнству, институт стремился воспитать в них гражданок, участниц зарождающейся общественной жизни. Воспитанницы разыгрывали спектакли, для них организовывали прогулки и другие развлечения. По воскресным дням и в праздники старшие девушки сами устраивали приемы, готовясь к той роли, которую им вскоре предстояло играть в обществе. В первый выпуск институт покинуло 70 воспитанниц, а всего за время правления Екатерины его окончило около 900 девушек. Екатерина основала также и другие школы, куда принимали девочек более простого происхождения. Около 20 институтов, организованных по образцу Смольного, открылось в первые годы после его основания в крупных городах России [Black 1978].

Екатерина считала, что образованные женщины необходимы обществу, и поощряла других аристократок следовать ее примеру. К концу XVIII века женское культурное развитие стало отличительной чертой сливок российской элиты. По одежде, прическам, танцам, которые они разучивали, языку, на котором говорили – а это был почти всегда французский, – эти женщины стали практически неотличимы от западноевропейских. Художница Элизабет Виже-Лебрен, побывав в России в 1790-х годах и вернувшись в Париж, под впечатлением писала о бесчисленных балах, концертах и театральных представлениях, где она с удовольствием находила «всю утонченность французского общества». Она, в частности, считала, что русским дамам нет равных в учтивости и хороших манерах [Vowles 1994: 42].

Некоторые из этих образованных женщин приобрели также и независимые интеллектуальные интересы и активно проявляли их; некоторые, хотя и немногие, могли соперничать по эрудиции с европейскими дамами. Екатерина Великая была чрезвычайно плодовитой писательницей, основавшей первый в России сатирический журнал, и автором произведений в самых разнообразных жанрах, включая комедии и пьесы, педагогические сочинения и детские рассказы. Княгиня Екатерина Дашкова (1743–1810), урожденная Воронцова, которая в 19 лет помогла подруге Екатерине Великой совершить переворот, приведший ее на престол, написала множество пьес и статей и в 1783 году стала одним из первых русских редакторов журнала – он назывался «Собеседник любителей русского слова». В том же году Дашкова стала одной из первых женщин в Европе, занявших государственный пост: Екатерина Великая назначила ее директором Академии наук. Это назначение было столь необычным, что российские официальные лица растерялись, не зная, что предпринять: князь Вяземский, генерал-прокурор Сената, даже спрашивал императрицу, следует ли ему привести Дашкову к присяге, как других государственных чиновников. Императрица ответила, что к Дашковой необходимо относиться так же, как и ко всем прочим: «Без сомнения, – отвечала Екатерина, – я не тайком назначила княгиню Дашкову директором Академии»¹¹. Дашкова оказалась талантливым администратором. Она руководила ремонтом и расширением библиотеки Академии, увеличила бюджет, контролировала строительство новых зданий и организовала чтения для менее привилегированных дворян. В 1783 году Дашкова также основала Российскую академию и стала ее президентом (1783–1794). Дашкова – самый известный пример просвещенной женщины, однако вовсе не единственный. Высокообразованные женщины встречались не только в Москве и Санкт-Петербурге, но также и в провинциальных городах. Сергей Аксаков в своей беллетризированной автобиографии, действие которой происходит при Екатерине Великой, описывает такую женщину, Софью Николаевну Зубину – прототипом героини была мать писателя. Дочь высокопоставленного чиновника из провинциальной Уфы, Софья Николаевна вела переписку с писателем и журналистом Николаем Новиковым, жившим в далекой Москве. Она произвела на него такое впечатление своими письмами, что он стал регулярно присылать ей все новые книги на русском языке, заслуживающие внимания. «Ученые и путешественники, посещавшие новый и чудный Уфимский край, также непременно знакомились с Софьей Николавной и оставляли письменные знаки удивления ее красоте и уму», – писал ее сын, упоминая имена выдающихся интеллектуалов того времени, как российских, так и иностранных [Аксаков 1991].

Рис. 2. И. Я. Вишняков. Портрет С. С. Яковлевой. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Исполняя свою цивилизаторскую роль, такие женщины оказали влияние на развитие русской культуры. В светских салонах и в дворянских интеллектуальных кругах образованные женщины становились законодательницами мод. Писатели отныне работали для публики, преобразившейся ввиду присутствия аристократок, что сказывалось и на стиле письма, и на темах, которые они затрагивали в своих стихах и прозе. Литературный язык феминизировался под влиянием женских вкусов и особенностей речи, не затронутой церковнославянским или канцелярским слогом – мерилом культурного превосходства. Сентиментализм, не выходивший из моды с 1780-х и примерно до 1820 года, способствовал этой феминизации, подкрепляя восприятие женщины как «сосуда эмоций» и образца добродетели. Однако это влияние не давало женщинам возможности выйти за рамки социально предписанных им ролей. Женщинам отводилась центральная цивилизационная роль, но при этом гендерные различия оставались незыблемыми. Мужчины по-прежнему сохраняли за собой монополию на литературную деятельность, хотя их репертуар и расширился за счет феминного, эмоционального компонента.

Однако попытки женщин, в свою очередь, перенимать мужские качества и навыки воспринимались как угроза естественному порядку вещей. Таким образом, феминизация оставалась «мужским делом» [Heyder, Rosenholm 2002: 57]. Нигде неоднозначность культурной роли женщин не проявлялась ярче, чем в тех случаях, когда они сами брались за перо. От них ожидалось, что они будут писать по-женски, вносить свой вклад в «нравственное совершенствование нации», а не сочинять для собственного удовольствия или преследовать собственные цели, что пристало лишь мужчинам [там же: 61]; [Rosslyn 2000: 413]. И все же в этот период немало женщин впервые пробились в печать. Они переводили с иностранных языков, писали собственную прозу или, чаще, стихи. Отстаивая свое право на творчество, женщины брали на себя традиционные роли, и прежде всего – обязанность нравственного воспитания семьи и нации. Большинство сочинительниц отметилось в печати лишь мимолетно, однако некоторые, например княгиня Екатерина Сергеевна Урусова (1747 – после 1817), выпустили значительное количество произведений. Реагируя на беспокойство публики, вызванное появлением писательниц, Урусова в своих ранних стихах горячо отстаивала цивилизующую силу женщин и любви в русской культуре и, как следствие, важность женщин в обществе. Без любви и без женщин, настаивала Урусова, невозможны ни цивилизация, ни просвещение [Vowles 1994: 45–47].

Обратная реакция

При всей неоднозначности роли женщин в обществе даже ее статус-кво вызывал тревогу у некоторых современников. Всё сильнее беспокоящиеся о негативных последствиях западного влияния, писатели стали относить беспрецедентную свободу женщин и их присутствие в общественной жизни к числу самых пагубных последствий вестернизации. Их возмущение присутствием женщин в обществе зачастую носило откровенно сексуализированный характер. Они разделяли допетровские опасения по поводу «женской чести», связывая ее сохранение с сохранением уже не только чести семьи, но и самой русскости. Николай Новиков видел в феминизации литературного языка его упадок. Женский язык был «монетой вестернизированного общества, испорченного легкомыслием и модой, любовными интригами и пренебрежением к русским манерам и нравам» [там же: 35–38].

По мнению Новикова и других, образованные женщины рисковали стать денди, что ассоциировалось с пороком и развратом. Женское образование считалось допустимым лишь постольку, поскольку оно готовило к роли добродетельной жены и матери. Консервативно настроенный князь М. М. Щербатов видел в якобы чрезмерной сексуальной свободе женщин причину упадка общественной морали. Громкий обличитель придворной культуры конца XVIII века, Щербатов в своей книге «О повреждении нравов в России» (1787) возмущался развращенностью императриц, их привычкой к роскоши и тем, что они, с его точки зрения, поощряли сексуальную распущенность. «С презрением стыда и благопристойности, иже сочиняет единую из главнейших добродетелей жен», благородные дамы стали безнаказанно нарушать святость брака. По мнению Щербатова, Россия страдала от эпидемии разводов в силу того, что жены бросали мужей и заводили любовников [Щербатов 2011]. Александр Радищев, которого часто считают первым русским радикалом, расходился со Щербатовым во мнениях по многим вопросам, но в этом случае вторил ему, хоть и в ином тоне. В своем «Путешествии из Петербурга в Москву» (1790) Радищев обвиняет дворянок в стремлении «иметь годовых, месячных, недельных или, чего боже спаси, ежедневных любовников. Познакомясь сегодня и совершив свое желание, завтра его не знает» [Радищев 1990].

Такая реакция отражала перемены, происходившие во Франции; а именно она служила образцом для интеллектуальной элиты России. Там в это время идеалы просвещения, предполагающие участие женщин в интеллектуальной жизни, уступили место взглядам, сформулированным, в частности, Ж.-Ж. Руссо, который настаивал, что призвание женщины состоит исключительно в семье. Такой сдвиг общественной мысли усложнял процесс самооценки женщин и восприятие ими собственных достижений в публичной сфере. Екатерина Дашкова была эрудированной и образованной личностью. Она много путешествовала, была знакома со многими выдающимися деятелями своего времени – как мужчинами, так и женщинами. При этом ее мемуары, написанные в начале XIX века, когда акцент резко сместился с интеллектуальных устремлений женщин к их роли жен и матерей, отражают ее непростые отношения со своей общественной ролью и личным выбором. Когда Екатерина Великая предложила Дашковой возглавить Академию наук, первым побуждением княгини было отказаться. «Сам Господь, создавая меня женщиной, тем самым освободил меня от должности директора Академии наук», – писала она в так и не отправленном письме к императрице [Дашкова 2001]. Рассказы о своих достижениях Дашкова перемежает самоуничижительными пассажами и то и дело подчеркивает, что многие из своих действий, включая длительное пребывание в Европе, предприняла «с особой целью – воспитанием детей» [Дашкова 2001].

Брачные узы к концу XVIII века тоже стали жестче. Весь XVIII век Русская православная церковь неуклонно укрепляла свою власть в сфере браков и разводов и становилась все искуснее в управлении делами и ведении документации. Систематизируя законы, регулирующие брак и его аннулирование, Церковь как никогда прежде подчеркивала его сакральную природу и нерасторжимость. В результате для прихожан Русской православной церкви, то есть для большинства населения, развод стал чрезвычайно затруднен. Число оснований для расторжения брака сократилось, а на практике их стало еще меньше. Развод стал возможен лишь в случае супружеской неверности (желательно подтвержденной свидетелями), ухода из семьи, ссылки в Сибирь по приговору суда за уголовное преступление или длительной импотенции, возникшей до брака и подтвержденной медицинским освидетельствованием [Freeze 1990: 709–746]. Брачное право также строго запрещало любые действия, ведущие к разлучению супругов. Женщина больше не имела возможности спастись от насильственного или несчастливого брака, получив развод, и даже просто уйти от мужа без доказательств, что он отпускает ее по доброй воле, было очень трудно.

Новая семейственность

Новое возвышение семейственности было гораздо легче примирить с русскими традициями, чем видимость женщин в политической и культурной жизни. Книги и статьи, пропагандирующие семейственность, широко распространялись среди читающей публики. К середине правления Екатерины эта публика была уже достаточно многочисленной, чтобы практически любая книга, выходящая на Западе, нашла своего покупателя и в России. Журналы, предназначенные для девушек, учили их быть набожными и непорочными, держать в узде свои интеллектуальные стремления и уделять основное внимание домашним заботам. Особый интерес россиян вызывали произведения, посвященные детству и педагогике. Заграничные книги взысканий и поощрений (кондуиты) и руководства по воспитанию предлагали новую концепцию материнства. В противовес приземленному и практическому его пониманию, преобладавшему ранее среди русского дворянства, эти произведения прославляли святость материнства и призывали матерей быть моральными и духовными наставницами своим детям¹². Подобная литература и в других отношениях предлагала новый взгляд на роли женщин в семье. Возвышая роль матерей, она, при всем подчеркивании нового значения частной и семейной жизни, предполагала более равноправные отношения между мужьями и женами, родителями и детьми.

Растущая популярность сентиментальной литературы также способствовала такому переосмыслению. Женщина представала в изображении писателей-сентименталистов чувствительной, эмоциональной, способной стать другом мужчине, за которого выходила замуж. Любовь и дружба теперь были связаны почти неразрывно, что нашло отражение в этих стихах Николая Карамзина:

Любовь тогда лишь нам полезна,
Как с милой дружбою сходна;
А дружба лишь тогда любезна,
Когда с любовию равна [Карамзин 1984].

На рубеже веков идеал чувствительной жены, пропагандируемый сентиментальной литературой конца XVIII века, стал чрезвычайно популярен в некоторых провинциальных кругах¹³.

Интеллектуальные тенденции, идущие с Запада, повлияли и на отношение к браку русского православия. Церковь тоже стала делать акцент на эмоциональной связи супругов и их взаимной ответственности друг перед другом, смягчив – хотя и не искоренив – патриархальные и мизогинные положения своей прежней позиции. По мнению православных писателей, супругам надлежало относиться друг к другу с уважением, терпимостью и готовностью прощать. Супружеская верность требовалась не только от жен, но и от мужей. В то же время церковное учение четко разграничивало мужские и женские обязанности. Мужчины, чья роль состояла в том, чтобы материально обеспечивать семью и представлять ее в общественной жизни, предназначались, помимо семьи, для «общества за пределами семейного круга», тогда как роль женщин заключалась исключительно в воспитании детей и ведении домашнего хозяйства¹⁴. Церковь, как и государство, провозглашала женщину нравственным центром семьи.

Соответственно были пересмотрены и цели женского образования. После смерти Екатерины в 1796 году контроль над ним перешел в руки императрицы Марии Федоровны – сначала как жены Павла I, а затем как вдовствующей императрицы и матери Александра I и Николая I. Мария Федоровна, которой было всего 42 года, когда умер ее муж, сделалась главной фигурой при Императорском дворе. Придерживаясь сентименталистских представлений о семейной жизни и супружеской любви, Мария пыталась внушить эти идеи своим детям и широкой публике. Ее воззрения отразились в инструкциях для руководителей и воспитанниц Смольного института, опекуншей которого она стала. В 1804 году, например, она советовала выпускницам Смольного быть послушными и почтительными дочерьми; верными, добродетельными и скромными женами; заботливыми матерями и добросовестными хозяйками. Подчеркивая необходимость религиозного и нравственного воспитания, Мария призывала выпускниц Смольного искать утешения и довольства лишь в себе самих и в своих семьях. Жизнь в Смольном стала больше напоминать монашескую; почти все мероприятия, связанные с присутствием воспитанниц в обществе, были отменены.

