Read the book: «Записки арбатской старухи»

© Б. Р. Стриганова (наследники), 2018.

© ИПЭЭ РАН, 2018.

© ООО «КМК», 2018.

Вместо предисловия

Мне приятно, что, благодаря дружеской поддержке коллег моей двоюродной сестры Беллы Рафаиловны Стригановой по работе в Институте проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова РАН, наконец появилась возможность издать ее мемуары, которые сама сестра называла «Записками арбатской старухи».

Эти воспоминания Белла начала писать по настоянию близких несколько лет назад и в основном завершила в 2015 году, когда все еще продолжала работать в родном институте и мужественно бороться с преследовавшими ее в последние годы болезнями и недомоганиями. Белла жила одна в своей квартире и о проблемах со здоровьем без необходимости не любила говорить, подробно излагая их только для себя в своем дневнике, который вела на протяжении многих лет и о котором мне лично стало известно лишь после ее смерти в 2017 году.

До самого последнего момента Беллочка старалась вести активный образ жизни: ходила по абонементу в консерваторию и на другие концерты классической музыки, посещала театральные спектакли и наиболее значимые художественные выставки, много читала.

Белла часто общалась со своими родными и близкими, особенно с двоюродными братьями и сестрами, племянниками и другими представителями подрастающего поколения семьи Стригановых, выступая в роли своеобразного скрепа нашего большого семейства. В этом плане она много хорошего унаследовала от своей мамы Стригановой Александры Романовны, которая также была старшей по возрасту в своем поколении и заботилась о своих младших братьях и их семьях. (Неоконченные воспоминания мамы Беллы Рафаиловны, содержащие много интересных фактов и наблюдений о жизни в прошлом, приводятся в приложении к данной книге в виде «Очерков о былом»).

В нашей дружной и многочисленной семье для отдельных родственников было своеобразной традицией вести дневниковые записи и отображать в них происходившие в соответствующий период события у нас в стране, в доме или в душе конкретного человека. Я не знаю, с кого это точно началось, но мне по крайней мере известно, что такие дневники вели Беллин и мой дедушка Роман (они посвящены первой мировой войне), дядя Аркаша (в виде отдельных воспоминаний), тетя Шура, мои родители и сама Белла. К сожалению, некоторые дневники были случайно или сознательно уничтожены, но отдельные их них сохранились и послужили в ряде случаев основой для написания воспоминаний в нашей семье. К ним относятся не только публикуемые здесь материалы, но и выпущенная 10 лет назад книга моего отца Алексея Романовича Стриганова «Из воспоминаний о прожитой жизни», которую удалось издать при содействии моего старшего сына Алексея. В этой книге, благодаря усилиям моего брата Виктора, впервые было помещено и генеалогическое (родословное) древо нашей семьи, начиная с середины 19 века. Надеюсь, что эта традиция отображать летопись нашей семьи и делиться воспоминаниями продолжится и в дальнейшем с помощью представителей более молодого поколения.

Полученные от родителей, духовных наставников по жизни (таких, как О. Н. Склифосовская-Яковлева и Н. Г. Фесенкова), научных руководителей (М. Л. Бельговского, М. С. Гилярова и К. В. Арнольди) знания в различных областях способствовали формированию моей сестры Беллы как творческой, самостоятельно мыслящей личности.

Насколько я могу судить по известным мне фактам и отзывам коллег Беллы, она была авторитетным ученым в своей области, занимаясь вопросами энтомологии, почвенной зоологии, экологии горных сообществ и другими смежными научными проблемами. Пойдя по стопам своей мамы, известного биолога и физиолога, ставшей в 1952 году лауреатом Сталинской премии и долгие годы проработавшей в Институте эволюционной морфологии АН СССР, Белла начала свою научную карьеру в этом же институте и стала там заведующей лабораторией, профессором и доктором биологических наук в своей сфере научной деятельности. Много ездила в различные командировки и научные экспедиции по нашей стране, забираясь в самые дальние уголки от Кушки до мыса Челюскина и на высокие горные вершины Кавказа, Средней Азии и Сибири, а также за рубежом. В последние годы Белла активно занималась работой по привлечению грантов и международных фондов для финансирования перспективных отечественных и международных проектов и разработок своей лаборатории и всего института. В мае 2008 года она была избрана членом-корреспондентом Российской Академии Наук.

Беллочка запомнится мне мобильным, сильным, красивым, неравнодушным и гармонично развитым человеком с широким кругом интересов. С ней можно было вести откровенную и содержательную беседу по любым вопросам. Она, даже при плохом самочувствии, живо интересовалась событиями, происходящими у нас в стране и за рубежом, и откровенно, порой даже несколько категорично, высказывала по ним свое мнение, но умела и слушать своего собеседника.

О гражданской позиции сестры свидетельствуют и ее дневниковые записи, где есть много интересных мыслей и суждений философского порядка по различным аспектам нашей жизни. Например, размышляя о преимуществах использования интернета для решения конкретных повседневных проблем, она выражала опасение, что «цивилизация и технический прогресс могут привести к тому, что человек будет все больше брать на себя функции по самообслуживанию, забывая тренировать свою память и сужая время и свободу для размышлений. Он может в конечном итоге превратиться в робота технического прогресса, выполняющего массу заранее заданных технических обязанностей, чтобы пользоваться тем, что уже есть». Вспоминая о своих беседах с некоторыми своими знакомыми из числа ровесников, Белла удивлялась тому, что «они, как правило, зациклены только на рассказах о волнующих их проблемах и не пытаются узнать новости и то, что происходит за стенами их дома». Убеждаясь в том, что «старость играет в свои игры с психологией людей», Белла сама опасалась слишком углубляться в свои проблемы и призывала себя больше обращать внимание на других людей.

На мой взгляд, интересны высказывания сестры и о некоторых деятелях нашей культуры. Прочитав и положительно оценив воспоминания известного советского актера В. Зельдина, Белла отмечала «умеренность» его взглядов на нашу жизнь, которая во многом определялась «счастливой судьбой актера без особых взлетов и потрясений», его мудрость в том, чтобы «не стремиться к взлетам и не переживать, если их нет», и способность ценить старшее поколение, когда он еще был молодым актером… Посмотрев как-то по телевизору документальный фильм про поэта Бродского, которому исполнилось 75 лет, Белла заметила, что его поэзия еще не пришла к читателю и он трудно воспринимается, поскольку «писал там, а не тут». Назвав его Пушкиным XX века и еще одним выразителем русской души, она тем не менее добавила, что, «в отличие от Пушкина, который старался быть как все и которому кружило голову дворянство предков, Бродский позволял себе оставаться самим собой и не пытался быть оригинальным, осознавая свое еврейское происхождение».

Незадолго до смерти, у Беллы Рафаиловны, помимо научных интересов, было еще много жизненных планов и идей, в том числе решить неотложные служебные вопросы, сделать еще один ремонт в квартире и подготовиться к предстоящему восьмидесятипятилетнему юбилею. Однако этим планам не удалось осуществиться. Белла, почувствовав себя плохо, в середине февраля 2017 года вновь попала в больницу, где и скончалась 6 марта. Ее прах покоится в той же родственной могиле на Даниловском кладбище в Москве, где похоронены и ее мама Александра Романовна, наш дедушка Роман и мои родители.

Светлая память о Белле Рафаиловне Стригановой навсегда сохранится в памяти ее родных и близких.

Андрей Стриганов

Москва, ноябрь 2017 года

* * *

Научная жизнь и труды Беллы Рафаиловны Стригановой – выдающегося ученого-биолога и деятеля науки, главы научной школы и хранителя традиций российской почвенной зоологии, завещанных ее учителем, академиком М. С. Гиляровым, – хорошо известны ее коллегам и ученикам. Но ее личные переживания, мироощущение, сокровенная работа души, глубокие размышления о людях и событиях были знакомы лишь близким друзьям. К счастью, Белла Рафаиловна вела дневники, и на закате жизни, опираясь на них и на свою изумительную память, решила оставить воспоминания о пройденном пути, о семье, стране, своих путешествиях, учителях, друзьях и работе. Эти воспоминания открывают перед читателем одиссею еще одной семьи российских интеллигентов и талантливого человека, тесно переплетенную с судьбами родной Ойкумены в бурном и суровом XX веке.

Круг интересов Беллы Рафаиловны был чрезвычайно широк, от высокой науки до повседневных событий в стране и мире. С раннего детства она жила в окружении книг; чтение и воображение, «переживание» прочитанного, ошеломляющие откровения поэзии вошли в ее душу навсегда. Рано пришли и обостренное чувство музыки, театр и интерес к изобразительному искусству. Зачатками этого «культурного воспитания» она обязана влиянию родителей, каждый из которых был яркой личностью, но главное на этом пути она постигала и развивала сама. В мемуарах раскрывается и еще одна сторона ее дарований – незаурядные способности литератора, умеющего выстроить композицию повествования, оттенить нюансы характеров окружающих людей и собственных чувств, найти точный образ, передать аромат любимых стихов. Но, возможно, главным достижением ее духовного мира являлся неподдельный, непреходящий интерес к людям, их деятельности и судьбе, память о которых (как показывают ее записки) она хранила всю жизнь. Белла Рафаиловна знала сотни, если не тысячи людей и, несмотря на занятость, не жалела времени на беседы и дискуссии на любые темы. Общение с ней всегда обогащало. Все это делало уникальную личность Беллы Рафаиловны центром притяжения, создавало ореол мудреца-«гуру» для широкого круга лиц в нашем Институте, в Москве и во всей стране.

«Очерки о былом» Александры Романовны Стригановой, мамы Беллы Рафаиловны, также известного ученого и глубокого человека, охватывают четверть века от 1900-х до конца 1920-х гг. и посвящены в основном истории семьи и воспоминаниям ее детских и юношеских лет. «Записки Арбатской старухи» перенимают эстафету от 1930-х гг. и повествуют о дальнейшей судьбе мамы, о драматической биографии отца, Рафаила Исааковича Белкина, талантливого физиолога и медика, о становлении и «этапах большого пути» российского ученого советского поколения – Беллы Рафаиловны Стригановой: арбатское детство, война и эвакуация, годы послевоенной учебы, распределение на Сахалин, обретение Учителя и своего научного пути, «оттепель» и выход «на мировую арену», расцвет научной школы, смута и конец века. И конечно, писала все это не «старуха»: так свежо, молодо звучит речь, точны детали, неподдельны интонации юмора и печали. Читать «Записки» лучше не подряд, но отвлекаясь от основного повествования на Приложения, задуманные автором как вставные рассказы в романе (ссылки отмечены в соответствующих местах). Разобраться в сложных и разветвленных родственных связях семейства поможет родословное Древо. Уверен, что последний труд профессора Стригановой вызовет столь же высокий интерес читателей, как и переиздание ее научных трудов.¹

А. В. Уваров

Лаборатория почвенной зоологии

Институт проблем экологии и эволюции РАН

Редакторы сердечно признательны М. И. Шатуновскому за помощь при подготовке текста, дирекции Института проблем экологии и эволюции РАН за организационную и материальную поддержку издания, М. А. Кирюшкину за тщательную издательскую работу, а также родственникам, друзьям и коллегам Б. Р. Стригановой, участвовавшим в подборе и комментировании фотографий.

Записки арбатской старухи

Вступление

Мои родные уже давно просили меня написать воспоминания о семье. Я – самая старшая в своем поколении и так сложилось, что, пожалуй, больше других помню мелкие подробности о семейном прошлом, тем более, что моя мама – тоже была старшая, и наш старый Арбатский дом долгое время был средоточием семейных сборов и обсуждений больших и малых событий. Но мои воспоминания о семейных делах, которых я была свидетелем, либо слышала рассказы о них (либо подслушивала разговоры взрослых) – это, скорее, разрозненные осколки истории семьи, лишь добавляющие детали к тому, что уже написано мамой и дядьями. Поэтому мне трудно взяться за перо, чтобы рискнуть составить полную картину семьи Стригановых.

Между тем, в мои 80 с лишком лет у меня накопилась своя собственная история жизни, которую хочется осмыслить и написать, прежде всего для себя. Я прожила 2/3 двадцатого века и «заехала» в следующий век, уже не мой. Сейчас мне уже не с кем обсуждать прошлые события, ушли все мои ровесники. Некому позвонить по телефону и спросить: «А помнишь…» и услышать в ответ: «Конечно, это ведь случилось, когда мы с тобой…». Теперь можно беседовать только с бумагой.

Я не буду писать мемуары. В наше время кто только их не пишет! Чаще всего они скучны или даже раздражают. Мемуары интересны у людей неординарных, выдающихся своими талантами или деяниями, далее злыми; интересны их суждения о жизни и современниках. А также у людей, которые прожили жизнь необычную, полную событий, далее тяжелых, прошедших через многие испытания и сохранивших способность к анализу и самооценке. Из их записок узнаешь много деталей жизни прошлого и получаешь уроки мудрости или глупости. Я не отношусь ни к одной из этих групп и буду писать записки без всякого хронологического или логического порядка. О том, о чем хочется вспомнить, а поговорить не с кем.

Позволю себе назваться арбатской старухой. Это словосочетание впервые было произнесено в Московской Консерватории, где на концертах собирались обломки старой московской интеллигенции. Так уж сложилось, что Арбат, в отличие от других районов города, долго сохранял свое старое население, сжатое в коммуналках старых домов, вплоть до строительства Калининского проспекта – «вставной челюсти Москвы».

Арбатские старухи умели сохранять прямую спину в мягких креслах и выносить прямое суждение о жизни и искусстве. Сохранив блестящую память, они умели четко разъяснить прохожему, как пройти, называя переулки старыми именами, поставить на место зарвавшуюся продавщицу в магазине и рассказать подросткам историю тех пустырей, где они гоняют мяч.

В их домах хранились книги поэтов Серебряного века, которые раньше можно было читать, но только не вынося из дома (запрещенные). А в их памяти хранилась великая культура конца XIX века, которую они сумели передать следующему поколению. А это поколение теперь уже тоже почти ушло. Я еще вернусь к этим старухам, а сейчас только замечу, что для меня Арбат – не только география моих первых 30 лет жизни, но и мировоззрение, завещанное мне старухами прошлого поколения.