Таким образом, к началу XIX века в вопросе о семейном предназначении женщины среди образованной элиты царило, по всей видимости, поразительное единодушие. Оно объединяло и тех, кто по большинству других вопросов расходился во мнениях. Сергей Глинка, консервативный противник Французской революции и всего, что она олицетворяла, считал, что лишь семейная жизнь может принести женщине настоящее счастье. Матери он отводил важнейшую роль воспитания добродетельных граждан для Отечества¹⁵. Декабристы, вдохновленные теми самыми французскими революционными идеалами, с которыми пытался бороться Глинка, были при этом полностью согласны с его мнением о надлежащем месте женщин. Декабристы, выходцы из дворянских семей, получили свое прозвище от того дня (14 декабря 1825 года), когда организовали неудавшееся восстание против Николая I. Бунтовщики стремились установить в некотором роде представительное правление и конституционный строй, из которого женщин недвусмысленно исключали. Женщина, согласно проекту конституции Никиты Муравьева, члена более умеренного Северного тайного общества, не только не являлась субъектом политических прав, но ей даже запрещалось присутствовать на открытых заседаниях высшего законодательного органа: «Женщинам несовершеннолетним всегда возбраняется вход в Палаты» [Engel 2000: 18]. Вместо этого в качестве основной роли женщине отводилось воспитание детей в соответствии с принципами добродетели и веры.

После восстания декабристов 1825 года такое представление о семье стало связываться с восстановлением социального и политического порядка. Новый царь Николай I (1825–1855), возлагавший часть вины за восстание декабристов на ущербное образование под руководством иностранных наставников, вновь сделал упор на участие родителей (что на практике означало матерей) в нравственном воспитании детей. Николай и его жена стали для своего народа олицетворением нового патриархального идеала: сам царь в личной жизни изображался любящим верным мужем и заботливым отцом, а императрица – примером материнской любви и нежности. Эта семейная идиллия распространялась в картинах и гравюрах как среди широкой публики, так и в высшем обществе. Новая образность подчеркивала жесткое гендерное разделение жизненных сфер, что отражало положение дел и в других европейских дворах, и выстраивала политическую власть как исключительно мужскую прерогативу¹⁶. Императрицы, чья роль теперь целиком свелась к сфере частной жизни, осознанно дистанцировались от политики. Установился новый баланс между женской и мужской сферами, утвержденный императорской печатью.

Выводы

В некоторых отношениях к началу XIX века Петровская революция словно бы описала полный круг и вернулась в исходную точку. Вновь в высшем обществе стали превозносить женщин в первую очередь тогда, когда те вели себя как хорошие и добродетельные жены, и порицать, когда они пользовались той же сексуальной свободой, которую мужчины для себя уже воспринимали как данность, или осмеливались вторгаться в те сферы, которые мужчины считали своей территорией. Однако многое все же изменилось безвозвратно. Петровская революция, особенно после дополнений, внесенных Екатериной Великой, открыла перед женщинами высших сословий двери, которые после этого больше никогда не запирались на амбарный замок. Возможности образования медленно, но неуклонно расширялись. Домашние обязанности женщин, теперь включающие в себя и культуртрегерскую миссию, под влиянием сборников полезных советов и сентиментальной литературы приобрели новую ценность. Более того, как станет видно из следующей главы, это определение семейственности отчасти входило в противоречие с имущественными правами знатных женщин и с их ответственностью за управление имуществом, учитывая, что и то и другое в XVIII веке продолжило укрепляться. В то же время прежние образцы идеальной женственности продолжали сосуществовать с новыми и служить источниками морального авторитета, уходящего корнями в прошлое России. К примеру, боярыня Морозова жила в мифах и художественных образах: в 1887 году художник Василий Суриков написал ее портрет, где воспел ее мученический подвиг.

Допетровские идеалы, воплощением которых стала Морозова, в сочетании с веяниями новой эры также побуждали женщин расширять и в итоге покидать пределы культурно приписанной им сферы.

Глава 2
Петровская революция
Дворянки дома

До многих женщин дворянского сословия, живших вдали от придворных и аристократических кругов, Петровская революция доходила медленно. На одну хозяйку салона, поэтессу или писательницу приходились сотни дворянок, обитавших в провинциальной глуши, где годами не приходилось надевать ни корсетов, ни декольтированных платьев. Этим женщинам было не до обмена идеями: они занимались простыми земными делами, обеспечивая повседневное существование своих семей. Только в одном из пяти дворянских имений насчитывалось 100 или более крепостных мужчин – достаточное количество для того, чтобы хозяева могли вести «светскую жизнь». Остальные принадлежали по большей части мелкопоместным дворянам, имевшим менее 20 крепостных, а то и вовсе ни одного. Таким образом, лишь незначительное меньшинство дворянок владело крепостными в достаточном количестве, чтобы поручить им всю «женскую работу», необходимую для повседневного существования семьи. Кто-то должен был шить, чистить и чинить одежду; ухаживать за скотом; выращивать, собирать, хранить и готовить еду. «Хозяйство Пульхерии Ивановны состояло в беспрестанном отпирании и запирании кладовой, в солении, сушении, варении бесчисленного множества фруктов и растений», – писал Николай Гоголь в «Старосветских помещиках» [Гоголь 1986]. Даже если сама хозяйка домашними делами не занималась, ей часто приходилось зорко следить за теми, на ком лежал этот труд – день за днем, год за годом.

Первоначальный эффект Петровских реформ оказался для таких женщин почти полностью отрицательным. Призвав дворян на пожизненную службу государству, прежде всего военную, Петровская революция на месяцы, а то и на годы разлучила жен с мужьями, матерей с сыновьями, а кого-то вынудила ехать за мужем в неизвестные края. Федосья Неплюева (урожденная Татищева, родилась до 1698 года, умерла в 1740 году) в 1711 году вышла замуж за Ивана Неплюева, ставшего одним из первых петровских кадетов. В первые годы их брака Неплюев почти постоянно отсутствовал, уезжая по тем или иным делам за границу. Позже, отслужив полгода в Петербурге, он был направлен послом в Турцию. На время этих длительных отлучек Неплюев оставлял свою жену в деревне одну, и ей приходилось существовать на те средства, что давало их скромное имение. Вновь Неплюева увидела мужа лишь через шесть лет, когда власти разрешили ей приехать к нему в Константинополь. Там она прожила пять лет. Всего из 29 лет супружеской жизни муж с женой провели вместе лишь около половины этого срока¹⁷.

Даже после сокращения, а потом и отмены служебной повинности в 1762 году мужчины в основном оставались на службе, по крайней мере на какое-то время. Большинство дворянских родов нуждалось в доходах, а кроме того, служба государству стала мерилом дворянского статуса, что свидетельствовало о том, какое воздействие оказала Петровская революция на мужчин. Дворянки же, в отличие от своих мужей, испытывали на себе влияние этой революции прежде всего постольку, поскольку она отражалась на их семейных ролях. Тем не менее эти самые роли по-прежнему были связаны с общественной жизнью и во второй половине XVIII века приобрели новое общественное значение.

Семейная жизнь, старая и новая

Как ни трудно было изменить политические привычки и институты, изменить частную жизнь и семейные ценности верхушки общества оказалось еще труднее. Новые идеалы, возвышавшие статус жен и матерей, приживались медленно, шаг за шагом. В конце XVIII века многие дворяне продолжали жить так же, как жили их родители, бабушки и дедушки. Главным руководством к действию для них служил «Домострой» – наставление по ведению домашнего хозяйства XVI века, или другие книги того же рода – если эти люди вообще заглядывали в книги. Степан Багров, патриарх старого мира из полуавтобиографического романа Сергея Аксакова «Семейная хроника», едва умел читать и писать. Живя в эпоху Екатерины Великой, Багров во многих отношениях остался не затронутым последствиями Петровской революции. Государство существует где-то далеко. В своем маленьком поместье Багров пользуется абсолютной властью. В приступах ярости он колотит и таскает за волосы свою несчастную старуху-жену и наводит ужас на всех своих домочадцев. «Что в них проку! – говорит он, когда у него рождается очередная дочь. – Ведь они глядят не в дом, а из дому. Сегодня Багровы, а завтра Шлыгины, Малыгины, Поповы, Колпаковы» [Аксаков 1991].

Старые обычаи сохраняли свое влияние – в особенности тогда, когда дело касалось замужества, остававшегося по-прежнему главной жизненной целью дворянских девушек. Поднимая планку возраста, по достижении которого женщинам разрешалось принять постриг, Петр ставил перед собой задачу сделать брак и воспитание детей единственно возможным для женщины путем. На женщину, жившую в одиночестве, общество смотрело осуждающе. Если женщине не удавалось выйти замуж, ей суждено было провести десятки лет приживалкой в чужом доме. Такая перспектива, разумеется, внушала ужас. «Боже, как я стара, но что же делать», – писала в своем дневнике Анна Оленина, когда ей, все еще незамужней, исполнилось 20 лет [Оленина 1994: 89]. Женщины почти не имели права голоса в этом, самом важном в их жизни, решении.

В XVIII веке Русская православная церковь установила минимальный брачный возраст: для девушек – 12 лет, для юношей – 14. До конца века, если не дольше, девушки вступали в брак в очень юном возрасте. Дворянин Андрей Болотов в 1764 году женился на 13-летней девочке. Анне Лабзиной (урожденной Яковлевой, 1758–1821) тоже было 13 лет, когда она вышла замуж за Александра Карамышева. Неопытность невесты в жизни и в обращении с мужчинами позволяла обеспечить полный родительский контроль над выбором супруга и девственностью невесты. «И так дело было решено без меня», – вспоминала позже Лабзина [Лабзина 2010]. По мере того как повышался женский брачный возраст, судя по отдельным свидетельствам, на протяжении XVIII века у женщин появлялось все больше возможностей сформировать собственные предпочтения. Однако действовать в соответствии с этими предпочтениями им удавалось редко.

Браки по сговору между родителями, опекунами или другими старшими родственниками оставались общим правилом. Указ Петра о согласии жениха и невесты на брак зачастую соблюдался исключительно формально. В своем исследовании жизни послепетровской служилой знати Бренда Михан-Уотерс подчеркивает утилитарные задачи брака. «Брак мог приумножить семейное богатство (с помощью состоятельной невестки); укрепить политические союзы; обеспечить продвижение по карьерной лестнице; поддержать или повысить семейный статус» [Meehan-Waters 1982]. В сравнении с подобными соображениями чувства жениха и невесты считались несущественными. Михан-Уотерс приводит в пример княгиню Екатерину Долгорукову, страстно влюбленную в брата прусского посла. Екатерина покорилась воле отца и в 1729 году обручилась с 15-летним императором Петром II, к которому до конца жизни питала отвращение.

Софья Скалон рассказывает похожую историю своего дяди, Николая Васильевича Капниста, старшего и любимейшего сына весьма состоятельной матери. В конце XVIII века (ни в мемуарах Скалон, ни в примечаниях к ним точные даты не указаны) мать велела ему оставить государственную службу и жениться на женщине из хорошей семьи, которую он «вовсе не любил». Его жена горько страдала всю оставшуюся жизнь [Подольская 1988: 463]. Несмотря на все попытки Петра Великого привести систему в порядок, русскую политическую жизнь по-прежнему определяли протекция и кумовство. В этих играх незамужние дочери становились пешками, которые главы семей разменивали для защиты семейных интересов¹⁸.

Мужчины в целом раньше начали пользоваться большей свободой выбора при жизни родителей: те все меньше стремились контролировать взрослых сыновей. Михан-Уотерс отмечает тенденцию к более позднему вступлению в брак среди после-петровской служилой знати. Разрозненные мемуары также свидетельствуют о том, что мужчины обзаводились семьей гораздо позже женщин, уже ступив на карьерную лестницу. Карамышеву, когда он женился на своей 13-летней невесте, было 28 лет; Андрею Болотову – 26. По мере того как интеллектуальное развитие начинало играть все бо́льшую роль в самоопределении дворянина, к прежним ожиданиям мужчин, ищущих невест, добавлялись новые. В допетровский период солидного приданого, добродетельного и покорного нрава, умения вести домашнее хозяйство для будущей невесты было вполне достаточно. Потенциальные женихи, знакомые с западными обычаями, ожидали этих качеств по-прежнему, однако к концу XVIII века ими уже не ограничивались. Хорошо образованные Анна и Александра Панины, славившиеся в середине века интеллектом и эрудированностью, с легкостью заключили превосходные партии¹⁹. Некоторые мужчины также охотно восприняли новые взгляды на эмоциональную сторону брака и семьи. Целью брака для них была уже не только материальная выгода, но и личная удовлетворенность. К примеру, Андрей Болотов усвоил новомодные идеи во время службы в Пруссии в ходе Семилетней войны (1756–1763). Выйдя в отставку в 1762 году, он вернулся в свое имение в Тульской губернии и принялся подыскивать жену. Помимо традиционных требований к невесте – иметь хороший характер и солидное приданое, – он искал образованную женщину, ту, с которой мог бы разделить свои интеллектуальные интересы, желая «через женитьбу нажить себе такого товарища, с которым мог бы я разделить все свои душевные чувствования, все радости и утехи в жизни и которому мог бы я сообщить обо всем свои мысли, заботы и попечения и мог пользоваться его советами и утешениями» [Болотов 1993].

Плотское влечение и любовь, понимаемая как романтическая привязанность, приобрели новое значение. Среди причин, по которым Болотов отверг одну из потенциальных невест, была ее полнота, настолько чрезмерная, что он с трудом заставлял себя смотреть на нее [там же]. Будущие невесты привлекали дворян, если были «милы», «хороши собой» или имели «очаровательную наружность». Любовная лирика конца XVIII века, неявно оспаривая господствовавшую православную концепцию греховности плотской любви, побуждала мужчин внимательнее прислушиваться к своему влечению. Аксаковский старосветский патриарх Степан Багров считал влюбленность унизительной и недостойной мужчины. Его сын Алексей, выросший в эпоху господства сентименталистской литературы, уже питал к женщине, на которой женился, страстную любовь. Другие мужчины также начали выражать в мемуарах и в письмах романтическую нежность к своим женам и признаваться в «любви безумной», «любви страстной» и «обожании»²⁰.