В калейдоскопе осколки складываются в причудливые узоры, и трудно угадать, какой выпадет при следующем повороте трубочки. Так же случается, когда вспоминаешь прошлое: память рисует разные события – мелкие и важные, смешные и грустные, иногда совсем забытые, а иногда и такие, которые бередят душу многие годы. Трудно из них сложить стройную картинку, пусть так и остаются осколками из калейдоскопа жизни.

Малая родина

Я родилась 25 марта 1932 года в родильном доме Грауэрмана на Большой Молчановке, в котором появилась на свет половина Москвы. Мама рассказывала, что накануне был необычно сильный снегопад, и они с няней пробирались в роддом по колено в снегу. В роддоме в это время проходила студенческую практику тетя Нюра, которая была уже невестой дяди Аркаши. Она, первая, увидела меня, пришла к маме и представилась. Так они познакомились у моей «колыбели».

География моей малой родины простиралась от Арбата до Моховой и от Никитского до Гоголевского бульваров. На Гоголевском мы гуляли с мамой за ручку. Для детей там самым привлекательным были львы на столбах вокруг памятника Гоголю. Передние лапы львов были соединены наклонными бронзовыми плоскостями, с которых было удобно скатываться. Поэтому львы были покрыты благородной патиной, а плоскость между лапами отполирована детскими задами. На Никитский бульвар мы ходили с моей няней Паей с санками, игрушками, мячиками. Там была компания детей из ближних домов, которая распалась, только когда мы пошли в школу.

В те времена на бульваре появлялся лотошник, который продавал поштучно дешевые конфеты, разложенные на лотке. За 3 копейки можно было купить у него одну конфету на выбор. Когда мы, дети, видели его, бежали к взрослым, и, получив 3 копейки, толпились около лотка.

На Арбат мы с Паей ходили за покупками. Мне особенно нравился магазин ТЭЖЭ, где вкусно пахло и продавали детское мыло в форме огурцов и морковок, а также мы часто бывали в рыбном магазине на левой стороне. Там была большая фаянсовая ванна, в которой плавали карпы, а я любила на них смотреть, хотя боялась, вдруг выпрыгнут.

На Воздвиженку мы ходили в кремлевскую поликлинику, к которой папа был прикреплен до 1937 г. В хорошую погоду из поликлиники мы шли дальше, до последнего дома (приемная Калинина). Парадная дверь там была застекленная, и через стекло было видно огромное чучело медведя на задних лапах, а в передних он держал серебряный поднос для визитных карточек, оставшийся от старого быта.

Центральное место в этом географическом округе занимал, конечно же, наш дом (Арбатская площадь, дом 2/4, квартира 15). Дом претерпел много событий, исторических и семейных, и заслуживает того, чтобы поподробнее рассказать его историю (Приложения: «Арбатский дом», «Арбатская площадь»).

Моя семья

Семья наша (в узком смысле) состояла из четырех человек – мамы, папы, Паи и меня. Но вокруг нас было много близких родных, которые часто приходили к нам и делили наши заботы, огорчения и радости. У дяди Аркаши была уже семья, родилась Галочка, и он привез из Заречья бабушку Наташу с братом Леней [Алексей Романович – см. "Родословное древо", с. 310. – Ред.]. Они жили на Сетуни в доме от завода, на котором работал дядя Аркаша. Тетя Нюра [Анна Корнеевна – см. "Родословное древо", с. 310. – Ред. ] работала в поликлинике, Леня учился в вечерней школе, а бабушка вела хозяйство. Другой мамин брат Сережа был студентом. Он учился на географическом факультете Педагогического института и жил в общежитии. Сережа был очень самостоятельным, занимался спортом, часто появлялся у нас в Арбатском доме и много времени уделял мне. Он любил читать и всегда носил с собой книгу. Наше с ним любимое занятие – чтение вслух, и я готова была слушать любой текст в его исполнении. Папа подсмеивался, когда заставал нас за чтением газеты. Регулярно приходила к нам папина мама – бабушка Маня, которая жила на Смоленской площади. Ее звали посидеть со мной, если Пае нужно было отлучиться. Папа и мама много работали, а по вечерам часто ходили в театры или на концерты. С родителями я встречалась вечерами, и то не каждый день, а в основном проводила время вдвоем с Паей.

Родители мои разошлись после войны, у каждого из них трудно сложилась судьба. Поэтому я буду писать о них отдельно.

Моя мама

О своем детстве и юности мама написала подробно в своих воспоминаниях, исполненных ностальгии и неясности к своей семье, родной деревне, старому укладу жизни (Приложение: «Очерки о былом»). В то же время у мамы звучит нота неудержимого стремления учиться, вырваться из своего маленького мирка к новым горизонтам. Это было веяние времени – нового XX века с отменой старых устоев.

Мама заканчивает свое повествование поступлением в аспирантуру (в 1928 г.) во вновь созданный институт гематологии, где сложилась группа высокообразованных специалистов под руководством проф. А. А. Богомольца,² одного из выдающихся ученых того времени. Мама успешно закончила аспирантуру и получила ученую степень кандидата биологических наук. Когда А. А. Богомолец вместе со своей кафедрой переехал в Киев, мама вышла замуж. Она сохранила со своим учителем добрые отношения и навещала его, когда ей случалось бывать в Киеве. Мама гордилась тем, что она – ученица А. А. Богомольца, и полученные от него основы знаний навсегда оставили след в формировании ее научных интересов.

Когда мама и папа поженились, они получили комнату в коммунальной квартире в Останкине. Это был в то время почти «загород». Вскоре мама пригласила Паю жить вместе и вести наше хозяйство. Пая стала членом нашей семьи.

В 1930 г. мама начала работать в лаборатории академика И. П. Разенкова, занимавшегося физиологией и патологией пищеварения. Здесь мама овладела техникой физиологического эксперимента, что помогало в ее дальнейшей работе. Однако, она с неудовольствием вспоминала этот период и своего шефа и с облегчением ушла оттуда, как только собралась производить меня на свет.

Перед моим рождением папа получил квартиру в Арбатском доме, и семья переехала туда. Квартиру обустраивали долго, и я, уже в сознательном возрасте, застала последние этапы наведения уюта. Через 2 месяца после моего рождения папа уехал на 2 года за границу для стажировки в Европейских институтах. Мама и Пая остались одни. В первые два года моей жизни мама увозила меня к бабушке в Заречье на лето. Потом мы начали снимать дачу в Подмосковье.

В 1934 г. мама с помощью отца перешла на работу в Академию Наук. В это время там была создана новая Лаборатория механики развития под руководством крупного ученого с мировым именем – профессора Юлиуса Шакселя. Это был немец, эмигрировавший (при папином участии) из фашистской Германии в СССР. А в Германии до прихода к власти Гитлера Шаксель возглавлял Институт экспериментальной биологии в Иене, где стажировался мой отец. Так дважды перекрестились пути моих родителей и Шакселя.

Мама с энтузиазмом начала работать в новой лаборатории, где была ученым секретарем. Она занималась организационными делами и одновременно много работала и публиковалась. На этом благополучном фоне вдруг над маминой головой возникла зловещая угроза: в страшном 1937 г. Шаксель был арестован. Лабораторию ликвидировали, маму вместе с другими сотрудниками перевели в другую лабораторию, а потом уволили. Родители ожидали ареста и сжигали бумаги. Но, благодаря заступничеству немецкого коммуниста Отто Гроттеволя, имевшего доступ к Сталину, Шаксель был освобожден, а его лаборатория со всем штатом восстановлена. Мама работала в этой лаборатории до начала войны. В 1937 г., после освобождения Шакселя, его лаборатория была включена в состав Института эволюционной морфологии АН СССР, в котором мама работала до выхода на пенсию, а потом в этом институте работала я.

Люблю вспоминать маму такой, какой она была до войны – статная, красивая, оживленная, всегда хорошо одетая. Она носила короткую прическу с плоеной завивкой, которая ей очень шла. Когда родители собирались в театр или в Дом ученых, мама надевала нарядное платье, и я любовалась ею, когда она стояла перед зеркалом, поправляя свой туалет.

В нашей семье сложилось так, что мама выражала на словах свои пожелания, а папа с помощью Паи приводил их в исполнение. Это касалось организации таких вещей, как ремонт, или переезд на дачу, или перестановка мебели. В то же время папа не умел ничего починить, а мама многое умела, и они с Паей подшучивали над ним. Дело в том, что у папы было плохое зрение, и он даже читал одним глазом.

Когда началась война, в момент эвакуации маминого института я тяжело болела дифтеритом, и мы с мамой не успели уехать с эшелоном Академии Наук. Папин институт эвакуировался позже, и папа, который оставался в Москве, устроил нас в эшелон Института эпидемиологии и микробиологии. Институт уезжал в Алма-Ату, где на его базе организовали военизированное предприятие по производству противостолбнячной сыворотки для фронта. Мама была майором медицинской службы и военнообязанной. Работа в этом предприятии спасла маму от мобилизации, а меня – от детского дома. Когда мы приехали на место (маленький поселок Каменское Плато под Алма-Атой), маму охотно взяли на работу и сделали заведующей лабораторией иммунизации лошадей. Противостолбнячную сыворотку готовили из крови совхозных лошадей, которых разводили в тех краях. Мама имела опыт работы с лошадьми, т. к., будучи студенткой, подрабатывала на бегах в лаборатории ипподрома, где лошадей проверяли на наличие допинга. Она умела подходить к лошадям так, что они ее не боялись, и сама делала инъекции и отбирала пробы крови для определения титра. Лаборанты и конюхи высоко ценили это мамино умение и относились к ней с большим уважением. Конюхами были казахи. В знак уважения они обращались к маме только в мужском роде: «Александр Романович!».

Мы пробыли в эвакуации ровно два года – от августа 1941 до августа 1943 г. – и благополучно вернулись в Москву.

Осенью 1943 г. к нам в Москву приехал мамин брат Леня после ранения. Он начал учиться в институте международных отношений и жил вместе с нами до конца войны. Сразу после победы он получил место в общежитии института и уехал от нас, т. к. ожидалось возвращение папы с фронта.

Вернувшись в Москву, мама на второй же день ушла из Института эпидемиологии и микробиологии и вернулась в свой старый институт. Шаксель умер незадолго до маминого возвращения, и лабораторию возглавлял проф. А. В. Румянцев, один из ведущих ученых в своей области, широко образованный интеллигентный человек. У мамы установилось с ним взаимопонимание и наметились перспективы ее научного роста. Однако этим планам не суждено было сбыться: А. В. Румянцев скоропостижно умер в конце 1947 г.

После окончания войны папа приехал в командировку из армии, еще не демобилизовавшись. Родители объявили нам с Паей, что решили расстаться. Папа уехал, а после его демобилизации в 1946 г. родители оформили разделение семьи. Мама рассчитывала, что после развода она будет отдавать свое время работе, а Пая будет заниматься мною и хозяйством. Но Пая умерла от быстротекущего рака в несчастном 1946 г.

Мама перешла в лабораторию одного из ученых Института – проф. А. Н. Студитского. Он занимался в то время проблемами восстановления тканей, очень актуальной во время и после войны тематикой, имеющей прямой выход в медицину. Мама, как специалист-физиолог, была очень нужна ему для организации комплексных исследований, сочетающих морфологические и физиологические подходы. Мама согласилась на предложение А. Н. Студитского и начала работать вместе с ним. Нужно сказать, что последующие несколько лет были самыми плодотворными для маминой работы. Она отдавала науке все свои силы: допоздна задерживалась в институте, дома сидела за книгами, ездила в командировки, где выступала с докладами на конференциях. Ей нравилась эта жизнь, и она считала, что сбылось все то, ради чего она вырывалась из Заречья и из провинциальной жизни.

Напряженная работа конца 40-х гг. принесла свои плоды. В 1951 г. работа завершилась изданием совместной монографии (А. Н. Студитский и А. Р. Стриганова «Восстановительные процессы в скелетной мускулатуре», Москва, Изд-во АН СССР, 1951). Книга получила широкие отклики и была выдвинута на Сталинскую премию. В 1952 г. за эту работу ее авторы были удостоены Сталинской премии. Это была высшая научная награда, которую мама и не ожидала. Радость победы сопровождалась поздравлениями, официальными чествованиями, банкетами, морем цветов.

Но праздник закончился и наступили будни. Мама собиралась продолжать эту работу и защитить докторскую диссертацию, в чем она видела логическое завершение этапа своих исследований. Она рассчитывала на поддержку своего соавтора и партнера по премии. Но ее надежды не оправдались. А. Н. Студитский не был заинтересован в продолжении физиологических работ в своей лаборатории. Он не чинил препятствий, но и не помогал маме в предоставлении технической помощи, получении нужного оборудования, подопытных животных и пр. Характер у мамы был эмоциональный, она боролась за свои интересы, и эта тяжелая ситуация, длившаяся несколько лет, кончилась тем, что мама была вынуждена уйти в другую лабораторию.

Мама очень нервничала, и в результате в 1956 г. у нее случился инфаркт, а через полгода – второй. Мама долго лежала в больнице Академии Наук, потом ее перевели в загородный стационар в Болшево, где она долечивалась на свежем воздухе, потом она отдыхала в санатории. В результате мама через год встала на ноги, но здоровье ее было расшатано, часто следовали сердечные спазмы. В таком состоянии она не могла продолжать работу и с 1 января 1958 г. вышла на пенсию.

На пенсии мама смогла отдохнуть и отвлечься от тяжелой обстановки на работе. Она стала лучше себя чувствовать и занималась подготовкой к переезду на новую квартиру. Состояние здоровья позволило маме вернуться и к научным делам. Она оформила результаты своей работы за последние годы в виде монографии (А. Р. Стриганова «Реактивность и восстановительная способность денервированной мышцы на разных стадиях атрофии», Москва, Изд-во АН СССР, 1961 г.) и издала ее при поддержке директора института, который стал ответственным редактором этой книги.

Болезни преследовали маму. В 1961 г. у нее обнаружили злокачественную опухоль в кишечнике. Была сделана кардинальная операция с удалением части кишечника (по старой технологии). Мама стала инвалидом, но прожила после этого более 20 лет.

При всех ограничениях, которые накладывало на нее состояние здоровья, мама вела активный образ жизни. Она живо интересовалась искусством, музыкой, посещала концерты и театры, много читала, встречалась со своими друзьями. Мама вела дневник (который потом уничтожила), делала выписки из книг, которые ее как-то особенно волновали, собирала программки театров и концертов.

Она сохранила хорошие отношения со своими коллегами, и они иногда приходили к нам в гости, обсуждали институтские дела, что служило для мамы ниточкой связи с ее прежними интересами.

После ее операции мы начали снимать дачу, и мама ежегодно проводила лето в Кратове среди соснового леса. Мы снимали дачу у очень милых интеллигентных людей. Хозяева жили на первом этаже, а мы – на втором, где была мансарда и открытая веранда. На этой веранде мама и писала свои воспоминания о былом.

Летом 1979 г. на даче у мамы случился сильный сердечный спазм. Врачи констатировали инфаркт. Мама лечилась в больнице и, выйдя оттуда, вернулась к прежнему образу жизни, хотя и не такому активному.

В последние два года она много болела, в начале 1983 г. у нее был микроинсульт. Маму поместили в больницу, где она скончалась 26 марта 1983 г. В соответствии с ее волей, ее прах был захоронен на Даниловском кладбище рядом с дедом Романом.

Мой папа

С папой я общалась только в детстве, в основном помню детские игры и разговоры и вспоминаю их с неясностью. В отрочестве после их развода с мамой отношения с папой стали формальными, во взрослом состоянии прекратились. А теперь я корю себя за эгоизм, черствость и глупость, которые помешали моему «взрослому» знакомству с папой. Были, конечно, разъединяющие обстоятельства в виде маминого нежелания наших встреч и папиного согласия на это, но это можно было бы обойти. Просто в молодости не думаешь, что что-то может уйти безвозвратно. Я буду писать о папиной жизни и судьбе по тому, что слышала в детстве от него и потом – от мамы, и не ручаюсь за достоверность дат.

Папа, Рафаил Исаакович Белкин, родился 31 мая 1894 г. в г. Никополе на Украине. Он происходил из еврейской местечковой семьи. Его отец Исаак Моисеевич имел в Никополе мастерскую головных уборов. Зарабатывал мало, семья жила на гроши, бабушка Мария Рафаиловна вела хозяйство. У них было трое детей – старшая дочь София и сыновья – Рафаил и Ефим.³

Рафаил был болезненный мальчик с некоторыми нарушениями сердечной деятельности, которые донимали его всю жизнь. Он был очень способен к учебе, и бабушка Маня решила дать ему полное среднее образование и не занимать работой, как было принято в бедных семьях. Соседи осуждали ее за то, что муж должен был один трудиться в поте лица, а старший сын рос барином. А папа мечтал быть врачом. Для евреев в царской России были закрыты дороги в университеты, и получать образование они могли только за границей. Папины сверстники из богатых семей собирались после школы уезжать в Швейцарию или Германию.

Окончив школу с отличием, папа уехал в Харьков, где жили бабушкины родственники. Там он поступил в фельдшерское училище, а чтобы существовать, начал работать в типографии наборщиком. Работа была ночная, а днем – учеба. Тут-то он попал в среду революционеров. Наборщики были, как правило, грамотными людьми, и в Харькове многие были связаны с марксистскими кружками, где изучали теорию революции. Папа состоял членом одного такого кружка. Он никогда не произносил никаких имен, но мама говорила, что этот кружок был очень авторитетен, и в 30-е гг. папу в партийных кругах рассматривали, как человека с высоким уровнем философского образования. Ему предлагали даже возглавить кафедру философии в медицинском институте, от чего он отказался.

Началась Гражданская война, и папа, имея на руках фельдшерский диплом, пошел работать в красноармейский госпиталь. В 19–20 гг. он работал в госпитале на южном фронте в составе 14-й Красной армии. В 1919 г. вступил в партию. После войны папа пошел учиться в Военно-Медицинскую академию в Ленинграде. Академия объявила специальный набор для фельдшеров, имеющих опыт военной работы в период первой мировой и гражданской войн с ускоренным курсом подготовки военных врачей. После академии папа пошел в ординатуру 2-го Мединститута в Москве и после ординатуры остался там работать, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, получил звание профессора. Это был конец 20-х гг.

В этот период папа познакомился с мамой. Будучи партийным, папа занимал какой-то пост в ректорате института. К нему за помощью привели маму, которую «вычистили» из института за неправильное происхождение. Кто-то написал донос, хотя в это время дедушка Роман уже крестьянствовал в Заречье и числился крестьянином. Папа помог маме восстановиться.⁴ После этого у них начался роман, и в 30-м г. они поженились.

Уже после женитьбы у папы был период увлечения освоением Арктики, которым тогда руководил О. Ю. Шмидт. Папа дружил со Шмидтом и напросился поработать судовым врачом в экспедициях на кораблях. Он участвовал в двух экспедициях на ледоколе «Георгий Седов». Одна на Землю Франца-Иосифа, где они искали и нашли следы экспедиции Амундсена; вторая – выход в Северный Ледовитый океан для изучения ледовой обстановки.

Перед моим рождением папа стал директором Института морфогенеза, кроме того, он был ученым секретарем одного из ведущих биологических журналов «Успехи современной биологии». Много времени у него отнимала партийная нагрузка: он был членом пленума райкома и часто выступал с политическими докладами.

В 1932 г. папа получил грант Рокфеллерского фонда на двухгодичную поездку за границу для работы в ведущих биологических институтах. Он выбрал Институт экспериментальной биологии в Иене (Германия). Институт был создан выдающимся ученым своего времени Эрнстом Геккелем, а после его смерти институт возглавлял ученик Геккеля проф. Ю. Шаксель. Там разрабатывались актуальные проблемы биологии развития, которыми папа занимался и раньше и которые могли иметь практическое значение в медицине. Мама не поехала с ним, потому что я только что родилась, а няню нельзя было брать с собой; и мама не рискнула ехать с грудным ребенком.

В 1933 г. в Германии к власти пришел Гитлер, который ненавидел Шакселя за его антифашистские выступления на студенческих митингах в Иене и обещал его расстрелять. В ночь захвата власти фашистами в Иене Шаксель с женой бежал: он уехал на своей машине в Швейцарию. На следующее утро все сотрудники его института были арестованы, в том числе и мой папа. Папу, как иностранного подданного, быстро выпустили с условием, что в течение суток он покинет пределы Германии. Папа уехал в Цюрих и в Швейцарии и Франции заканчивал свою стажировку.⁵

После возвращения папы из-за границы, в биологическом сообществе ученых Москвы и Ленинграда было неспокойно: возникали дискуссии, в центре которых были проблемы генетики и наследственности. Это касалось непосредственно и папиных исследований, в том числе работ, начатых в Европе.

В 1937 г., на волне репрессий у папы в институте арестовали несколько сотрудников, ему вынесли выговор по партийной линии, и на него начали писать доносы. Это стоило ему сердечного приступа, но пока все обходилось, и папа решил «лечь на дно». Он оставил директорство в институте по причине нездоровья, долго был на бюллетене и потом уехал долечиваться в санаторий. После выздоровления он перешел на работу в Центральный институт эпидемиологии и микробиологии Наркомздрава СССР старшим научным сотрудником. Вместе с ним ушли два аспиранта, и у папы образовалась группа, работавшая до начала войны.

Во время войны в 1941 г. папа, как и другие ведущие сотрудники института, занимался эвакуацией медицинских организаций. В 1942 г. он уехал на фронт и работал в полевом госпитале в составе 48-й армии Центрального фронта. Их часть формировалась под Орлом, откуда была направлена на Курскую дугу. Папа был дважды ранен на Курской дуге. После ранений работал в эвакогоспитале на I Украинском фронте, которым командовал маршал Конев. Папа был начальником научного отдела госпиталя, во время войны разработал метод стимуляции образования «раневых гормонов» в человеческом организме, обеспечивающих ускорение заживления ран. За это получил орден Отечественной войны II степени в 1944 г. Заканчивал папа войну в Линце (Австрия), демобилизовался в конце 1946 г. После войны папа с мамой разошлись по маминой инициативе, и он стал жить отдельно.

Папа устроился сначала работать в издательстве Медгиз и занимался подготовкой большого многотомного издания трудов советских врачей во время войны. Туда вошел и разработанный папой и внедренный в практику госпитальной медицины метод стимуляции восстановления тканей после ранения.

Государственный антисемитизм и послевоенная борьба «с космополитизмом», затронувшая широкие круги нашего общества, в первую очередь интеллигенции, сыграли свою роль и в папиной судьбе. Он остался в какой-то момент без работы, потом его приняли на работу в Институт истории естествознания Академии Наук. Этот институт, созданный С. И. Вавиловым, не закрывал свои двери перед учеными «нетитульной национальности». Там папа занимался трудами И. И. Мечникова и написал монографию о его жизни и деятельности.

После войны папа много болел: у него был сначала инфаркт, потом инсульт. Внутриполитические тенденции в нашей послевоенной жизни, инициированные Сталиным, больно отзывались на нем и на тех, кто участвовал в создании научных и культурных ценностей, защищал родину во время войны. Папа всегда отказывался обсуждать со мной эти вопросы. Думаю, что не потому, что боялся, просто из гордости не хотел жаловаться на судьбу.

Оставшись один, папа пригласил к себе медсестру, которая работала с ним в госпитале, и женился на ней. Она преданно за ним ухаживала до конца его жизни. Папа скончался 22 мая 1964 г., не дожив 10 дней до своего 70-летия. Он умер во время несложной операции по удалению желчного пузыря – сердце не выдержало. Похоронен на кладбище в Никольском. Я не была на его похоронах, т. к. находилась в экспедиции и узнала о его кончине месяц спустя.

Бабушка Маня дожила до 99 лет на попечении младшего сына Ефима. Остальные папины родственники – его двоюродные братья с семьями, жившие в Харькове, погибли в холокосте во время войны. У меня никого не осталось из родственников с папиной стороны.

Моя няня

Моя няня Пая приняла меня на руки у входа родильного дома и с той минуты она стала самым близким для меня человеком, с которым прошло мое детство. Разлучила нас ее смерть от рака. Пая рано ушла из жизни в 54 года, и до сих пор я чувствую, как не хватало мне в жизни ее присутствия, участия и совета, а главное – ее любви. У Паи была непростая и несчастливая судьба, которую ломали войны и революции. Но она сохранила способность сострадать и любить.

Пая – это детское прозвище, которое я дала ей, как только научилась говорить и не умела произносить многих букв алфавита. Ее звали на самом деле Прасковья Васильевна Софронова. Она родилась в 1892 г. (на 10 лет старше мамы) в бедной крестьянской семье Старицкого уезда. Семья осталась без кормильца, и Паю девочкой забрали богатые родственники – старицкие купцы Арбузовы. Купеческая семья была большая, разветвленная; один из ее представителей стал священнослужителем и был назначен полковым священником в военную часть, размещенную в Гельсингфорсе. Пая уехала с семьей священника в Финляндию, где была на положении воспитанницы. Ее одевали, как барышню, она умела носить корсет и не выходила из дома без шляпки и перчаток. В школе научилась грамоте и помогала матушке воспитывать детей и покупать провизию, выучив начатки финского языка. Пая вспоминала Финляндию, как самую счастливую полосу своей жизни. Когда она повзрослела, нашелся ей жених из солдат, и они планировали пожениться, когда он отслужит свой срок. Но началась первая мировая война, жених ушел на фронт, сначала они переписывались, потом потеряли друг друга.

Священник увез свою семью в Ревель и после революции эмигрировал. Пая переехала в Москву к его сестре Маше Арбузовой, которая к тому времени вышла замуж на богатого купца Епанечникова, тоже старицких корней. Сергей Григорьевич Епанечников имел в Москве мебельную мастерскую и магазин на 2-й Тверской-Ямской около собора Александра Невского. Семья жила в двухэтажном доме, где Пая стала экономкой.

После революции Епанечниковы лишились всего состояния. За домом, в сарае, хозяин, будучи хорошим мастером-краснодеревщиком, устроил мебельную мастерскую: жить как-то можно было, особенно в период НЭПа. Но власть не дремала и требовала «уплотнения» населения домов. Хитрый Епанечников решил «самоуплотниться» и пригласил к себе в дом жить двух студенток-медичек из хороших семей, знакомых по Старице. Так в этом доме появились две Шуры – Шура Шахаева и Шура Стриганова, моя мама. Девочки подружились с семьей Епанечниковых и прожили вместе несколько лет. А потом дом определили к сносу. В это время Епанечниковы и Пая получили от государства по комнате в коммуналках в том же районе. Шура Стриганова, которая одновременно училась и работала, получила комнату в коммунальной квартире в Крестовоздвиженском переулке (сразу за Арбатской площадью, направо). А Шура Шахаева уехала к родителям в Старицу.

Когда моя мама вышла замуж, она пригласила Паю жить вместе и вести хозяйство. Пая согласилась, и с тех пор стала членом нашей семьи. Был, правда, период, когда мы временно расстались с ней. На улице Пая неожиданно встретила своего бывшего жениха. Он стал инженером, женился, имел двоих детей, жил в Ленинграде. Встреча взволновала обоих. Его брак был неудачен и тяготил его, поэтому он предложил Пае соединить судьбы и начать жизнь сначала. Но Пая отказалась строить свою жизнь на чужом горе, так она вслух сказала.

Мне в то время уже было 5 лет. Пая стала тяготиться своим положением няни, зависимым от «хозяев», считая, что это мешает ей устроить свою собственную судьбу. На семейном совете было решено отпустить Паю, и нанять домработницу. Папа устроил Паю нянечкой в институт Склифосовского, в хирургическое отделение. Пая вскоре закончила курсы медсестер и стала помогать в приемном покое, как медсестра. Она часто навещала нас и рассказывала мне о разных случаях из своей практики. Через полтора года она решила вернуться к нам. Что было истинной причиной этому – не знаю. За это время у нас сменилось две домработницы, и вторая меня очень донимала. Пая сказала, что не может видеть меня такой замарашкой и вернулась к нам к моей несказанной радости и счастью родителей. Однако Пая соблюдала некоторую автономность. Она уезжала ночевать к себе домой и рано утром приходила к нам. Вечерами в своей комнате она читала классику и кое-что рассказывала мне. Именно от нее я узнала историю Анны Карениной, естественно с необходимыми купюрами для моего возраста.