Правда, как напоминает нам Наталья Пушкарева, нежные чувства редко овладевали мужчиной настолько, чтобы подтолкнуть его к поспешному или невыгодному браку. Андрей Болотов, выбирая себе невесту, сожалел, что рядом нет близких родственников, которые могли бы дать совет в столь серьезном деле. Мужчины, ограниченные в средствах или не имевшие влиятельных покровителей, зачастую использовали предоставленную им свободу выбора для того, чтобы максимально упрочить свое благополучие и обеспечить возможности для продвижения по службе. В 1830-е годы жандармский офицер Е. И. Стогов, выбирая жену, принял решение заочно, вслепую. Приданого в 1000 крепостных и безукоризненной репутации семьи будущей жены оказалось довольно, чтобы убедить его в том, что она ему подходит [Стогов 1903: 51–53].

Женщины по-прежнему практиковали бо́льшую эмоциональную сдержанность, чем мужчины, и уделяли больше внимания экономическим и социальным соображениям, составлявшим главную заботу родителей или опекунов. Анна Оленина в своем дневнике с тревогой размышляла об обязанностях жены. «Обязанность жены так велика, она требует столько abnégation de lui-meme (самоотречения), столько нежности, столько снисходительности и столько слез и горя», – писала она в конце 1820-х годов. И тем не менее женщинам теперь полагалось еще и испытывать любовь. «Буду ли я любить своего мужа? – спрашивала Оленина в своем дневнике, и сама же отвечала: – Да, потому что пред престолом Божьим я поклянусь любить его и повиноваться ему» [Оленина 1994]. Хотя невеста Стогова согласилась на его предложение лишь из желания угодить своим родителям, Стогов заверил ее, что со временем она полюбит его. Раз в месяц он осведомлялся, не пришли ли к ней желаемые чувства. Не прошло и года, как она призналась: да, пришли. Что подразумевали эти женщины под словом «любовь» – традиционное представление о ней (то есть уважение и сотрудничество) или же новый идеал, предполагающий более нежные чувства, – читателю предоставляется догадываться самому.

Когда же перемены все-таки происходили, их источником чаще всего становились книги. Первоначально это означало, что новые идеи затрагивали лишь незначительное меньшинство дворянок – тех, кто владел грамотой. Мишель Маррезе подсчитала, что в середине XVIII века лишь небольшая часть (от 4 до 26 %) дворянских женщин, живших в провинции, умела читать и писать; четверть века спустя эта доля приблизилась к половине. После этого уровень грамотности женщин резко вырос и к началу XIX века составлял около 92 %²¹. Для женщин, умевших читать, книги были не только приятным времяпрепровождением, но и средством связи с большим миром.

Новые интеллектуальные течения, начавшие проникать в провинцию еще в 1760-е годы, стали гораздо доступнее в 1780-е, когда туда добралась книжная торговля. Первый журнал для женщин, посвященный по большей части моде и развлечениям, начал издаваться в 1779 году, а к первым десятилетиям XIX века таких журналов распространялось уже несколько. Авторы считали само собой разумеющимся, что чтению в дворянских семьях отводится важное место, хотя в действительности оно оставалось занятием для меньшинства. «Нежное сердце милых красавиц находит в книгах ту чувствительность, те пылкие страсти, которых напрасно ищет оно в обожателях; матери читают, чтобы исполнить тем лучше священный долг свой – и семейство провинциального дворянина сокращает для себя осенние вечера чтением какого-нибудь нового романа», – замечал Николай Карамзин в 1802 году [Карамзин 1964]. К 1820-м годам женщины уже гораздо чаще, чем еще несколько десятков лет назад, выписывали книги по почте, обсуждали прочитанное в письмах и даже сами стремились в печать. Под влиянием чтения грамотные провинциальные дворянки усваивали идеал брака, продвигаемый сентименталистской литературой. Спустя столетие после Петровской революции язык подчинения и самоуничижения наконец ушел из переписки дворянок с мужьями, и его место часто стали заменять выражения нежности. «Мой родной, бесценный друг… – писала жена мужу в 1812 году и подписывалась: – Навеки твой друг Аннушка». Другие женщины конца XVIII – начала XIX века обращались к своим супругам: «дражайшее мое сокровище», «милый друг», «моя радость»²².

Разумеется, ни супружеская нежность, ни семейное счастье не были порождением сентименталистской литературы. Княгиня Дарья Голицына, еще жившая в тереме, отзывалась о своем муже Петре с нежностью, однако при этом с подобающей сдержанностью²³. Уже с XVII века, а вероятно и раньше, семья занимала в провинциальной дворянской жизни центральное место. Что действительно принес сентиментализм, а впоследствии романтизм, так это язык, способствующий развитию и выражению чувств. Результатом стал новый акцент на эмоциональной ценности брака, любви и близости в семейных отношениях. В 1828 году нижегородский губернатор риторически вопрошал, может ли существовать прочный и счастливый брак, не основанный на чувстве взаимного уважения и нежнейшей любви²⁴. «Идеализированная семейственность» стала к концу 1820-х годов одной из основ провинциальной дворянской жизни [Cavendar 1997: 29]. Наталья Грот (1825–1899) запечатлела этот идеал в ретроспективной картине своего провинциального детства, проведенного, по ее словам, в атмосфере любви, мира и благочестия²⁵.

Новый акцент на семейном счастье расшатывал строгую иерархию патриархального семейного порядка в России и, вероятно, делал несчастливые семейные отношения и особенно несчастливые браки еще более трудновыносимыми. «Люби мужа твоего чистой и горячей любовью, повинуйся ему во всем, – говорила мать Анне Лабзиной в день ее свадьбы. – Ты не ему будешь повиноваться, а Богу – он тебе от Него дан и поставлен господином над тобою». Двадцать лет спустя, зимой 1792/1793 года, Петр Римский-Корсаков почти в тех же выражениях наставлял свою дочь, 24-летнюю Елизавету: «Чти, уважай и люби мужа и будь ему покорна; помни, что он глава в доме, а не ты, и во всем его слушайся»²⁶.

Избиение жен по-прежнему было широко распространено среди дворянства. Степан Багров проделывал это всякий раз, когда выходил из себя; так же поступали и другие дворяне. Н. В. Капнист, человек образованный на западный манер, но неудачно женившийся по велению матери, стал настоящим семейным тираном. За беспорядок в доме, даже за плохо приготовленную еду он не только бранил жену «самыми гнусными словами», но и бил собственноручно и прилюдно. Наталья Пушкарева разыскала в архивах сотни дел, относящихся к концу XVIII – началу XIX века, с безуспешными прошениями женщин о разводе по причине физического насилия²⁷. Обвиненный в 1828 году женой в избиении и жестоком обращении военнослужащий майор Кушев не отрицал факта такого поведения, однако утверждал, что бить жену – его законное право и никто не смеет ему в том препятствовать. Однако новый акцент на семье и домашнем благополучии принес с собой язык, на котором уже можно было выразить недовольство. В петиции с просьбой о вмешательстве властей Кушева основывала свой протест против дурного обращения на новом понимании достоинства материнства: она умоляла мужа вести себя подобающим образом по отношению к «матери своих детей»²⁸. Анна Керн (в девичестве Полторацкая), увлекавшаяся романтической литературой и впоследствии прославившаяся как одна из возлюбленных Александра Пушкина, пошла еще дальше. Эта женщина, считавшая, что «глубокая привязанность есть условие почти обязательное» в браке, «где судьбы тесно переплетены друг с другом, где два сердца бьются, так сказать, единым порывом», была глубоко несчастна в своем вынужденном браке со стареющим генералом. Муж оказался человеком не только грубым, но и, по словам цензора Александра Никитенко, «недоступным смягчающему влиянию ее красоты и ума»²⁹. Не желая больше терпеть этот брак, после восьми лет совместной жизни она убедила мужа дать ей развод.

Расширение сферы

Хотя «семейная жизнь» и считалась приличествующей женщинам сферой самореализации – так же, как в Европе и США, – в России она простиралась далеко за пределы дома и домашней работы. Подчиненное положение женщин, закрепленное в законах и в повседневной практике, сочеталось, хоть и не всегда гладко, с законным правом владеть и распоряжаться недвижимым имуществом, и субъектами права были не только незамужние и вдовы, но также и женщины в браке. Жены могли покупать, продавать, заключать контракты, что для Европы было явлением исключительным. В XVIII веке права русских женщин на собственность только укрепились – ушла в прошлое тенденция XVII века к ограничению женского права наследования. Безусловно, законы о наследственной собственности по-прежнему отдавали предпочтение наследникам мужского пола. Однако при этом закон от 1731 года, отменявший петровский принцип единоличного наследования, не только разрешил дворянам передавать землю во владение вдове или дочери, достигшей брачного возраста, но и наделил женщин полными правами собственности на свои поместья.

Указ от 1753 года закрепил раздельное владение имуществом в браке и предоставил замужним женщинам свободу распоряжаться этим имуществом без согласия мужа. После этого многие знатные семьи старались закрепить за своими дочерьми право собственности на землю в виде приданого. В таких случаях женщина несла всю ответственность за сбор податей, поставку крепостных рекрутов и выполнение прочих повинностей, связанных с владением землей. В последующие десятилетия женщины активно отстаивали свои законные прерогативы, претендуя на наследство и на распоряжение имуществом в браке. В таких случаях суды нередко выносили решения в пользу женщин, что можно считать свидетельством широкого признания женского права на собственность. Число женщин, покупающих и продающих поместья, также резко возросло после 1753 года, и в итоге к кануну эмансипации женщины контролировали треть земельных владений, находившихся в частных руках³⁰. Побывав в России в начале XIX века, Марта Вильмот с удивлением услышала, как юные кокетливые барышни толкуют между собой о продаже земли и покупке крепостных крестьян. «Полная и безоговорочная власть, которую русские женщины имеют над своим состоянием, дает им весьма замечательную степень свободы и независимости от своих мужей, какой не знают женщины в Англии», – отмечала Вильмот в 1806 году [Wilmot 1971: 271].

Многие дворянки, как в качестве жен, так и в качестве самостоятельных землевладелиц, брали на себя полную ответственность за управление имением. До 1762 года, когда обязательная служба была отменена, дворяне были обязаны служить государству десятилетиями. Даже после 1762 года многие дворяне остались на службе, предоставив женам управлять их имуществом самостоятельно. Так, например, графиня Екатерина Румянцева управляла семейным имением, пока ее муж состоял на военной службе в царствование Екатерины Великой. Судя по ее недовольным письмам, такое положение казалось ей обременительным. Однако другие, по всей видимости, с удовольствием применяли свои управленческие таланты, причем не обязательно в отсутствие мужей дома, и добились значительных успехов. Наталье Грот ее мать запомнилась как деловитая и энергичная хозяйка, обеспечивавшая доходность имения. По словам дочери, она, зная о расточительности и рассеянности мужа, помогала ему вести домашние дела и сокращала расходы³¹.

Рассказы и свидетельства того периода изображают многих дворянок не только искусными домохозяйками, но также умелыми и расчетливыми коммерсантками, которые лично занимались финансовыми делами поместья и знали, когда купить, а когда продать. Их современники, очевидно, рассматривали эти роли и области дворянской сферы деятельности – домашнее хозяйство и управление имением – не как противоречащие друг другу, а как взаимодополняющие. Мужской сферой, закрытой для женщин, была служба государству (исключение составляло назначение Екатерины Дашковой президентом Академии наук). В качестве управляющих недвижимостью женщинам приходилось вступать в контакты с местными и центральными властями и участвовать в судебных процессах. Учитывая беззаконие, царившее в провинции, и то, что в руках этих женщин находился контроль над их живой собственностью, управление имением часто требовало твердости и даже безжалостности. Заботы, связанные с управлением имуществом, часто оттесняли родительские обязанности на второй план. Несмотря на распространение новых взглядов на материнство, отдельные примеры свидетельствуют о том, что лишь редкие дворянки посвящали себя воспитанию детей; эту задачу матери возлагали на крепостных нянек, а затем на гувернанток и гувернеров.

Как же совмещались законные права замужних женщин как владелиц собственности с их супружеской обязанностью безоговорочно повиноваться мужу? Английская путешественница Марта Вильмот считала, что владение собственностью значительно расширяет права женщины в браке: «Здесь возможность женщины распоряжаться своей собственностью серьезно препятствует намерению мужа тиранить или покинуть жену» [там же]. Однако не все было так просто. К примеру, графиня Екатерина Румянцева продолжала посылать мужу деньги, даже влезая ради этого в долги, хотя тот отказывался жить с ней и имел связи с другими женщинами. В судебных делах XVIII – начала XIX века можно найти свидетельства того, как мужья побоями и истязаниями вынуждали жен закладывать или продавать свое приданое или растрачивали имущество женщин без их ведома. С другой стороны, судебные протоколы также показывают, что дворянки подавали иски против мужей, лишивших их собственности и что в имущественных спорах между супругами суды удовлетворяли претензии жен. Женщины могли спастись и спасались от жестоких мужей, уединяясь в собственных поместьях. Мишель Маррезе убедительно доказывает, что законное право женщин на собственность иногда позволяло дворянкам обходить требование безоговорочного повиновения, налагаемое на них семейным правом³².

Кроме того, домашняя сфера, находившаяся в ведении женщин, редко была изолирована от большого мира. То, что обычно воспринимается как частная сфера семьи, в России было не таким уж частным. Русское гостеприимство и щедрость вошли в легенды. Русская дворянская семья, независимо от того, проживала ли она в городе или в деревне, была многочисленной. Под крышей зажиточного дома могли обитать десятки обедневших родственников или соседей, сирот, домашних врачей, гувернеров и гувернанток, не считая прислуги. В обычае было ездить в гости к соседям или жившим отдельно родственникам, когда позволяло состояние проселочных дорог. Гостить могли неделями. Даже не слишком обеспеченные семьи проявляли подобное гостеприимство, хотя и в гораздо меньших масштабах. Хозяйке дома гости приносили не только радость, но и дополнительные хлопоты: нужно было заботиться об их нуждах, контролировать меню, поддерживать порядок в доме, способном вместить десятки человек. В окружении домочадцев и гостей женщинам трудно было улучить время, чтобы побыть в одиночестве. Как следствие, заключает Ольга Глаголева, «супружеские отношения и семейные дела проходили в значительной степени на всеобщем обозрении»³³.