Во время войны Пая осталась в Москве. Ее мобилизовали на трудовой фронт: она сначала копала окопы, потом работала на комбинате Микояна, в цехе, производившем суфле для армии. Пая работала сутки через 2 дня на третий. После нашего возвращения из эвакуации, свободные дни она проводила у нас. Отпустили ее с комбината только после победы. В 1946 г. у нее открылся рак пищевода. Папа устроил ей лечение химиотерапией в той примитивной форме, которая существовала в то время, и то – для избранных. Но все было напрасно, и Пая ушла от нас 15 ноября 1946 г. Похоронена на Ваганьковском кладбище в колумбарии. Светлая ей память!

Детство

Себя в окружающем мире я осознала в 2 года. Это случилось летом на даче в Останкино, где мы с Паей жили ли в маленьком деревянном домике. Родители приезжали к нам после работы. В тот год папа купил фотоаппарат Кодак со стеклянными негативами и увлекался фотосъемкой. Однажды родители приехали рано и разбудили меня после дневного сна, чтобы сфотографировать. Открыв глаза, я увидела сначала солнечный луч, внутри которого танцевали пылинки, потом папу у окна, который «целился» на меня фотоаппаратом, рядом с ним – маму, которая говорила: «смотри, смотри, сейчас вылетит птичка!». В отдалении за столом сидела Пая. И все смеялись. Фотография (конечно, я – на горшке) сохранилась, и эта сцена запечатлелась в памяти.

Детство у меня связано с Паей. С детьми я играла только во время прогулок, а домой ко мне никто не приходил, наверное потому, что я часто болела. Пая проводила много времени на кухне, и вся квартира была в моем распоряжении. Самая большая и светлая комната – спальня. Там стояла родительская кровать с металлическими шарами, славянский шкаф, моя кроватка и кушетка а ля мадам Рекамье. На кушетке спала Пая, когда оставалась ночевать. В эти дни папа высылался в свой кабинет на диван. На полу спальни лежала шкура белого медведя, привезенная папой с севера.

Папин кабинет в дальней комнате был уставлен шкафами с книгами до потолка. Книги не помещались в шкафы и лежали стопками на полу и на стульях. Папа был библиофил и собирал книги по трем направлениям – биологию, историю и современную художественную литературу, а русская и европейская классика у него была собрана еще в молодые годы. Папа любил также антикварную бронзу и покупал ее, насколько позволяли наши средства. В комнатах висели старинные люстры и стояли красивые настольные лампы с бронзовыми фигурами. Мне особенно нравилась лампа, которую папа подарил маме: четыре бронзовых амура на мраморной подставке держат абажур. На книжных шкафах стояли бронзовые и мраморные скульптуры. Помню охотника с ружьем, бронзовую лошадь и квадригу из белого мрамора, запряженную в колесницу, которой управлял Аполлон. Во время генеральных уборок фигуры снимались со шкафов, и мне доверяли стирать пыль с квадриги, что я очень ценила. Средняя комната служила столовой, в которой стоял дубовый складной стол (мамино приданое от Епанечникова) на 20 персон, а также мамин письменный стол и сундук, окованный зелеными железными листами. В него на лето складывали зимние вещи. Сундук, покрытый ковром, служил для моих игр в куклы. В доме зимой было прохладно, и дуло в ноги.

Пая приезжала к нам очень рано и сразу уходила в лавку за керосином. Готовили на двух керосинках, но в доме лишний керосин не держали – боялись пожара. Потом поднимались мы с мамой. Мама наскоро завтракала и убегала на работу. Папа вставал позже и долго брился. Я очень любила смотреть, как он взбивает пену, в хорошем настроении он при этом мазал пеной мой нос.

Будучи «одиноким ребенком», я умела себя занять играми, источником которых были рассказы родителей, а также мой собственный жизненный опыт. Я любила путешествовать на север и охотиться на медведей. Поскольку я часто болела, наиболее яркие впечатления оставались у меня от врачей и лечения. Поэтому я лечила всех своих кукол от тех болезней, которыми болела сама. Однажды я отморозила щеки, и мне по рецепту сделали специальную мазь, чтобы защищать щеки на улице. Когда Пая была на кухне, я измазала всю мазь на старые дырявые валенки, чтобы их вылечить.

Мы с Паей гуляли дважды в день. Утром – в компании моих сверстников мы играли в штандер, в прыгалку, в классики, или катались на санках и на лыжах, а няни и бабушки разговаривали на скамеечке. После обеда мы с Паей снова выходили, нередко по хозяйственным делам. Пая многое покупала на Арбатском рынке, куда я очень любила ходить. Я любовалась красивыми грудами овощей и яблок на прилавках и молочницами в молочном ряду. Все продавщицы были в белых нарукавниках и отмеривали молоко алюминиевыми кружками. Зимой кружки покрывались инеем, и молоко на краях застывало, как мороженое.

Когда мне прочитали сказку о купце Калашникове, я воображала, что лавка его была не в Охотном ряду, а здесь на Арбатском рынке. Даже искала взглядом его лавку, которую купец должен был перед вечером закрывать большим висячим замком. А когда над рынком опускались сумерки, и небо окрашивалось розовой полоской, мне казалось, что именно завтра состоится его бой с Кирибеевичем на Москве-реке из-за красавицы Алены Дмитриевны. Сердце наполнялось тревогой, и хотелось переписать эту историю.

У моих родителей было много друзей и просто знакомых. Почти каждый день кто-то заходил, иногда просто, чтобы проведать. Телефонов в те времена было мало, а наш дом стоял на перекрестке многих дорог. Кроме того, к папе приходили люди по журнальным делам, и он беседовал с авторами дома, в вечернее время. У нас в доме бывали немецкие ученые, эмигрировавшие в СССР от фашизма. В Москве создался круг научной эмиграции, с которым мои родители поддерживали хорошие отношения.⁶ После ухода гостей папа занимался до позднего часа, и мне было запрещено входить в его кабинет.

Иногда в выходные дни к нам приходила в гости бабушка Маня. Это была тихая маленькая женщина, всегда закутанная в большую шаль. Она жила в своей квартире на Смоленской площади с внучкой Эсфирью, дочерью рано умершей Сони, папиной сестры. Бабушка хорошо готовила и обычно приносила какие-нибудь гостинцы, которые встречались нами с радостью. В отсутствие Паи бабушку Маню просили посидеть со мной, и я любила оставаться с ней, так как, в отличие от родителей, она умела включаться в мои игры и серьезно относилась к той или иной роли, которая ей предлагалась. Папа и мама никогда не играли со мной и даже не понимали, что такое игра. Например, я переворачивала пару стульев вверх ножками и говорила папе:

– Давай поплывем на ледоколе в Арктику. Он с готовностью отвечал:

– Давай поплывем, только поставь стулья на место.

Ну как можно играть с ними после этого! Приходилось разыгрывать сцены в одиночку (Приложение: «Четыре с половиной»).

Пришла пора учить меня чему-нибудь. Первым встал вопрос о музыке. Мама решила сначала проверить мои музыкальные способности, прежде чем покупать инструмент. Меня показали преподавательнице музыки, которая сказала, что у меня отсутствует музыкальный слух. Тогда родители решили обучать меня иностранным языкам, а в области музыкальной – воспитать из меня «грамотного слушателя». Был куплен абонемент в Консерваторию на детские утренники, куда мы ходили с папой по выходным дням.

Я очень жалею, что меня не учили игре на фортепьяно. Слух развивается, если над этим работать. Уже в эвакуации я это поняла. В нашем общежитии для эвакуированных стояло расстроенное пианино, и одна добрая женщина (из неработающих членов семьи) соглашалась заниматься с детьми. Я брала у нее уроки, выучила гаммы и простенькие пьески. В конце концов, пианино приказало долго жить, и мое музыкальное образование на этом закончилось.

В 6 лет меня определили в частный немецкий детский сад, который я посещала в течение двух лет до школы. Там мы учились говорить по-немецки на бытовые темы – за обедом и во время прогулок, а на специальных занятиях по языку устно осваивали грамматические премудрости. В конце дня, когда мы уставали, нам читали немецкие сказки. Мне особенно запомнилась одна сказка про горного духа Rübezahl. Этот дух Богемских гор (из старонемецких сказок) поднимался с туманом из долин и превращался в великана, которого все боялись. Но он делал только добрые дела, спасал людей от опасности и исчезал вместе с утренней зарей. Только в самое последнее время мне удалось установить, откуда взялась эта сказка: дух жил в Марианских Лазнях.

Весной в конце учебного года руководительница устраивала концерты для родителей, в которых мы выступали в костюмах, с немецкими диалогами или песенками. Мне досталась роль говорящей куклы, которую я с удовольствием изображала в пышном белом платье, специально сшитом для такого случая.

Мама и Пая были заядлые курильщицы; мама курила Беломорканал, а Пая – Норд. Папа не курил и не пил спиртное из-за сердца. Все шутили по этому поводу. Вечерами, когда папа уходил в кабинет заниматься, мама шла на кухню, и они с Паей дымили папиросами, пили крепкий чай и разговаривали по душам. Мама не допускала, чтобы в комнатах пахло дымом. Если я появлялась на кухне, меня выпроваживали в комнаты. После этих посиделок Пая уезжала домой, а мама начинала меня умывать на ночь и укладывать спать.

Мама взяла себе за правило провожать меня ко сну. Это было длинное действие, которое нравилось нам обеим. После умывания и переодевания в пижаму на кухне, где было теплее всего, мама несла меня на руках в спальню и укладывала в постель. Она садилась рядом и что-нибудь рассказывала, пока я не засыпала. Позже мама читала мне книжки. Когда я научилась читать сама, то мама читала мне какой-нибудь текст и останавливалась на интересном месте, говоря: уже поздно, завтра ты сама дочитаешь. А читать я любила.

Мама не знала сказок, но вместо этого любила рассказывать про свое детство, которое она проводила со своей бабушкой Дарьей, про то, как они справляли праздники, как мылись в бане, как работали в поле. Рассказы и воспоминания были радостные и уютные. Мама спрашивала меня, что я хочу, чтобы она почитала книжку, или рассказала что-нибудь. Я всегда просила рассказать «про старую жизнь». Некоторые мамины рассказы я привожу и здесь, так, как они мне запомнились (Приложение: «Про старую жизнь»).

Читать меня тоже учила мама. Буквы я выучила рано, а складывать их в слова никак не могла, и мы обе мучились. Однажды мы сидели на подоконнике и по букварю безуспешно пытались прочитать какое-то слово. За окном взошла луна. Мама сказала: давай прочитаем слово «луна». Она написала его, я с легкостью его прочитала по слогам и, как пелену сняло: я начала читать. Родители составляли для меня детскую библиотеку. В ней были сказки разных народов, сказки Пушкина (был царь Салтан, изданный в XIX веке с ятями), басни Крылова, рассказы о животных разных авторов. Потом была «Хижина дяди Тома», над которой я обливалась слезами, книжки Чуковского, Барто, Маршака, Инбер.

Папе вменялось в обязанность гулять со мной по выходным дням. Иногда мы действительно гуляли на Никитском бульваре и катались на лыжах или санках. Но иногда папа вел меня на Арбат в любимый им букинистический магазин. Там его все знали, и знакомый продавец приглашал нас в заднюю комнату, где стоял круглый стол и диван. Они с папой рассматривали какие-то книги, а мне давали смотреть детские книжки с картинками, чтобы я не скучала. Потом папа покупал эти книжки, и мы шли домой. Книги у меня отбирали; Пая, если была зима, выставляла их между рамами на мороз, а если тепло, то проглаживала каждую страницу теплым утюгом, чтобы уничтожить инфекцию. После этого книжки поступали в мое распоряжение.

Папа занимался также моим культурным развитием. Меня рано начали водить в театры, сначала на детские, потом на взрослые спектакли. Перед походом в театр папа забирал меня к себе в кабинет, мы садились на диван, и он рассказывал содержание той вещи, которую мы будем смотреть или слушать. Однажды мы с родителями пошли на дневной детский спектакль в Театр Станиславского и Немировича-Данченко. У входа родители стали мяться, я встревожилась. Мне объяснили, что вместо объявленного детского спектакля пойдет балет «Виндзорские проказницы». Я не знала, что такое балет. Папа сказал:

– Там никто ничего не говорит. Там только танцуют, и ты ничего не поймешь.

Я упросила родителей пойти. Начался балет, и я помню до сих пор огромное впечатление, которое произвели на меня две балерины, исполнительницы главных партий. Одна была в зеленом платье и розовой шляпке, а другая – в розовом платье и голубой шляпке: красота необыкновенная. Между ними сэр Фальстаф казался смешным медведем и вполне заслуживал, чтобы его разыгрывали. Я пришла в восторг. В антракте папа спросил:

– Хочешь, я почитаю тебе либретто? – А что такое либретто? – Это описание содержания – Ни за что, хочу, чтобы конец был для меня сюрпризом.

Что я там понимала – не знаю, но до сих пор помню волшебное действие танца на пуантах. Я захотела учиться танцевать и стала ходить в кружок ритмики при Доме ученых. А в первом классе посещала кружок танцев и выступала на выпускном вечере.

Театральная жизнь не обходилась и без смешных недоразумений. Однажды мама позвонила с работы и сказала, что достала билеты на дневной спектакль театра Вахтангова для нас троих. Она просила предупредить папу, чтобы он не занимал выходной.

– Какой спектакль?

– Дон Кихот.

– А что такое Дон Кихот?

– Дома объясню, это – по знаменитому роману.

Пришел папа. Я сообщила ему, что мы идем на спектакль.

– Какой спектакль?

– Из двух слов. Одно слово – Дон, второе забыла, по знаменитому роману.

– Знаменитый роман – Тихий Дон.

– А что это?

– Это – широкая река, которая медленно течет между берегов, а на берегах – станицы, где происходят разные события.

К вечеру у меня все выветрилось из памяти, и накануне спектакля папа с книжкой в руках поведал мне историю Дон Кихота. В театре я была захвачена действием, особенно тем, что на сцене появлялись конь и ослик. Дон Кихота было жалко, а Дульсинея очень ловко выплескивала воду из тазика. Дон Кихот умер, все зааплодировали, и родители собрались уходить. Но я заупрямилась.

– А где же река? Обещали широкую реку!

Со слезами меня увели из зала. Дома за обедом выясняли, кто обещал мне реку. Споры разрешила Пая, которая вспомнила про Тихий Дон. Все кончилось смехом.