В образованной и вестернизированной среде многочисленные дворянские семьи иногда организовывали и более культурный досуг. К концу XVIII века русские стали устраивать в своих домах салоны. Не столь официальный и влиятельный, как его французский аналог, русский салон представлял собой тесный круг «литераторов и других творцов, близких и дальних родственников и друзей», то есть людей близкого образа мыслей, собиравшийся в частных домах³⁴. Женщины обычно председательствовали в этих салонах и посещали их как гостьи. Именно хозяйка салона подбирала круг гостей, и от нее зависело все: продолжительность существования салона, атмосфера в нем и его успех. Один из первых салонов в России был организован в конце 1780-х годов в Тульской губернии, в 200 километрах к югу от Москвы. Созданный Варварой Афанасьевной Юшковой (в девичестве Буниной), женщиной хорошо образованной, свободно владевшей французским и немецким языками, обладавшей выдающимся талантом к музыке, он стал настоящим магнитом для местной знати и интеллигенции. В салоне Юшковой устраивались музыкальные вечера, чтения вслух и обсуждения литературных новинок.

Салоны имели большое влияние на интеллектуальную жизнь и развитие зарождавшейся общественной сферы России. Они давали писателям возможность общаться друг с другом и с читающей публикой. Поэты декламировали свои произведения, а хозяйки и гости выступали в роли критиков. Салоны были местом встреч и бесед, куда не дотягивалась рука государства. Интеллектуалы всего политического спектра, от консерваторов до радикалов, вынашивали свои идеи в благотворной атмосфере салонов. В одном из самых известных салонов председательствовала дочь Варвары Юшковой, Авдотья Елагина (1789–1877), которая в 16 лет вышла замуж за будущего славянофила Ивана Киреевского. Ее салон расцвел после неудавшегося восстания декабристов, которое заметно сказалось на российской интеллектуальной жизни. К концу 1820-х годов салон Елагиной в Москве стал местом встреч критически мыслящих людей, и именно там создалась атмосфера, в которой впервые обрели форму славянофильские идеи. Временами эти встречи напоминали университетские семинары на литературные, философские и моральные темы. Елагина сделала свой салон продолжением семьи, управляла им по-матерински и дружески относилась к посещавшей его молодежи. Ее салон просуществовал до 1840-х годов³⁵.

Таким образом, посредством салонов женщины способствовали совершенствованию русского языка и развитию русской мысли. Константин Кавелин, историк и философ XIX века, считал, что женщины сыграли важнейшую роль в нравственном и эстетическом формировании его поколения русской интеллигенции³⁶. Принимая в своем доме зарождающуюся российскую интеллигенцию и создавая в нем соответствующую атмосферу, хозяйка салона вносила свой вклад в формирование ценностей литературной и общественной жизни.

Служение иного рода

Идеи и обычаи, привнесенные с Запада, так и не вытеснили до конца прежние взгляды и привычки в России, даже в среде дворянства. Частицы старого мира продолжали жить внутри нового – временами в гармонии, временами в конфликте, а чаще всего сливаясь с привнесенными новшествами в своеобразный гибрид. Женщины, которых тенденция к секуляризации, поддерживаемая Просвещением, затронула гораздо меньше, чем мужчин, зачастую находили источник смысла и ценностей прежде всего в религии. «Христианские семейные принципы» одухотворяли счастливое детство Натальи Грот, родившейся в 1825 году, и они же одухотворяли детство и направляли во взрослой жизни многих ее современниц³⁷. Кроме того, религия приносила утешение перед лицом смерти, постоянное присутствие которой ощущалось в жизни дворянок так же, как и в жизни других женщин. Точной статистики для конца XVIII и начала XIX века нет, однако известно, что детская смертность на всех уровнях российского общества была очень высока. В мемуарах мужчин и женщин можно найти многочисленные описания детских смертей. По словам Сергея Аксакова, кончина обожаемой дочери-первенца привела его мать Софью в глубокое отчаяние. Но большинство дворян, судя по всему, переносило смерть младенцев более стоически, находя, по-видимому, утешение в религии. Вера в Бога, несомненно, придавала женщинам стойкости и перед лицом серьезной угрозы собственной смерти в родах. Исследование, проведенное в 1860-х и 1870-х годах, показало, что этот риск в течение детородного возраста составлял для женщин более 10 % вероятности. Как предостерегала русская поговорка – «У роженицы сорок дней смерть за плечами»³⁸.

Жития православных святых также служили для женщин источником вдохновения, побуждая их воспринимать свою жизнь как активную, а не пассивную жертву ради ближних. Влияние агиографической литературы на женское самопозиционирование и образ действий можно наблюдать в первой автобиографии, опубликованной женщиной (в 1810 году). Наталия Долгорукова (1714–1771), урожденная Шереметева, в 15-летнем возрасте обручилась с поверенным царя Петра II Иваном Долгоруковым. Когда после смерти Петра II Долгоруков принял участие в неудавшейся попытке его родственников взять престолонаследие под свой контроль, Долгорукова решилась выйти за него замуж, несмотря на ожидавшее его наказание, а затем отправилась за ним в ссылку. Свои мемуары она начала писать по настоянию взрослого сына в 1767 году, через 27 лет после ареста и казни мужа и через 9 лет после того, как приняла постриг. В этих мемуарах она предстает набожной и самоотверженной женщиной, непоколебимой в своей верности мужу. Такую же самоотверженность проявила Елизавета Рубановская. Выпускница Смольного института, она приходилась свояченицей первому радикалу России, Александру Радищеву, которого Екатерина Великая сослала в Сибирь за его «Путешествие из Петербурга в Москву». Рубановская, которой не позволили выйти замуж за овдовевшего зятя из-за близкого родства, тем не менее решилась ехать за ним в сибирскую ссылку, пожертвовав собственным комфортом и здоровьем. В Сибири она прожила с Радищевым шесть лет, родила троих детей и умерла незадолго до его помилования в 1797 году. «Искусное перо могло бы написать целую книгу о добродетелях, несчастиях и твердости духа госпожи Рубановской…» – писала ее бывшая соученица – одна из немногих осознававших, какую жертву принесла Елизавета [Clyman, Vowles 1996: 14–15; Lang 1979: 211].

Духовные ценности иногда вызывали критическое отношение к постпетровской общественной сфере. Это можно увидеть в мемуарах Анны Лабзиной (1758–1828), которая, описывая собственную добродетель, тем самым выставляет в критическом свете ценности своего мужа. Она была замужем за Александром Карамышевым, который играл в азартные игры, распутничал и кутил, оправдывая все это с точки зрения философии Просвещения. Свою жизнь с ним Лабзина описывала как долгое и мучительное испытание, которое она переносила как «христианская мученица на земле». Не подвергая сомнению патриархальные порядки, Лабзина в описании своего брака, тем не менее, подчеркивает свою верность ценностям более высоким, чем у ее мужа. Пока муж предавался плотским удовольствиям, она была занята богоугодными делами. Она собственноручно раздавала милостыню и заботилась о бедных и обездоленных, ходатайствуя за них перед властями, как это делали благочестивые женщины в московский период. Религиозная вера, таким образом, становилась для женщин источником власти, способной соперничать с мирской властью мужчин и даже превосходить ее³⁹.

Наконец, духовные ценности открывали женщинам наиболее приемлемые пути для деятельности вне дома. Прежде всего, одной из немногих альтернатив семейной жизни для женщин оставалось монашество. Женщины, не имевшие возможности уйти в монастырь, неформально объединялись с другими незамужними женщинами и вдовами в общины. Они носили темную одежду, символизирующую отречение от мира, жили под одной крышей, вместе молились и вместе трудились в садах и огородах, обеспечивая себе пропитание. Таких неформальных объединений стало появляться все больше после 1764 года, когда Екатерина конфисковала церковные земли, лишив монашеские общины источника существования и вынудив маленькие монастыри объединяться в более крупные в целях экономии. Число женских монастырей резко сократилось: из 203, существовавших в 1762 году, после реформы 1764 года осталось только 67. На смену им пришли общины. Первая община образовалась в 1764 году в городе Арзамасе, на месте недавно упраздненного монастыря, чтобы дать приют изгнанным и будущим монахиням. Десять лет 270 женщин неофициально жили в кельях, которые было приказано закрыть. По аналогичной схеме образовывались и другие общины: местные женщины основывали их, стремясь удовлетворить свою потребность в духовной жизни и безопасности. С середины XVIII века и до 1917 года образовалось более 200 таких общин, практически все – в сельской местности. Эти общины, существовавшие на самообеспечении, были результатом местной инициативы и опирались на поддержку местных жителей. Некоторые из них формировались вокруг местночтимых святых – мужчин или женщин; другие же организовывали вдовы из самых разных социальных слоев, от дворянок до крестьянок. Иногда дворянки основывали религиозные общины в своих поместьях, жертвуя землю, имущество и капитал, которым могли распоряжаться с полным правом, поскольку закон позволял русским женщинам владеть собственностью. Однако, в отличие от монахинь, женщины, входившие в подобные общины, не принимали монашеских обетов. Они должны были соблюдать обет целомудрия до тех пор, пока состоят в общине, и могли свободно уйти оттуда при желании. Так же, как женские монастыри, общины приносили пользу обществу посредством благотворительной деятельности⁴⁰.

Женщины и благотворительность

Долг милосердия глубоко укоренен в русском православии. В православном мировоззрении богатство считалось даром Божьим, накладывающим обязанность трудиться для общего блага. В идеале благотворительность должна осуществляться напрямую, с глазу на глаз, она подразумевает личную жертву и готовность служить несчастным. Церковь возвысила некоторых женщин до статуса героинь за ту практическую помощь и утешение, которые они оказывали беднякам. Образцом такого поведения была Ксения Блаженная, жившая в Петербурге во второй половине XVIII века. Убитая горем после ранней смерти мужа, придворного певчего, она раздала бедным все свое имущество, бродила по городу в рваной юбке и кофте и заслужила почитание Церкви и простых людей за самопожертвование и щедрость по отношению к беднякам⁴¹.

Таким образом, благотворительность стала частью миссии праведной женщины. Практически все женские монастыри и общины вели благотворительную деятельность. Там ухаживали за больными, кормили бедняков, воспитывали сирот, давали приют бездомным, старухам и вдовам. Набожные замужние женщины тоже активно занимались благотворительностью. Мать Анны Лабзиной регулярно помогала бедным: посылала заключенным деньги и одежду, сшитую своими руками; кормила и одевала нищих. Талантливая целительница, она также лечила своих больных крепостных и утешала умирающих. Ее примеру последовала и дочь Анна. В течение 18 месяцев, проведенных с мужем в сибирском городе Нерчинске, к северу от китайской границы, она заботилась о ссыльных и утешала больных. «Всякий день Бог подавал мне случай делать добро для ближних», – вспоминала она [Лабзина 2010].

В конце XVIII века женская благотворительность стала приобретать светский характер. Раньше благотворительная деятельность императриц и других женщин императорской семьи служила демонстрацией набожности. В царствование Екатерины Великой само государство стало являть собой образец просвещенного милосердия, призванного содействовать не столько вечному спасению, сколько благоденствию людей на Земле. В 1764 году в Москве открылся первый воспитательный дом с самыми либеральными в Европе правилами приема. И он, и Санкт-Петербургский воспитательный дом, открытый в 1771 году, куда принимали практически всех детей, задумывались для взращивания людей нового типа, будущих представителей образованного городского сословия, которого так не хватало России. После смерти Екатерины Мария Федоровна, жена Павла I, взяла на себя управление уже созданными благотворительными учреждениями и сама реализовала многочисленные благотворительные инициативы. Ее особым вниманием пользовались вдовы, матери и дети из неимущих классов, которых она одаряла материнской заботой, дополняя таким образом отеческую фигуру императора. Мария установила стандарт для будущих императриц и других женщин императорской семьи: покровительство благотворительным организациям стало основным видом их общественной деятельности. Отныне они поддерживали своим именем, а также собственными трудами и различными суммами денег самые заметные благотворительные начинания⁴².

Наполеоновское возрождение

Наполеоновское вторжение, пробудившее сильные патриотические чувства, вызвало у женщин стремление служить своему народу как традиционными, так и новыми способами. Продвигаясь вглубь России и сея опустошение на своем пути, осенью 1812 года войска Наполеона заняли Москву, из которой к тому времени бежало 95 % жителей. Тягостное чувство от этого надругательства усугублялось слухами о том, что солдаты Наполеона насилуют и убивают русских женщин. Многие воспринимали вторжение как знак Божьего наказания за грехи России, и это стало для представителей высшего общества поводом отказаться от западного рационализма и материализма, а также от французского влияния, доминировавшего в культуре высшего света со времен Екатерины Великой. Такая травма побудила некоторых набожных женщин вновь принять на себя традиционную роль заступниц перед Богом за свой народ перед лицом опасности. «Французам обязаны мы развратом, – писала выпускница Смольного Мария Волкова своей подруге и бывшей соученице в 1812 году. – Подражая им, мы приняли их пороки, заблуждения… Они отвергли веру в Бога, не признают власти, и мы, рабски подражая им, приняли их ужасные правила, чванясь нашим сходством с ними…» В провинциальном городке, где Мария с семьей поселилась после бегства из Москвы, она регулярно посещала церковь, чтобы «умилостивить Бога за себя и своих соотечественников» [Волкова 1989: 297, 314]. Анна Римская-Корсакова дала обет уйти в монастырь, если Бог спасет русских от Наполеона. Привычная к суровости монашеской жизни, после победы русской армии она исполнила свою клятву⁴³.

Помимо этого, женщины стали участвовать в общественной жизни и иными способами. В 1807 году дворянка Надежда Дурова бежала из своего дома в Уральских горах, решившись отвергнуть свою женскую долю. Переодевшись юношей, она вступила в русскую кавалерию и геройски сражалась во время Наполеоновских войн. Мария Волкова и другие женщины ее семьи, пережидавшие войну в деревне, щипали корпию для перевязки раненых и отправляли в прифронтовые госпитали. Прасковья Ильинична Манзей, уже обремененная долгами и привыкшая экономить каждую копейку, пожертвовала на военные нужды солидные суммы, которых хватило на закупку снаряжения для 20 воинов. Кроме того, она отправила на войну четверых сыновей, и все они отличились в боях. За эти заслуги в 1814 году она была награждена бронзовой медалью. Захваченные общим подъемом национального самосознания во время наполеоновского нашествия, русские женщины почувствовали потребность доказать, что они, по выражению одной из них, «не уступают своим супругам, братьям, сыновьям в любви к Отечеству»⁴⁴.

Если Наполеоновские войны стали зерном, вокруг которого кристаллизовалось гражданское общество, то женщины тоже участвовали его создании⁴⁵. В ноябре 1812 года они основали одну из первых в стране волонтерских ассоциаций – Женское патриотическое общество. «Желание быть полезным обществу не заключается в одном мужеском поле», – говорилось в «Приглашении» к вступлению в его члены [Жукова 1996: 41]. Общество, о создании которого было объявлено 15 ноября, привлекало участниц не только из Санкт-Петербурга, но и из других городов. Хотя сама инициатива исходила от знатных кругов, Общество принимало в свои ряды женщин не только дворянского звания, а и других сословий; в число его членов, которых в 1812 году насчитывалось 74 человека, входили жены богатых купцов и банкиров. Женщины из удаленных губерний – Пермской, Саратовской, Астраханской – присылали деньги на поддержку работы Общества. Первоначально созданное для помощи пострадавшим от Наполеона, Общество продолжало действовать и после того, как он был изгнан из России⁴⁶. Присутствие членов Общества в публичном пространстве не вписывалось в представление Марии Волковой о надлежащей роли женщины: «Откровенно говоря, – неодобрительно замечала она, – если хотят делать добро и благотворить, то можно обойтись без гласности. В предприятии же этих дам я вижу желание выказаться. Это признак тщеславия, неприятного и в мужчине и которое вовсе не нравится мне в женщине, назначение коей держаться в стороне…» [там же: 318]. Однако многие охотно воспользовались возможностью взять на себя более заметную роль в обществе. В последующие годы такие благотворительные объединения сделались почти обыденными, «практически частью должностных обязанностей жен высокопоставленных чиновников» [Lindenmeyr 1993: 570]. Таким образом, благотворительные побуждения, первоначально исходящие из религиозных ценностей, в более секуляризированную эпоху обрели новую форму, открыв женщинам доступ к общественной жизни.

Женщины, гендер и зарождение оппозиции

Неудавшееся восстание декабристов пробудило к жизни еще один вид женского героизма, также основанного на смешении старых образцов женской самоотверженности и новых, мирских идеалов. Осужденные за попытку захвата власти как потенциальные цареубийцы, пятеро заговорщиков поплатились за это смертью через повешение, а сотни других – пожизненной сибирской каторгой. В числе особенно возмущенных таким наказанием были, по словам полицейского осведомителя, «ста двадцати одного преступника жены, сестры, матери, родственницы, приятельницы et les amies des leurs amies»⁴⁷. Вопреки призыву правительства воспользоваться своим правом развестись с преступными мужьями, разорвать связи с братьями, жены и сестры приняли решение следовать за мужчинами в пожизненную ссылку в Сибирь. Большинство их были выходцами из аристократических семей. Женщинам пришлось оставить детей и отказаться от всех удобств и привилегий, которыми они пользовались как представительницы аристократических кругов.

Судя по их собственным сочинениям, большинство женщин привело к этому решительному шагу чувство глубокой и самоотверженной любви. «Я, право, чувствую, что не смогу жить без тебя, – писала Екатерина Трубецкая своему «милому другу», мужу Никите, автору проекта устава Северного общества. – Я все готова снести с тобою, не буду жалеть ни о чем, когда буду с тобой вместе. <…> Одно меня может радовать: тебя видеть, делить твое горе и все минуты жизни своей тебе посвящать». Мария Юшневская, прожившая с мужем 14 лет «счастливейшей женой в свете», тоже пожелала разделить судьбу мужа. «Я хочу исполнить священнейший долг мой и разделить с ним его бедственное положение, – поясняла она в своем обращении к властям. – По чувству и благодарности, какую я к нему имею, не только бы взяла охотно на себя все бедствия в мире и нищету, но охотно отдала бы жизнь мою, чтобы только облегчить участь его» [там же: 19, 20]. Мария Волконская выделялась среди прочих: ею руководило не столько глубокое чувство к мужу, сколько желание открыто поддержать человека, рисковавшего жизнью за свои убеждения. Она, прожившая с мужем до его ареста всего три месяца, отправилась за ним в Сибирь невзирая на противодействие не только государства, но и собственных родных. Предпочтя верность мужу верности государству, эти женщины перевернули семейные ценности Николая I с ног на голову. Супружеская преданность, бывшая одним из столпов политического порядка, стала наградой бунтовщикам.

Рис. 3. А. Пахомов. Портрет А. Муравьевой. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Жены-декабристки, как стали называть этих женщин, пользовались огромным сочувствием. В царствование Николая I публично упоминать восставших или их жен было запрещено, однако после его смерти в 1855 году общество открыто заговорило о них, а писатели и публицисты возвели этих женщин едва ли не в ранг святых. Проявление женского героизма, сочетавшее в себе дух самопожертвования и преданности, нашло глубокий отклик в культурном сознании высшего общества, что отражало некоторые аспекты наиболее возвышенных послепетровских семейных идеалов.

Заключение

О том, в какой мере опыт жен-декабристок перекликался с повседневной жизнью большинства дворянок, судить, разумеется, труднее. Как заметил Юрий Лотман, декабрист представлял собой новый тип человека, чье стремление и в быту вести себя в соответствии с возвышенными идеалами оставалось необычным [Лотман 2021]. Взгляды женщин, мужья которых не могли служить моральными образцами и которые при этом не желали довольствоваться отведенным им местом, представлены в записках Марии Жуковой и Елены Ган, которые начали публиковаться в конце 1830-х годов. В них подчеркивалось тяжелое положение образованной и талантливой женщины, от которой общество требует подчинения мужчинам и лишает возможности выйти за пределы семьи. В своем рассказе «Идеал» героиня Ган оплакивает женскую судьбу: «Право, иногда кажется, будто мир божий создан для одних мужчин; им открыта вселенная со всеми таинствами, для них и слава, и искусства, и познания; для них свобода и все радости жизни. Женщину от колыбели сковывают цепями приличий… и если ее надежды на семейное счастие не сбудутся, что остается ей вне себя?» [Ган 1992]. Подобное инакомыслие шло вразрез с господствующими представлениями о женственности. Так, Мария Корсини в своей книге, опубликованной в 1846 году, наставляла читательниц, что обязанности, возлагаемые на жену, соответствуют ее характеру и возможностям. Ее власть заключается в доброте и нежности, а данное ей от природы «неистощимое терпение» помогает ей переносить детские крики, недостаток сна и многие другие бытовые неприятности⁴⁸. Хотя писатели и интеллектуалы уже начинали ставить под сомнение отведенное женщинам место, в отсутствие других вариантов самореализации уделом дворянок по-прежнему оставалась семья. И для большинства, по-видимому, мир семьи – с вновь возвысившимися ролями жены и матери и расширенными обязанностями по ведению хозяйства, был достаточно богатым миром.

Глава 3
За пределами привилегированного круга

Я думал, идут двое, ан мужик с бабой.
Курица не птица, а баба не человек.
Собака умней бабы: на хозяина не лает.
Русские народные пословицы и поговорки

Петровская революция и ее последствия сделали присутствие государства в жизни русского народа более повсеместным, чем когда-либо прежде. Для крестьянства, составлявшего к 1719 году более 90 % населения, и для мещан, составлявших всего 3,6 %, эффект петровских нововведений оказался почти полностью отрицательным, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Эти два сословия стали для государства средством удовлетворения неуклонно растущей потребности в рабочей силе, солдатах и доходах. Тяжелее всего изменения сказались на крепостных крестьянах, число которых значительно увеличилось. Примерно половина крестьян принадлежала дворянам-землевладельцам; остальные были приписаны к землям, принадлежавшим царскому двору, государству или, до 1764 года, Церкви. Судебник 1649 года уже низвел до положения крепостных тех крестьян, которые жили в имениях дворян-помещиков. В XVIII веке частные крепостные утратили почти всякое подобие гражданского статуса. Женщины разделяли судьбу мужчин, но, помимо этого, для них эта судьба имела свои, гендерно обусловленные особенности.

Опыт женщин, живших вне привилегированного круга, трудно вычленить. До начала ХХ века подавляющее большинство из них не умели не только читать, но даже расписываться. Рассказывая о них, историк вынужден полагаться главным образом на вербальные свидетельства в пересказе третьих лиц. Рассказ о жизни этих женщин носит в некотором роде вневременной характер, и это показывает, что, несмотря на все перемены, о которых пойдет речь в этой главе, произошедшие в период от правления Петра Великого до отмены крепостного права в 1861 году, и даже позже, многие основные черты крестьянского уклада оставались неизменными. Женщины, не входящие в привилегированный круг, ощутили на себе изменения к лучшему вначале в городах, больших и малых, нежели в деревнях.

Крестьянки и их труд

Крестьянская жизнь была суровой. Крестьяне жили в мире, практически им неподконтрольном. Зависимость от распоряжений помещиков и управляющих, поборов царского правительства, неустойчивости погоды и требований земледельческого календаря вынуждала их приспосабливать свою жизнь к этим обстоятельствам. Такая жизнь требовала длительных периодов тяжкого, изнурительного труда. Труд женщин-крестьянок был точно так же необходим для выживания, как и мужской. Женщины выполняли всю работу по поддержанию крестьянского домашнего хозяйства. Они ухаживали за огородом, где выращивалась бо́льшая часть продовольствия для всей семьи, солили капусту, заводили квас. Женщины варили щи и борщи. Они же мололи зерно и пекли ржаной хлеб или варили каши, остававшиеся основным продуктом крестьянского стола. В лесистых северных местностях женщины собирали и заготавливали грибы и ягоды, чтобы разнообразить рацион своей семьи или продать и выручить немного денег. Летом женщины выгоняли скот на пастбище и приводили домой, а зимой ухаживали за ним. Они доили коров, сбивали масло, готовили творог и сметану. Во время сева и уборки урожая, когда нужда в рабочей силе была особенно острой, они выходили вместе с мужчинами в поле, где убирали рожь, озимую пшеницу и овес, вязали колосья в снопы для сушки, сгребали сено и грузили его на телеги. В самое горячее время сбора урожая – с середины июля до конца августа – крестьянки и крестьяне практически жили в поле и там же спали ночью – не более трех-четырех часов. Когда урожай был убран, женщины подбирали на полях оставшееся зерно.

Рис. 4. Муж плетет лапти, а жена прядет. Лубок

Женщины одевали всю семью. Полотно делали из льна, который сеяли весной и собирали осенью. Выбив семена, они замачивали стебли в воде, а затем сушили, чтобы внешний слой разложился и потрескался. На это уходило до двух недель. Затем стебли мяли, чтобы размягчить, и раз за разом чесали волокна, чтобы разделить их на отдельные пряди. Эти волокна наматывали на прялку и, вытягивая по две-три нити за раз, накручивали на веретено, с которым женщины зимой почти не расставались. Полученную нить обычно не окрашивали – она оставалась естественного цвета. Тканье полотна, вышивка или другие способы украшения, а затем шитье одежды – работа, которой женщины тоже занимались в зимние месяцы. Превращение шерсти в шерстяную одежду происходило почти таким же путем. От женского трудолюбия и мастерства зависело благополучие семьи.

Замужество и приготовления к нему

Жизненный цикл крестьянки определялся ее ценностью как трудового ресурса. Брак был важнейшим событием, детство и юность – подготовкой к нему. К этой подготовке девочка приступала с ранних лет, обучаясь навыкам, которые будут необходимы ей во взрослой жизни, и одновременно помогая матери. Крестьянские «няньки» в шестилетнем возрасте уже присматривали за младшими братишками и сестренками или за соседскими детьми. Девочки кормили кур и собирали яйца. Подрастая, они постепенно приобретали различные умения, входившие в обязанности взрослой женщины. Примерно с 12 лет девочка начинала готовиться к браку уже всерьез. Она собирала приданое: одежду, простыни, подушки, полотенца и наволочки, по большей части сделанные ее собственными руками. Этих вещей ей должно было хватить на бо́льшую часть замужней жизни, и они оставались ее личной собственностью. Но, несмотря на все эти приготовления, замуж девица часто не спешила, и родители были только рады подержать ее дома подольше как рабочую силу.

По сравнению с обязанностями жены девичество было в жизни молодой женщины беззаботным временем. В это время отношения с парнями были для них веселым развлечением, дозволенным в определенных рамках. Девицы на выданье ходили на танцы и посиделки, где молодежь пела, плясала, устраивала игры с поцелуями. Однако девушкам приходилось проявлять сдержанность. По мнению этнографов, «женской чести» в деревне придавалось большое значение, и мужчины стояли на страже этой чести. В середине XIX века обычай демонстрировать окровавленную сорочку невесты в качестве доказательства ее девственности был все еще широко распространен. Родители, не сумевшие сберечь честь дочери, подвергались публичному унижению⁴⁹.