У нас с папой было еще одно развлечение. Папа завел велосипеды для себя и для мамы. Но мама не любила кататься, и ее дамский велосипед без дела висел на стене прихожей. В те старые годы катанье на велосипеде сопровождалось определенными правилами, включавшими стиль одежды и поведения. Иногда папа рано возвращался из института и надевал бриджи, клетчатые гольфы и берет. Он сажал меня на руль, к которому прилаживали подушечку, и мы ехали по Воздвиженке к Манежу и дальше – в старую часть Александровского сада. Там и происходило катанье. По боковым дорожкам катили велосипедисты в бриджах и вежливо приветствовали друг друга, поднося руку к беретам. У некоторых на раме сидели дети. Встречались и женщины – тоже в беретах и широких юбках. Мы делали несколько кругов и возвращались домой.

В 1936 г. разрешили ставить елки на новый год, которые раньше были запрещены, как пережиток. Я не понимала значения елки, мне никто ничего не объяснял, и я просто слушала разговоры взрослых. А они радовались, как дети. Папа принес елку, которую привязали к табуретке. Игрушек, конечно, не было, на елку повесили ленты и конфеты, прикрепили свечки. К нам в гости приехали бабушка Таля (Наталья) с Леней. Всем членам семьи были заготовлены хорошие подарки. Помню, что Лене – костюм, который он примерял перед зеркалом. Потом свет погасили, а свечи зажгли. Все очень радовались, но вдруг упала одна свечка, и елка загорелась. Ее погасили очень быстро, а потом долго вспоминали про этот пожар.

С тех пор елка вошла в обычай. Покупали ее заранее, ставили на пол, украшали покупными и самодельными игрушками. У нас с мамой было правило заранее готовиться к новому году – украшать елку. Запасали коробочки из-под лекарств, мама приносила красивую бумагу, которой обклеивали эти коробочки. В коробочки укладывали орешки или маленькие конфетки и вешали на елку, потом дарили гостям. На елку вешали также мандарины и грецкие орехи, обернутые в фольгу. Кроме того, лепили цепи и гирлянды из разноцветных флажков, а из белой тонкой бумаги вырезали снежинки. Все эти украшения, наверное, были наивными и не очень красивыми, но любовно сделаны. Каждый новый год хотелось еще что-нибудь придумать для украшения елки. Только перед самой войной у нас появились первые елочные лампочки.

Под новый год родители, как правило, уходили куда-нибудь, а я оставалась с Паей или с бабушкой Маней. Мой праздник назывался «елка», а Пая его называла – сочельник. Слово Рождество старались при мне не произносить, т. к. боялись, что я его скажу при посторонних. Но елку всегда справляли 6 января. Однажды на елку мне подарили плюшевого мишку, который долго жил на правах члена семьи. Его день рождения – 6 января всегда отмечали, даже в эвакуации.

На праздник елки приглашали детей, иногда шили костюмы. Как-то нам с Галькой и Сонечкой (моя племянница по папе) сшили костюмы из марли – то ли снежинок, то ли сосулек. У нас были длинные рукава, с которых свисали ряды сосулек, свернутых из листочков целлофана. Мама приносила из лаборатории белый халат и наряжалась Дедом Морозом.

Гости в нашем доме собирались часто. Были какие-то поводы, когда приходило много взрослого народа. Приглашали бабушку Маню помогать готовить стол. Гости пировали за большим столом и громко веселились, а я сидела в своей комнате, ела пирожки, которые приносила Пая, и играла в игрушки, подаренные гостями.

В то время детям часто дарили шоколадные «бомбы». Это – шоколадка в виде полого шара, завернутая в серебряную или золотую бумажку. Но самое интересное и дорогое – сюрприз внутри бомбы – фигурки из синельки – птички, негры, зверюшки. Шоколад я не любила, но бомбы все разбивала, чтобы посмотреть сюрпризы.

Особо праздновался мой день рождения. Приезжали бабушка с Галочкой, накануне, с ночевкой. Мы гуляли с Галей на бульваре, где можно было разломить ботинком ледок над лужей. А на заходе солнца, дома, мы играли в ведьму, которая жила на крыше ресторана Прага в арке, видной из нашего окна. Арка ярко освещалась заходящим солнцем, и мы высматривали в окно, когда там появится ведьма, а потом пугались и укрывались от нее в дальнем углу комнаты. Взрослые не обращали на нас внимания, т. к. были заняты своими разговорами. На следующий день готовился праздничный обед. Приезжали дядя Аркаша с тетей Нюрой, Сережа, редко – Леня. Дядя Аркаша всегда врывался в дом с веселым криком: «тухта! Где моя тухта?» (Это – я). Я бросалась к нему, и он начинал подбрасывать меня в воздух. Было весело, я кричала от радости и от страха. А через 2 недели мы с мамой ехали на Сетунь на именины Галочки. Там собирали детей, были игры, от которых меня с трудом отрывали, когда приходила пора возвращаться.

Мы с Паей участвовали и в политических событиях. 7 ноября и 1 мая родители уходили рано утром на демонстрацию, а мы шли попозже на Арбатскую площадь, по которой уже двигалась колонна демонстрантов со знаменами, цветами, портретами вождей. Играла музыка, по радио кричали призывы и лозунги, все веселились. Но, что было самым интересным, около колонны крутилось много продавцов-лотошников, торговавших разными интересными вещами – флажками, уди-уди, тещиными языками, мячиками на резинке, книжками-гармошками. Мы долго выбирали, что купить, и с добычей возвращались домой.

Однажды Пая пришла забирать меня из немецкого детского сада, который находился в доме на Моховой напротив станции метро Библиотека Ленина. Это – тот дом, в котором жили Инесса Арманд и сестра Ленина Елизарова. До сих пор на нем сохранились мемориальные доски. Мы с Паей вышли из парадного и оказались в густой толпе. Люди ожидали торжественного проезда Чкалова, Байдукова и Белякова, совершивших перелет через Северный полюс в Америку. Мы с Паей остались ждать. Вдруг низко над Моховой улицей пролетел самолет, и из него посыпались листовки, которые все начали подбирать. На листовках были фотографии героев. А потом со стороны Каменного моста показался кортеж из трех открытых машин. Летчики сидели по одному в машинах и махали руками. Толпа бурно приветствовала их. Мы с Паей тоже помахали им руками. Машины медленно проехали по Моховой и свернули на Красную площадь в Кремль. Мы очень гордились тем, что встречали героев-летчиков.

Летний отдых

Особая часть детства для городского ребенка, каким была я – переезд за город и жизнь на природе. Мой папа, будучи экспериментальным работником, должен был летом собирать материал для опытов на биологических станциях. Он стремился брать нас с мамой или с Паей с собой, чтобы мы все отдыхали на свежем воздухе. Это было широко принято, и многие сотрудники приезжали на биостанции с семьями.

Попробую вспомнить по порядку места нашего летнего отдыха до войны и самые яркие впечатления, которые либо помню я сама, либо мне о них рассказывали. Первые два года – Заречье, бабушка и Леня. Ничего не помню, но мама рассказывала, что я дружила с Леней, мы вместе ходили встречать стадо и загоняли нашу корову во двор. Первое слово «бык!» я сказала в Заречье. Леня пытался прокатить меня на козле, но козел сбросил меня и убежал. В 1934 г. мы жили на биостанции в Останкино. Там я увидела танец пылинок в солнечном луче и курицу с отрубленной головой, которая бежала по земле. Следующие два года мы проводили лето на биостанции в Кашире. Плыли туда на лодке вдоль высокого берега Оки с песчаным откосом. Потом нам помогали подняться наверх. Мы с мамой завтракали на террасе, где было холодно, и нужно было надевать берет на уши. Это было очень неудобно, т. к. ничего не слышно. На второй год среди лета я заболела в Кашире скарлатиной, заразившись от знакомого мальчика, который приносил мне землянику в горсточке. Я лежала с высокой температурой в темной душной комнате. Потом мы уехали в Москву, где я быстро поправилась. На следующий год сняли дачу в Немчиновке, близко от Москвы. У мамы был тромбофлебит, и она через день ездила на процедуры. Дача в Немчиновке была очень неудачная. Дом стоял около железной дороги, и, когда проходил поезд, земля на участке дрожала, а я бросалась в дом от страха. Но дача была недалеко от Сетуни, где жили наши родные, и мы с Паей или с мамой ходили к ним в гости и гуляли с бабушкой и Галей. Бабушка брала гамак, и мы все шли в ближний лес. Гамак считался необходимым атрибутом дачного отдыха, непонятно почему. Сидеть и лежать в нем было неудобно. Но гамак неизменно привязывался к деревьям, мы с Галей усаживались в него, а бабушка с Паей садились на землю и начинали свои разговоры. Потом бабушка нас с Галей угощала чем-нибудь, и мы возвращались домой.

Другие дачи снимали подальше от Москвы – в Софрино и Кратово. На даче нас встречал деревянный чуть сыроватый после зимы дом, новые запахи и комары. На Арбате я привыкла к тому, что ночью окна освещены с улицы, а на даче была полная темнота, которая меня пугала. В первые ночи на даче Пая оставляла даже зажженную свечку, которую не гасила, пока я не усну.

Мама всегда брала отпуск на один месяц летом и проводила его на даче. Мы с ней много гуляли по лесу, купались, если было где купаться. Мама называла мне растения, которые встречались в лесу, мы искали с ней ягоды и грибы. Иногда приносили Пае наш «улов», и она из двух-трех грибков готовила вкусный суп. Но эта прекрасная пора сменялась менее прекрасной: Пая брала отпуск на две недели и уезжала в Москву. Мама практически не умела готовить, каша у нее всегда подгорала, молоко убегало, все было невкусно. Мы обе ждали, когда Пая вернется, и ее возвращение было праздником.

Мама во время отпуска много читала. Она расстилала ковер на траве, ложилась с книжкой, а я пристраивалась у ее ног с игрушками. Помню, что в одно лето мама читала переписку Чайковского и фон Мекк. Она очень переживала эту историю и как-то рассказывала ее мне. Я очень хорошо запомнила выдержки из писем, которые вслух читала мама, но смысл их дошел до меня гораздо позже.

К нам на дачу приезжали гости по выходным дням. Часто посещал нас дядя Коля Кухарков, наш сосед по квартире и друг родителей. Он приезжал с корзинкой, в которой лежали вкусности для обеда, особенно ценные в периоды отсутствия Паи. Приезжал также Сережа. Однажды он привез тетю Зину [Зинаида Васильевна – см. "Родословное древо", с. 310. – Ред. ] и познакомил ее с мамой. Помню, что Зина была в белой матроске с голубым воротником. Она мне очень понравилась.

Ни на одной даче у меня не было друзей-сверстников. За пределы участка я выходила только с взрослыми. Так что игры приходилось придумывать самой. Родители деликатно намекали, что многие дети из хороших семей играют на даче в индейцев, очевидно, они вычитали это из книг. Но я не представляла себе индейцев, и книжки про них не казались мне интересными. Гораздо больше занимали меня наши собственные кошки, которые жили в нашем доме и вместе с нами выезжали на дачу. У нас в подвале Арбатского дома была пекарня, где разводились мыши, поэтому без кошки нельзя было жить. В городе кошки ходили гулять на улицу через окошко на черный ход в туалете и регулярно пропадали. Мы брали нового котенка, которого поставляла нам наша прачка. На даче кошки дичали и начинали охотиться на полевых мышей, и я тоже охотилась, но на бабочек и неуков, собирала их, а потом выпускала. Папа привез мне сачок для ловли насекомых и расправилку для бабочек. Но мне жалко было прокалывать их крылья, и из меня так и не получился коллекционер-энтомолог.

На даче Пая иногда водила меня в кино, которое меня не очень занимало. Самое интересное было после сеанса: около кинотеатра продавали мороженое, и Пая мне всегда его покупала. Мороженое «формовали» в круглом станочке с выдвижным дном между двумя вафельками. До сих пор кажется, что вкуснее его не пробовала.

В 1939 г. родители решили не снимать дачу и вместо этого поехать в Крым. Мама любила восточный Крым. Как раз в этот год папа должен был ехать работать на Карадагскую биостанцию. Поэтому решили, что мы с мамой поедем в Феодосию, а потом папа нас заберет на Карадаг. В Феодосии жила мать дяди Коли Кухаркова. Она жила с семьей дочери в собственном домике на окраине города, дальней от моря. Дом стоял на склоне невысокой горы, где лепились еще и другие дома с двориками. У бабушки было хозяйство – куры, поросята, маленький огород. Двор был огорожен тыном, из-за которого было видно море с одной стороны, а с другой – Крымские горы с округлыми вершинами. Бабушка Кухаркова сняла для нас комнату в соседнем доме на той же горке.

Но наш отдых сразу не задался. Вдруг я разучилась глотать пищу и безуспешно жевала ее во рту к отчаянию мамы. Виноград тоже не могла есть, т. к. косточки и шкурки застревали у меня в горле, и я давилась. Мама не знала, что со мной делать, плакала, поила виноградным соком, а я худела. Но мама заболела москиткой (вид малярии) с высокой температурой. За мамой стала ухаживать хозяйка, а меня препроводили к бабушке Кухарковой. У нее был внук Толик моего возраста, с которым мы подружились, и все мои проблемы с глотанием улетучились. Бабушка только успевала нас кормить, а мама через несколько дней поправилась.

С Толиком мы любили смотреть по сторонам из-за тына и выдумывать всякие страшные истории, которые друг другу рассказывали. С нашей горы была видна часть порта, и Толик знал, какие корабли – сухогрузы, какие – танкеры и какие – военные. Он следил за состоянием порта на случай вторжения врагов и предупреждал меня об опасности. Под нашей горой находилось русло давно высохшей реки, и на нижней части склона было заброшенное татарское кладбище со старыми памятниками. Люди сбрасывали в долину помои и мусор. Место считалось нечистым, и детям ходить туда запрещалось. Мы населили это кладбище страшными зверями, которые выходят ночью и воют на разные голоса, и разбойниками с длинными ножами. Нужно заметить, что по ночам с кладбища действительно доносился вой шакалов, которые забегали туда на запах помойки. А по горам на закате солнца мимо нас прогоняли стада овец. Иногда их было так много, что все вершины гор были покрыты овечьими головами, и казалось, что горы двигаются.