Рис. 5. Н. Шаховский, Крестьянская помолвка

Время свадьбы чаще всего наступало рано. Для всех, кроме самой девушки и ее родителей, предпочтительными были ранние браки. Местные власти, помещики-землевладельцы и родственники мужчин, ищущих невест, рассматривали женщин как демографический и экономический ресурс. Чиновники на местах тоже предпочитали ранние браки, поскольку при этом не только образовывалась новая податная единица (тягло), но и увеличивался прирост населения, что европейские правители XVIII века считали залогом национальной мощи. Стремясь переженить крестьян как можно раньше и всех поголовно, власти не останавливались и перед принуждением. В 1771 году, например, губернатор Д. И. Чичерин констатировал, что во многих западносибирских деревнях «крестьян великое число холостых проживает, от 30 до 40 лет, не имея невест; напротив, и девки до таковых же лет сидят, которых отцы держат по своим прихотям для работ». Полагая, что угроза ссылки убедит девиц выходить замуж, он приказал всех «девок» старше 25 лет, остававшихся незамужними на 1 января 1772 года, выслать в Барабу – рабочий поселок неподалеку от Уральских гор, где насильно выдать замуж за местных мужчин⁵⁰. Дворяне-землевладельцы тоже были заинтересованы в ранних браках: каждый брак означал образование тягла, новой рабочей единицы, и, следовательно, рост производительности в поместье. Помещики поощряли, а иногда и вынуждали своих крестьян вступать в брак. В 1777 году князь В. Г. Орлов приказал, чтобы все девушки его поместья в Сидоровском выходили замуж к 20 годам. Когда в 1779 году его приказчик пожаловался, что вдовцам бывает нелегко найти новых невест, Орлов приказал выбрать для них девушек в жены и «…непременно обженить приказывать несмотря ни на какие с тех девок отговорки». В имениях князя Юсупова на незамужних девушек старше 15 лет и вдов моложе 40 лет накладывали штраф. Одни помещики принуждали крестьян жениться по жребию, другие, как, например, А. Б. Голицын в 1772 году, – переселяли их в другие свои имения, где можно было найти им супругов⁵¹.

Сами крестьяне тоже оказывали жесткое давление на женщин, пытавшихся уклониться от замужества. Крестьянин получал полный надел земли только после женитьбы, и только тогда община признавала его взрослым мужиком. Крестьянам-вдовцам нужно было жениться снова, чтобы было кому позаботиться о детях и взять на себя женскую часть сельскохозяйственных работ. Дополнительная работница означала прибыль в хозяйстве. Таким образом, если крестьянская девушка желала остаться незамужней, даже при поддержке родителей, со стороны общины сочувствия ей ждать не приходилось. Считая женщин важнейшим трудовым ресурсом, крестьянки и крестьяне были в этом вопросе единодушны. Если они были крепостными, то могли и обратиться к своему барину или управляющему, чтобы те помогли холостым или овдовевшим родственникам найти невест⁵². Последствиями такого единодушия были ранние и почти поголовные браки. К 20 годам бо́льшая часть крестьянок были уже замужем.

Последнее слово в этом важнейшем решении было не за самими молодыми, а за родителями. Чтобы облегчить родителям невесты расставание с дочерью и частично компенсировать им материальный убыток, во многих местностях родители жениха по обычаю дарили семье невесты «кладку», или выкуп, который также помогал покрыть расходы на свадьбу. Кладка была немалым расходом. Понятно, что родители жениха, желая, чтобы эти траты не пропали даром, искали девицу здоровую и работящую. Инициатива исходила от них: они засылали сваху (обычно кого-то из старших родственниц) взглянуть на потенциальную невесту. Если ее признавали годной, родители обследовали хозяйства друг друга. Затем, если обе стороны все устраивало, договаривались о составе приданого и размере выкупа за невесту и заключали уговор на словах, а отцы или главы семей ударяли по рукам, скрепляя принятые обязательства. Потом все вместе выпивали. Уговор носил прежде всего экономический характер: «У вас товар, у нас купец», – объявляла сваха родителям предполагаемой невесты. Свадьба, представлявшая собой сложный и тщательно продуманный ритуал, означала вхождение пары в общину. Непременной частью этого ритуала были откровенно непристойные шутки и символы супружеской плодовитости.

Ранние браки были многодетными. Выходя замуж рано, крестьянки (как и другие русские женщины) проводили в браке гораздо бо́льшую часть своего фертильного возраста, чем их западные современницы. Насколько можно судить по литературе, никаких понятий о регулировании рождаемости у них не было. Государство, заинтересованное в супружеской плодовитости, жестоко наказывало женщин, использовавших детоубийство в качестве средства такого регулирования: их подвергали медленной и мучительной казни⁵³. Деторождение представляло опасность для матери, смертельно рисковавшей в каждых родах. Крестьянка, если ей удавалось дожить до конца детородного возраста, рожала в среднем семерых детей. Примерно половина этих детей с высокой вероятностью могли не дожить до совершеннолетия. Уход за младенцами и подросшими малышами волей-неволей отходил на второе или даже на третье место после работы, необходимой для выживания семьи. А некоторые методы ухода за детьми были откровенно вредными: вездесущая соска из жеваного хлеба или зерна, которую заворачивали в тряпку и совали в рот младенцу, чтобы тот мог хоть как-то утолить голод, пока мать занята работой; тугое пеленание; обычай начинать кормить ребенка твердой пищей в очень раннем возрасте⁵⁴. «Мое раннее детство не сопровождалось особо выдающимися событиями, если не считать того, что я остался жив, – писал в своей автобиографии Семен Канатчиков. – Меня не съела свинья, не забодала корова, я не утонул в луже и не умер от какой-нибудь заразной болезни, как погибали в те времена тысячи крестьянских детей. <…> Моя собственная мать, по одним источникам, произвела на свет восемнадцать детей, а по другим – двенадцать, из коих выжило нас только четверо» [Канатчиков 1929: 3]. Канатчиков, родившийся в 1879 году, вырос в культуре, которая в плане заботы о детях мало изменилась по сравнению с прошлым столетием. Обычаи, подобные описанным в его книге, были одной из причин того, что уровень детской смертности в России стал одним из самых высоких среди когда-либо известных.

Женщины и крестьянский патриархат

Крепостное право усугубляло патриархальность уклада, царившего в крестьянской семье, основной экономической единице крестьянства. Большинство дворян-помещиков и их управляющих не вмешивались в жизнь крестьян сами, а оставляли руководство хозяйством его главе – так называемому большаку. В некотором смысле большак становился их орудием, даже если и пытался защитить домочадцев от управляющего и хозяина. Он распределял обязанности между всеми трудоспособными членами семьи, наказывал ослушников, следил за тем, чтобы домочадцы вели себя пристойно и усердно работали, и тем самым обеспечивал продуктивность хозяйства и порядок в общине. С этой целью большак был наделен почти абсолютной властью над всеми остальными в доме – не только дочерьми и невестками, но и сыновьями. Для молодых брак редко означал создание собственного хозяйства; молодожены входили в семью родителей мужа, которая получала новую работницу (невестку) и прибавку к земельному наделу. Хозяйства крепостных часто представляли собой трехпоколенные семьи, живущие сообща. Собственный дом женатый мужчина обычно заводил уже в зрелом возрасте, чаще всего после смерти большака, а до тех пор оставался под его властью.

Место женщины в семейной структуре власти сильно зависело от ее возраста, детородного статуса и того, кем она приходилась главе семьи. В первое время после замужества, приходя в чужой дом женой мужчины, которого могла почти не знать, она начинала с самой нижней ступени. Ей приходилось делать самую черную работу, быть на побегушках у свекрови и золовок, жить в избе, где зимой все спят в одной комнате и нет никакой возможности уединиться. Если муж был несовершеннолетним или отлучался из дома, она могла даже столкнуться с сексуальными домогательствами тестя. Такую связь Русская православная церковь считала кровосмесительной, и крестьянская община ее осуждала. Однако это явление встречалось настолько часто, что получило в русском языке специальное название: снохачество. Мужчина, имевший половую связь с невесткой, назывался снохачом или сношником.

Эта картина выглядит довольно мрачной. Однако историки расходятся во мнениях относительно положения крестьянских женщин. Одни, обращая внимание на, безусловно, патриархальный характер крестьянского хозяйства, подчеркивают подчиненную роль женщины. Они отмечают, что крестьянский обычай предоставлял мужу право «учить» жену, при необходимости – кулаками, и крестьяне пользовались этим правом свободно, часто и обычно безнаказанно. Историки, изучавшие судебные протоколы начиная с 1870-х годов и позже, то и дело натыкались на страшные свидетельства об избиении жен. Во второй половине XIX века многие образованные наблюдатели в ужасающих подробностях описывали жестокое обращение крестьянских мужей с женами. Эти свидетельства привели их к выводу, что крестьянки были «рабынями рабов» [Glickman 1984].

Другие, однако, рисуют более сложную и оптимистичную картину. Не оспаривая характера распределения власти в крестьянском хозяйстве, они обращают внимание на многочисленные смягчающие факторы. Они указывают на то, что община устанавливала некие пределы допустимого в жестоком обращении с женами, и приводят примеры, когда она наказывала тех, кто выходил за рамки или бил женщину «без уважительной причины». Так, например, в 1741 году крестьяне одной сибирской деревни единодушно осудили одного из членов общины, который с женой «жил не в любви и бил ее… безвременно и безвинно». В 1782 году односельчане другого мужчины донесли на него властям, что он «жену свою бьет неизвестно за что». Некоторые женщины, столкнувшись с самодурством мужа, просто бежали от него или с одобрения общины уходили жить отдельно, даже выходили повторно замуж, не разводясь, – по крайней мере, имеются свидетельства о таких случаях в Сибири. Другие женщины давали мужьям отпор: в 1741 году, когда Савва Балашев в ссоре ударил свою жену Екатерину кулаком, она дала ему пощечину, схватила за волосы и била головой о стену, расцарапывая лицо ногтями. В 1818 году Домна Хвостова заявила местному суду, что не может жить со своим мужем Григорием, несмотря на предписание местных властей, так как он ее постоянно бьет. Иногда жены прибегали к магии – пытались «сглазить» суровых мужей, надеясь таким образом заставить их прекратить жестокое обращение, а то и вовсе избавиться от них [Миненко 1994].

Но в первую очередь такие историки акцентируют внимание на положительных сторонах жизни крестьянской семьи. Российская народная культура была очень далека от ханжества. Похабные песни, шутки и поговорки часто носили довольно явный сексуальный характер, а брачные ритуалы изобиловали эротическими символами и намеками на физическую близость. По утверждению этих историков отношения в крестьянских парах бывали теплыми и взаимно поддерживающими. Немногочисленные документы, оставленные грамотными крестьянами Сибири, действительно содержат примеры глубокой нежности и привязанности между супругами. В 1797 году крестьянин Иван Худяков, работавший в другом уезде, умолял свою жену Анну: «Прошу вас, как можно, писать, всепрелюбезная наша сожительница, о своем здравии…» Егор Тропин, тоже работавший далеко от дома, так тосковал по жене, что бежал обратно в деревню навестить ее. Еще один шутливо просил жену Катерину: «…истопи де мне, жена, баню и выпарь де меня, малова робенка, у себя на коленях» [Миненко 1979]. Эти судебные дела и письма относятся к Сибири, где крепостного права не существовало, а центральная власть была относительно слабой. Трудно сказать, были ли распространены подобные отношения в других местах.

Несомненно одно: терпеливую и трудолюбивую крестьянку, если только ее муж оставался жив, ждали другие вознаграждения. Положение замужней женщины со временем улучшалось. Рождение первого ребенка, предпочтительно сына, упрочивало ее место в доме мужа. Если она продолжала рожать сыновей, ее статус еще повышался, и на ее ответственности лежало первоначальное воспитание этих сыновей в традициях своей культуры. Примерно в возрасте 40 лет, обычно после смерти большака и его жены, они с мужем заводили собственное хозяйство. Теперь крестьянка сама становилась большухой, получала власть над женской половиной дома и солидное положение в общине. Она готовила еду, потчевала гостей, и ее гостеприимство было важной частью всех светских и религиозных праздников в деревне. В ее же обязанности входило распределение труда среди других женщин: она решала, кто будет готовить еду, ухаживать за скотом, присматривать за детьми и т. д. Однако эта награда, которую со временем могла заслужить жена, доставалась ей лишь в том случае, если ее муж был жив и сохранял свой статус в общине.

В этой патриархальной культуре, основу которой составляло семейное хозяйство, потеря мужа сразу же меняла статус женщины. При этом высокий уровень смертности означал, что вероятность остаться вдовой довольно высока. Главой собственного дома вдова остаться не могла, поскольку ее статус был ниже, чем у мужчины. Хотя большинство крестьянских общин признавало за вдовой право на долю в семейном имуществе, включая земельный надел, но этот участок земли был обычно слишком мал, чтобы позволить ей содержать хозяйство самостоятельно, особенно если у нее на руках оставались маленькие дети. Пользуясь уязвимостью вдовы, односельчане могли попытаться отнять у нее надел. Если у нее были взрослые сыновья, это означало больше земли и безопасности, но и больше проблем: сыновья могли и взбунтоваться против материнской власти в доме. Просьбы вдов о поддержке к поместным властям свидетельствуют о том, что справляться со взрослыми сыновьями женщинам часто бывало нелегко. Эти трудности, разумеется, заставляли задумываться о повторном браке. И, так или иначе, власти и односельчане, не желавшие допускать, чтобы женщины жили без мужей, подталкивали вдов к тому же. По этим причинам вдовы редко оставались жить в деревне самостоятельно. Некоторые просто уходили из поместья. Большинство же либо оставались жить в доме покойного мужа, либо вступали в повторный брак, часто с большаком, чтобы в доме нового мужа сразу стать большухой [Bohac 1991].

Дворяне и крепостные

Крепостные крестьяне целиком находились во власти хозяев. Некоторым дворянам эта власть внушала чувство отеческой (или, у женщин, материнской) ответственности, – во всяком случае, так это выглядит в некоторых мемуарах. «У нас в деревне, когда бывали больные, то мать моя, не требуя лекарской помощи, все болезни лечила сама», – вспоминала Анна Лабзина [Лабзина 2010: 5]. В праздники, которые иногда устраивались для крестьян, мать с дочерью собственноручно подавали им угощение. «Меня тревожит участь прислуги, оставшейся в доме нашем в Москве, – писала Мария Волкова в 1812 году. Прислуга осталась в Москве сторожить имущество, когда семья бежала в провинцию во время нашествия Наполеона. – Никто из нас не заботится о денежных потерях, как бы велики они ни были; но мы не будем покойны, пока не узнаем, что люди наши, как в Москве, так и в [нашем поместье в] Высоком, остались целы и невредимы» [Волкова 1989].