Мы с Толиком любили сопровождать бабушку на базар. Она плыла впереди нас в своих широких юбках с корзинкой в руках, которая на рынке наполнялась овощами. В заключение бабушка покупала курицу со связанными ногами и несла ее вниз головой. Мы следили, чтобы курица не улетела и при этом играли в придуманную нами игру «в тюрьму». Бабушка делала вид, что не слышала наших разговоров и шла молча. Но видимо она сказала маме, потому что мама провела со мной беседу на эту тему, которую я излагаю отдельно (Приложение: «Игра в тюрьму»).

Феодосия – город древней истории, восходящей к античной Греции. В ней оставили свои разрушительные следы скифы, турки, византийцы, а с XIII века там поселились генуэзцы. Она называлась Кафа (или Кефе) и была крупным торговым центром Крыма, где продавали рабов, шелка, ковры, пряности и многое другое. Порт Феодосии-Кафы был ее сердцем, поэтому каждый житель города, даже самый маленький, с утра смотрел на корабли порта, чтобы понять, как обстоят дела. Толик справлялся с этими обязанностями. Генуэзцев беспокоили нападения кипчаков и татар, и они построили Генуэзскую крепость, остатки которой сохранились до сих пор. Мы с мамой ходили смотреть эту крепость. Мама восхищалась, а я с трудом отличала стены башни Константина от окружающих гор. Мы ходили на городской пляж, купались, а на обратном пути заходили поесть и отдохнуть в кафе. Путь домой был неблизкий, все время в гору.

По дороге мы как-то зашли в музей Айвазовского. Я была потрясена его маринами и каждый день просила маму идти в музей. Я подходила к экскурсоводу, ведущему экскурсию, вкладывала свою ручку в его руку и шла рядом с ним до самого конца экскурсии. Все поражались моему вниманию, с которым я рассматривала картины много раз и всякий раз слушала объяснения с неизменным интересом. Вскоре все работники музея узнавали и приветствовали меня, как постоянного посетителя. Больше всего с того далекого детства мне запомнились две картины. Одна называется «После кораблекрушения». На спокойной воде, освещенной солнцем, под голубым небом плавают обломки корабля, бочки. На некоторых обломках лежат утомленные люди, неизвестно живые или мертвые. Эту картину я нашла в каталоге. А другую – нет. Это была буря на море, где по ночному вспененному морю мчится тройка лошадей, смотрящих на зрителя бешеными глазами, а с лошадиных морд стекает пена. Очень страшно, и смотреть эту картину можно было, только ухватившись за чью-то надежную руку.

В приморской части города самым красивым зданием была дача Стамболи. Этот дворец в мавританском стиле построил для себя табачный торговец перед самой революцией. Мы всегда останавливались перед ним и любовались необычной сказочной архитектурой. До войны, кажется, во дворце был санаторий, во всяком случае, вход внутрь был запрещен.

Как-то раз на пляже появился папа в дорожном пыльнике с капюшоном. Он приехал с машиной, которая везла оборудование на Карадагскую биостанцию, и должен был забрать нас с собой. Мы быстро собрались и ехали всю ночь. Машина ломалась, шофер ругался, папа нервничал. Приехали на станцию под утро, и перед глазами открылась дивная картина: перед нами внизу было спокойное море, а из моря недалеко от берега поднималась скала в виде арки. Скала называлась Золотые ворота и действительно казалась золотой в лучах утреннего солнца. А за нашей спиной над морем поднимался могучий Карадаг – древний вулканический массив. Это – самое красивое место Крыма. Горный массив и прилегающая часть побережья были природным заповедником, которым ведала биологическая станция. Станция в то время только развертывала свою работу.

Мы поселились в домике на скале. Папа рано уходил собирать материал. Они выходили в море на маленьком катере «Смело» и собирали морской планктон. На станции образовалась веселая компания отдыхающих взрослых и детей. Днем мы бежали на пляж в Сердоликовую бухту. Там нужно было перебирать камушки и искать сердолики. Я собирала каждый день много камушков, но все оказывались негодными. А мама нашла один настоящий сердолик цвета сырого мяса, который долго жил в моих игрушках. Мы купались, валялись в горячем песке и превращались в песчаные фигуры. Иногда со взрослыми ходили на экскурсию на Карагач. Тропинка вверх была извитая, и на ее поворотах глазам открывались чудные виды на море и большие скалы. А потом мы оказывались в страшноватом волшебном краю, где горные склоны были усеяны пещерами, а перед пещерами стояли странные фигурки не то людей, не то зверей. Это были куски скал, выветренные временем, а пещерный город назывался «Мертвый город». А потом мы уже с трудом доползали до скалы Чертов Палец и смотрели вниз на Коктебельскую бухту. В горах мы слушали знаменитое Карадагское эхо, которое много раз повторялось, так что становилось не по себе.

Мы столовались у хозяйки, живущей в собственном домике недалеко от станции, которая готовила на всю компанию. Вечером собирались все жители станции и долго сидели за столом за веселой беседой. Путь в столовую лежал мимо виноградников, которые охранялись бородатым сторожем-татарином в чалме. Он не говорил по-русски и мы, дети, его боялись. Но как-то увидели, что он сидит под виноградным кустом и манит нас рукой. Мы боязливо подошли, и он одарил каждого большой кистью винограда. И так он делал каждый раз, когда мы шли мимо на обед или на ужин.

В своей жизни я много раз бывала в Крыму и на отдыхе, и в командировках. Но ни одна поездка не оставила у меня такого глубокого душевного отклика, как это наше давнее путешествие в Феодосию и на Карадаг. Всегда вспоминаю его, когда читаю Волошина или смотрю его картины: благословенная древняя Киммерия, освещенная солнцем.

Школа

Детство кончилось, пора было идти в школу. Папа выбрал для меня одну из лучших московских школ – 110-ю (в Мерзляковском переулке). Школой руководил знаменитый в то время педагог Иван Кузьмич Новиков. Он был академиком Академии педагогических наук. Школа была образцовая, и в ней учились дети интеллигенции и членов правительства. Не знаю, в чем состояла система обучения И. К. Новикова, но в учебниках педагогики его имя упоминалась наряду с Макаренко. Папа ходил к И. К. с просьбой принять меня в школу, а потом мы с мамой ходили туда сдавать испытания. Я все выдержала и была принята. В школе были строгие порядки: никому никаких поблажек. Особое внимание обращалось на внешний вид – чтобы ногти, руки и уши были чистыми, а воротник правильно застегнут. И. К. стоял на площадке между первым и вторым этажом, и все мы трепетно проходили мимо него. Нерях останавливали и отправляли в санитарную комнату мыться и приводиться в порядок.

Я с восторгом отправилась в школу. В первый день выслала из комнаты Паю, чтобы она не мешала мне делать уроки. Я была прилично подготовлена к первому классу и хорошо училась, но по рассеянности делала грубые ошибки. Учительница решила меня проучить, и за одну такую ошибку поставила двойку. Это подействовало, я испугалась и быстро пришла в себя. В первом классе я много болела, за меня чаще в школу ходила Пая, которая брала домашние задания у учительницы и приносила ей мои тетради. В результате я окончила первый класс с отличием. Похвальных грамот тогда не было и мне вручили книжку рассказов о Дурове с надписью «За отличные успехи и примерное поведение» с подписью И. К. Новикова. Книжка, к сожалению, пропала во время войны.

Мне очень хотелось попасть на школьную елку. К ней готовились заранее, и я предвкушала волшебный вечер. Зима 1940–1941 года была необычно холодной, морозы за 30–40 °C, мама не хотела меня пускать, но я уговорила Паю. Меня поверх шубы и валенок закутали в большую шерстяную шаль, так что даже щелки для глаз не осталось. Я держалась за Паю и шла вслепую. На углу Мерзляковского и Поварской Пая остановилась, чтобы дать мне подышать. Она приоткрыла шаль, и я увидела необычную картину: уже стемнело, на улице не было ни души, замерзшие дома светили окнами, а на небе над двухэтажной старинной аптекой сияла огромная яркая луна. Мы с Паей были одиноки в этом ледяном пустом и немного страшном мире. Мы быстро свернули в переулок и пошли в школу. Елку я не помню, самое яркое впечатление осталось от холодного лунного неба над замерзшей безлюдной улицей.

Несмотря на простуды, следовавшие одна за другой, на выпускном утреннике в школе я тоже смогла побывать и даже танцевала на нем танец розового цветка. Но сразу после этого заболела дифтеритом и испортила все планы моих родителей. Болела я дома, где мама организовала карантин, она сама ухаживала за мной, а Пая и папа поддерживали связь с внешним миром.

Война

Я поправилась, но еще считалась носителем инфекции и не имела права общаться с детьми. Родители решили вывезти меня на дачу в Кратово. Дача была снята заранее. Переезд на дачу был назначен на воскресенье. Машина была загружена, квартиру заперли и все спустились вниз. Папа нес меня на руках, т. к. я была еще слаба. Шофер, ожидавший нас у машины, сказал:

– Сейчас будет говорить Молотов.

Мы стали ждать. На Арбатской площади были включены репродукторы, площадь постепенно заполнялась народом. Молотов произнес свою речь. Мы все поднялись в дом.

Папа начал звонить по телефону, они с мамой о чем-то советовались с друзьями. Шофер говорил о явке на призывной пункт. Мы с Паей просто ждали.

В конце концов, родители решили ехать: все было готово, меня нужно увезти на свежий воздух. По дороге мы отмечали первые признаки войны на улицах города: около сберкасс выстраивались небольшие очереди, на улице появилось много военных с противогазами через плечо. На стенах домов появились плакаты с надписями: «газоубежище».

В Кратово было тихо, с участков не доносилось никаких звуков. Родители нас с Паей устроили на даче и уехали в город. Мы прожили с Паей неделю, почти ни с кем не общаясь. Слышно было только карканье ворон, которых в том году было великое множество. Потом приехал папа на машине и увез нас в город.

В этот момент началась эвакуация. В эшелон Академии Наук нас не взяли из-за моего дифтерита. Но опасность приближалась. Правительство распорядилось вывезти всех детей из Москвы за черту города ввиду возможности бомбежек. Мы с Паей уехали в деревню под г. Дмитровом, где были какие-то знакомые. Позднее к нам присоединились бабушка с Галей. Москву начали бомбить, вечерами над городом виднелось зарево. От неопределенности и рассказов становилось страшно. Мы пробыли там несколько дней, потом приехали мама и дядя Аркаша и увезли нас. Завод дяди Аркаши готовился к эвакуации. Больше мы с ним не виделись до конца войны.

Центр Москвы бомбили особенно жестоко, хотя все большие ансамбли зданий были уже под камуфляжем. Кремлевские звезды зачехлены, и сверху территория Кремля была представлена, как лес. Стекла окон были заклеены бумажными полосками крест-накрест. Бомбежки были каждый день. Мы с мамой и Паей спускались в подвал, где в бывшей пекарне устроили бомбоубежище. К нам каждый вечер приходила Зина и сидела в бомбоубежище вместе с нами. Она очень боялась и хотела быть рядом с мамой.⁷ Папа и другие мужчины нашего дома дежурили на крыше.

Днем было спокойно, мы гуляли на бульваре, Пая ходила за провизией, кошмар начинался вечером. На Никитском бульваре устроили пункт противовоздушной обороны: каждый вечер поднимали в воздух аэростаты, похожие на колбасы. На домах, окружающих Арбатскую площадь, поставили зенитки и прожекторы. Однажды мы видели, как немецкий самолет попался в перекрест прожекторов. Зенитки не могли его достать, и он вырвался из светового пятна и ушел. Как было больно! Был введен режим затемнения. Все окна должны быть зашторены, чтобы ни один луч света не пробивался. Распространились слухи о пятой колонне, о сигнальщиках, которые сквозь шторы указывают самолетам цели фонариками. Дети начали днем играть в ловлю шпионов.

В одну ночь бомбежка была особенно длительной и жестокой. На Москву прорвалось много бомбардировщиков, которые знали, где центр города. На Арбате разбомбили угловой доходный дом на углу Воздвиженки. В нашем доме выбило все стекла. В это время папа и дядя Коля стояли перед парадным. Их втащило на второй этаж воздушной волной вместе с осколками стекла, и у обоих кожа была содрана.

В это время у нас в квартире жила птичка в клетке – реполов. Его купили мне в утешение вместо котенка. Реполова убило: в комнату влетел осколок снаряда и попал ему в головку. Мы похоронили реполова на Никитском бульваре под липой.

Эвакуация

В середине августа начал готовиться к эвакуации папин Институт эпидемиологии и микробиологии. Разные отделы института направляли в разные места в расчете на то, что в тылу на их базе будут созданы предприятия по производству медикаментов для фронта. Папа устроил нас с мамой в эшелон, идущий в Алма-Ату. У мамы была возможность работать в эвакуации в этом институте. Папа оставался в Москве, т. к. он, как и другие ведущие специалисты, занимались размещением в тылу научных и научно-производственных учреждений. Пая тоже осталась в Москве сторожить квартиру.

Мы ехали в товарном вагоне, где были устроены двухэтажные нары. Наше место было на втором этаже у окошка – «лежбище», окруженное нашими вещами. Количество багажа на одного человека было ограничено, и вещей было не так много. Погрузились вечером на Москве-товарной, отъезжать должны были утром. Провожающие ушли. А ночью началась бомбежка. Деться некуда, составы ездили по рельсам взад и вперед, чтобы труднее было попасть. Ехали мы до Алма-Аты две недели. Наш поезд задерживали на всех станциях и полустанках, особенно в Зааралье, где была одноколейка. Мы пропускали составы с солдатами и орудиями.

На долгих остановках все выпрыгивали из теплушек и гуляли около вагонов. Однажды поезд остановился на разъезде посреди степи. Около железной дороги начинался сплошной ковер степной растительности. Мама грустно сказала, что здесь совсем не так, как в России – и темнеет рано, и травы пахнут не так, и цикады поют другими голосами, и заплакала.

Наше путешествие закончилось в маленьком поселке Каменское Плато в 10 км от Алма-Аты вверх по склону Заилийского Алатау по дороге на знаменитый каток Медео (катка тогда не было). До революции в поселке была усадьба казачьего генерала Г. П. Бычкова, который разбил на своей территории цветники, дендрарий и фруктовый сад. После революции там построили противотуберкулезный санаторий, который действует до настоящего времени. А во время войны в этом санатории размещался наш филиал Института эпидемиологии и микробиологии.