Хотя большинство дворян-землевладельцев старалось не вмешиваться в повседневную жизнь крестьян, несомненным фактом следует признать и то, что некоторые помещицы и помещики иногда грубо и опасно злоупотребляли своей властью над принадлежавшими им людьми. Немногие доходили до такой жестокости, как пресловутая Дарья Салтыкова, унаследовавшая от своего мужа 600 крепостных и за семь лет замучившая десятки человек до смерти. Через шесть лет после начала следствия, в 1768 году, Салтыкову лишили дворянства, приковали на час к позорному столбу в Москве и пожизненно заточили в монастырь в Архангельской губернии. Жестокость не столь ошеломляющая была более распространена, особенно по отношению к дворне, которой приходилось иметь дело с хозяйкой или хозяином гораздо чаще, чем полевым работникам. Авдотья Борисовна Александрова, владевшая несколькими сотнями крепостных, была для своих дворовых «бичом и страшилищем». Свою любимую горничную она колотила скалкой, другим отвешивала затрещины и всех крепостных девушек секла крапивой⁵⁵. Мария Неклюдова, чтобы швеи не засыпали по вечерам, наносила им на шею раздражающий препарат шпанской мушки, а чтобы они не убежали, усаживала их в своей комнате и привязывала к стульям за косы⁵⁶. Другие хозяйки и хозяева обходились с ними просто грубо и бездушно: они не хотели признавать, что их крепостные способны испытывать такие же чувства, как они сами. Объявления о продаже крепостных ярко отражают это: «Продается деревенская баба 35 лет, благопристойного поведения» или «Продается баба 27 лет с сыном десяти лет» [Hartley 1999]. Варвара Тургенева, мать писателя Ивана Тургенева, иногда насильно выдавала замуж своих дворовых. Когда рождался младенец, его отправляли подальше от дома, чтобы все внимание и забота его матери по-прежнему доставались самой Тургеневой. Хотя женщины-помещицы в целом были склонны к жестокости не более, чем мужчины, однако и свидетельств того, что принадлежность хозяйки и крепостной к одному и тому же женскому полу позволяла последней надеяться на какую-то защиту или чувство общности, тоже находится немного.

Сексуальность крепостных женщин делала их особенно уязвимыми перед хозяевами. Половые связи между дворянами и крестьянками были, по-видимому, почти повсеместным явлением. Шла оживленная торговля молодыми крепостными женщинами; за привлекательных девушек давали хорошую цену на рынке. В начале XIX века молодой человек в городе мог потратить на приглянувшуюся ему женщину до 500 рублей, а простые горничные продавались не более чем за 50. Даже писатель Иван Тургенев, противник крепостного права, оказался не в силах устоять перед искушением. В 1852 году, будучи сосланным в свое имение за сочинения о несправедливости крепостного права, Тургенев развлекался с молодой горничной, которую, как утверждали, купил за 700 рублей. Изредка мужчины заходили в злоупотреблении своей властью еще дальше, заводя целые крестьянские гаремы. Один из примеров – богатый помещик А. П. Кошкарев: он разделил свой дом на мужскую и женскую половины и содержал гарем из 12–15 крепостных женщин. Девушек наряжали в европейские платья, дарили им приданое, платили жалованье и учили грамоте. Помимо сексуальных услуг, их положение требовало, чтобы они читали своему хозяину вслух и играли с ним в карты. Хотя как крепостные они не были избавлены от пощечин и порки за действительные или мнимые проступки, все же большинство из них, очевидно, предпочитало такую жизнь тяжелому труду – обычному уделу крестьянки. Другой пример – Александр Яковлев, дядя Александра Герцена, который «завел… целую крепостную сераль» и которого крепостные «чуть не убили за волокитство и свирепости» по отношению к их дочерям [Герцен 2003].

Что касается крестьян-мужчин, то, поскольку их чувство чести в какой-то мере основывалось на способности хранить целомудрие жен и дочерей, неспособность защитить своих женщин от бесчинства хозяина, несомненно, усиливало в них чувство беспомощности и гнева. В 1828 году крестьяне помещика Иосифа Чесновского единогласно обвинили его в «насильственном блудодеянии» с их женами и в развращении девственности юных дочерей, в том числе младше десяти лет. Священник подал жалобу в Синод, который и постановил лишить Чесновского права распоряжаться своими крестьянами⁵⁷. Однако немногим крестьянам удавалось найти столь могущественных покровителей. Добиться исходов, подобных этому решению Синода, было трудно.

Между дворянством и крестьянством

Во многих отношениях жизнь жительниц больших и малых городов почти не отличалась от жизни крестьянок. Как и все остальные, они были приписаны к тем или иным сословиям – в основном к ремесленникам, мещанам и купцам – согласно Жалованной грамоте городам, изданной Екатериной Великой в 1785 году. Мещане, составлявшие, согласно подсчетам Бориса Миронова, к концу XVIII века чуть более трети городских жителей (остальные относились к дворянству, крестьянству и другим сословиям), зачастую так же, как и крестьяне, сами обрабатывали землю, а купцы, обычно происходившие из крестьян или мещан, вступали с обеими группами в браки и поддерживали родственные связи⁵⁸. Одно из различий между крестьянами и горожанами заключалось в том, что нуклеарные семьи, то есть состоящие только из мужа, жены и детей, в городах были более распространены и, судя по сохранившимся источникам, составляли от 50 до 90 % домохозяйств. Однако существовали и большие семьи. В начале XVIII века в доме богатой семьи Китаевых из Устюжны проживало 17 человек – в том числе дяди, тети, племянники и племянницы. Крупные домохозяйства были, как правило, и более состоятельными⁵⁹.

Городская семейная жизнь была осознанно патриархальной и консервативной. Отец приказывает, все повинуются. Поначалу, несмотря на петровские законы, предписывавшие носить немецкую одежду, большинство представителей городских сословий оставалось мало затронутым западными обычаями. В начале XIX века один английский наблюдатель описывал сложные наряды, которые купчихи надевали на Пасху: «Жемчужные головные уборы и муслиновые шали, расшитые золотом и серебром, или шелковые, так же расшитые накидки из золотого шелка, подбитые самыми дорогими мехами, лица, раскрашенные белилами и румянами, вместе придавали им очень нарядный и красивый вид» [там же: 181]. В Рязани в 1830-е годы купчихи еще ходили в сарафанах (как и крестьянки) и длинных салопах. Жили купеческие семьи замкнуто. Сохранение купеческого жизненного уклада требовало домашнего воспитания детей, ограждения их от внешнего мира в сплоченной, обособленной жизни семьи и соблюдения весьма традиционных правил этикета, затруднявших общение с кем-либо за пределами круга ближайших родственников⁶⁰. Жизнь женщин ограничивалась домашним хозяйством. Замужние посвящали себя главным образом поддержанию порядка в доме, шитью и заготовке продуктов. Если выдавались свободные от работы часы, женщины проводили их за рукоделием. Дочери редко выходили из дома – разве что по воскресеньям в церковь, а вечерами к подружкам, «где проводили время в разных крестьянских играх»⁶¹. Юлия, дочь зажиточного московского купца, жаловалась в своем дневнике в 1831 году: «…Теперь мы все время дома, а если и отпустят куда-нибудь, то только к родственникам, проживающим тут же, недалеко от нашего дома»⁶².

Браки устраивали родители, часто рассматривая их в первую очередь как возможность приобрести выгодные связи. Купец Иван Толченов описывал в своем дневнике, как 6 января 1773 года с одобрения отца решил жениться и как 9 января они по этому поводу отправились в Москву. 14 января Толченов встретил там молодую женщину, дочь купца Алексея Ивановича Осоргина, и уже 17-го было заключено соглашение между отцом невесты и отцом жениха⁶³. В Москве регулярно устраивались тщательно продуманные «смотрины» купеческих дочерей: вошедшие в возраст девушки с матерями медленно прохаживались по аллее в парке, позволяя подходящим для брака холостякам и сватам рассматривать их на досуге.

Хоть купчихи и мещанки и жили в некоторых отношениях так, как учил «Домострой» столетия назад, однако при этом они могли играть роль в бизнесе. Бизнес почти всегда был семейным делом. Иногда жены и дочери помогали управлять им закулисно: давали советы или вели счета, как вела их упомянутая выше Юлия по настоянию отца. Иногда они, так же как женщины во Франции или Великобритании на ранних этапах промышленного развития, стояли по очереди с другими за прилавком или за конторкой, – в особенности это касалось молодых и некрупных семейных предприятий. Благодаря необычайно высокому уровню грамотности в старообрядческих общинах и поддержке этих общин некоторые женщины среди старообрядцев стали заниматься предпринимательством и создавать семейные предприятия. Один из примеров – мануфактурная компания «Викула Морозов и сыновья», основанная тогда еще крепостным Саввой Морозовым. В 1837 году сын Саввы, Елисей, основал собственную красильню. Набожный старообрядец, бо́льшую часть времени посвящавший религиозной деятельности, Елисей Морозов оставил управление своим делом жене⁶⁴.

Другие женщины занимались торговлей самостоятельно. По подсчетам, в 1805 году в Москве было около 9000 женщин-разносчиц и торговок (на 14 000 мужчин)⁶⁵. Одной из таких независимых торговок была Катя Никитенко, жена крепостного. Поскольку муж неспособен был ее содержать, она сама зарабатывала крохи, покупая и продавая подержанные товары в Острогожске. Те женщины, что самостоятельно вели более прибыльный бизнес, обычно были вдовами, как, например, Евгения Расторгуева.

Выйдя замуж за торговца золотом, серебром и бриллиантами, после смерти мужа в 1848 году Расторгуева управляла его бизнесом в течение девяти лет, пока не вышла замуж за своего главного приказчика и не передала дела ему. Большинство женщин, занимавшихся независимой торговлей, владели лишь мелким бизнесом или сразу несколькими мелкими бизнесами: они производили и продавали огромное количество товаров, от кирпичей до рыбы и от табака до стальных ведер. Они владели извозчицкими предприятиями, а также компаниями по импорту зерна и трактирами. Большинство женщин-торговцев, вероятно, были незамужними, потому что до 1863 года замужние женщины сталкивались с серьезными препятствиями при регистрации в качестве независимых торговок⁶⁶.

Государство вмешивается

В 1701 году одной крестьянке отрезали язык за распространение слухов о том, что Петр Великий – сын немца, которым подменили родившуюся дочь. Вера в то, что Петр – не кто иной, как Антихрист, была широко распространена, особенно среди старообрядцев. Как иначе было объяснить новые тяготы, которые Петр возложил на свой народ? Изменения, внесенные Петром и его преемниками, затронули женщин податных сословий России, как мещанок, так и крестьянок, во многих отношениях. Сильнее всего сказалось введение Петром военного призыва. Со времени его правления и до военной реформы 1874 года призыв отнял у семей миллионы трудоспособных мужчин. Он породил новую социальную категорию – солдаток, солдатских жен. Во время войны рекрутский набор уводил из деревень значительное количество молодых мужчин. Например, в одном крупном имении Тамбовской губернии война 1812 года отняла мужей у более четверти женщин в возрасте от 25 до 29 лет. Вначале служба была пожизненной; в 1793 году ее срок был сокращен до 25 лет, а в 1834 году – до 20. Для женщины, оставшейся в одиночестве, это могло стать катастрофой. «Какой де он царь, он де их, крестьян, разорил з домами, мужей побрал в солдаты, а нас де з детьми осиротил и заставил плакать век», – жаловалась одна из этих женщин на Петра Великого [Голикова 1957: 174].

Если солдатка принадлежала к крестьянскому сословию, то часто оказывалась в самом маргинальном положении. Поскольку воинская повинность юридически освобождала крепостных от власти помещика, то его жена и дети тоже становились юридически «свободными», и в результате жены часто теряли долю мужей в общинных землях и все другие блага от имения. Некоторым приходилось просить милостыню в деревне; другие оставались жить в зависимом положении в семье мужа или у родственников. Однако, поскольку это были лишние рты и потенциальная угроза для других женщин в семье и общине, солдаток могли вовсе изгнать из деревни. Такие женщины становились очень уязвимыми. Их могли даже снова сделать крепостными вопреки закону, как это случилось с женой одного солдата, которая работала у государственного чиновника и родила ему нескольких внебрачных детей. Тот в конце концов продал ее другому дворянину, объявив женой своего дворового. Она получила свободу, после того как ее первоначальные владельцы подтвердили, что она жена солдата, но ее дети, воспитанные и выкормленные ее нанимателем, остались крепостными.

В городах, куда переселялись такие женщины, для них было мало достойной работы и много мужчин, готовых заплатить за интимную близость. Некоторые женщины занимались мелкой торговлей, многих нанимали в качестве домашней прислуги. Некоторые из них могли служить примерами скромного успеха: они владели небольшими мастерскими или коммерческими предприятиями. Другие вступали в бигамные браки, как, например, «Евдокия Иванова дочь», вышедшая замуж за казенного крестьянина Михея Дорофеева в 1739 году, за десять дней до его ухода в солдаты. Не получая от него никаких известий в течение шести лет, она в 1745 году вышла замуж за другого мужчину [Bisha 2002: 236]. Однако к проституции как к временному или постоянному средству прибегало столько женщин, что солдатские жены приобрели сомнительную репутацию. В 1800 году, когда царь Павел I приказал провести облавы на проституток и сослать их работать на фабрики Дальнего Востока, половина этих женщин, арестованных в Москве, оказались солдатками. Солдатские жены также занимали большое место среди матерей внебрачных детей. В течение XVIII века рождение незаконных детей и детоубийство стали гораздо более заметными и, по-видимому, более распространенными явлениями, чем ранее.