Каменское Плато расположено в той части горного склона (высота 1200–1300 м), где степные южные склоны соседствуют с фруктово-ягодными лесами из боярышника, урюка, диких яблонь и груш, растущими в затененных местах. Берега арыков заросли колючими зарослями ежевики и барбариса. Здесь был центр разведения знаменитых алма-атинских апортовых садов, принадлежащих государственным хозяйствам. Яблоки сорта апорт – огромные, красные, сладкие, весом почти по полкило. В других местах такие яблоки не растут. Из-за этих садов Алма-Ата получила свое «советское» название, которое в переводе на русский означает «отец яблок». А раньше это был город Верный,⁸ казачий оплот для охраны русского гарнизона, так называемое Семиреченское укрепление.

Выше апортовых садов и степных склонов начинался пояс знаменитых тянь-шанских елей, доходящий до снеговых вершин. Иногда у нас внизу светило солнце, а в лесу бушевала метель. Снег то спускался вниз к елям, то поднимался к оголенным вершинам. Горы жили своей отдельной жизнью, которую мы постепенно учились понимать. Весной остепненные склоны гор покрывались ковром из тюльпанов. Это было буйство цветов. Склоны становились красными, а потом желтыми – трава высыхала до осени.

Сотрудников поселили в доме обслуживающего персонала бывшего санатория, в котором устроили общежитие для эвакуированных. Нам с мамой выделили две койки в комнате на четверых. Комнату разгородили шкафом. На другой половине жила сотрудница института Лидия Ивановна, тихая милая женщина, которая терпеливо сносила мое баловство, а четвертую койку занимали разные люди, которые приезжали ненадолго в командировки.

Мама устроилась на работу в институт, и ее сделали заведующей лабораторией иммунизации лошадей. В ее лаборатории было специальное помещение, куда заводили лошадей. Некоторые лошади пугались и пытались вырваться, и конюхи должны были обладать большой силой, чтобы их удержать. Я в свободное время болталась около конюшни, которая была неподалеку от лаборатории, и дружила с конюхами. Одного из них звали Сайли, другого – Сережа (в переводе на русский). У одной из лошадей родился жеребенок, которого назвали Белка и поручили мне ухаживать за ней (это была кобылица). Белку я водила на водопой, а она пыталась играть со мной – кусала, а однажды столкнула в бадью для питья лошадей.

Сотрудникам института и членам их семей выдавали продукты по военной норме и талоны на обед в столовой. Обед состоял из тыквенного супа, заправленного ячневой крупой. Из продуктов самым ценным был хлеб, который привозили нерегулярно, и его нужно было экономить. Нам его всегда не хватало. Первую зиму мы пережили довольно трудно. Мама продавала свои вещи в обмен на крупу, муку и молоко. Весной сотрудникам дали участки земли для огородов. Мы посадили картошку, а она не уродилась в жарком климате. Но у нас неожиданно созрело много дынь и арбузов, которые приходилось быстро съедать, пока они не перезрели. В результате огород не дал нам никаких запасов на зиму.

Наше предприятие было военизированное, со строгим режимом, главным человеком в нем был парторг ЦК. Работали там по 12 часов в день. Поэтому все хозяйственные дела оставались на воскресенье: ходить за водой, топить печку сухим навозом, готовить еду, работать на огороде.

В мои обязанности по дому входило обеспечение водой. Воду брали из арыка, который протекал по ущелью недалеко от дома. Я ходила на арык с чайником. Дно арыка было каменистое, течение бурное, вода, которая текла с ледника, была ледяная. Ступать в воду было опасно. Но в одном месте арык расширялся, и там была тихая заводь со спокойной водой, по которой скользили водомерки. Там можно было купаться в жаркие дни. Берега арыка были покрыты высокой травой, среди которой весной расцветали дикие пионы. В зеленой траве неожиданно появлялись их красные шапочки, похожие на заколдованных принцесс, и через день увядали.

Мы, дети, быстро научились добывать подножный корм: выкапывали сладкие корешки, ели какую-то съедобную траву. Особенно привольно было летом, когда поспевали дикие плоды – урюк, груши, сливы. Апортовые сады были для нас недоступны, они тщательно охранялись вооруженными сторожами, и мы только иногда совершали на них набеги.

Когда мы приехали на Каменское Плато, встал вопрос о моей учебе. В поселке была 4-классная школа, очень слабая, с местными полуграмотными учителями, и многие семьи не решились отдать детей в такую школу. Но мама решила, что мне лучше ходить в школу, чем болтаться без дела, и я пошла во второй класс (Приложение: «…Он уважать себя заставил»).

В первый год я бездельничала, а на второй ситуация резко изменилась. В поселок прибыли новые эшелоны с эвакуированными. У нас оказалось много интеллигенции. В школе появились хорошие учителя, школу сделали 7-леткой. При школе работали кружки, в том числе танцевальный, в котором я участвовала. К праздникам готовились спектакли для взрослых, в которых играли старшеклассники (Приложение: «7 ноября»).

С теплым чувством я вспоминаю свою учительницу в 3-м классе Марию Михайловну, прибывшую из Минска. Особенно запомнились экскурсии в горы, когда М. М. учила нас распознавать горные породы. В Заилийском Алатау было великое разнообразие пород, и мы с удовольствием собирали камни и заучивали их названия.

Школа шефствовала над госпиталем, который располагался в бывшем санатории Турксиб, ниже по дороге в город. Мы давали концерты для раненых, носили туда молоко из подсобного хозяйства, что считалось почетной обязанностью. В эвакуации я подружилась с Асей, которая приехала из Ленинграда и училась в одном классе со мной. Мы много времени проводили вместе, но, к сожалению, потеряли друг друга после возвращения из эвакуации.

Вся эта школьная деятельность развивалась на фоне ужасающей нищеты: отсутствовали тетради, и мы писали на оберточной бумаге и на полях газет, вместо чернил добывали химические карандаши. Легче переносилось отсутствие учебников, т. к. наша память была цепкая. Но зато все мы ощущали «книжный голод». Книги, появлявшиеся в нашем общежитии, обходили всех, иногда пропадали. Поэтому, когда мы вернулись домой, я буквально набрасывалась на книги, в том числе и те, которые читать мне было рано. (Приложение: «Кругъ чтенiя»).

Возвращение в Москву

В начале 1943 г., когда немца отогнали от Волги, почувствовался перелом в войне. Мама сказала, что, как только освободят Вязьму, можно думать о возвращении домой. Но для этого нужно было получить специальное разрешение.

К этому времени дядя Леня после госпиталя приехал в Верхнюю Салду к бабушке. Бабушка написала маме письмо, полное беспокойства о судьбе Лени. Бабушка писала, что дедушка Роман мечтал, чтобы все дети получили высшее образование. Неужели Леня, самый младший, останется без образования, когда старшие дети уже устроены? Мы обе плакали над этим письмом. Мама приложила все силы, чтобы уехать, и нас включили в состав первого эшелона, возвращавшегося в Москву.

Реэвакуация была организована так, что в Москву не просто возвращались сотрудники института. Туда везли ценный материал для разработки новых видов медикаментов. Этим материалом были лошади с высоким титром антигенов в крови, отобранные на основе специальных экспериментов. Руководство разрабатывало перспективный план развития института и его научных исследований после победы.⁹ Летом 1943 г. сформировался первый эшелон. В составе из теплушек ехали лошади по 8 голов в вагоне, а при них – сотрудники, которые должны были ухаживать за лошадьми. В поезде был также санитарный вагон с ветеринарным оборудованием, в нем ехали 3 врача с семьями для наблюдения за лошадьми и их лечения, в случае необходимости. Мы попали в этот санитарный вагон, так как мамино умение обращаться с лошадьми высоко ценилось. Решение было принято в начале лета, и мы начали готовиться, запасали сухофрукты – дикие груши, сливы, абрикосы для Москвы и еду для дороги. Путь был неблизкий. Мама продавала остатки своих вещей, чтобы закупить крупу. Хлеб сушили на сухари. Наконец, в августе мы отбыли. Ехали долго, пропускали военные составы с пушками и танками и в конце августа прибыли в Москву.

Квартиру нашу в Москве сохранили, благодаря усилиям папы перед уходом в армию и постоянному наблюдению Паи. Но дом наш во время войны пришел в плачевное состояние: крыша текла (а мы жили на верхнем этаже), отопление не работало, электричество было лимитировано. В квартире с потолка обваливалась намокшая штукатурка, деревянную перегородку между столовой и кабинетом пришлось разобрать, т. к. в дереве поселился грибок, который съедал и оштукатуренные стены. Кроме того, в квартире похозяйничали крысы, которые съели дверцы шкафов и часть книг и с которыми мы боролись довольно долго, но, слава богу, в конечном итоге успешно (Приложение: «Прощание с детством»).

После нашего возвращения папины книжные шкафы были передвинуты в спальню, где протекало меньше, а мы с мамой поселились в большой комнате со снятой перегородкой, тщательно избегая мест, где особенно сильно текло. На кухне в стене был дымоход, там поставили плиту, на которой можно было готовить и греть воду для мытья и стирки. Печка обогревала и большую комнату.

Несмотря ни на что, мы были счастливы, что дома, что соединились с Паей. Осенью приехал Леня, на костылях, в длинной солдатской шинели, которую ему выдали в госпитале. Встречал его на вокзале Сережа и привез на Арбат. Сразу начали думать, куда и как ему поступать. Как раз в это время открыли прием на новый факультет МГУ – международных отношений (через год он стал самостоятельным институтом). Обсудили этот вопрос на семейном совете, Леня подал документы и был принят, решил идти на французское отделение.

Мы стали жить втроем. Леню устроили в бывшей спальне, ныне – папином кабинете, мы с мамой – в большой комнате. Пая приходила к нам через день, когда была свободна от смены.

Военная Москва

В Москве сохранялось военное положение – затемнение, комендантский час, указатели к бомбоубежищам. Но с окон домов исчезали бумажные крестики, наклеенные в дни бомбежек, кое-где ремонтировали разрушенные здания и мостовые. В августовском солнце Москва казалась нарядной и мирной. В один из первых дней мы с мамой ехали куда-то в трамвае. Вдруг раздались пушечные выстрелы, в солнечном небе показались разрывы трассирующих пуль. Мы испугались, но народ в трамвае оставался спокойным. Кто-то маме объяснил, что это – салют в честь освобождения какого-то города. Зрелище было незабываемое. Это был один из первых салютов. Потом уже стали салютовать ракетами. И мы по салютам оценивали важность очередной победы. Самый малый салют – 12 залпов, средний – 20 и самый большой – 24 залпа для городов союзного значения или областных центров.

В Москве мама сразу уволилась из ЦИЭМа и вернулась в свой Институт эволюционной морфологии. Она быстро и успешно приступила к своей работе, и вскоре ее назначили ученым секретарем института, что повысило ее статус, зарплату и снабжение карточками.

Кончался август, мне нужно было устраиваться в школу. Мы пошли в 110-ю школу к Ивану Кузьмичу. Но с этого года школы разделили на мужские и женские, и 110-я стала мужской школой. С помощью дяди Коли Кухаркова меня устроили в 93-ю школу на Большой Молчановке. Это была хорошая школа, которая претендовала на то, чтобы быть показательной. Рядом со школой в Большом Ржевском переулке был дом Генштаба РККА, где жили генеральские семьи. Девочки из этого дома ходили в нашу школу.

Меня приняли в 4-й класс. Я училась легко и быстро нагнала то отставание, которое образовалось в казахстанской школе. Небольшой конфуз произошел только с пионерскими делами. В эвакуации меня и других сверстников приняли в пионеры. Мы хором продекламировали клятву, нас поздравили, и на этом все закончилось, галстуков не было. В московской школе в первый же месяц пионервожатая объявила, что будет торжественный сбор, и всем нужно прийти в пионерской форме. Мама не знала, что это, и на всякий случай надела мне на платье свитер, относительно новый. Свитер был бежевый с красными полосками. На линейке меня выставили из строя, и только тут я узнала, что пионерская форма – белый верх, темный низ и пионерский галстук. Сбор был посвящен памяти Павлика Морозова. Я не знала, кто это, и перепугалась, что меня совсем выгонят из пионеров. Впрочем, не знала не я одна. Соседка по парте, которую я спросила про Павлика Морозова, сказала, что это – сын полка. Но по тому, что говорили на сборе, я поняла, что ни о какой войне речь не идет. Мама тоже не знала про Павлика и обещала спросить в своем институте. Там ей сказали, что это был первый пионер Советского союза. Я так долго и считала, пока мне случайно не попалась книжка про «героический» подвиг Павлика.

Первое время я присматривалась к девочкам, и вдруг в классе среди года появилась новенькая – из эвакуации. Это была Зоя Якубсон, которая стала моей подругой на всю оставшуюся жизнь. В школе мы сидели за одной партой, вместе баловались, иногда ссорились, но всегда были вместе, и во взрослой жизни были, как сестры.

Нужно немного рассказать о нашей школе, которая, несомненно, выходила за рамки обычной. Директором ее была очень своеобразная дама с 4-классным образованием и большим партийным стажем. После революции она работала в ЧК, а потом партия «поставила ее на Наробраз» (так она говорила). Звали ее Дора Мироновна. Почему-то она считала, что все мы, школьницы, горим желанием отдать жизнь за родину. Однажды на уроке зашел разговор о литературном кружке. Дора М. умилилась нашему стремлению заняться сочинительством и невпопад сказала: «Чтобы умереть за родину, вам нужен симфонический оркестр, а я пойду умирать под простую гармошку». Но она тоже не собиралась умирать, а выполняла поставленную перед ней партийную задачу – сделать школу показательной. Она подобрала замечательный состав учителей, которых мы могли оценить в старших классах. Да и после школы оказалось, что наши знания, особенно в гуманитарной области, далеко превосходят обычный уровень. Хочется вспомнить нашу математичку, учительниц истории, немецкого языка, химии. Очень необычной была преподавательница литературы в старших классах – Расина Вениаминовна Шаргородская. Она начинала свою деятельность со студии МХАТа, но дефекты голосовых связок не позволили ей стать актрисой. Р. В. пришла к нам в 8-м классе и начала с того, что прочитала несколько лекций по древней литературе. Потом начала спрашивать по принципу: кто хочет осветить такой-то вопрос. Сначала мы растерялись, но потом приняли этот стиль и старались подготовиться не только по учебнику, но и по специальной литературе, которую разыскивали в Ленинке.