Социальные проблемы, порожденные Петровской революцией, побудили государство к действию. Озабоченность демографией привела к первым попыткам сохранить жизнь незаконнорожденным детям. В 1712, а затем в 1714 и 1715 годах Петр Великий приказал учредить лечебницы, куда матерям разрешалось тайно отдавать своих внебрачных детей. Однако после смерти Петра эти лечебницы были закрыты. Когда в царствование Екатерины Великой государство вновь предприняло меры к решению проблемы внебрачных детей, его подход принципиально изменился. По инициативе Ивана Бецкого Екатерина Великая основала приюты для подкидышей – в 1764 году в Москве и в 1771 году в Санкт-Петербурге. По замыслу Екатерины эти приюты предназначались для сохранения жизни внебрачных детей и, что не менее важно, для создания совершенно нового типа личности – трудолюбивых граждан, впитавших в себя просвещенную мораль, которые будут укреплять благосостояние страны. В эти приюты, не ставившие никаких барьеров для приема воспитанников, стали свозить не только внебрачных детей, но и законнорожденных отпрысков матерей и отцов, не способных или не желающих о них заботиться. Такие родители оставляли детей в приюте в надежде забрать их позже, когда и если те достигнут трудоспособного возраста. Несмотря на проблемы с чрезвычайно высоким уровнем младенческой смертности и непрекращающееся злоупотребление системой со стороны родителей, стремившихся сбросить с себя бремя взращивания детей, российское правительство не желало каким бы то ни было образом ограничивать прием. Воспитательные дома представляли собой одно из очень немногих государственных благотворительных учреждений в России. Они служили символом трудов империи во имя благого дела, а также материнской или отеческой заботы правителей о самых беззащитных и обездоленных своих подданных [Ransel 1988: 31–83; 154–158].

Однако к матерям этих детей государство относилось далеко не столь заботливо, если про тех было известно, что они «предаются пороку». Напротив, империя оборачивалась к ним своей самой суровой и властной стороной, вводя мизогинные и репрессивные элементы массовой и религиозной культуры в государственную политику. Славянская духовная литература, считавшая греховным любое соитие без цели продолжения рода, не делала большого различия между женщиной, продающей секс за деньги, и той, которая спит с кем-то, кроме мужа, без материальной выгоды для себя. В обоих случаях ее именовали блудницей и распутницей, оскорбляющей нравственность и общественные приличия. Представление о женщинах как о сексуально ненасытных созданиях, умышленно склоняющих мужчин к греху, нашло отражение в лубках XVIII века: там изображается, как женщин бьют за то, что те заводят любовников. Однако эти популярные картинки также демонстрируют «какие-никакие равенство и открытость» в отношениях между полами, совпадающие с тем, что нам известно о крестьянской культуре. На лубках изображены мужчины и женщины, которые с удовольствием общаются друг с другом, поют, танцуют, катаются на салазках с ледяных гор, выпивают. В этих картинках соблазнение – игра, обман – часть игры, и отношения между мужчиной и женщиной веселы и лукавы⁶⁷.

По мере того как государство усиливало контроль над российским обществом, все более репрессивный и женоненавистнический взгляд на сексуальность стал отражаться в некоторых аспектах права и государственной политики. Физическая близость сделалась предметом политической озабоченности. Судебник 1649 года предписывал бить кнутом всех, кто устраивал «блудное дело» между мужчинами и женщинами. Следствием принятой Петром Великим идеи благоустроенного полицейского государства (Polizeistaat), добивающегося благополучия посредством активного вмешательства в социальную жизнь, стала усиленная забота государства о сексуальном поведении каждого человека.

В 1716 году Петр I приказал удалить «блудниц» из полков. Нарушившим этот приказ женщинам угрожала опасность «раздеты и явно выгнаны быть». Через два года Петр поручил полицмейстеру только что основанного города Санкт-Петербурга закрыть все «непристойные заведения» в городе – такие, как кабаки и игорные дома. За прелюбодеяние женщин приговаривали к принудительным работам, обычно на прядильных фабриках. Указ от 26 июля 1721 года предписывал «для ссылки в работу винных баб и девок отсылать в Берг- и Мануфактур-коллегию» и отдавать в качестве работниц промышленникам или отправлять в Москву. В 1736 году императрица Анна приказала всех «непотребных женок» бить плетьми и выгонять из дома⁶⁸.

Позволив незамужним матерям анонимно отказываться от младенцев, Екатерина Великая одновременно заложила основу для полицейского надзора над общественным поведением женщин и регулирования их нравственности. В 1762 году она выделила лечебницу в Санкт-Петербурге для принудительного содержания женщин «непотребного поведения». Ужесточение контроля над недозволенным сексуальным поведением проистекало из растущих опасений по поводу распространения венерических заболеваний. Женщин, на которых солдаты указывали как на источник их заражения, полагалось помещать в лечебницу, а после лечения, если они не имели средств к существованию, отправлять на работы в сибирские шахты. В 1800 году император Павел I приговорил к принудительным работам на сибирских фабриках всех женщин, «обращающихся в пьянстве, непотребстве и распутной жизни»⁶⁹. Законы также предписывали полиции арестовывать «бродячих, подлых и подозрительных девок», если возникало опасение, что те могут быть носительницами венерических заболеваний⁷⁰.

Начиная с 1843 года правительство сменило подход к проблеме «блудниц». Следуя примеру французов, с целью борьбы с венерическими заболеваниями русские начали регулировать проституцию. Отныне недозволенное сексуальное поведение соглашались терпеть, но лишь в пределах, установленных государством. В нескольких крупных городах полиция организовала систему лицензированных «домов терпимости», где врачи регулярно осматривали женщин, чтобы убедиться в их здоровье. Женщины, «промышлявшие развратом» самостоятельно, также обязаны были зарегистрироваться в качестве проституток, иметь при себе справку о состоянии здоровья и проходить еженедельные медицинские осмотры. Если женщины продавали сексуальные услуги без этой официальной печати, они рисковали быть привлеченными к ответственности за «тайный разврат».

Такая политика была явно нацелена на женщин из низшего сословия, живущих вне патриархальной семьи. Женщины, которых считали ответственными за распространение сифилиса, были солдатками, живущими отдельно от мужей, домашней прислугой, уличными торговками, работницами фабрик и бродяжками. Для охраны здоровья населения полиция периодически проводила облавы поблизости от казарм и заводов, в трактирах и ночлежках, – во всех местах, где жили и искали увеселений представители низших сословий. Женщин, у которых обнаруживали венерическое заболевание, полиция вынуждала регистрироваться в качестве проституток. Таким образом, проституция стала допустимой, хотя и не вполне законной в строгом смысле слова. А «распутницы», охраняемые теперь полицией, превратились в «публичных женщин».

По ту сторону культурного разрыва

Перемены, пришедшие в XVIII веке, сделали мерилом элитарного статуса уже не только происхождение, но и образование, и культуру, одновременно увеличив социальный разрыв и открыв новые возможности для его преодоления. Женщины, не принадлежащие к высшим классам, впервые получили доступ к образованию. В 1750-х годах появились первые акушерские курсы для женщин; в Петербурге в 1785 году и в Москве в 1801 году открылись родовспомогательные заведения. При Смольном институте была школа, куда принимали дочерей мещан, хотя к 1791 году в нее хлынуло столько дворянок, что их число превысило количество учениц-простолюдинок. В 1786 году Екатерина также учредила государственные начальные и средние школы, куда принимали девочек на бесплатное обучение. Александр I продолжил ее начинания, учредив на базе образовательной системы церковно-приходские школы. Некоторые незнатные родители были готовы тратить деньги и на учебу дочерей в частных школах. Священнослужитель Дмитрий Ростиславов, родившийся в 1809 году, вспоминал, что во времена его детства многие мещане, священники и даже зажиточные крестьяне считали нужным учить своих дочерей грамоте⁷¹. В частной школе Анны Вирт в Москве в 1818–1820 годах наряду с девушками из семей чиновников, офицеров и иностранцев учились дочери мещан и духовенства. Их количество было по-прежнему невелико. Всего к 1792 году в России было 1178 учениц, а к 1802 году – 2007 (из 24 064 общего числа учащихся). В 1824 году, по подсчетам, в уездных училищах было 338 девочек, а в частных – 3420. Большинство учениц, разумеется, принадлежали к высшему сословию⁷².

1.По аналогии с англ. history; игра слов he-her. – Примеч. ред.

2.Русскоязычные читатели также могут обратиться к замечательной книге Н. Л. Пушкарёвой «Русская женщина: история и современность» (М.; Ладо-мир, 2002). – Примеч. авт.

3.[Kollman 1991: 72].

4.Этот закон был отменен в 1775 году.

5.См. [Hughes 1998: 200].

6.См. [там же: 195].

7.См. [Meehan-Waters 1986: 112].

8.[Wortman 1995: 84–88].

9.[Gheith 1995: 8].

10.[Дашкова 1985].

11.[Дашкова 1985].

12.См. [Greene 1998: 84–87]; [Kelly 2001: 28].

13.См. [Glagoleva 2000].

14.См. [Wagner 1994: 76].

15.См. [Martin 1998: 39].

16.См. [Wortman 1995: 261].

17.См. [Glagoleva 2000: 19–20].

18.См. [LeDonne 1991: 21].

19.См. [Meehan-Waters 1982: 113].

20.См. [Пушкарева 1997: 174–176].

21.См. [Marrese 2002: 213–215].

22.См. [Glagoleva 2000].

23.См. [Schlafly 1997: 256].

24.ГАРФ. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. 1826–1880. Фонд 109, 2-я экспедиция, 1928. Оп. 58. Д. 199.

25.См. [Грот 2021].

26.См. [Лабзина 2010]; [Благово 1989].

27.См. [Подольская 1988: 474]; [Пушкарева 1997: 243].

28.ГАРФ. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. 1826–1880. Фонд 109, 2-я экспедиция, 1928. Оп. 58. Д 199.

29.См. [Керн 1974: 204]; [Никитенко 2005].

30.См. [Marrese 2002: 17–43; 71–101; 145].

31.[Там же: 227].

32.[Там же: 94–100].

33.[Glagoleva 2000: 13].

34.[Hammarburg 1991: 94].

35.См. [Bernstein 1996b: 209–220].

36.[Там же: 220].

37.[Грот 2021].

38.См. [Ransel 2000: 26].

39.[Marker 2000: 384–386].

40.См. [Meehan-Waters 1986].

41.См. [Lindenmeyr 1993: 564].

42.См. [Ransel 1988: 31–41]; [Lindenmeyr 1993: 569–571].

43.См. [Благово 1989: 238].

44.См. [Гурьянова 1997: 28]; цит. по: [Жукова 1996: 50].

45.См. [Raeff 1994: 136].

46.[Там же: 44–52].

47.Цит. по: [Павлюченко 1976: 15].

48.См. [Корсини 1846].

49.См. [Worobec 1991].

50.См. [Миненко 1994].

51.См. [Bushnell 1993]; [Hartley 1999].

52.См. [Bushnell 1993: 435–436].

53.См. [Ransel 2000: 20].

54.См. [Ransel 1991: 114–119].

55.См. [Никитенко 2005].

56.См. [Янькова 2014].

57.См. [Bisha et al. 2002: 125].

58.См. [Миронов 1990: 82].

59.См. [Hartley 1999: 201–202].

60.См. [Richer 1982: 24].

61.См. [Кусова 1996: 112].

62.См. [Полилов-Северцев 1907: 86].

63.См. [Толченов 1974].

64.См. [Jofef, Lindenmeyr 1998: 102].

65.См. [Kelly 1996: 74].

66.См. [там же: 65–66]; [Marrese 2002: 130–131].

67.См. [Farrell 1991: 559].

68.См. [Bernstein 1995: 13–14].

69.См. [там же: 15].

70.См. [Engelstein 1988: 485].

71.См. [Rostislavov 2002: 40].

72.См. [Hartley 1999: 142].

The free sample has ended.

Женщины в России. 1700–2000

Барбара Энгель

4,2

5 ratings

Leave a review

quotes

Read excerpt

$8.57

Genres and tags

Sociological research

Sociology

Age restriction:

12+

Release date on Litres:

06 March 2023

Translation date:

2022

Writing date:

2004

Volume:

484 p. 25 illustrations

ISBN:

978-5-907532-56-4

Translator:

Ольга Полей

Библиороссика

Download format:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Part of the series "Современная западная русистика / Contemporary Western Rusistika"

Read the book: «Женщины в России. 1700–2000»

Слова благодарности

Примечание о датах

Хронология

Введение

Глава 1
Петровская революция: новые мужчины, новые женщины, новые идеи
Женщины в обществе и новая семейственность

Гендер и допетровский порядок

Петровская революция

Женщины в обществе

Обратная реакция

Новая семейственность

Выводы

Рекомендуемая литература

Глава 2
Петровская революция
Дворянки дома

Семейная жизнь, старая и новая

Расширение сферы

Служение иного рода

Женщины и благотворительность

Наполеоновское возрождение

Женщины, гендер и зарождение оппозиции

Заключение

Рекомендуемая литература

Глава 3
За пределами привилегированного круга

Крестьянки и их труд

Замужество и приготовления к нему

Женщины и крестьянский патриархат

Дворяне и крепостные

Между дворянством и крестьянством

Государство вмешивается

По ту сторону культурного разрыва

Genres and tags

People read this with this book

Similar books

Other books by the author

Read the book: «Женщины в России. 1700–2000»

Слова благодарности

Примечание о датах

Хронология

Введение

Глава 1Петровская революция: новые мужчины, новые женщины, новые идеиЖенщины в обществе и новая семейственность

Гендер и допетровский порядок

Петровская революция

Женщины в обществе

Обратная реакция

Новая семейственность

Выводы

Рекомендуемая литература

Глава 2Петровская революцияДворянки дома

Семейная жизнь, старая и новая

Расширение сферы

Служение иного рода

Женщины и благотворительность

Наполеоновское возрождение

Женщины, гендер и зарождение оппозиции

Заключение

Рекомендуемая литература

Глава 3За пределами привилегированного круга

Крестьянки и их труд

Замужество и приготовления к нему

Женщины и крестьянский патриархат

Дворяне и крепостные

Между дворянством и крестьянством

Государство вмешивается

По ту сторону культурного разрыва

Genres and tags

People read this with this book

Similar books

Other books by the author

Глава 1
Петровская революция: новые мужчины, новые женщины, новые идеи
Женщины в обществе и новая семейственность

Глава 2
Петровская революция
Дворянки дома

Глава 3
За пределами привилегированного круга