В 10-м классе программа по литературе включала мимоходом начало XX века и очень пространно – литературу народов СССР. Р. В. сказала: кто хочет сдать экзамен, пусть читает хрестоматию по литературе народов СССР, «а я вам буду давать Блока». (Пожалуй, это был единственный представитель Серебряного века, на которого не распространялось партийное табу). И Р. В. «давала» нам Блока во всей его многогранности, наверное, полгода. Впрочем, и не только его, но его – в окружении некоторых других людей Серебряного века, что было большой смелостью с ее стороны после печально известных постановлений ЦК о литературе, музыке и пр.

В нашей школе была еще одна замечательная личность. Гардеробщицей у нас работала княжна Шаховская. Ее звали Наталья…, отчество я забыла, а прозвище ее было – «Пиковая Дама». Шаховская была очень стара – худая, с согнутой спиной и больными ногами. От былого у нее остались благородные тонкие черты лица с орлиным носом.

В Борисоглебском переулке, куда выходил боковой фасад нашей школы, ей принадлежало до революции несколько небольших доходных домов, в одном из которых она жила. После революции ее выселили, как социально чуждый элемент, и заселили дома людьми из подвалов. Она ютилась в уголке у каких-то знакомых за Христа ради, а позднее ее приютили в театре Маяковского, где выделили служебную комнатушку, в которой она могла ночевать и приготовить поесть.

А Дора М. взяла ее к себе на работу то ли из человеколюбия, то ли из гонора: смотрите, мол, люди добрые, кто у меня в гардеробщицах! Шаховская предпочитала говорить по-французски, она с симпатией относилась к ученицам французского класса и презирала нас, «немцев», которые ее не понимали. Зимой она носила старинный салоп, крытый зеленым бархатом с меховым воротником, изрядно истершимся, летом приходила в длинном черном платье, в котором выглядела почти элегантно.

А Борисоглебский переулок хранил и другие тени прошлого, о чем мы в наши школьные годы и не подозревали. Там жила М. Цветаева в начале 20-х гг., перед отъездом в эмиграцию. Это были страшные голодные годы, и свое житье в этом доме с дочками она подробно описывает в «Повести о Сонечке». Теперь в доме этом музей Цветаевой.¹⁰

Мы с Зойкой были отличницами. На уроках мы все время болтали, мешая учителям. Эту проблему обсуждали на родительских собраниях, но наши мамы ничего с нами не могли поделать. Зато математичка Зинаида Николаевна придумала хороший способ заставить нас на время замолчать. Она задавала нам с Зоей очень трудные задачи (персональные!) и говорила: кто первый решит, тому пять, второй – ничего. Мы замолкали, пыхтели над задачами, кто вперед, и тем спасали всех от своей болтовни. Всю жизнь мы с неясностью и благодарностью вспоминали нашу школу.

В то время, когда мы вернулись из эвакуации, в Москве из родных был только Сережа, который перед этим приехал из Ирана. В Иран его отправили сразу после драматического возвращения из Германии. В Иране он был в 1941–1943 гг. и в Москве работал в центральном аппарате Наркоминдела. Они с Зиной жили на Фрунзенской набережной, где получили комнату в коммуналке. А дядя Аркаша был в Верхней Салде и мечтал оттуда выбраться.

В Москве жили в тот период также <мои> бабушка Таня и бабушка Катя [см. "Родословное древо", с. 310. – Ред.]. Бабушка Екатерина Андреевна – сестра дедушки Романа. Она вышла замуж и жила в Москве всю свою взрослую жизнь. Муж ее умер во время войны и нелегально был похоронен на Даниловском кладбище (на нашем месте) с помощью бабушки Тани. У б. Кати была непутевая дочка, которая все время выходила замуж и разводилась, и б. Катя жила с внучкой Фаей. Она довольно регулярно посещала нас на Арбате и все время жаловалась на дочку и свою несчастную жизнь.

А мама очень любила свою тетю Таню, сестру бабушки Тали. Б. Таня жила на Большой Полянке с сыновьями в большой квартире. Дом их был старый, выстроен еще до революции. В комнате у б. Тани было много икон и божественных книг, которые она давала мне смотреть, пока они с мамой беседовали. У нее стоял киот, весь заполненный иконами в серебряных ризах и с горящими лампадками. Б. Таня беспокоилась, что я – некрещеная и договорилась с мамой, что они меня окрестят в церкви, где б. Таня была не только прихожанкой, но и «держала церковную кружку» (т. е. собирала деньги на восстановление храма). Но у мамы в институте случилось так, что одна молодая дама крестила свою дочку, о чем стало известно в партийной организации, и ту даму уволили из института и исключили из комсомола. Мама испугалась, и они с б. Таней отказались от этой идеи. Я крестилась в 1987 г. в церкви Святой Троицы в старом городе Тбилиси вместе с моей крестницей Нинико Кохиа.

Как-то к бабушке Тане приехал в гости ее брат дед Борис из Заречья. Они пришли к нам в гости. Мама сказала мне:

– Ты все жалеешь, что у тебя нет дедушки. Вот он, твой двоюродный дедушка, полюби его.

Дед Борис сказал мне что-то ласковое. Это была моя единственная встреча с ним.

За обедом он рассказывал об оккупации в деревне. У них стояла обыкновенная солдатская часть, так что особых зверств не было. Когда немцы заняли деревню, они согнали весь народ (в основном – баб) и велели самим выбрать старосту. Все захотели Василия Федоровича Федоровича [двоюродный брат деда Романа, школьный учитель: см. "Родословное древо", с. 310. – Ред. ], который был образован и знал немецкий язык. Перед приходом немцев председатель колхоза раздал колхозный скот по домам, из расчета, что частную скотину немцы будут отнимать и резать в последнюю очередь. Так что Заречье предстало зажиточной деревней, что вызывало у немцев уважение. Колхозные активисты ушли в партизаны и прятались в лесах. В. Ф. поддерживал с ними связь через деда Бориса, которого назначил топить печку в комендатуре и заготавливать дрова в лесу. В доме д. Бориса стоял солдат из деревенских. Он скучал по крестьянскому труду и охотно помогал Рае [дочь Бориса Гурьяновича, брата бабушки Натальи: см. "Родословное древо", с. 310. – Ред. ], которая была подростком, обихаживать скот и доить корову. Когда немцы отступали, они решили отнять весь скот. Отнимала специальная команда. Солдат предупредил Раю, чтобы она все отдала без сопротивления, и обещал найти ей корову. В этот момент В. Ф. услал д. Бориса в лес предупредить, что скот отнимают. Немцы скотину отняли и погнали своим ходом, а партизаны их встретили и скот отбили. Солдат выполнил свое обещание и перед уходом привел Рае корову, очень удойную, которую назвали Куя (die Kuhe – корова). Немцы ушли, пришли наши, забрали В. Ф. Партизаны побежали его спасать, а Смерш его сразу расстрелял, т. к. некогда было разбираться, шло наступление.

В 1943–1944 гг. немаловажное значение в нашей жизни занимало обеспечение продуктами. У всех нас были карточки, а мама и Леня имели дополнительные пайки. Так что еды хватало, но при наличии определенного контроля. «Отоваривать» хлебные карточки было моей обязанностью. Я ходила в булочную через день. Принесенный хлеб разрезали на две части – на два дня. В паек следующего дня нельзя было залезать ни при каких обстоятельствах.

Наши продуктовые карточки были прикреплены к магазину, который находился около площади Маяковского. Рано утром в воскресенье мы все вставали, брали сумки и рюкзаки и ехали на Маяковку. Там уже выстраивалась очередь на улице, задолго до открытия магазина. Важно было войти туда пораньше, чтобы получить по карточкам нужные продукты, пока их не разобрали, а то останется только селедка и какао с сахарным песком (американская помощь). Сумки наши наполнялись, и мы ехали домой.

Днем Леня старался водить меня и маму в кино. Сам он очень любил кино и считал долгом просвещать нас. Мама часто отказывалась, а мы с Леней почти каждое воскресенье смотрели фильмы. Тогда начиналась эпоха трофейного кино, и появлялись замечательные фильмы, например, «Девушка моей мечты» с Марикой Рекк. Детям нельзя было смотреть этот фильм, а Леня смотрел раза три и рассказывал с восторгом мне то, что считал возможным. В то вегетарианское время всех поражало то, что актриса появляется в шубке, накинутой на ночную рубашку. Это казалось невероятной смелостью, и все взрослые это обсуждали. Леня говорил об этом с мамой с присказкой: «Шура, ну ты не поверишь!» (Приложение: «Мы с Леней»).

Я до сих пор помню фильмы с Зарой Леандер, которая создала эпоху в германском кино, ее фильмы «Под кардинальской мантией» и «Дорога на эшафот». Мы с Зойкой смотрели эти фильмы по нескольку раз и любили также музыкальные фильмы-мелодрамы с толстым тенором Джильи. Кульминацией эпохи трофейного кино был многосерийный фильм Тарзан, вокруг которого ходила масса анекдотов. Но это было уже позднее.

Закончив 4-й класс, летом я осваивала Москву, совсем новый для меня город, по которому до войны я ходила только за ручку с Паей. Я ощущала читательский голод, и в папиных шкафах мне попалась «Война и мир». Я начала читать роман. Мама очень переживала, понимая, что мне эту вещь читать рано, а запрещать не хотелось. Она разрешила мне читать этот роман при условии, что я не буду задавать ей никаких вопросов. Если мне будет что-то непонятно, нужно отложить объяснения до более старшего возраста. Почему мама так решила – не понимаю. Думаю, что ей просто некогда было заниматься моими вопросами. Конечно, я многое пропускала, особенно философские рассуждения и военные подробности. Но главное-то осталось на всю жизнь. Однако мне нужно было читать то, что положено подросткам – приключенческую литературу, и я записалась в детский читальный зал библиотеки Ленина. Сколько же часов мы провели в тиши этого зала вместе с Зойкой! Мы перечитали Купера, Майн-Рида, Дюма, увлекались историческими романами. Детский читальный зал был нашим прибежищем до самого окончания школы. Но в старших классах мы читали больше литературную критику, чтобы «блеснуть» на уроках литературы нашей милой Р. В.

Москву я плохо знала, тем более не умела ездить одна на транспорте. Мама приучала меня к самостоятельности. Летом 1944 г. я иногда приезжала к ней в институт на трамвае. Там мы ходили в столовую для сотрудников, где кормили по талонам, и съедали вдвоем один обед. После работы шли через Нескучный сад в Парк культуры и ехали домой. Прогулки эти до сих пор помню. Позднее мы ходили в Парк культуры с Зойкой. Нас интересовали, прежде всего, аттракционы – чертово колесо, качели и что-то еще. Мы до одури качались и катались, и счастливые возвращались домой.

В мамином институте я познакомилась с некоторыми ее коллегами, с которыми потом я уже встречалась, будучи сама сотрудником этого института. Самые лучшие отношения сложились у меня с энтомологами. Они приглашали меня к себе в лабораторию и показывали коллекции насекомых. Не могу сказать, что эти коллекции сухих насекомых в пыльных коробках вызывали у меня желание заниматься ими. А позднее уже судьба сделала из меня энтомолога. Но об этом потом.

Забавный разговор у меня состоялся однажды с маминым шефом А. В. Румянцевым. Я готовилась к своим первым экзаменам за 4-й класс. Тогда экзамены сдавали каждый год, начиная с 4-го класса начальной школы. А. В. спросил меня, что я буду делать, если получу двойку. Я отвечала, что это невозможно, т. к. я хорошо подготовилась. Я действительно была уверена в своих знаниях. Но он настаивал, вдруг мне зададут вопрос вне программы, который я не знаю. Я подумала и сказала: «Сначала поплачу, потом пересдам». Ему очень понравился мой ответ. Мама рассказывала, что, когда у них не получался эксперимент, он говорил сотрудникам: «Как говорит Белла Стриганова, давайте поплачем и начнем заново».

Мы с Зойкой любили гулять по улицам Москвы. Она жила в Нижнем Кисловском переулке, отходящем от начала Воздвиженки. У нас было несколько любимых маршрутов, по которым мы ходили. Во-первых – «большой круг»: по Воздвиженке до Кутафьей, на Красную площадь, а потом вдоль набережной до Боровицких ворот и по Знаменке – домой. «Малый круг» состоял в том, что перед Кутафьей мы сворачивали на Моховую, потом на Тверскую и шли до бульвара, а потом по бульварам – домой. Иногда забредали и дальше, и доходили даже до Лефортова. Тогда мы хорошо изучили в Москве все то, до чего можно дойти пешком.

Война продолжалась, но это уже была победоносная часть войны. Наша армия все дальше шла на запад, салюты следовали один за другим, мы с нетерпением читали сводки Совинформбюро и ждали победу. В ежедневной жизни появились какие-то улучшения. В школе начали выдавать на завтрак бублики и ложку сахарного песку. В магазинах стало легче отоваривать карточки. На новый 1945 г. в мамином институте выдали кроликов – по одному на трех сотрудников. Вокруг кролика собралась компания – мама и две сотрудницы, одна – с дочкой моего возраста. Решили встречать новый год у нас. Леня уходил в свою компанию. Все собрались еще днем на Арбате и во главе с Паей долго тушили кролика. Мы с новой подружкой играли в комнате и вдыхали изумительные запахи. К новогоднему столу развели спирт, принесенный из лаборатории, взрослые наслаждались пиршеством, а мы заснули, не дождавшись полуночи.

После нового года ощущалось томление – скоро ли конец войны. Особенно волновался Леня и пристально следил за сводками. На стене комнаты мы с ним повесили географическую карту и отмечали красным карандашом освобожденные города.

В начале войны отбирали приемники у их владельцев, чтобы не было возможности у людей устанавливать радиосвязь. У дяди Аркаши был ламповый приемник, который он сдал. В 1945 г. пришло извещение о возврате приемников. Леня получил приемник и ежедневно пытался слушать зарубежные новости. Антенна была самодельная, слышимость плохая, Леня прижимался ухом к приемнику и шикал на меня, чтобы я не шумела.